Рейган Рональд

Жизнь по-американски

Благодарность за помощь и содействие

Президентские мемуары в последнее время стали явлением достаточно традиционным, они дают президенту возможность своими словами рассказать о себе. Не исключение из этого правила и «Жизнь по-американски». Мне бы хотелось в этом вступлении поблагодарить всех, кто оказал мне огромную помощь в работе над этими мемуарами.

Первое слово благодарности — моей любимой жене Нэнси. Трудно передать словами, что значит для меня ее присутствие в моей жизни. Просто рядом с нею мои мечты стали явью.

Все это время рядом со мной был и Роберт Линдсей, очень талантливый писатель. Литературное мастерство Боба, его умение работать со словом по праву завоевали ему репутацию одного из самых одаренных писателей Америки. И хотя я рад, что эта книга наконец-то завершена, мне будет очень не хватать наших бесед с Бобом. Хочу сразу же поблагодарить жену Боба, Сандру, которая без устали перепечатывала записи, сделанные мужем.

Я бесконечно признателен прекрасной, высокопрофессиональной команде сотрудников издательства «Саймон энд Шустер», возглавляемой Диком Снайдером. Неутомимые и энергичные, они дни и ночи проводили в издательстве, делая все необходимое, чтобы эта книга вышла в свет. Хочу поблагодарить и главного редактора Майкла Корду — только он мог столь тщательно читать и перечитывать корректуру, выправляя все неточности и ставя точки над «i». Трудно и мечтать о лучшем редакторе! Неоценимую помощь в работе оказали мне также Чарли Хейуард, Элис Мейхью и Джек Макуин, не говоря уже о Морте Джанклоу, моем литературном агенте, который собрал команду специалистов, способствовавших завершению этой книги.

С самого начала, как была задумана эта книга, вместе со мной работал целый штат моих сотрудников из Лос-Анджелеса: они извлекали на свет всевозможные материалы, изучали их, подбирали фотографии, собирали и проверяли факты. Назову их всех: Джанин Чейс, Дотти Деллинджер, Керри Гейган, Кэти Голдберг, Пегги Гранд, Джон Холл, Джоан Хилдебранд, Селина Джексон, Бернадетт Шурц и Шери Симон. Преданные и знающие, они составили лучшую и надежнейшую мою команду.

Особо хочу вспомнить трех своих помощников, которые отдали работе над этой книгой большую часть своего времени. Первый — это Фред Райан, глава аппарата Белого дома; Фред пришел в Белый дом вместе со мной, искусно управлялся с распорядком моего рабочего дня и в то же время работал над созданием сектора предложений от частных фирм, который стал моей гордостью. Второй назову Кэти Осборн, своего личного секретаря со времен Сакраменто. Кэти всегда абсолютно точно знала, что мне необходимо в данный момент (подчас даже раньше меня!). И наконец, Марк Уайнберг, мой помощник по связям с общественностью, который более десяти лет четко и эффективно был моим «послом» в прессе.

Отдельно хотелось бы поблагодарить команду «посвященных» из моего президентского фонда — Дорис Хеллер, Роберта Хигдона, Чака Джеллояна, Джона Ли, Сьюзен Маркс, Стефани Салата, Мэрилин Сигел, Пэм Троубридж и Санди Уорфилд. Они проделали огромную работу, собрав материалы для президентской библиотеки в Сими-Таузенд-Оукс, округ Вентура.

И наконец, хочу поблагодарить всех тех, кто был рядом со мной и с Нэнси.

Меня часто спрашивают, не скучаю ли я по Вашингтону. Должен сказать, что годы, проведенные в Белом доме, доставили мне много приятного, и все же я не жалею об оставленном посте президента. Если мне чего-то и не хватает, так это общения с самыми разными людьми из самых разных штатов нашей страны: белыми и цветными, христианами и иудеями, богатыми и бедными, военными и гражданскими, политиками и рядовыми служащими, которые сформировали своего рода исполнительный комитет президента Соединенных Штатов. Всех этих людей, таких разных, объединяло одно: желание служить своей стране, что они и делали — из лучших побуждений и с величайшей преданностью. Да, мы скучаем по этим людям, храня их в своих сердцах, и благодарны им вечно.

Рональд Рейган

Пролог

В то утро 19 ноября 1985 года мы с Нэнси проснулись очень рано и подошли к окну, чтобы в первых проблесках дня полюбоваться бескрайними просторами Женевского озера. Вдоль кромки озера, казавшегося в тот час серым, и на кронах деревьев, окружающих великолепную усадьбу XVIII века, лежали пятна снега. Эта усадьба стала нашей резиденцией на время визита в Швейцарию. Вдалеке просматривались величественные вершины Альп.

Озеро было окутано туманом, и казалось, что легкая зыбь пробегает по отполированной поверхности какого-то сосуда, заполненного оловянным сплавом. Низкие тучи тяжелым, тусклым занавесом нависали над озером: мрачная, но в то же время поразительно прекрасная картина!

Я ждал этого дня более пяти лет. Готовясь к нему, я в деталях изучил информацию о последних политических событиях в Советском Союзе, о новом лидере в Кремле, знал о сложностях, возникших в связи с контролем над ядерным вооружением. Накануне в моем дневнике появилась запись: «Господи, надеюсь, что я готов».

С того момента, как тремя днями раньше мы с Нэнси прилетели в Швейцарию, у нас начались сложности со сном. Предвидя это, мы попытались перестроиться на швейцарское время еще на борту самолета, уносящего нас из Вашингтона в Женеву: садились за стол примерно в то же время, когда швейцарцы принимались завтракать или обедать. Наши врачи считали, что такой распорядок уменьшит неприятные последствия от смены часового пояса. И все же каждую ночь я спал урывками. Возможно, тому причиной действительно долгий перелет, но и предстоящие события не прибавляли мне покоя.

Госсекретарь Джордж Шульц сказал мне, что, даже если единственным итогом первого знакомства с Михаилом Горбачевым станет договоренность о следующей встрече на высшем уровне, все равно это можно считать успехом. Однако мне хотелось достичь большего.

Я был убежден, что преодолеть барьер недоверия, разделяющий наши страны, можно, лишь установив личные взаимоотношения между лидерами двух сверхдержав. За предшествующие нашей встрече годы я убедился, что отдельные представители в советском правительстве испытывают перед Америкой истинный страх. Мне хотелось объяснить Горбачеву, что самое важное для нас — это мир и что у Советского Союза нет никаких оснований для опасения, поэтому в Женеву я прилетел со своим планом.

Русские привезли на женевскую встречу свою команду дипломатов и экспертов по контролю за вооружением, мы — свою. Но мне важно было поговорить с Горбачевым наедине.

Поскольку Горбачев вступил в должность всего лишь восемь месяцев назад, мы едва успели обменяться с ним несколькими посланиями. Однако этого оказалось достаточно, чтобы предположить: новый советский лидер отличается от тех, с кем мы имели дело раньше.

В то утро, когда мы впервые пожали друг другу руки и я увидел его улыбку, я почувствовал, что не ошибся, и ощутил прилив оптимизма: мой план мог осуществиться.

Наша первая встреча состоялась в присутствии советников, мы с Горбачевым сидели друг против друга. Свою команду я уже успел предупредить о своих намерениях.

В то время как технические эксперты обеих сторон начали свои выступления, я обратился к Горбачеву: «Пока наши люди обсуждают тут необходимость контроля за вооружением, почему бы нам не выйти глотнуть свежего воздуха?»

Горбачев поднялся еще раньше, чем я успел закончить фразу. Мы вышли наружу и спустились вниз по холму, двигаясь по направлению к примостившемуся на берегу озера гостевому домику.

Когда мы спускались по склону холма, дул бодрящий ветерок, было холодно. Я заранее попросил своих сопровождающих растопить камин в домике, что они и сделали, едва не перестаравшись. Уже позже я узнал, что огонь развели такой буйный, что он охватил деревянные украшения над камином и моим людям пришлось тушить его из всех оказавшихся под рукой сосудов с водой, после чего в течение двух часов до нашего прихода камин вновь пришлось растапливать.

Мы устроились у ярко пылающего очага, лишь мы вдвоем и наши переводчики, и я сказал Горбачеву, что мы с ним оказались в неповторимой ситуации в неповторимое время: «Вот мы здесь, вдвоем в одной комнате, возможно, единственные два человека на земле, которые могли бы начать третью мировую войну. Но это лишь доказательство того, что именно мы вдвоем можем стать и источником всеобщего мира».

Потом я продолжил: «Господин генеральный секретарь, мы не потому не доверяем друг другу, что мы вооружены; мы вооружены потому, что не доверяем друг другу. Прекрасно, что и мы и наши советники говорим о сокращении вооружений, но разве менее важно обсудить пути уменьшения недоверия между нашими странами?»

В месяцы, предшествующие нашей первой встрече с Горбачевым, я много думал о ней. Для человечества самым существенным является гарантия его выживания и выживания всей планеты. И тем не менее в течение сорока лет ядерное оружие держало мир под тенью ужаса. Наши сделки с Советами — и их с нами — были основаны на политике, известной как политика «взаимного гарантированного уничтожения», — поистине безумной политике[1]. Это самая безумная идея, о которой мне когда-либо приходилось слышать. Проще говоря, в соответствии с ней каждая сторона накапливала столько ядерного оружия, сколько было необходимо, чтобы уничтожить противника. А потому, если одна сторона вздумает вдруг атаковать, у второй окажется достаточно в запасе бомб, чтобы уничтожить врага в считанные минуты. Всего лишь нажатие кнопки отделяло нас от небытия.

В ядерной войне не может быть победителей, и, как я написал Горбачеву в одном из своих посланий, лучше, чтобы в ней не было побежденных.

В 1981 году, когда я занял президентское кресло в Белом доме, мышечные волокна американского военного мускула были настолько атрофированы, что наша способность успешно отразить возможную атаку со стороны Советского Союза была весьма сомнительна: истребители не летали, военные корабли не плавали, поскольку хронически не хватало запчастей. Наши лучшие сыны и дочери уходили с военной службы, моральное состояние добровольческой армии пришло в упадок; наше стратегическое вооружение — ракеты и бомбардировщики (основа наших сил сдерживания) — десятилетиями не модернизировалось. В то же время Советский Союз создавал свою военную машину, грозившую превзойти нашу на любом уровне.

Мне хотелось сесть за стол переговоров, чтобы покончить с этой безумной политикой «взаимного гарантированного уничтожения», но для этого Америке прежде всего нужно было увеличить свою военную мощь. Тогда мы могли бы вести переговоры с Советами с позиции силы, а не слабости.

Пока же наша военная мощь была далеко не на высшем уровне. В 1981 году мы разработали колоссальную программу по перестройке военной промышленности. Я же тем временем предпринял попытку — по большей части за счет спокойной дипломатии, — которая, по моим расчетам, должна была привести русских за стол переговоров.

Конечно, мне было известно, что за Советским Союзом держится репутация ненадежного партнера, знал я и о нередких срывах им условий международных соглашений. Я знал Громыко, Брежнева. Я понимал, что все советские лидеры, пришедшие к власти после Ленина, преданы идее свержения демократии и системы свободного предпринимательства. Да и по собственному опыту я знал об этой стратегии обмана: много лет назад я сам оказался рядом с коммунистами, в чьи намерения входило взять власть в стране и покончить с демократией.

Я понимал, что между нашими двумя странами существуют огромные различия. И все же вопрос был слишком серьезным, чтобы отказаться от поисков путей взаимопонимания, которое могло бы уменьшить опасность Армагеддона.

За те пять с лишним лет, что я находился в Белом доме, мне едва ли удалось достичь значительного прогресса своей политикой «спокойной дипломатии», и одна из причин — то, что советские лидеры постоянно умирали. Однако, приехав в Женеву, я понял, что с приходом нового кремлевского лидера у нас появился шанс на успех.

Во время нашей беседы у камина я понял, что Горбачев убежден в правоте и преимуществах советского образа жизни и находится под влиянием той негативной информации, которая распространяется о нашей стране: будто бы в Америке всем заправляют военные, черное население тут находится на положении рабов, а половина граждан ночует на улице.

Но в то же время я чувствовал, что Горбачев готов слушать собеседника, что он, как и я, догадывается о существовании своих мифов и стереотипов мышления по обеим сторонам «железного занавеса», которые являются источником взаимного непонимания и фатального недоверия друг другу.

Я понимал, что у Горбачева были свои, и очень сильные, мотивы желать прекращения гонки вооружений: советская экономика напоминала безрукого и безногого инвалида, и причиной тому не в последнюю очередь явились огромные расходы на вооружение. Он не мог не знать, что американская военная технология, прошедшая серьезнейшую переделку в 1981 году, в настоящее время качественно превосходила советскую. Советскому лидеру было известно и то, что мы могли сохранять свое превосходство по линии затрат на вооружение столь долго, сколько потребуется.

«Мы можем выбирать, — сказал я, — либо сокращение, либо наращивание вооружений. Последнее, как вы, должно быть, понимаете, вам не выиграть. Мы не будем стоять в стороне, спокойно наблюдая, как вы стараетесь обеспечить себе превосходство в этой области. Однако совместными усилиями мы могли бы найти устраивающие друг друга решения и покончить с гонкой вооружений».

Наша беседа у ярко пылающего очага продолжалась полтора часа. Когда же она закончилась, я не мог удержаться от мысли, что во взаимоотношениях между нашими двумя странами произошли фундаментальные перемены. Нашей задачей на будущее стало закрепить и развить эти перемены. Перефразируя нашего поэта Роберта Фроста, можно сказать, что дорога нам предстояла неблизкая.

На обратном пути, пока мы взбирались вверх по склону, направляясь к залу заседаний, где все еще совещались наши советники, я сказал Горбачеву: «Послушайте, а вы ведь еще не были в Соединенных Штатах, не видели страну. Думаю, такая поездка вам бы понравилась. Почему бы нам не назначить вторую встречу будущим летом в США? Таким образом, я вас приглашаю». «Принимаю приглашение, — ответил Горбачев и почти тут же добавил: — Но ведь и вы не были в Советском Союзе». Я подтвердил его слова, и тогда Горбачев сказал: «Что ж, в таком случае наша третья встреча состоится в Москве. Приезжайте в СССР».

Настал мой черед произнести фразу: «Принимаю приглашение».

Члены моей команды не могли поверить происшедшему, когда я сообщил им о результатах беседы: мы договорились о двух последующих встречах. О таком согласии можно было только мечтать.

Мне понятна вся неоднозначность события, происшедшего в то утро под сумрачным женевским небом. Большую часть жизни я произносил речи о коммунистической угрозе, о той опасности, которую она несет Америке и всему свободному миру. Мои политические оппоненты даже обвиняли меня в военном подстрекательстве, называли «правофланговым экстремистом». В своих выступлениях я открыто называл Советский Союз «империей зла», и вдруг… Здесь, на переговорах с Кремлем, я первым делаю шаг навстречу советскому лидеру, протягиваю ему руку, встречаю улыбкой…

Нет, это нельзя было назвать внезапной переменой. Я оставался прежним, но изменился мир, и изменился явно к лучшему. Мы стояли в преддверии нового дня, и нам был дарован шанс сделать этот день лучше, безопаснее, счастливее как для живущих сейчас, так и для будущих поколений.

Без сомнения, сделать предстояло еще очень многое, но фундамент этого нового будущего мы заложили уже здесь, в Женеве.

Через два дня мы с Нэнси возвращались в Вашингтон, и во время полета я мысленно окинул взглядом тот путь, который привел меня на эту встречу в Женеву. Должен признаться, это был долгий, непростой путь из Диксона, небольшого городка в штате Иллинойс, и Давенпорта, штат Айова…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Из Диксона в Вашингтон

1

Наверное, я никогда не уехал бы из Иллинойса, если бы получил ту работу, о которой мечтал, в «Монтгомери уорд»[2].

Просто удивительно, насколько может изменить вашу жизнь событие, на первый взгляд представляющееся мелким, случайным! Дорога, на которую ступаешь наугад в час раздумий, порой уводит вас в неизведанном направлении, и уж в любом случае вовсе не туда, куда вы намеревались идти. Впервые я оказался на таком перепутье летом 1932 года, в самый разгар «великой депрессии».

Это были унылые, доводящие до отчаяния дни. Лишь тот, кто пережил то время, может понять, насколько оно было тяжелым. Как сказал Франклин Делано Рузвельт, «страна вымирала дюйм за дюймом». Миллионы людей остались не у дел: доля безработных в стране превысила двадцать шесть процентов. Ежедневно по радио передавали обращения к жителям страны с уговорами не уезжать из дому в поисках работы, поскольку никакой работы все равно не найти. И это было действительно так: никакой работы, а значит, для многих и никаких надежд.

В Диксоне, небольшом городке на северо-западе в штате Иллинойс, где я тогда жил, многие семьи были разорены и лишились из-за долгов, лавиной сыпавшихся на них отовсюду, своей собственности. Цементный завод, основной потребитель рабочей силы в городке, закрыли, и на центральных улицах перед заколоченными магазинами собирались кучки людей.

Наверное, мне везло: летом 1932 года мне удалось в который раз получить место спасателя в расположенном неподалеку от моего дома Лоуэлл-парке, а значит, появилась возможность поднакопить немного денег и предпринять более далекое путешествие в поисках работы. К тому моменту я был обладателем новенького диплома об окончании колледжа, а в голове моей роились бесконечные грезы, в осуществление которых я свято верил.

Не посвящая отца в свои намерения, — я знал, что он безоговорочно верит радиосообщениям и считает пустой тратой времени поиски работы за пределами Диксона, — я, едва закончился плавательный сезон, отправился в Чикаго. Добирался я туда на попутных машинах, но трудности меня не пугали, ведь я намеревался стать радиокомментатором! Однако результатом этой поездки был отказ: кому в эти тяжелые годы нужен неопытный юнец? Возвращался домой я тем же образом, но в смятенных чувствах. Впервые я понял, что мечты и реальность часто не совпадают, что жизнь куда жестче, чем мне казалось.

Да, именно в тот дождливый день, «голосуя» на шоссе, ведущем обратно в Диксон, я готов был пасть духом — усталый, промокший и сломленный.

Дома меня ждал отец с приятной новостью. «Монтгомери уорд» решила открыть в Диксоне свой магазин и искала для отдела спорттоваров молодого человека, имеющего успехи в спорте. Платить должны были 12 долларов 50 центов в неделю.

Внезапно у меня появилась новая мечта, пусть не столь обольстительная, как та, прежняя, зато более основательная, более жизненная. Тем летом самым важным для меня делом стало получить место управляющего в отделе спорттоваров нового магазина. Я любил спорт. Я играл в футбол, и неплохо, в средней школе и колледже увлекался почти всеми другими видами спорта. Новая работа не только помогла бы мне вывести из бедственного положения семью, которая нуждалась в тот момент в финансовой поддержке, она стала бы началом моей карьеры. Даже в годы депрессии «Монтгомери уорд» пользовалась репутацией солидного, надежного работодателя, и я знал, что при хорошей работе мне обеспечено в будущем служебное повышение.

Я сказал отцу, что намерен превратить отдел спорттоваров в самый лучший из всех известных компании отделов, и то же самое повторил управляющему, когда пришел устраиваться на работу. Последнее слово было за ним, и я с нетерпением стал ожидать решения.

Однако решение, которое стало известно несколькими днями позже, разбило мне сердце. Место заведующего отделом спорттоваров предоставили отставной звезде нашей школьной баскетбольной команды.

Меня воспитывали в том духе, что судьбой каждого человека располагает Бог, а потому то, что на первый взгляд кажется случайным поворотом судьбы, на самом деле является частью божественного провидения. Моя мать, невысокая хрупкая женщина с золотисто-каштановыми волосами, преисполненная оптимизма, казалось, уходящего корнями в космос, говорила мне, что все в этой жизни закономерно, имеет свою причину. Она верила — и убеждала в этом нас, — что все происходящее есть часть божественного замысла, даже то, что, казалось бы, угнетает, приводит в уныние. В конце концов, по ее убеждению, все повернется к лучшему, а потому не стоит отчаиваться, даже если что-то не складывается. Умейте переступить через свои обиды, еще раз все взвесьте и двигайтесь дальше. Вскоре, убеждала нас мать, обязательно произойдет что-нибудь хорошее и вы поймаете себя на мысли: «Не будь тех проблем, которые расстраивали меня вчера, сегодняшнего счастливого события могло бы и не произойти».

Потеряв надежду получить место в «Монтгомери уорд», я снова отправился искать работу. Тогда я еще не знал, что вступаю на самую главную в своей жизни дорогу, которая, правда, уведет меня далеко от Диксона, однако позволит осуществиться всем мечтам — и старым и новым.

Как обычно, моя мать оказалась права и на этот раз.

Я родился в феврале 1911 года в городе Тампико, штат Иллинойс. Квартира наша находилась на верхнем этаже здания, облюбованного местным банком. Согласно семейному преданию, отец, буквально взлетевший вверх по лестнице, чтобы взглянуть на новорожденного сына, увидев меня, глубокомысленно произнес: «Вылитый голландец. Такой же толстый и надутый. Как знать, может, со временем он станет президентом».

Еще до моего рождения родители решили назвать меня Дональдом, однако одна из сестер матери опередила ее, назвав этим именем своего сына. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как стать Рональдом.

Поначалу имя Рональд казалось мне слишком невыразительным для юного полнокровного американца, и я попросил, чтобы меня звали Датчем — нечто вроде ласково-уменьшительного от того прозвища, которым наградил меня отец при рождении и которое постоянно вспоминал с тех пор, обращаясь ко мне.

Беременность и роды у мамы были трудные, а потому врачи не советовали ей больше иметь детей. Итак, нас стало четверо: Джек, Нел, я и мой брат Нил, родившийся двумя годами раньше.

Мой отец, Джон Эдвард Рейган, которого все звали просто Джеком, самим Богом был предопределен в торговлю. Его предков, ирландцев, выходцев из Типперэри, погнал в Новый Свет голод и прочие бедствия. От предков отец унаследовал лишь умение красиво говорить и преданность «земле гномов». Я не могу припомнить, чтобы кто-то обладал таким даром рассказчика, как он.

Когда я родился, ему было двадцать девять лет. Как и у матери, его образование сводилось к нескольким классам начальной школы. Родители отца умерли от туберкулеза (тогда это называлось чахоткой), когда ему еще не исполнилось и шести лет. Заботы о мальчике легли на плечи его тетки, воспитавшей его истинным католиком и ирландцем.

Несмотря на краткость его школьного образования, Джек обладал тем, что люди называют «уличной смекалкой». Как и большинство американцев, чьи корни уходят в XIX век, во времена «фронтира»[3], он был полон энергии, готов в любой момент сняться с места и двинуться в путь в поисках лучшей жизни для себя и своей семьи.

Отец свято верил в права человека, особенно рабочего человека, и с недоверием относился к признанным авторитетам. Наибольшее подозрение вызывали у него политики-республиканцы, вошедшие в правительство штата Иллинойс, которое он считал не менее коррумпированным, чем Таммани-Холл[4].

От отца я унаследовал веру в то, что все люди, независимо от цвета их кожи и религиозных убеждений, сотворены равными, а также убеждение, что человек сам творец своей судьбы. Отец верил сам и заставил поверить меня, что будущее каждого человека напрямую зависит от целеустремленности и умения работать — много и упорно.

Думаю, что в силу своих способностей Джек мог продать все что угодно. Однако судьба распорядилась по-своему, сделав его торговцем обувью. Большую часть жизни его влекла одна мечта — стать владельцем обувного магазина. Но не просто магазина, не обычного, а самого лучшего, полки которого ломились бы от разнообразной обуви, магазина с самым богатым выбором товара в Иллинойсе.

Нел Уильсон Рейган, моя мать, происходила из англо-шотландского рода. Она встретила и полюбила отца в самом начале XX века в одном из крошечных провинциальных городков, заложенном в иллинойских прериях еще первопроходцами.

Свадьба состоялась в 1904 году в Фултоне, штат Иллинойс, находящемся в сорока милях от Диксона.

Если отца можно было назвать циником, склонным подозревать в людях дурное, то моя мать являлась его полной противоположностью. Она искала в людях добро и часто открывала его. Она ухитрялась разглядеть ростки доброты даже в обитателях нашей городской тюрьмы, которым частенько относила горячую пищу.

Отец научил меня работать, ставить себе цель в жизни и добиваться ее. Видимо, от него же я перенял и дар рассказчика. Мать же открыла мне ценность молитвы, научила мечтать и верить в осуществление мечты.

Отец редко бывал в церкви, мама же старалась не пропустить ни одной воскресной службы в местной церкви Учеников Христовых. Как и Джек, она обладала природной интуитивной сметкой, помогавшей ей преодолеть недостаток школьного образования. Если отец был преисполнен честолюбивых стремлений добиться определенного социального положения, ее основная задача в этой жизни сводилась к тому, чтобы помочь мне и брату стать людьми.

Мы с Нилом никогда не видели своих дедушек и бабушек: они умерли еще до того, как мы родились. У отца был брат, но жил он далеко, а потому виделись они редко. Мать, напротив, происходила из многодетной и очень дружной семьи: у нее было пять сестер и братьев. Одна из сестер была замужем за фермером, владельцем большой усадьбы и сельского магазина, и мы частенько наведывались к ним летом. Другая сестра жила в Куинси, штат Иллинойс, к ней мы тоже ездили на каникулы. Как-то раз мы отправились навестить еще одну из наших теток, управляющую отелем в горах Озарк. Она жила вдвоем с сыном. Не знаю уж, что произошло, но вскоре тетушке пришлось оставить службу и переехать вместе с сыном к нам. Так мы и жили какое-то время все вместе.

В детстве мы часто переезжали с места на место. Сколько я помню, отец всегда был озабочен поисками лучшей жизни, а мне надолго была уготована участь новичка в различных школах: как-то за четыре года я сменил четыре школы. Можно сказать, мы были заложниками отцовых амбиций.

Население Тампико, местечка, где я родился, составляло всего лишь восемьсот двадцать человек. Основные достопримечательности включали главную улицу — короткую, но единственную в городе вымощенную, железнодорожную станцию, две или три церкви и пару магазинов, считая и тот, где работал отец.

Вскоре родители переехали из квартиры над банком в другой дом, выходивший фасадом на парк в центре городка. В парке стояла пушка, сохранившаяся еще со времен гражданской войны, а рядом высилась пирамида из пушечных ядер. Этот парк стал одной из первых картин детства, которые остались в моей памяти. Мы с братом должны были пересечь его, чтобы добраться до депо, где стоял вагончик со льдом.

Помню, как мы, двое малышей, сосредоточенно пробирались через железнодорожную колею под огромным товарным составом, только что прибывшим на станцию, чтобы отщипнуть кусочек таинственного освежающего вещества с задней стенки вагона. Едва мы успели выбраться из-под вагона, как состав тронулся, обдав нас паром, со свистом вырвавшимся из топки.

На обратном пути нас уже поджидала мама, чтобы задать соответствующую проступку трепку. Она оказалась на веранде дома в самый кульминационный момент и стала невольной свидетельницей нашего рискованного предприятия.

Когда мне исполнилось два года, мы переехали в Чикаго, где отец получил перспективное место продавца в обувном отделе универмага «Маршал Филдс». Мы поселились в небольшой квартирке неподалеку от Чикагского университета. Единственная газовая форсунка, освещавшая квартиру, оживала лишь в том случае, если в специальную прорезь в холле опускали четверть доллара. Работа, которую получил Джек, оплачивалась хуже, чем он ожидал, а потому к концу недели Нел приходилось готовить бульон из костей и проявлять чудеса изобретательности в приготовлении других блюд. По субботам мама посылала Нила к мяснику за печенкой якобы для нашего кота (в то время печенка не пользовалась популярностью у хозяек). Кота на самом деле в природе не существовало, и печенка предназначалась для праздничного воскресного обеда.

В Чикаго я впервые серьезно заболел: у меня началась бронхопневмония. Пока я валялся в постели, выздоравливая, кто-то из соседей принес мне в подарок оловянных солдатиков. Целыми днями занимался я построением их рядов, устраивая на одеяле игрушечные баталии. С того момента и по сей день я испытываю легкий душевный трепет, стоит мне только увидеть шкафчик, полный игрушечных солдатиков.

Наше пребывание в Чикаго обогатило меня новым опытом: я познакомился с городским бытом, запруженными людьми мостовыми, сиянием газовых фонарей на городских улицах, экипажами, трамваями и даже автомобилями, в то время бывшими еще редкостью. Однажды, увидев промчавшуюся мимо меня в клубах пара, грохочущую, на конной тяге, пожарную машину, я твердо решил стать пожарным.

Проработав в Чикаго неполных два года, Джек получил предложение перейти в «О.Т. Джонсон», большой универсальный магазин в Гейлсберге, в ста сорока милях к западу от Чикаго, и мы вновь двинулись в путь. На этот раз нас ждал совершенно иной мир. В отличие от шумных запруженных улиц Чикаго нас встретили луговины и впадины, деревья и ручейки и тому подобные прелести тихой жизни провинциального города. Наверное, именно в те годы я понял и полюбил на всю жизнь радости маленьких городков, спокойную жизнь и свежий воздух.

Поначалу мы сняли одноэтажный домик на окраине Гейлсберга, затем переехали в дом побольше, с примыкающей к нему большой лужайкой. Именно там, на этом лугу, началась моя карьера «великого натуралиста». На чердаке этого дома прежний обитатель — безымянный благодетель, которому я многим обязан, — оставил после себя значительную коллекцию птичьих яиц и бабочек, размещенных в особых застекленных ящичках. Мысленно присвоив коллекцию, я проводил на чердаке долгие часы, восхищаясь богатством красок и оттенков яиц и замысловатой хрупкостью крыльев бабочек. Эти занятия породили в моей душе глубокое благоговение перед нерукотворным мастерством Создателя, которое осталось со мной навечно.

К тому моменту, как мне пришла пора идти в первый класс, я сделался уже своего рода книжным червем. Не помню, чтобы меня как-то специально учили читать, но отчетливо вижу картину того времени, когда отец, войдя в дом, застал меня на полу с газетой в руках. На его вопрос: «Чем это ты там занят?» — я важно ответил: «Читаю газету».

Могу только предположить, какие эмоции пробудило в отце мое заявление, мне же он сказал следующее: «В таком случае почитай и мне что-нибудь». И я прочитал. Отец буквально пулей вылетел на веранду, созывая всех соседей полюбоваться его пятилетним сыном и послушать, как он умеет читать.

Думаю, что я научился читать в результате почти физического взаимодействия. По вечерам мама приходила в детскую и, втиснувшись на кровать между мной и братом, принималась вслух читать нам. При этом мама водила по строчкам пальцем, а мы следили за его движениями. По-моему, именно тогда я и начал различать отдельные слова. В школе выяснилось, что у меня отличная память. Я схватывал прочитанное на лету и довольно быстро запоминал — счастливая особенность, в значительной степени облегчившая мне учебу. Правда, моего брата, подобными способностями не отличавшегося, это раздражало.

Вначале отец был очень доволен своей новой работой. Но все чаще и чаще мы с братом слышали взволнованный разговор родителей, когда Джек заверял Нел, что скоро все образуется. Они действительно очень любили друг друга, но именно в Гейлсберге я заподозрил, что существует какой-то таинственный источник их конфликтов. Время от времени отец вдруг исчезал куда-то и не появлялся дома по нескольку дней, а когда он возвращался, мы с братом становились невольными свидетелями родительской перебранки, доносившейся до нас сквозь дверь спальни. Но стоило нам с Нилом появиться в их комнате в момент выяснения отношений, как они многозначительно переглядывались и переводили разговор на другую тему.

Случались и другие непонятные события в нашем домашнем хозяйстве: иногда, находясь в невеселом настроении, мама быстро собирала нас с братом и спроваживала на несколько дней к одной из своих сестер. Не могу сказать, чтобы эти неожиданные путешествия нас огорчали, хотя внезапность их и озадачивала.

Мы все еще жили в Гейлсберге, когда началась первая мировая война. Как и большинство моих сверстников, при первых же звуках марша «Мы идем…» я наполнялся гордостью и представлял себе американских пехотинцев, пересекающих Атлантику с благородной миссией — спасти наших европейских друзей. Бывало, что все жители города оставляли свои дела, сколь бы серьезны они ни были, и отправлялись на станцию: встретить и поприветствовать воинский эшелон, следующий через наш город. В вагонах было душно, и солдаты в мундирах цвета хаки распахивали окна, чтобы глотнуть свежего воздуха, а заодно и помахать рукой собравшимся на станции людям. Встречали солдат радостными пожеланиями и приветствиями. Как-то мама подняла меня на руки, сунув в кулачок цент, который я передал солдату, слабо пискнув: «Желаю удачи!» В другой раз устроили благотворительный концерт в школе. На концерт шли целыми семьями, а собранные средства передавали на военные нужды. Помню, как отец внезапно исчез из зала (как глава семьи, имеющий двух малолетних детей, он был освобожден от военной службы) и, к нашему великому изумлению, появился на сцене в костюме заклинателя змей: в парике и травяной юбке.

Едва я закончил свой первый школьный год, как мы вновь переехали. На этот раз в Монмаут, город неподалеку от Гейлсберга, со своим колледжем. Отец получил там место в центральном универсальном магазине. Никогда не забуду торжеств в центре Монмаута по поводу заключения перемирия. Улицы внезапно наполнились людьми, запылали костры; взрослые и дети гордо шествовали по городу, распевая песни и вздымая высоко в воздух горящие факелы. Мне было семь лет, но я чувствовал себя уже достаточно взрослым, чтобы разделить всеобщую радость. Как и все жители города, я верил, что мы выиграли войну, «которая положит конец всем войнам». Может быть, тогда я впервые задумался над тем, как много парней, которым мы приветственно махали платками, провожая на войну, не вернулись, полегли в чужих землях. Может быть, тогда же я стал на долгое время изоляционистом.

Вскоре после окончания войны мы вновь сменили место жительства, вернувшись в Тампико. На этот раз отцу предложили место управляющего в том же центральном универмаге «Х.С. Питни», где он работал в год моего рождения. Нам предоставили квартиру в верхнем этаже того же здания, где находился универмаг. Владелец универмага мистер Питни занимался не столько торговлей, сколько денежными вложениями, а потому отца ценил и со временем обещал сделать совладельцем обувного магазина.

Не прошло и года, как мы в очередной раз упаковали свои вещи и двинулись в Диксон, где мистер Питни — как и обещал — намеревался в партнерстве с Джеком открыть роскошный магазин модной обуви.

Итак, Диксон — город, где я обрел самого себя, а попутно выяснил и причину таинственных частых исчезновений из дома моего отца.

2

Население Диксона в те годы близилось к десяти тысячам — в десять раз больше, чем в Тампико. Мы прибыли туда в 1920 году, когда мне исполнилось девять лет, и город показался мне настоящим раем.

Главная улица в деловой части Диксона была забита магазинчиками, выстроившимися вдоль тротуара, в городе действовали несколько церквей, работали начальная и средняя школа, имелись библиотека, почта, фабрика по производству проволочных решеток, обувная фабрика и цементный завод. В предместьях Диксона, насколько хватало глаз, простирались молочные фермы. Это была маленькая вселенная, где я познал нормы и обрел ценности, которыми руководствовался впоследствии всю жизнь.

Почти все жители города знали друг друга, а раз так, то и постоянно друг о друге заботились. Если в какой-то семье происходило несчастье — кто-то умирал или серьезно заболевал, — об ужине заботились в тот день соседи. Если у фермера сгорал амбар, его друзья энергично брались за дело и отстраивали амбар заново. В церкви вы сидели бок о бок с соседом по улице и, если было известно, что дела его не ладятся, молили небо помочь ему, зная, что, случись беда с вами, он вознесет Богу молитву о помощи вам.

Так я и рос, постигая с детства, что любовь и здравое восприятие жизни, общие жизненные цели сближают людей, помогая им победить величайшие из напастей. Я понял, что труд есть неотъемлемая часть жизни, что, ничего не делая, ничего и не достигнешь и что Америка — это именно та страна, в которой открываются неограниченные возможности для людей. Правда, лишь для тех, кто не боится работы. Я научился восхищаться отчаянными людьми, идущими на риск, предпринимателями всех видов, будь то фермеры или мелкие торговцы, неважно, людьми, которые ради счастья своего и своих детей ставили себе цель и достигали ее, раздвигая границы собственной жизни и совершенствуя ее.

Да, я не перестаю восхищаться этим американским чудом — величайшей энергией человеческой души. Это та энергия, которая побуждает людей к самосовершенствованию, сообщает человеку силы, чтобы добиться лучшей доли для своих близких и всего общества. Трудно представить себе силу более могущественную.

Я убежден, что многим будущим политикам такое «воспитание провинцией» просто необходимо. Именно в небольшом городке легче разглядеть индивидуальность человека, его характерные черты и способности, увидеть в нем личность, а не просто одну из многих особей, составляющих ту или иную профессиональную либо социальную группировку. Оказывается, что при всем различии у людей все же много общего. Да, каждый, без сомнения, уникален, однако в число основных ценностей каждого уникума входят свобода и воля, мир, любовь и стремление к самосохранению. Каждый мечтает о теплом доме, и каждому в этом доме нужен угол для отдохновения, для общения с Богом. Да, мы все амбициозны и мечтаем о лучшем социальном положении и для себя, и для своих детей. Мы хотим иметь работу по душе, да еще и хорошо оплачиваемую. Но едва ли не более всего нам хотелось бы управлять собственной судьбой.

Мечты бывают разными, но стремление их осуществить — единое для всех. Стать президентом банка или ученым-ядерщиком — удел немногих, но вот построить свою жизнь так, чтобы можно было ею гордиться, а не сожалеть о ней, — об этом мечтает каждый. Но только Америка оказывается той страной, которая предоставляет каждому свободу действий, свободу приложить усилия и добиться осуществления своей мечты.

С годами я понял, что в сравнении с семьями старожилов Диксона наша семья была бедной, но в отрочестве я этого не чувствовал. Более того, мне и в голову не приходило считать нас семьей неудачников, а наше положение жалким. Понимание этого пришло позже, когда правительство решило: пришло время объявить людям о том, что они бедны.

Да, у нас не было своего дома, мы снимали квартиры и не имели денег на роскошества. Но не помню, чтобы мы от этого страдали. Правда, что время от времени матери приходилось брать на дом шитье, чтобы внести свою долю в бюджет семьи, поскольку зарплаты отца не хватало, как правда и то, что я вырос, донашивая одежду и обувь брата, когда тот из нее вырастал. Однако мы были сыты, а Нел постоянно находила кого-то, кому еще хуже, чем нам, и, выбиваясь из сил, помогала им.

В те дни основной семейной трапезой был обед, за который мы садились ровно в полдень. Частенько он состоял из одного блюда, именуемого мамой «овсяный пирог с мясом». Она готовила блинчики из овсянки, перемешивала их с гамбургером (подозреваю, что доля того или другого компонента варьировалась в зависимости от финансового положения семьи в тот момент) и подавала под соусом, который готовила вместе с гамбургером.

Помню, как мама подала нам это блюдо впервые. Оно представляло собой пышный круглый пирог, утопленный в соусе. Ничего подобного я раньше не видел и не пробовал! Я впился в него зубами: пирог оказался сочным, мясистым — самое замечательное блюдо, которое мне приходилось есть. Разве могло мне тогда прийти в голову, что этот овсяный пирог являлся изобретением бедности?

Сегодня, я думаю, врачи назвали бы это блюдо «простой, здоровой пищей».

Диксон раскинулся по обоим берегам Рок-Ривер — изумрудно-бирюзового пространства, окаймленного поросшими лесом холмами и известняковыми утесами. Извилистой лентой огибая фермы и поля северо-западного Иллинойса, Рок-Ривер несла свои воды в Миссисипи. Эта река, которую нередко называли «Гудзоном Запада», стала для меня игровой площадкой в счастливейшие моменты детства. Скованная льдом, зимой она превращалась в каток, в ширину превышающий два футбольных поля. Длина же катка напрямую зависела от того, насколько хватало моего воображения и сил. Летом я купался в реке и ловил там рыбу, а подчас пускался и в рискованные путешествия, как, например, ночные прогулки на каноэ по реке. В такие минуты я воображал себя первооткрывателем, первопроходцем, подобно тем, кто в прошлом столетии двигался в глубь страны.

В стареньком затертом комбинезоне, доставшемся мне от Нила, я взбирался на утесы по берегам реки, бродил по холмам вместе с друзьями, устраивая охоту за нутриями (по большей части, безуспешную) или изображая ковбоев с индейцами.

Переехав в Диксон, первое время мы жили на южном берегу реки, но когда дела отца пошли в гору, переселились в более удобный дом на противоположном берегу. Вспоминая сегодня те дни, мне кажется, что это была милая идиллическая жизнь, о которой можно только мечтать: наверное, именно так проводили свое детство любимые всеми мальчишками герои Марка Твена.

Однажды, в канун национального праздника 4 июля — мне тогда исполнилось одиннадцать лет, — мне удалось раздобыть запрещенную в то время ракету-фейерверк под названием «Торпедо», довольно-таки мощное изобретение. В полдень я пробрался на городской мост, связывающий оба берега Рок-Ривер, и под прикрытием кирпичной стены запустил фейерверк в воздух. Последовавший за этим взрыв едва не оглушил меня. Пока я наслаждался произведенным эффектом, рядом со мной притормозил автомобиль, и водитель приказал мне сесть в машину.

Я твердо помнил наказ родителей не садиться в машину к незнакомым людям, а потому отказался исполнить приказание. Однако после того, как водитель предъявил мне полицейский значок, я вынужден был подчиниться. И тут я совершил свою вторую ошибку. Едва машина тронулась с места, как я продекламировал: «Звездочка-малютка, сверкай, гори; кто вы такие, черт подери!»[5]

В полицейском управлении меня доставили прямиком к шефу, который хорошо знал моего отца и частенько допоздна засиживался с ним за карточным столиком. Понятно, я ожидал снисхождения. Но вопреки ожиданиям шеф тотчас же связался с моим отцом и доложил ему о случившемся. Дружба дружбой, но Джеку пришлось заплатить 14 долларов 50 центов штрафа — довольно крупная сумма для тех лет. Шеф полиции относился к запрету на фейерверки очень серьезно, так что делу не помогли ни знакомство, ни моя нагловатая находчивость в автомобиле. Пришлось мне заняться поиском приработка, чтобы вернуть отцу долг.

Мои родители постоянно втолковывали мне, как важно разглядеть в человеке личность и соответственно к нему относиться. Самым тяжким грехом в нашей семье считалось унизить, оскорбить кого-либо по национальному признаку. Любое проявление национальной или религиозной нетерпимости было недопустимым. Думаю, причиной тому был тот факт, что мой отец на собственном опыте знал, что такое расовая дискриминация. Он вырос во времена, когда на дверях ряда магазинов красовались вывески: «Собакам и ирландцам вход запрещен».

Пока мы с братом подрастали, проявления расового фанатизма, этой уродливой опухоли на теле Америки, бывали нередки. Не был исключением и Иллинойс.

В местном кинотеатре для белых и для цветных предназначались места в разных концах зала, причем черным, как правило, отводились места на галерке. Родители же считали своим долгом напомнить нам с братом, чтобы мы приглашали домой своих чернокожих друзей и относились к ним как к равным, уважая их религиозные взгляды, каковыми бы они ни были. Близким приятелем моего брата был чернокожий мальчик, и, если они шли в кино вместе, Нил тоже садился на галерке. Мама всегда учила нас: «Относитесь к ближнему так, как вы хотели бы, чтобы относились к вам». И добавляла: «Судите людей по делам их, а не по словам».

Как-то раз в одной из деловых поездок отцу пришлось заночевать в гостинице, и служащий сказал ему: «Вам здесь понравится, мистер Рейган; у нас запрещено останавливаться евреям».

Отец, рассказывая нам позже эту историю, вспоминал, что он кинул на служащего возмущенный взгляд, подхватил свой чемодан и вышел из гостиницы. «Я католик, — успел лишь сказать он. — И если сегодня вы не пускаете евреев, где гарантия, что завтра не откажете мне?»

Поскольку это была единственная гостиница в городе, отцу пришлось провести ночь в машине. За окном буйствовала метель, и, думаю, пережитое послужило одной из причин его первого сердечного приступа.

В детстве мне пришлось получить свою долю тумаков, участвуя в драках, поводом для которых подчас служило лишь мое ирландско-католическое происхождение. На самом деле в нашей семье исповедовали две веры, католическую и протестантскую, но кое-кто из моих одноклассников любил подчеркнуть, что Джек — католик. В Диксоне же подобный факт превращал моего отца, а заодно и меня, в своего рода париев. Другие дети из протестантских семей говорили, что католическая церковь готовится к захвату Соединенных Штатов папой римским и ее подвалы набиты ружьями. Я возражал им, ссылаясь на отца, который, выслушав все эти истории, назвал их вздором. Но меня не слушали, Джека обозвали лжецом, и мне не оставалось ничего иного, как вступить в рукопашную.

Меня по-прежнему влекла к себе природа, я читал все, что попадалось под руку о природе долины Рок-Ривер, зверях, птицах. Как-то мама принесла мне книгу под названием «Северное сияние». Речь в ней шла о жизни огромных белых волков на Севере. Я читал эту книгу как учебник, перечитывал ее заново и воображал себя в тех далеких краях, придумывая, как бы я мог жить рядом с волками. У мамы же я нашел книгу, в которой прочитал балладу Роберта У. Сервиса «Смерть Дэна Макгру». Я столько раз перечитывал эту балладу, что запомнил ее наизусть, и много лет спустя долгими вечерами, когда меня мучила бессонница, повторял ее про себя строка за строкой, пока не погружался в дрему. Если же баллада Сервиса не помогала, я начинал вспоминать «Сожжение Сэма Макджи». Последняя действовала безотказно.

Я почти не сомневаюсь, что наши частые переезды наложили свой отпечаток на мой характер.

Хотя у меня не было недостатка в приятелях, в те первые годы жизни в Диксоне я был слегка замкнут, погружен в себя и не спешил заводить близких друзей. В какой-то мере, думаю, это нежелание тесно сходиться с людьми так и осталось во мне. Я легко знакомился, но всегда был склонен к тому, чтобы не подпускать к себе слишком близко, оставляя неприкосновенной какую-то часть самого себя. Не меньшее удовольствие, чем мои чердачные уединения в Гейлсберге, доставляли мне часы, проведенные в одиночестве и в Диксоне; я предпочитал чтение, меня интересовала жизнь диких животных, и я охотно исследовал окрестности города. Мне нравилось рисовать комиксы и карикатуры, и одно время я воображал, что буду зарабатывать себе на жизнь рисованием. Я был жадным, ненасытным читателем. Если кто-то из героев книги мне нравился, я поглощал все о нем, что попадалось мне под руку. Прочитав как-то одну из книг «Мальчики Роувер», я не мог остановиться, пока не прочитал их все. То же самое произошло с «Тарзаном» и «Фрэнком Мерриуэллом в Йеле». (Я прочел и «Брауна в Гарварде», но герой понравился мне меньше, чем Мерриуэлл, и в течение ряда лет я испытывал к Гарварду некое предубеждение.)

Эти книги рассказывали о студенческой жизни, включая волнующие истории об «Айви лиг»[6] и футбольном соперничестве; они же взлелеяли мои первые настоящие мечты (не считая, конечно, страстного желания четырехлетнего карапуза стать пожарным).

Мой отец обговорил условия соглашения с мистером Питии, согласно которым он становился долевым совладельцем магазина модной обуви, а не просто управляющим. Довольно долгое время в дни моего отрочества мы все верили, что после окончания школы мы с Нилом начнем работать в этом магазине. Когда же Джеку придет время отправиться на отдых, в наши руки перейдет и управление магазином.

Время от времени я помогал отцу, но это занятие казалось мне скучным, к тому же книги о студенческой жизни сформировали в моем сознании идею о совершенно ином будущем. Полная таинственного очарования жизнь «Айви лиг», описанная в этих книгах, с образчиками характеров, прототипами которых служили выходцы из богатых старых семейств восточной части страны, по общему признанию, имела весьма отдаленное сходство с реалиями моей жизни — жизни взъерошенного парнишки в потрепанном комбинезоне из бедной семьи сельского Иллинойса.

И тем не менее я читал и перечитывал эти книги, воображая себя студентом, одетым в форму колледжа, а то и блистающим в местной футбольной команде. Мне, мальчишке, так хотелось походить на героев этих книг! Однако героями моих романов были не только звезды студенческих футбольных команд. Прекрасная книга, рассказывающая о благочестивом христианине-скитальце, «Печатник из Юделлов», произвела на меня столь сильное впечатление, что я решил стать прихожанином той же церкви Учеников Христовых, куда ходила моя мать. Хотя Нел и Джека венчал католический священник, заботы о религиозном воспитании детей взяла на себя мама. Вначале она повела нас в воскресную школу, потом, когда мы подросли, стала брать с собой на богослужения по крупным церковным праздникам, не забывая при этом повторять, что последнее слово в нашей духовной ориентации остается все же за нами. В двенадцать лет я наконец сделал выбор и принял протестантство, став прихожанином церкви Учеников Христовых в Диксоне.

Когда Нел решила, что мы с братом уже достаточно взрослые, она позвала нас, усадила перед собой и объяснила причину частых исчезновений отца из дома. Она сказала нам, что Джек болен и не в состоянии совладать со своей болезнью, которая называется алкогольной зависимостью. Мама объяснила нам, что он старается бороться с болезнью, но время от времени теряет контроль над собой. Это вовсе не значит, что из-за этого мы должны к нему хуже относиться. Однако, если случится так, что поведение отца будет нас смущать, следует помнить о том, насколько добр и нежен бывает Джек, когда не пьет.

Как-то ненастным зимним вечером, довольно поздно, я возвращался домой после собрания Христианского союза молодых людей. Мне было тогда лет одиннадцать. Мамы дома не было, она ушла получить заказ на шитье, и я был уверен, что дом пуст. Поднимаясь по ступенькам, я буквально споткнулся обо что-то большое, ворохом лежащее у входной двери. Это был Джек, валяющийся на снегу раскинув руки в стороны. Я склонился над ним, чтобы понять, что же произошло, и уловил запах виски. Похоже, он был в одном из подпольных питейных заведений. Дорогу домой он еще как-то нашел, а у входа рухнул без сознания. Секунду-другую, склонившись над ним, я размышлял: может, прошмыгнуть мимо, якобы не заметив отца, и залечь в постель? Но это были лишь секундные колебания, рожденные отчаянием. Конечно же, я не мог этого сделать. Я попытался привести отца в сознание, но он лишь сопел и храпел — достаточно громко, казалось мне, чтобы перебудить всех соседей. Тогда я ухватил его за край пальто и волоком втащил в дом. Дома, быстро раздев отца, я уложил его в постель. Теперь все было в порядке, и мама так никогда и не узнала об этом случае.

Джек был не из тех пьяниц, которые «закладывают за воротник», когда фортуна отворачивается от них, или топят свою печаль в вине. Напротив, как это ни странно, Джек не переносил процветания. Он срывался именно в тот момент, когда дела шли лучше некуда. Случались срывы и в праздники, когда семья собиралась вся вместе. А потому с приближением Рождества над нами частенько нависала угроза отцовского запоя. Мы знали, что праздники — самое опасное время для Джека, что он может «слететь с тормозов». Потому детские воспоминания о Рождестве окрашены для меня двумя красками: радостью ожидания этого самого теплого праздника и страхом перед его приближением.

Именно в те дни в полную силу вступил «сухой закон», запрещающий продажу спиртных напитков, и приятели отца частенько уговаривали его отправиться в «заведение», чтобы отметить то или иное событие. Провожая отца в такие моменты, мы знали, что вернется он буквально на четвереньках, а то и вовсе исчезнет на несколько дней.

Бывало, правда, что год-другой Джек не брал в рот ни капли, и все же страх перед новым запоем никогда полностью не оставлял нас. Достаточно было одного-единственного коктейля, чтобы эта проблема вновь возникла перед нами в полный рост.

Я легко могу понять маму, которая испытывала безумный ужас в те дни, когда Джек позволял себе пригубить хоть крошечную рюмку. Отец относился к числу так называемых «легких» алкоголиков, никогда не оскорблял ни маму, ни нас. Он просто становился мрачен, замкнут, и нередко из спальни, где вокруг него принималась хлопотать мама, до нас с братом доносились потоки проклятий.

И все же, несмотря ни на что, я сохранил к Джеку и уважение, и любовь. Конечно же, главная заслуга в этом принадлежит Нел, которая всеми силами старалась убедить нас, что отец болен и не может справиться с собой. Мама всегда старалась подчеркнуть, насколько отец, будучи трезвым, добр и полон достоинства. Как я уже говорил, основной чертой характера Нел было желание — и умение — видеть в людях добро.

Каждое лето в витринах одного магазинчика в Диксоне появлялись манекены, наряженные в лилово-белую форму футбольной команды нашей средней школы, и я тотчас же стал пленником еще одной чарующей и благородной мечты — когда-нибудь получить право носить эту форму.

Наш дом окнами выходил на футбольное поле школы, и я бессчетное количество послеобеденных часов просиживал на подоконнике, наблюдая за игроками и прислушиваясь к звукам спортивных баталий: ударам крепких молодых тел друг о друга. Я бредил идеей со временем облачиться в их форму и присоединиться к сражению.

В начальной школе особыми успехами в спорте я не отличался, и это меня беспокоило. Бегал я быстро, но был маловат ростом и не умел ловко выбираться из свалки, которую то и дело создавали на поле юные футболисты. В бейсболе я тоже тратил немало времени, бессмысленно размахивая руками, а потом страдал от унижения и досады, пропустив легкий мяч. В общем, в бейсболе от меня было так мало пользы, что, когда наш класс формировал команду игроков, обо мне вспоминали в самую последнюю очередь.

Помню одну игру, когда я учился в восьмом классе. Я играл тогда на второй линии, и мяч летел прямо в мою сторону, но я вовремя не отреагировал на него. Взгляды игроков и болельщиков были прикованы ко мне, никто не сомневался, что я возьму мяч. Когда же раздался звук мяча, шлепнувшегося прямо за моей спиной, воздух словно взорвался в едином стоне: «О нет!»

Но я не видел этого! Я не видел мяча до тех пор, пока не услышал, как он ударился о землю. Такие минуты не забываются.

Тогда я еще не знал, что мои проблемы имеют вполне реальную причину. В те годы единственный вывод, который я сделал, — я просто плохой игрок, хуже, чем все другие. Подобные переживания серьезно сказываются на психике подростка, живущего в мире, где превалирует спорт и спортивные игры. Первая мысль, которая с тех пор приходила мне в голову, была такой: «Я не могу играть в команде. Из меня никогда не выйдет такой же хороший игрок, как из Джима или Билла».

Мои проблемы со спортом, а также тот факт, что я постоянно вынужден был менять школы и привыкать к новому коллективу, породили во мне чувство неуверенности в себе. Думаю, подобный комплекс неполноценности, неверие в собственные силы — довольно распространенное явление среди школьников. Я бы удивился, узнав, что подобные душевные страдания знакомы лишь немногим. Однако, когда дело касается тебя лично и подобные несчастья сваливаются на твою голову, они кажутся непереносимыми и вызывают бурю страданий.

В небольшом городке, какой являл собой Диксон в 20-е годы, даже немое кино было редкостью, звуковое же и вовсе не существовало. Редко когда в городе появлялась на гастролях какая-то труппа, а о телевидении мы только читали в фантастических романах. Чтобы развлечься, люди должны были приложить усилия, и в этом умении мама превосходила многих.

Без преувеличения можно сказать, что она была звездой литературно-драматического кружка в Диксоне. Члены этого кружка организовывали так называемые «чтения», суть которых сводилась к следующему. Участники «чтений» заучивали наизусть отрывки из известных произведений — поэм, пьес, выступлений, романов — и разыгрывали в местной церкви или еще где-либо сценки на их основе. Основа могла быть и трагедийной, и комической, но в любом случае Нел оказывалась на высоте. Она их просто обожала, эти представления. Подчас мне казалось, что они были ее первой любовью.

Как-то мы вместе с мамой заучили наизусть небольшой монолог, и она уговорила меня прочесть его со сцены. Я отчаянно сопротивлялся. Правда, Нил имел некоторый опыт в подобного рода выступлениях и даже пользовался успехом. Но он был прекрасным певцом и танцором, и знавшие его предсказывали ему артистическую карьеру. Я же рос застенчивым и робким, а потому всячески старался отбиться от предложения мамы. И все же, должен признаться, где-то в глубине души дух соперничества не давал мне покоя, подталкивая попробовать свои силы и составить конкуренцию брату. Так или иначе, в конце концов я согласился.

Собрав воедино всю свою смелость, вечером я вышел на сцену, откашлялся, и… театральный дебют состоялся. Не помню уж, что я там произносил, однако реакцию зрителей забыть не могу: они аплодировали и смеялись.

Это было совершенно новое, не знакомое ранее ощущение, и оно пришлось мне по душе. Я понял, что нравиться — приятно. Ребенку, терзаемому муками самоуничижения, аплодисменты зрителей показались божественной музыкой. В тот вечер, уходя со сцены, я еще не подозревал, что жизнь моя уже вышла на новый виток.

3

Помню, как однажды, мне тогда было лет тринадцать-четырнадцать, — отец вывез всю семью на прогулку по живописным окрестностям Диксона. Как обычно, родители сидели впереди, а мы с братом устроились сзади.

Нел забыла на заднем сиденье свои очки, и, когда нашему взору открылись спокойные, широкие степи, перемежающиеся редкими холмами, я решил их примерить и нацепил на нос.

От вопля, исторгшегося в следующую секунду из моей груди, Джек едва не выпустил руль. Никто ничего не мог понять, я же продолжал вопить: я только что открыл для себя мир, о существовании которого и не подозревал. Еще мгновением раньше дерево у дороги казалось мне зеленым пятном, а тумба для афиш расплывалась неясными очертаниями в тумане. И вдруг я увидел ветки дерева, более того — листья на ветках! На афишах, как выяснилось, были еще фотографии и какие-то слова. «Смотрите, смотрите!» — в восторге кричал я, указывая на стадо пасущихся на лугу коров, которое раньше просто не различал.

Я был потрясен. Только надев очки, я понял, что плохо вижу. Неожиданно мне открылся новый мир. Наконец-то я понял причину своих неудач в бейсболе: чего можно требовать от игрока, который не видит подачу, если она сделана дальше, чем в трех шагах от него. Мне стало ясно, почему меня не хотели включать в бейсбольную команду и почему я так отчаянно сражался за место в первых рядах в классе: мне просто в голову не приходило, что с задних парт тоже можно прекрасно видеть доску.

На следующий же день меня отвели к врачу, который установил степень моей близорукости и выписал очки. Отныне я стал обладателем собственной пары толстых, в черной оправе, чудовищных очков, которые тут же возненавидел. Иначе и быть не могло, поскольку я тотчас же получил от одноклассников прозвище «четырехглазый». И все же я видел! Это последнее преимущество помогало мне снести любые насмешки школьников.

В школе меня всегда тянуло к спортивным мероприятиям и другим видам внеклассной деятельности, а потому, едва кому-то пришло в голову создать свой школьный оркестр, я немедленно решил в нем участвовать. Ни на одном музыкальном инструменте я не играл, так что самым подходящим для себя счел место дирижера, а заняв его, чувствовал себя превосходно.

Однако самый памятный случай моего участия в диксонском юношеском оркестре носил несколько странный характер. Нас пригласили в небольшой городок по соседству, чтобы участвовать в параде по случаю Дня памяти павших. Оркестр должен был возглавить колонну, выступив сразу же после церемониймейстера, открывавшего парад верхом на коне. Мы шли по центру улицы, наряженные в причудливые белые панталоны, яркие мундиры и высокие остроконечные шляпы. В какой-то момент церемониймейстер вдруг развернулся и поехал назад, вдоль колонны марширующих, очевидно, чтобы убедиться, все ли построились. Ну а я продолжал шагать дальше, вздымая и опуская свою дирижерскую палочку, двигаясь в том направлении, в котором, как я полагал, мы и должны были двигаться. Внезапно я заметил, что звуки оркестра за моей спиной становятся все тише. Обернувшись, я обнаружил, что остался один. Оркестра не было.

Оказывается, церемониймейстер, вернувшись в голову колонны, повел ее по перпендикулярной улице. Оркестр двинулся следом за ним и свернул за угол. Я же этого не заметил и знай маршировал себе в одиночку. Увидев, что произошло, я бросился бежать, пересек несколько площадок и задних дворов, догнал оркестр и, запыхавшись, стал впереди.

Должен признаться, что с тех пор мне не раз говорили, что я «слышу другой барабан»[7].

Подростками мы с Нилом стали называть родителей по именам. Это произошло в один из дней, когда Нил, заручившись моей поддержкой, обратился к ним с подготовленной заранее речью. Особо выделяя, какая мы все дружная и мудрая семья, он вопросил, не сочтут ли они уместным с нашей стороны называть их просто Джек и Нел. Не исключаю, что в первый момент родители были слегка шокированы, но предложение наше приняли, а со временем, как мне кажется, и оценили тот оттенок близости и душевности, которым это нововведение обогатило всех нас.

У брата был близкий приятель, который учился вместе с ним в школе и играл в одной футбольной команде. Звали его Уинстон Макрейнольдс. Они были настолько неразлучны, что одноклассники прозвали Нила «Муном», а Уинстона «Машмаутом» — именами главных героев комикса «Мун Маллинз». Прозвище накрепко прилипло к Нилу, и единственным человеком, кто звал его с тех пор по имени, была мама.

В 1924 году я перешел в среднюю школу. Мне исполнилось тринадцать, и больше всего на свете я обожал футбол. Я страстно мечтал играть за школьную команду. Тот факт, что мой брат уже блистал в ее составе, лишь усиливал это желание.

Средняя школа в Диксоне располагалась на двух территориях: на южной стороне города и на северной, однако футбольная команда в школе была общая. Наша семья только что переселилась на северную сторону, и я опять оказался в школе новичком. Однако Мун решил не разлучаться с одноклассниками и продолжал ездить на занятия в южную часть города. Может, для меня это было и к лучшему. Мы любили друг друга, но все же старшим — и более крупным — был он, а потому у нас были основания и для дружеского соперничества, и для братских потасовок. Нил пошел в отца: яркий, искренний, уверенный в себе человек. В общем, прирожденный лидер. Я же в те годы чувствовал себя его тенью. Оказавшись в школе на северной стороне без брата, я знал, что перестану постоянно сравнивать себя с ним и подстраиваться под него.

Едва деревья в долине Рок-Ривер той осенью оделись в первое золото, я вместе с группой таких же мальчишек отправился на покрытое травой поле, готовый сражаться за честь школы и лилово-белую форму. Мечты, владевшие мной, пока я сидел на подоконнике и наблюдал за игроками, осуществлялись.

Школьный тренер медленно обходил строй игроков, внимательно вглядываясь в лица претендентов, потом остановился и глянул на меня сверху вниз: тогда я весил 108 фунтов и был ростом в 5 футов 3 дюйма.

После долгой паузы он произнес: «Не уверен, найдется ли для тебя подходящая по размеру форма». На следующий день он добавил, что шлем и подплечники все же удалось подобрать, а вот с подходящими штанами проблема. И все же — благослови его Бог — из какого-то замшелого чулана он извлек потрепанную пару штанов небольшого размера со специальными бамбуковыми прокладками: ничего подобного я раньше не видел. К счастью, штаны мне подошли.

Несколько дней я не жалея сил сражался с более крупными ребятами, и все же в назначенный час, когда тренер зачитал список игроков команды, меня в нем не оказалось. Домой я вернулся убитый, но с твердым намерением попытать счастья на следующий год и войти в команду.

Наступило лето. За год я почти не подрос и теперь решил наверстать упущенное, укрепить мускулы и подготовиться к следующему сезону. К тому же появилась возможность подработать, и я решил открыть в банке счет под будущие расходы. Все эти размышления привели к тому, что я устроился на работу — первую в моей жизни — за тридцать пять центов в неделю. Моими рабочими инструментами стали кирка и лопата, а в обязанности входила помощь в постройке и ремонте домов в Диксоне и его окрестностях.

В то лето я многому научился, и прежде всего работать руками. Я мог стелить полы и класть перекрытия, умел обращаться с бетоном. Рассказывая сегодня о том времени, мне бы очень хотелось написать, что я стал образцовым рабочим, однако на память приходит и другой эпизод, набрасывающий легкую тень на тот образ. Как-то в полдень, занеся над головой кирку, чтобы подцепить и выворотить ком из неподатливой глинистой почвы, я вдруг увидел отца, который быстрым шагом шел к стройке, чтобы забрать меня на обед. Его образ затмил для меня все остальное.

Ни секунды не колеблясь, я выпустил кирку из рук и с распростертыми объятиями кинулся ему навстречу. Кирка же упала вниз, вонзившись в землю всего в дюйме от ноги моего хозяина.

Уже шагая вместе с Джеком в сторону дома, я услышал вслед его недовольное ворчание: «Вот вам наглядный пример самого отвратительного человеческого качества — лени. В жизни не видел подобного!»

Наступил сентябрь, и наша школьная футбольная ассоциация решила создать еще одно подразделение — для игроков, весивших меньше 135 фунтов. Меня назначили капитаном команды и поставили полузащитником, а потом и защитником.

Мне нравилось играть в защите. Позволю заметить, что для меня это действительно был своего рода брак, заключенный на небесах. Я воспринимал игру как реальное проявление жизни: столкновение двух тел, одно из которых всеми силами стремится вперед, другое мешает этому прорыву; мужчина против мужчины, блокирующий, захватывающий и, наконец, прорывающий защиту.

К юношеским годам я немного вытянулся, достиг уже пяти футов десяти с половиной дюймов, и весил 160 фунтов. Но, несмотря на это, мне едва ли не до середины сезона по большей части приходилось согревать скамью запасных. Наконец, в один памятный субботний день наш тренер созвал нас в раздевалке на обычную пятиминутку перед игрой и, зачитывая основной состав игроков, произнес (никогда не забуду этого момента): «Правый полузащитник — Рейган». Думаю, он просто был недоволен работой одного из наших лучших игроков.

Оказавшись на этом месте, я уже не уступал его никому. Я всеми силами старался стать лучшим игроком сезона, а позднее, в выпускном классе, окрепнув физически, с самого начала стал нападающим.

Если не ошибаюсь, именно на втором году обучения в школе я получил лучшую в своей жизни работу, длившуюся не одно лето, — место спасателя в Лоуэлл-парке. Лоуэлл-парк представлял собой трехсотакровый лесной заповедник на берегу Рок-Ривер, названный так в честь поэта Джеймса Рассела Лоуэлла, чья семья передала его городу. Я прошел курс обучения этой профессии в Христианском союзе молодых людей и с началом сезона отправился к своему прежнему нанимателю, которому помогал в строительных работах, и сказал, что хочу уволиться.

На новом месте я был занят полную неделю, без выходных, по десять-двенадцать часов в день. Поначалу мне платили 15 долларов в неделю, затем плату увеличили до 20. Есть и еще одна цифра, называя которую я преисполняюсь чувством гордости за самого себя. Это цифра 77 — число спасенных мною людей за те семь летних сезонов, что я проработал в Лоуэлл-парке.

Должен признаться, что, помимо плавания и футбола, сердце мое знало еще две привязанности. Одну из них звали Маргарет, другой была любовь к сцене.

Примерно в то же время, как я пошел в среднюю школу, старейшины нашей церкви пригласили нового пастора. В одно из воскресений, во время его первого богослужения, я незаметно осмотрелся и внимание мое привлекли три очаровательные новые прихожанки, как оказалось, дочери священника.

Наверное, такой и бывает любовь с первого взгляда, не знаю. Но в тот момент я почувствовал необъяснимое влечение к одной из них. Звали ее Маргарет Кливер, она чем-то неуловимо напоминала мою мать: невысокая, хорошенькая, с рыжими волосами и очень умненькая. Целых шесть лет с того момента я твердо верил, что рано или поздно она станет моей женой. Я был влюблен, и влюблен страстно.

Однажды мы с Маргарет направлялись куда-то вдвоем. Она вдруг заговорила об алкоголизме Джека. Это был как раз один из тех случаев, когда отец очередной раз сорвался, и кто-то из доброжелателей охотно обрисовал Маргарет полную картину его похождений. Выросшую в очень строгой, глубоко религиозной семье девушку это известие безумно расстроило. Конечно же, я ничего подобного ей о Джеке не рассказывал, стараясь сохранить в тайне его слабость к спиртному.

Настал мой черед объяснить Маргарет то, что сам я узнал от Нел: Джек просто болен, и справиться с этой болезнью очень трудно. Очевидно, подобное толкование алкоголизма она слышала впервые и, похоже, мне не поверила. Сердце мое рвалось на части от страха потерять Маргарет.

Вернувшись домой, я рассказал обо всем маме, добавив, что если Маргарет оставит меня, то я сделаю нечто ужасное. Я просто отрекусь от Джека, перестану поддерживать с ним какие бы то ни было отношения. Нел глубоко сопереживала мне, но все же еще раз попросила быть терпимым к отцу. Выход из ситуации был найден самой Маргарет. Она здраво рассудила, что проще примириться с пьянством Джека, нежели потерять поклонника.

В тот год в городке появилось еще одно новое лицо: в школу пришел новый преподаватель английского языка и литературы Б. Дж. Фрейзер. Невысокий человек в таких же сильных, как и у меня, очках, он открыл мне новый мир, мир сцены, оставшийся со мной на всю жизнь.

До прихода Фрейзера наши учителя оценивали школьные сочинения исключительно в зависимости от правописания и пунктуации, на содержание внимания не обращали. Новый же учитель объявил, что основным критерием оценки считает индивидуальность, оригинальное содержание работы. Лично меня такой подход заставил проявить изобретательность и воображение. Как-то учитель попросил меня прочитать сочинение перед классом. Я прочитал, вызывая веселый смех у одноклассников над отдельными местами. Следующие свои труды я писал уже с сознательным намерением повеселить класс. В очередной раз заслужив одобрение друзей, я испытал почти такое же наслаждение, как при первых аплодисментах, которые услышал, впервые выйдя с мамой на сцену. Для подростка, не полностью еще освободившегося от комплекса неполноценности, одобрительный смех одноклассников значил бесконечно много.

Возможно, именно это чувство, а также приятные воспоминания о первом сценическом опыте побудили меня попробовать свои силы в школьном театре, которым руководил Фрейзер. В старших классах я настолько увлекся нашими школьными постановками, что не променял бы их ни на какие блага.

До Фрейзера деятельность нашего школьного театра в чем-то напоминала сценические опыты той труппы, куда входила моя мать: ученики разыгрывали отрывки из классических пьес или устаревших мелодрам. Фрейзер же ставил спектакли уже целиком, используя сценарии нашумевших бродвейских постановок, и подходил к делу очень серьезно. И действительно, для рядового учителя английского в провинциальном сельском Иллинойсе он оказался на редкость проницательным постановщиком, изобретательным и думающим. Свою задачу он видел не в том, чтобы заставить актеров выучить текст или высокомерно оборвать их: «Нет, это нужно читать по-другому!» Напротив, он учил нас вживаться в образ, понимать его, учиться думать так, как думает герой пьесы. То есть умению перевоплощаться в своих героев.

Бывало, во время репетиций он мягко останавливал нас вопросом: «Как ты думаешь, что скрывается под этой фразой героя? Почему он говорит именно это?» И мы вдруг понимали, что совершенно не знаем своего героя, не поняли его характер, побуждения, которыми он руководствуется. Вскоре принимаясь за новую пьесу, я почти автоматически старался прежде всего уяснить, чем живут ее герои, поставить себя на их место. Этот прием — он называется сопереживанием — не мешало бы освоить и будущим политикам, да и не только политикам. Подобное умение ставить себя на место другого наделяет человека неоценимыми качествами: способностью легче ладить с другими людьми, понять мотивы их поведения, даже если эти люди решительно во всем противоположны ему.

Даже становясь взрослым, я все еще в какой-то степени оставался тем мальчишкой, который начал обретать веру в себя лишь в 9—10 лет, впервые услышав аплодисменты и вкусив признание других. Лишь в старших классах я стал понемногу избавляться от комплекса неполноценности. Этому способствовало множество факторов: успехи в футболе и плавании, майка с надписью «Спасатель» (у других такой не было!), семьдесят семь человек, которых я спас, избрание меня президентом школьного совета — да просто то, что я наконец-то стал видеть. Не менее, как мне представлялось, способствовали тому и мои сценические опыты.

Есть все же в мире развлечений нечто притягивающее к нему людей, в детстве, как правило, излишне робких и неуверенных в себе. Позднее, когда я жил в Голливуде, я нередко становился очевидцем явления, на первый взгляд необъяснимого. Известные драматические или комедийные актеры, как, например, Джек Бенни, — люди, пользующиеся огромным успехом у публики, — на вечеринках тихо, даже застенчиво отсиживались где-то в углу, а центром всеобщего внимания внезапно становился какой-нибудь писатель. В такие моменты я невольно задумывался: а может, потому эти люди и выбрали профессию актера, что им не хватало самоуверенности и эта профессия предоставила им такую возможность — перевоплотиться, стать другим хотя бы на время.

4

В 20-е годы в Америке лишь двадцать процентов выпускников школ решали продолжать образование и шли в колледжи, но я твердо решил быть в их числе. Надеюсь, Джек не обиделся, услышав от меня, что моя цель выше, чем просто стоять за прилавком магазина. Но даже если и обиделся, то виду не подал. Думаю, в глубине души он даже гордился тем, что один из его сыновей — а то и оба — собираются учиться дальше, но вслух должен был признать, что не сможет помочь нам материально. Уж коли мы решили получить образование, придется зарабатывать деньги самим и самим платить за обучение.

Мун посчитал всю эту философию слишком сложной и после окончания школы отправился на цементный завод искать работу. Вскоре он получал уже не меньше Джека. «Колледж, — важно заявлял он, — это пустая трата времени». Однако мое желание было твердым и разубедить меня было не так-то просто.

Должен сознаться, что один вполне конкретный колледж обладал для меня особой притягательностью. Сколько себя помню, самой большой знаменитостью в Диксоне был Гарленд Ваггонер, сын пастора, служившего в нашей церкви до отца Маргарет. Крепкий и здоровый, парень этот начал свою карьеру еще в школьной футбольной команде, потом поступил в колледж «Юрика» и там буквально сделался звездой футбола. Его судьба казалась мне заманчиво-фантастичной, сам Гарленд — несравненным, а потому решение поступить в «Юрику» пришло само собой, родилось из желания следовать за ним.

Гуманитарный колледж «Юрика», относящийся к церкви Учеников Христовых, находился в 110 милях юго-восточнее Диксона. Я никогда не бывал в нем раньше, но по мере того, как близились к концу мои школьные годы, колледж этот оказывал на меня почти мистическое влияние. Стоило мне хотя бы мысленно произнести его название, как я испытывал особое волнение.

Как бы мне хотелось, чтобы следующая фраза моего повествования была такой: «Главное, что привело меня в колледж, — это жажда знаний и высшего образования». Однако мне было семнадцать, и куда более важным в тот момент была любовь к хорошенькой девушке и любовь к футболу. Поступить в колледж — значило еще четыре года играть в футбол! А уж когда еще и Маргарет сообщила мне, что едет вместе с сестрами в «Юрику», решение мое обрело прочность гранита.

Но, чтобы добиться исполнения своего желания, предстояло преодолеть серьезное препятствие: у меня не было денег на учебу. Начав самостоятельно зарабатывать на стройках, я почти все деньги переводил в банк, за исключением благотворительных пожертвований в местную церковь, которые моя мать называла «Господней долей». На моем счету скопилось таким образом четыреста долларов. Но для четырех лет учебы этого было мало: один год в колледже стоил сто восемьдесят долларов, не считая платы за жилье и питание, на что ушло бы еще столько же.

В сентябре, провожая Маргарет на учебу, я впервые ступил на территорию колледжа и был ошеломлен: все оказалось еще лучше и заманчивее, чем я ожидал. Студенческий городок представлял собой пять кирпичных зданий в георгианском стиле, расположенных полукругом. Оконные рамы были окрашены в белый цвет. Стены зданий были увиты плющом, вокруг простирались живописные луга вперемежку с рощицами, еще сохранившими сочность и зелень убранства.

Я понял, что должен здесь остаться. Я также понял, что единственная возможность сделать это — получить право на стипендию. Пока Маргарет проходила регистрацию, я нашел нового президента «Юрики» Берта Вильсона и Ральфа Маккин-зи, тренера футбольной команды, и представился им, стараясь произвести на них как можно более выгодное впечатление: ведь я играл в футбол, и успешно. К тому же не следовало забывать, что я могу обеспечить колледжу не одну награду на соревнованиях по плаванию.

Как и большинство колледжей, находящихся под эгидой церкви, «Юрика» была небогата. Она не могла позволить себе роскошь бесплатного обучения студентов.

Мне повезло: каким-то образом я убедил их назначить мне стипендию для особо нуждающихся. Эта стипендия покрывала половину расходов на обучение. Одновременно мне обещали подобрать работу, плата за которую позволила бы мне рассчитаться за питание.

Остаток долга в два с половиной доллара в неделю — за обучение и жилье, — а также расходы на книги и прочее я намеревался покрыть за счет собственных сбережений.

Приятель одной из сестер Маргарет познакомил меня с членами студенческого братства «Тау каппа эпсилон» (ТКЭ). Меня приняли как будущего члена братства и поселили вместе с собой в доме, где жили другие члены ТКЭ. Чтобы расплатиться за питание, я должен был мыть посуду и накрывать на стол.

Я поступил в колледж, когда мне исполнилось семнадцать, ростом я был уже более шести футов и весил почти 175 фунтов. Я носил короткую стрижку с небольшим пробором, как у героя известной комической ленты «Хэролд Тин», и тяжелые очки с толстыми стеклами, которые ненавидел. Чемодан с нехитрыми пожитками да голова, полная мечтаний, — таков был весь мой багаж в те дни.

«Юрика» — греческое слово, которое означает «Я нашел!»[8], хорошо отражает то чувство открытия, которое я испытал, приехав в колледж осенью 1928 года. Он оказался именно таким, как я себе и представлял, о чем мечтал.

За свою долгую жизнь я повидал немало высших учебных заведений, бывал в самых известных и крупных университетах мира. Будучи губернатором Калифорнии, я контролировал университетскую систему, считающуюся одной из лучших в стране. Но, если бы мне пришлось начать все сначала, я не раздумывая вернулся бы в колледж «Юрика» или любой другой подобный ему маленький колледж.

В крупных университетах относительно малое число студентов ведет активный образ жизни, большая же часть их втянута в обычную рутину: они ходят на занятия, возвращаются в общежитие, идут в библиотеку и опять на занятия. Без сомнения, есть масса доводов, которые можно привести в защиту крупных учебных заведений, но я считаю, что слишком многие молодые люди недооценивают маленькие колледжи, а также те положительные моменты, которые оказывает на молодого человека в пору его становления участие в активной студенческой жизни.

Если бы я учился в одном из крупных университетов, скорее всего, я затерялся бы в толпе студентов и едва ли раскрыл в себе те свойства, обнаружить которые мне помогла «Юрика». А значит, и жизнь моя сложилась бы совсем иначе. В колледже, когда я поступил туда, училось около двухсот пятидесяти студентов, примерно поровну юношей и девушек, и все знали друг друга по именам.

Как и в любом маленьком городке, в колледже трудно остаться незамеченным: каждый кому-то зачем-то нужен. Здесь для всех находится занятие, будь то клуб любителей пения или издание студенческого ежегодника; каждый имеет свой шанс блеснуть в том или ином качестве и лишний раз убедиться в своих способностях. Вы обнаруживаете в себе достоинства, о каких и не подозревали бы, учась в более крупном заведении.

Одно время в колледже меня даже обвиняли в том, что я больше времени уделяю занятиям по интересам, чем занятиям по учебным предметам. Однако это было не совсем так. Более всего меня привлекала экономика, экономические науки, хотя правда и то, что во внеучебное время я процветал. Должен, однако, заметить, что мои надежды в один миг покорить всех обитателей колледжа, завоевать все призы и в одну ночь сделаться футбольной знаменитостью были далеки от воплощения.

Наш тренер, Мак Маккинзи, живая легенда «Юрики», еще студентом получил двенадцать наград и был капитаном команды по троеборью. Во время одного футбольного матча он фактически один набрал все очки и победил соперников со счетом 52:0. Тогда же он был назначен помощником тренера футбольной команды и почти сразу же после этого — главным тренером.

Легенда или не легенда, но, как я вскоре понял, меня он вовсе не жаловал. Мои успехи в школьной футбольной команде его совершенно не волновали, и по большей части тренер держал меня на скамье для запасных игроков. Поэтому весь первый курс для меня был окрашен чувством обиды.

Но, если в футболе я в ту осень отсиживался в запасных, в другого вида баталии — политике — мне пришлось участвовать куда активнее. Можно сказать, это был мой первый выход в мир политики.

Осенью 1928 года произошел биржевой крах, и вдали замаячил призрак «великой депрессии». До самого ее разгара оставался еще год, но фермеры со Среднего Запада уже почувствовали себя в экономических тисках, а «Юрика», существовавшая на дотации округа, ощутила первый удар, выразившийся в сокращении этих дотаций.

Для того чтобы свести концы с концами, Берт Вильсон, новый президент колледжа, принял решение закрыть ряд факультетов и провести ряд других сокращений. Свой план он намерен был осуществить во время недельных студенческих каникул по случаю Дня благодарения.

Когда слух об этом достиг студентов, по всей территории колледжа прошла волна негодования, подобно огню, распространяющемуся по прерии. Вводимые президентом сокращения означали, что огромная часть студентов, как начинающих, так и старшекурсников, не сможет ходить на занятия, а следовательно, не сможет и закончить колледж.

Мы были больше всего возмущены тем, что Вильсон в первую очередь решил пожертвовать выпускниками, даже не попросив студентов подумать о других путях сокращения расходов. Недовольство подогревало еще и то, что президент проводил свои решения исподтишка, пока мы мирно наслаждались праздничной индейкой, и ставил нас уже перед свершившимся фактом.

В пятницу вечером, в канун праздника, когда, как правило, начинается предпраздничный «исход» студентов, никто не покинул территорию колледжа. Был создан студкомитет, который должен был решить вопрос о забастовке. Я вошел в комитет как представитель первокурсников. Всю ночь с пятницы на субботу мы ждали, чем окончится встреча попечителей, которые должны были утвердить сокращения, предложенные президентом.

Когда заседание окончилось, мы, взглянув на их лица, сразу поняли, что решение принято: топор был занесен, и удар вот-вот последует.

Несколькими минутами позже зазвонил колокол в местной часовне: один из членов нашего комитета пробрался на колокольню и ударил в набат. По этому сигналу студенты, объединившись с преподавателями, двинулись к часовне, заполнив ее до предела.

Поскольку я был новичком, а следовательно, лицом не заинтересованным в проблемах старшекурсников, мне предложили выступить от имени комитета с предложением объявить забастовку.

В своей речи я развернулся в полную силу: коснулся не только тех ужасающих последствий, коими грозят финансовые сокращения дипломам выпускников; подчеркнул, что подобные «нововведения» повредят репутации и самого колледжа. Я живописал то пренебрежение, с которым администрация «Юрики» восприняла наши встречные предложения об экономии средств, а также предательское решение осуществить задуманное в наше отсутствие.

Эта речь, первая в моей жизни, была столь же волнующей для меня, как и все последующие. Впервые в жизни я понял, какая сила сокрыта в ораторском искусстве, почувствовал, как воздействует на аудиторию слово. Это был незабываемый опыт. Стоило мне коснуться чего-то важного, как зал разражался гулом одобрения, реагировал на каждую фразу, каждое слово. В конце концов и оратор, и слушатели слились в единое целое. Когда же я предложил поставить на голосование вопрос о забастовке, все вскочили на ноги, загремели аплодисменты и предложение было встречено всеобщей поддержкой.

Забастовку назначили на первые же послепраздничные дни. Вернувшись в колледж, многие студенты отказались посещать занятия и предпочитали готовиться самостоятельно. Преподаватели же, появляясь в аудиториях, отмечали всех как присутствующих и расходились по домам.

Через неделю президент подал в отставку, забастовка закончилась и «Юрика» вернулась к своему обычному ритму.

Следующим летом я вновь устроился спасателем в Лоуэлл-парк. К концу сезона я сделал вывод, что слишком долго терплю невнимание Мака Маккинзи к своим футбольным способностям.

Я уже потратил большую часть своих сбережений; того, что осталось, явно не хватило бы на второй год обучения, да я и не был уверен, что смогу продолжать учебу. Мне кажется, сомнения в том, что ты сделал верный выбор, обычны для студента-первокурсника. Очевидно, и я должен был пережить этот момент. А затем потянулась цепь тех мелких событий, которые заставляют задуматься, каковы планы Создателя по поводу вашего будущего.

В школе у меня был приятель, работавший в одной землемерной фирме, а потому по долгу службы нередко оказывавшийся в окрестностях Лоуэлл-парка. Он знал о моих финансовых проблемах, о том, что мне нужны деньги, и о моих сомнениях в планах на будущее. А потому после окончания сезона сообщил мне, что хочет сменить работу, и предложил попроситься на его место.

Выслушав меня, местный топограф не только согласился взять меня на работу, но и предложил добиться для меня стипендии на будущий год. Он сам учился в университете штата Висконсин и преуспел в командной гребле, меня же видел в Лоуэлл-парке и заметил, что я тоже много времени уделяю гребле. Он также добавил, что, если я проработаю у него хотя бы год, он постарается добиться для меня спортивной стипендии в Висконсине, предложив мою кандидатуру в команду гребцов. А эта стипендия покроет большую часть моих расходов. Предложение было невероятно соблазнительным, от него просто невозможно было отказаться. Я решил не возвращаться в «Юрику», поднакопить за год денег и поступить в университет.

Накануне того дня, когда Маргарет должна была отправляться обратно в колледж, у нас состоялось печальное прощание. А на следующее утро, встав пораньше, я обнаружил, что Диксон насквозь промок от дождя, следовательно, заниматься землемерными работами невозможно. День выдался сырой и мрачный, и я не знал, чем себя занять. Я начал уже скучать по Маргарет и решил позвонить ей перед отъездом. Она с родителями уже собиралась выходить и предложила мне прокатиться до колледжа, поскольку мне все равно нечего делать.

Едва ступив на территорию «Юрики», я вновь оказался в его власти. Я заглянул в ТКЭ, где увидел своих друзей, потом навестил Мака Маккинзи и был приятно удивлен, поскольку он, узнав, что я не собираюсь продолжать учебу, не смог скрыть явного огорчения.

Когда я признался, что остался без денег и не могу учиться дальше, Мак отправился просить за меня. Результат был поразителен: через час колледж уже восстановил за мной право на стипендию для особо нуждающихся. Таким образом покрывалась половина расходов на обучение, а остаток мне согласились отсрочить до окончания колледжа.

Как студент второго курса, я не мог больше работать в столовой ТКЭ, поскольку это место предназначалось только для новичков; однако тренер нашел мне другое, более приятное занятие, особенно для представителя мужской половины колледжа: мыть посуду в «Лидас вуд», женском общежитии.

Вот так, совершенно для себя неожиданно, я вновь оказался в «Юрике». Подчас я задумываюсь, а как бы сложилась моя жизнь, если бы в то утро в Диксоне не было дождя?

Позвонив домой, я попросил маму прислать мне одежду и сообщил, что решил остаться. У мамы тоже были для меня новости: после трех лет работы разнорабочим на цементном заводе Мун признал свое поражение и собрался в колледж.

Я тут же вернулся к тренеру и, как прирожденный купец расхваливает свой товар, стал расхваливать отвагу и мастерство брата на футбольном поле. На это потребовалось совсем немного времени, и вскоре Мун тоже был зачислен в «Юрику», получив, как и я, стипендию для нуждающихся и заняв мое место кухонного работника в ТКЭ.

Нужно ли говорить, каким сюрпризом для меня было оказаться на курс старше своего старшего брата и видеть, как он прислуживает мне за столом.

5

Через месяц после переезда Муна в «Юрику» фондовая биржа рухнула, и впереди замаячил призрак «великой депрессии». Однако чудовищность экономической катастрофы, готовой поглотить Америку, пока еще не сказалась на жизни колледжа. Занятия были возобновлены, и все мое внимание той осенью в равной степени было поглощено Маргарет Кливер, благосклонно воспринявшей мой значок студенческого братства ТКЭ, что было равносильно помолвке, а также тем, чтобы сойти наконец со скамьи запасных.

Надежда, что Маккинзи принял такое участие в моей судьбе, чтобы вернуть меня в команду, оказалась ложной. Маккинзи перевел меня на пятую линию, только лишь усилив подозрения, что относится ко мне так же плохо, как и прежде. Один его взгляд в мою сторону — и я не находил себе места.

Во время тренировок я решил все силы бросить на отработку приемов блокировки и перехвата мяча, причем так, чтобы тренер это обязательно отметил. Уловка удалась, и спустя какое-то время Маккинзи даже изредка начал отпускать в мой адрес скупую похвалу. Однажды хмурым дождливым днем мы отрабатывали новый вариант игры. На моем краю поля постоянно велись атаки, и Мак сказал, что единственный способ для защитника, то есть для меня, «сделать» игру — это сбить полузащитника, прежде чем тот успеет перехватить нашего нападающего. Он попросил одного из своих помощников, который раньше играл в одной с ним команде, а теперь добровольно помогал нам, выступить в роли полузащитника, мне же предложил продемонстрировать, как я собираюсь вести игру.

Мы не устраивали никакой потасовки, просто побежали в ту сторону, где предположительно были наши цели. Я спросил Мака: «Ты действительно хочешь, чтобы я его снес?» Мак еще не успел открыть рот, как его опередил наш добровольный помощник: «Конечно! Давай попробуй блокировать меня».

Мяч был перехвачен, и я рванулся вперед. Никогда больше, ни до, ни после этого случая, не удавалось мне более удачно провести блокировку. Когда я «врезался» в нашего добровольного тренера, его буквально подбросило в воздух, словно ядро, брошенное рукой метателя: он даже на какое-то мгновение завис в воздухе, прежде чем рухнуть на землю. Я присоединился к общей свалке как раз в тот момент, когда он захромал к краю площадки, а Мак демонстративно закашлялся, чтобы не расхохотаться. В следующую же субботу я был включен в первый состав команды и практически не уходил с поля во всех играх того и двух последующих сезонов. Я многим был обязан Маку: он вовсе не презирал меня, как мне казалось, а просто видел, что, несмотря на свои восемнадцать лет, я еще нуждался в подсказке и корректировке.

Однажды — мы тогда должны были играть в каком-то городке по соседству — нам пришлось заночевать в Диксоне. Мак предупредил меня, что я должен остаться в отеле вместе с другими членами команды, и я последовал за ним, чтобы зарегистрироваться в одном из отелей в центре города. Управляющий отелем встретил нас словами: «Я могу принять всех, кроме двух цветных парней». «В таком случае мы найдем себе другое место», — ответил Мак. «В Диксоне нет отелей, где могли бы останавливаться цветные», — отпарировал управляющий.

Мак рассвирепел. Он заявил, что лучше уж мы будем ночевать в автобусе. И тогда я предложил свое решение: «А почему бы нам не сказать этим ребятам, что свободных мест в отеле не хватает, поэтому придется разбить команду. А потом я возьму кэб и отвезу ребят к себе домой».

Мак кинул на меня подозрительный взгляд: он только что имел возможность воочию убедиться, как относятся к чернокожим жители Диксона, и скорее всего заподозрил, что моих родителей такое решение вряд ли обрадует. «Ты уверен, что хочешь этого?» — спросил он.

Но я знал своих родителей лучше и ни в чем не сомневался. Мы отправились ко мне домой, я позвонил, и Нел вышла нам навстречу. Я объяснил, что в отеле не хватило для всех места. «Так входите же!» — сказала она, и глаза ее засветились какой-то особой теплотой.

Мама переставала понимать людей, когда речь заходила о расовых предрассудках. Эти двое, наверняка подумала она, просто друзья ее сына. Да, именно в таких традициях воспитывали нас с братом Нел и Джек.

Как и большинство молодых людей, самостоятельная жизнь в колледже обогатила меня определенным опытом. Мой отец был заядлым курильщиком, выкуривающим две-три пачки в день, а в пятнадцать лет вкус сигареты распробовал и мой брат. Меня курение никогда не привлекало, однако трудно было не поддаться шквалу рекламы, особенно бурно расцветшей в те дни. Повсюду висели изображения красоток, уверявших, что более всего на свете им нравятся мужчины с трубкой. Мне тоже нравился этот образ, а потому я поднапрягся с деньгами и приобрел трубку для себя. Правда, я никогда глубоко не затягивался. Я просто всасывал немного дыма, пробовал его на вкус и тут же выпускал, да и то позволял себе эти опыты лишь в «мертвый» сезон, когда не было футбольного матча. Чему-чему, а спортивному режиму я следовал четко.

Тогда же, в колледже, из любопытства я провел краткий эксперимент по знакомству с алкоголем. Произошло это как раз в годы действия закона, запрещающего продажу спиртного, но во всех кинофильмах о студенческой жизни изображались недозволенные выпивки. Меня же прежде всего интересовал тот эффект, который спиртное производит на человека. Однажды мы с Муном навестили своих друзей по студенческому братству, работающих у местного доктора и за это имевших право довольно свободно пользоваться его помещением. У них нашлась бутылка, и мы пустили ее по кругу. Я считал себя человеком опытным, познавшим жизнь (учитывая алкоголизм Джека), на самом же деле не имел ни малейшего представления об эффекте хайбола[9]. Потому, когда бутылка, совершив круг, снова возвращалась ко мне, я делал огромный глоток, словно пил не виски, а содовую. Довольно скоро выяснилось: я настолько пьян, что вести меня в общежитие в таком состоянии нет никакой возможности. Я же считал, что абсолютно трезв, и пытался сказать что-либо необычайно умное. Однако наружу вместо слов вырывалось лишь мычание, что заставляло моих друзей и Муна буквально кататься по полу от смеха. Они вывезли меня за город и, подхватив с обеих сторон под руки, стали выгуливать по проселочной дороге, чтобы я протрезвел. Ожидаемого результата это не дало, пришлось все же доставить меня в общежитие и запихнуть под душ. Пробираться нам пришлось потихоньку, тайком, поскольку все уже спали. Наутро я узнал, что такое похмелье, и опыт сей оказался ужасен. Вот так произошло мое знакомство со спиртным. Конечно же, в последующие годы я мог позволить себе аперитив до обеда и бокал вина за едой, однако урок, полученный в колледже, запомнил надолго. Тогда я пришел к выводу, что, если плата за выпивку — чувство беспомощности, я не желаю больше в этом участвовать.

Хотя мои оценки были выше средних, меня вполне устраивало и «удовлетворительно»: особо не напрягаясь и не вызывая недовольства администрации, я мог продолжать занятия футболом, плаванием, бегом и другими видами деятельности, к которым у меня лежало сердце, — два года я участвовал в работе студенческого совета, три года был баскетбольным заводилой, столько же — президентом «Бустер-клаб»[10] нашего колледжа; год работал редактором отдела в студенческом ежегоднике, а перед окончанием колледжа возглавил студенческий совет и стал тренером команды пловцов.

Несмотря на бурную и разностороннюю жизнь во внеурочные часы, я убежден, что прошел в «Юрике» серьезную подготовку по гуманитарным дисциплинам, особенно в области экономики. Я выбрал ее основным предметом, так как был убежден, что рано или поздно буду иметь дело с долларами — если не в магазине отца, так в каком-либо другом деле.

В начале 30-х годов размытые контуры депрессии обрели четкость, и одной из первых катастроф этого периода стало крушение величайшей мечты моего отца.

В Диксоне экономические проблемы в сельском хозяйстве начались за несколько месяцев до биржевого краха, и, когда депрессия вступила в полную силу, она обрушилась на наш город подобно урагану. Цены на молоко упали так низко, что не покрывали даже расходов фермеров на доение, сотни людей остались без работы, резко сократил число рабочих, а потом и вовсе закрылся цементный завод, и мало-помалу стали гаснуть, как гаснут при первых проблесках дня уличные фонари, окна и закрываться двери самых престижных магазинов в Диксоне. В их числе оказался и магазин модной обуви.

В нашем городе мало какая семья могла позволить себе новую пару обуви, и мистеру Питни, чье состояние заметно убавилось в результате экономического краха, пришлось закрыть магазин, где работал отец, а вместе с тем и покончить с мечтой Джека стать его владельцем.

Годы депрессии, тяжелые, гнетущие, бросали мрачный отблеск практически на все, и все же в этой пучине страданий маячил еще слабенький свет маяка. Точно так же, как сплачивались воедино жители Диксона, когда у кого-то случалось несчастье, самым невероятным образом сплотились они и в эти годы. Дух взаимного внимания, стремление быть полезным друг другу и, конечно же, человеческая доброта только усилились, и это воодушевляло, позволяло верить, что рано или поздно дела непременно наладятся к лучшему.

Для того чтобы семья могла сводить концы с концами, маме пришлось вспомнить свои навыки белошвейки и устроиться за четырнадцать долларов в неделю в магазин готового платья. Джек же снова отправился на поиски работы. Поначалу удавалось немного поправить дела, сдавая в аренду часть нашего дома, но положение становилось все хуже, и вскоре мы не могли даже рассчитаться за собственную аренду и переехали на верхний этаж большого дома. Когда мы с Муном возвращались домой, он укладывался спать на кушетку, а мне приходилось ставить раскладушку на лестничной площадке.

Никогда не забыть мне канун Рождества в годы депрессии. Нам и раньше-то было не по средствам устраивать роскошный, фантастический праздник, и все же родители всегда придумывали друг для друга какие-то маленькие подарки, не забывая при этом и нас с братом. Однажды, когда у нас не было денег на елку, Нел разукрасила праздничный стол лентами и цветной креповой бумагой, а из пустой картонной коробки соорудила искусственный камин — и в дом наш вошел праздник. Надолго запомнил я эти рождественские дни, когда в доме нашем было мало денег, но много тепла и любви, согревающих нас. По-моему, это гораздо лучше, чем масса подарков, завернутых в цветную бумагу и перевязанных лентами.

В тот памятный день накануне Рождества мы с Муном собирались куда-то идти, когда принесли срочное письмо для Джека. Глаза его засветились. Он только что получил место разъездного торгового агента по продаже обуви. Плата за эту работу не полагалась, Джек просто получал комиссионные. В письме, полагал он, должно быть праздничное вознаграждение.

Мы с нетерпением ждали, когда он разорвет конверт и сообщит нам приятную новость. Достав из конверта листок бумаги, он прочитал его, помрачнел и горько заметил: «Дьявольски удачный рождественский подарок. Меня уволили».

Мы с Муном вернулись в «Юрику», и в один из вечеров раздался звонок из дома. Звонила мама. Она спросила, не могу ли я одолжить ей пятьдесят долларов: отец по-прежнему не может найти работу, и ей нечем расплатиться с бакалейщиком. У меня оставались еще сбережения, которые я сделал, работая спасателем, и я с радостью выслал Нел нужную сумму. Мама попросила, чтобы Джек ничего не знал об этой просьбе, и она осталась нашей с ней тайной.

Спустя какое-то время Джек нашел работу, которая предполагала совмещение должности управляющего и продавца; место это нашлось в одном из небольших магазинчиков какой-то фирмы под Спрингфилдом, в двухстах милях от Диксона и, следовательно, от Нел.

Однажды судьба привела в Спрингфилд нашу футбольную команду, и мы с Муном попросили у Мака разрешения отлучиться на несколько часов, чтобы навестить отца. Дом Джека оказался в каком-то захудалом квартале на краю города, а магазинчик представлял собой мрачную крошечную лавчонку. Джек тщательно его чистил и мыл, но едва ли это могло значительно улучшить его вид. В витринах магазина безвкусные оранжевого цвета рекламные листки расхваливали преимущества обуви по сниженным ценам, а единственной мебелью в лавчонке была небольшая деревянная скамья с железными подлокотниками, на которую садились покупатели, примеряя обувь.

При виде этой унылой картины я вспомнил детство, наши разговоры с отцом и его мечты, которыми он делился с нами, о величественном торговом центре, который он когда-нибудь откроет. Потом мне вспомнился элегантный магазин модной обуви, где он еще так недавно работал и который отвечал его мечтам. На глаза накатились слезы, и я отвернулся, чтобы отец этого не заметил.

Глубокая религиозность мамы оказывала влияние и на меня, и я много молился. В те дни я молил Бога о том, чтобы состояние дел в стране улучшилось, чтобы поправилось положение и в нашей семье, а также во всех семьях Диксона. Я также молился перед началом каждого футбольного матча.

Среди ведущих игроков команды я единственный поступил в колледж сразу же после школы. Остальные были взрослее, а двое-трое вообще значительно превосходили меня по возрасту: по окончании школы они влились в рабочий класс «бурных двадцатых» — работы тогда было еще достаточно. В колледж они поступили уже позже, когда разразилась «великая депрессия», считая, что лучше уж так, чем просто просиживать штаны без работы.

Как-то перед игрой Маккинзи спросил нас, кто из нас молится. Я ни разу не вышел на поле без молитвы. Я не просил победы и вовсе не предполагал в Боге болельщика. Я молился, чтобы сыграть как можно лучше, чтобы никто не был ранен и чтобы мы ни о чем не жалели, когда игра кончится, независимо от исхода схватки. Однако признаться в этом перед своими взрослыми и умудренными опытом товарищами я не мог. И тут, к моему великому изумлению, все находящиеся в раздевалке игроки сказали, что молятся. Более того, как выяснилось, все наши молитвы были примерно об одном и том же.

С тех пор я не боюсь признаваться, что часто обращаюсь в своих мыслях к Богу.

6

В начале 1932 года, за несколько месяцев до окончания колледжа, я задался вопросом, который волнует всех выпускников: чем мне заняться в жизни?

Проще всего было бы, оглянувшись назад, сказать, что ответ на этот вопрос я знал давно, сам того не осознавая. Может, это и так, но я до сих пор не могу признаться вслух даже самому себе, что хотел бы стать актером.

Возможно, впервые эта идея зародилась во мне во время тех самых студенческих каникул по случаю Дня благодарения, когда мы жили в ожидании забастовки. Родители Маргарет взяли нас на спектакль гастролирующей в городе труппы. Пьеса называлась «Конец путешествия», она была посвящена первой мировой войне, и события в ней разворачивались вокруг образа военного, капитана Стэнхоупа, уставшего и эмоционально подавленного человека. В тот вечер меня как магнитом тянуло к сцене: я был потрясен мастерством обычного человека, его умением слиться с образом.

И еще раз в мою жизнь вмешалась судьба — словно следуя божественному плану, на котором начертано мое имя. Точно так же, как в школу, где я учился, пришел новый учитель с талантом постановщика, которым он щедро делился с учениками, в «Юрике» появилась новая преподавательница, влюбленная в драматическое искусство. Звали ее Элен Мэри Джонсон, и, подобно Б. Дж. Фрейзеру, она относилась к постановкам очень серьезно. Ее приняли в колледж консультантом нашего студенческого театра, и с ее приходом количество спектаклей возросло. Я тотчас же стал пробовать свои силы почти во всех пьесах. Одной из пьес, которые готовила к постановке Э. М. Джонсон, оказалась «Конец путешествия», и, когда мне предложили роль капитана Стэнхоупа, я был на седьмом небе от счастья.

Мисс Джонсон создала драматическое общество, члены которого, любящие театр, работали над совместными постановками круглый год, тогда как раньше актеры-любители начинали репетиции всего лишь за несколько недель до спектакля. Когда я еще учился на первых курсах, мисс Джонсон добилась приглашения для нашего колледжа на очень престижный конкурс одноактных пьес в Северо-Западный университет.

Для нас, студентов-актеров, этот конкурс был сравним разве что с «Кубком кубков»[11]. Сотни высших учебных заведений со всей страны, включая такие престижные, как Принстон, Йель и другие, состязались за право представлять на этом конкурсе свои театральные коллективы. Не знаю, каким уж образом мисс Джонсон этого добилась, но наша крохотная, всего в 250 студентов, «Юрика» оказалась единственным колледжем, представленным на конкурсе, в котором не было постоянного факультета драматического мастерства.

Для конкурса мисс Джонсон выбрала одноактную пьесу антивоенного содержания Эдны Сент-Винсент Миллей «Aria da Capo», действие которой разворачивалось в древней Греции. Я играл пастуха, которого в самом конце пьесы, перед финальным занавесом, душил Бэд Коул, мой соратник по команде и по студенческому братству, а также один из самых близких друзей. Сцены смерти — благодарные моменты для актера, когда он может полностью проявить себя, и я старался в полную силу.

К нашему всеобщему восторгу, «Юрика» заняла на конкурсе второе место, и, пока мы упивались успехом, стало известно, что три исполнителя, в том числе и я, получили специальный приз за актерское мастерство. После этого декан факультета ораторского искусства при Северо-Западном университете, являющегося спонсором конкурса, пригласил меня к себе и поинтересовался, не думал ли я о том, чтобы стать актером.

Я ответил отрицательно, и тогда он заметил: «Жаль, вам бы следовало заняться этим». Для молодого человека, обдумывающего свое будущее, это был незабываемый момент.

Наверное, именно в тот день безумная идея стать актером овладела мной окончательно, хотя почва для нее была подготовлена значительно раньше, до успеха в пьесе «Конец путешествия» и даже до первых сценических опытов в средней школе Диксона.

Когда мы переехали в Диксон, я влюбился в кино. Бесчисленное количество часов провел я в темном зале единственного в городе кинотеатра, восторгаясь храбростью и мастерством Уильяма С. Харта и Тома Микса, мчащихся верхом по прериям, или сопереживая очаровательным Мэри Пикфорд и Перл Уайт, на долю которых выпадали бесконечные кинематографические опасности. При этом глаза мои застилали слезы. Однажды, мне тогда было лет десять-одиннадцать, мы всей семьей отправились в кино. Названия фильма я не помню, в нем показывали какие-то приключения какого-то веснушчатого парнишки. Я наслаждался фильмом. Потом я услышал, как тетушка, рассказывая маме о юном даровании, сыгравшем главную роль в фильме, сказала, что во мне явно есть актерские задатки. «Будь он моим сыном, — продолжала она, — я взяла бы его в Голливуд, даже если бы пришлось добираться туда пешком». Не стану утверждать, что эти слова породили у нас с мамой желание тут же кинуться в Голливуд. Однако они оставили приятные воспоминания, и с тех пор, стоило мне увидеть фильм, где в центре событий оказывался какой-либо мальчишка, я тотчас же начинал фантазировать: как хорошо было бы и мне сняться в кино.

На старших курсах «Юрики» моя тайная мечта окончательно сформировалась, но я понимал, что здесь, в глубинке Иллинойса, в 1932 году об этом не стоит даже и заикаться. Заявить о своем желании сниматься в кино было равносильно тому, как если бы я сказал, что хочу полететь на Луну: Голливуд и Бродвей в те годы отстояли от Диксона столь же далеко, как и Луна. Стоило мне только проговориться, что мечтаю об актерской карьере, как меня мгновенно выставили бы из колледжа.

Была у меня и другая идея. Действительно, до Голливуда или Бродвея мне было не добраться, чего нельзя сказать о Чикаго, центре радиовещания.

В те годы коммерческое радио уже начало завоевывать сердца американцев. Когда Эймос и Энди[12] выходили в эфир, жизнь в городе приостанавливалась. Если вы находились в это время в кино, прожектор выключали, в зале зажигали свет, и по приемнику, установленному прямо на сцене, зрители молчаливо внимали новым приключениям героев.

Радио было волшебством. Это был театр разума. Оно заставляло напрягать воображение. Представьте только — вы сидите в своей гостиной и одновременно оказываетесь в самых пленительных местах планеты, наслаждаетесь историями о любви и приключениях, которые разыгрываются актерами столь живо, что кажется: это скрипнула ваша входная дверь или за вашим окном промчался всадник на коне. Печально, что выросло уже не одно поколение людей, которым так и не представится шанс почувствовать, что такое игра воображения, как это могли сделать мы.

Радио по мере усиления его влияния породило новую профессию — спортивного комментатора. Ведя репортажи с футбольных матчей, такие спортивные комментаторы, как Грэм Макнейми и Тэд Хьюсинг, стали столь же популярны, как и голливудские звезды, а нередко куда более известны, чем спортсмены, о которых они рассказывали.

В «Юрике» я слушал радиопередачи почти с религиозным фанатизмом, а временами, когда мы бродили без дела по ТКЭ, я подхватывал метлу и, изображая комментатора с микрофоном, заглядывал в раздевалки и брал веселые интервью у знакомых.

В июне 1932 года, закончив колледж, я вернулся еще на одно лето в Лоуэлл-парк, чтобы подзаработать и погасить свой долг за обучение.

На территории парка располагалась летняя гостиница под названием «Охотничий домик», в которую с удовольствием приезжали отдохнуть состоятельные семьи, в основном из Чикаго. Многие приезжали туда постоянно, из года в год, чтобы провести отпуск на природе. Несколько сезонов подряд я учил детей отдыхающих плавать, их отцы знали меня и в разговорах нередко предлагали помочь с работой, как только я получу диплом. Но депрессия диктовала свои правила: летом 1932 года мало кто мог воспользоваться отпуском, а среди тех, кто все же мог это сделать, некому было помочь мне с работой.

Правда, бывали и исключения из этих правил. Я познакомился в Лоуэлл-парке с бизнесменом из Канзас-Сити, который, по его словам, был связан с представителями самых различных деловых сфер. Он стал расспрашивать меня о моих планах. Признаться, что меня привлекает мир развлечений, я не мог — это прозвучало бы смехотворно. Однако мой новый знакомый упорно добивался ответа, настаивая на своем: «Все-таки вам придется сказать, чем вы хотели бы заняться».

Я так и не признался ему в своем увлечении сценой, но, вспоминая свои шуточные интервью с метлой вместо микрофона, ответил: «Ну так и быть, убедили. Я хочу стать спортивным радиокомментатором». (Признаться, я видел несколько кинофильмов, в которых спорткомментаторы играли самих себя, и надеялся хотя бы таким образом со временем войти в мир кино.)

И тут я получил самый лучший совет в своей жизни. Мой знакомый сказал, что с радио не связан, но, скорее всего, для меня это и к лучшему. Он может попросить кого-то из друзей подыскать мне работу; возможно, место и найдется, но и только. Лучше всего, если я с самого начала научусь устраивать свои дела сам. Затем последовал второй совет. Устраиваясь на радио, мне лучше не упоминать о своем желании стать спортивным комментатором. Напротив, нужно сказать, что я увлечен этой новой индустрией и согласен на любую работу в системе радиовещания. И еще, добавил мой добровольный советчик, не следует опускать руки, если я получу от ворот поворот. Иногда торговцу приходится толкнуться в сотню дверей, прежде чем удастся продать хоть что-то.

Лето кончилось, пляж закрыли, и я сказал маме, что решил последовать данному мне совету. Я прокатился вместе с Муном до «Юрики», где брату предстояло пробыть еще год, а потом на попутных добрался до Чикаго, где собирался попробовать себя в качестве радиокомментатора.

Приехав с братом в колледж, я несколько часов провел с Маргарет, отца которой недавно назначили пастором местной церкви Учеников Христовых. Она тоже складывала вещи, собираясь переехать куда-то в глубь Иллинойса, где ее уже ожидало место учительницы.

Прощание наше было грустным, хотя мы и понимали, что оно неизбежно, поскольку экономическое положение страны в годы депрессии все ухудшалось. Люди вынуждены были соглашаться на любое место в любом городе, если там была работа.

В Чикаго, куда бы я ни обращался, меня всюду ждал отказ. Когда я говорил, что ищу место радиокомментатора (не признаваясь, правда, что в первую очередь интересуюсь местом спортивного комментатора), мне просто смеялись в лицо и выпроваживали, даже не расспросив, не выясняя деталей. Единственный человек, в ком я почувствовал поддержку, оказалась директор программ на радиостанции Эн-би-си. Очень милая женщина, выслушав мою просьбу о работе, объяснила мне, что я пошел неверным путем. «Здесь, в Чикаго, принять на работу человека, не имеющего опыта, мы не можем, — сказала она. — Возможно, у вас есть все основания искать работу на радио, но для начала нужно поступить по-другому. Вам следует найти кого-либо на радиостанции попроще, кто согласился бы взять над вами шефство и подучить профессии, а уж после этого приезжайте в Чикаго».

Вновь я возвращался домой, в Диксон, разочарованный и промокший. Мои сбережения почти иссякли, и я согласен был на любую работу. А спустя несколько дней, когда надежда стала возвращаться ко мне, я потерял место в «Монтгомери уорд».

7

Пережив глубочайшее разочарование после этого последнего удара судьбы, я рассказал Джеку о своем безуспешном вояже в Чикаго в поисках работы и о предложении сотрудницы Эн-би-си попробовать свои силы где-нибудь в глубинке.

Джек был человеком практичным, твердо верившим, что, коль скоро людей призывают сидеть дома, а не искать работу в других городах, значит, там ее тоже нет. Он сам немало помотался в поисках заработка и по опыту знал, что времена настали не из легких. С другой стороны, он понимал, насколько надломила меня потеря работы в Диксоне. Когда же я признался, что мечтаю о радио, он всем сердцем проникся ко мне сочувствием. Джек, гордый, решительный человек, тоже стал жертвой депрессии и прекрасно понимал, какой огонь меня сжигает. В нем самом не затухая полыхал тот же костер — желание поставить меня на ноги, добиться лучшей доли. Я вспомнил, каким он увиделся мне в крошечной захудалой лавчонке в Спрингфилде, и сердце мое зашлось от сочувствия к нему.

Джек спросил меня, что я знаю о радиостанциях за пределами Чикаго, передачи которых велись непосредственно на Диксон. Радио тогда еще было новинкой, и большинство городков Среднего Запада не имели коммерческих радиостанций. Я знал о существовании двух-трех радиостанций в районе трех городов: Давенпорта, Моулина и Рок-Айленда, вдоль границы штатов Айова и Иллинойс. Да еще слышал о некоторых других, дальше на запад.

Выслушав меня, Джек сказал, что, если я хочу последовать совету той сотрудницы Эн-би-си, он готов уступить мне семейный автомобиль, чтобы я поездил по штату и поискал там работу.

Через пару дней я сел за руль нашего потрепанного «олдс-мобиля» и двинулся в сторону городов, раскинувшихся в долине Миссисипи, в семидесяти пяти милях юго-западнее Диксона.

Я начал с радиостанций, находившихся на том берегу Миссисипи, который относился к штату Иллинойс, потом пересек реку и въехал в Айову. Первую остановку я сделал на радиостанции «Дабл-ю-оу-си» в Давенпорте. В те времена инициалы, входящие в название радиостанций, имели реальное наполнение. Так, «Дабл-ю-оу-си» означало «Мир хиропрактики»[13]. Станция была основана полковником Б. Дж. Палмером, владельцем школы хиропрактики, чей оптимизм и прозорливость в области радио позволили ему позднее приобрести еще и радиостанцию «Дабл-ю-эйч-оу» в Де-Мойне.

Еще в Чикаго я понял, что для того, чтобы получить место радиокомментатора, нужно обращаться к директору радиопрограмм.

Разыскав территорию палмеровской школы хиропрактики, главное здание которой находилось в центре Давенпорта, я поднялся на лифте на верхний этаж и спросил, как найти директора программ. Через несколько секунд мне уже дружески тряс руку румяный шотландец, балансирующий на двух хилых тросточках.

Питер Макартур пересек всю Атлантику в качестве певца и танцора в водевильной труппе Гарри Лаудера и разъезжал по Америке, пока его не изувечил артрит. Ужасно страдая, он бросил дело в Давенпорте и отправился в палмеровскую школу хиропрактики в надежде найти средство от ужасных болей в суставах. Избавления он так и не нашел, но опыт работы в шоу-бизнесе позволил ему стать диктором на «Дабл-ю-оу-си», а позднее занять место директора программ. В этой части страны слегка картавый, густой, как овсяная каша, голос Пита был так же знаком каждому, как голоса Эймоса и Энди. Он начинал свою программу словами: «Дабл-ю-оу-си», Давенпорт — там, где начинается Запад, в штате, где высокие всходы…"

Пит, чьи щеки были отполированы холодными ветрами Хайленда до цвета меда, внимательно выслушал мою обычную порцию объяснений о том, что я готов на любую работу, лишь бы она была на радиостанции, потом требовательно спросил меня:

— А где же ты был вчера?

Оказывается, еще вчера у него была вакансия на место диктора, и как раз накануне он прослушивал соискателей. Более того, в течение месяца объявление о вакансии передавали по радио.

— Теперь место занято. Что ж ты так? — упрекнул он меня.

Признаваться, что в Диксоне не слишком часто удается послушать передачи "Дабл-ю-оу-си", мне не хотелось. Но знать, что ты упустил реальную возможность, только что пережив потерю места в "Монтгомери уорд", было еще невыносимее. Я повернулся и в каком-то оцепенении пошел к лифту, окончательно убитый своим невезением. Уходя, я произнес как бы для себя, но достаточно громко, чтобы он услышал: "Как, черт возьми, тут станешь спортивным комментатором, когда просто невозможно пробиться на радио никем!"

Я дошел уже до конца коридора и даже успел нажать кнопку лифта, когда услышал за спиной стук трости и шарканье ног, а потом скрипучий, грубый как наждак голос Пита: "А ну, погоди-ка, стервец".

Я оглянулся: Пит тяжело волочил за мной свое тело, переваливаясь с палки на палку. Лифт пришел на этаж и спустился вниз без меня.

— Что это ты там бормотал о спортивном комментаторе?

Я объяснил, что пришел на радио потому, что хотел бы вести спортивные репортажи.

— Ты что, разбираешься в футболе?

— Восемь лет играл в команде школы, потом колледжа…

— А ты смог бы рассказать мне о каком-либо матче, да так, чтобы я увидел его, сидя дома и слушая радио?

— Конечно, — заявил я с самоуверенностью молодости.

— Тогда пойдем, — сказал он.

Пит ввел меня в студию и поставил у микрофона.

— Когда зажгутся красные огоньки, я буду слушать тебя уже из другой комнаты. Твоя задача — так рассказать о матче, чтобы я увидел игру, как на стадионе.

Мозг мой судорожно заработал в поисках наиболее впечатляющих композиций. Я решил, что постараюсь рассказать об игре как о высокой драме с волнующим финалом, называя имена игроков и акцентируя внимание на отдельных моментах игры. Мне нужно достичь тех же высот в рассказе, каких достигают сами футболисты в игре.

Я решил, что лучше всего рассказать о матче в "Юрике", в котором участвовал сам, который знаю "изнутри", помню игроков и приемы.

В прошлом сезоне мы выиграли игру, забив в последние двадцать секунд гол с шестидесятиметрового "тачдауна"[14] Бэда Коула, моего товарища по землячеству и коллеги по сцене, прикончившего меня в последнем акте пьесы на конкурсе студенческих театральных коллективов в Северо-Западном университете. Это было одно из самых волнующих сражений на моей памяти.

Итак, я стоял у настоящего микрофона, и единственной подготовкой к репортажу были мои интервью с метлой в руках в раздевалке ТКЭ. Вспыхнули красные лампочки, я бросил взгляд на микрофон и начал свою импровизацию:

"Мы с вами находимся на стадионе в четвертом полупериоде игры между командами Западного государственного университета и колледжа "Юрика". Лидируют спортсмены университета со счетом 6:0…

Тучи, закрывшие небо, отбрасывают длинные темные тени на игровое поле, холодный, пронизывающий ветер обдувает трибуны стадиона…" (Стадиона у нас не было, просто вдоль поля расставляли ряд скамеек, но я рассчитывал на то, что Пит все равно не знает деталей.)

Я дал командам минут пятнадцать, чтобы размяться, побегать взад-вперед по полю, затем начал продвижение к заключительному этапу игры, когда и был нанесен последний сокрушительный удар. Тогда, во время игры, я так и не понял, как удалось Бэду выйти на линию ворот. Во время игры правый защитник, то есть я, должен был немедленно покинуть линию ворот, как только мяч перехватывала его команда, возглавить наступление на первой линии и сбить первого защитника на второй линии.

В настоящем матче я отстал от нападающего почти на милю и до сих пор не могу понять, как Бэд смог прорваться и сделать решающий "тачдаун". Но в той игре, которую в моем пересказе слушал по радио Пит Макартур, правый защитник Рейган так яростно атаковал нападающего, что своей подсечкой сбил его на землю, едва не покалечив на всю жизнь.

Бэд не просто достиг конца площадки и сравнял счет, но с полулета сделал еще один удар мячом и выиграл для "Юрики" дополнительное очко. Игра закончилась со счетом 7:6 в пользу "Юрики". Я закончил трансляцию матча под восторженные вопли болельщиков и подвел черту словами: "Итак, мы снова в нашей студии…"

Когда Пит приковылял ко мне, лицо его сияло.

— Ну ты и силен, стервец! — восторженно проговорил он. — Приходи сюда в субботу, поведешь трансляцию с матча команд Айова — Миннесота. Получишь 5 долларов плюс проездные.

Всю последующую неделю я читал все, что мог найти, о футбольных командах, входящих в "Большую десятку"[15]. В субботу автобусом я добрался до Давенпорта, встретил у входа в "Дабл-ю-оу-си" Пита и вместе с ним отправился в Айова-Сити. С нами был еще один диктор студии, которого прихватил с собой Пит, очевидно, на случай, если я передумаю и не явлюсь.

Как только я вышел в эфир, я собрал воедино все свои знания, стараясь выбирать именно те фразы и сравнения, которые, по моему мнению, могли вызывать у слушателей ощущения, будто они сами находятся на стадионе и видят все собственными глазами. Я нанизывал кружево фраз и метафор, расцвечивая свой рассказ дополнительными сведениями об игроках и командах с одной лишь целью: создать впечатление, что я знаю предмет досконально, изнутри.

После окончания матча Пит сказал, что испытание я выдержал и он поручает мне трансляцию трех оставшихся матчей сезона по десять долларов за репортаж.

Что ж, теперь я не только обрел полное право называться спортивным комментатором, но и в течение недели получил стопроцентную надбавку к зарплате!

Для двадцатилетнего выпускника колледжа без опыта работы репортажи с матчей "Большой десятки" казались волшебным сном. Я со страхом ожидал окончания сезона, моля Бога, чтобы владельцы радиостанции "Дабл-ю-оу-си" взяли меня в штат. Но по окончании последнего матча Пит сказал, что вакансии на студии нет. Конечно, он даст мне знать при первой же возможности, если место появится, но, поскольку "великая депрессия" набирала силу, голос его звучал безрадостно и без особой надежды.

В который уж раз я возвращался домой разочарованный и опустошенный.

Дома Джек сообщил мне, что в стране за то время, пока я рассказывал по радио о пасах форвардов и передачах защитников, произошли куда более серьезные события: тридцать вторым президентом США большинством голосов был избран Франклин Делано Рузвельт. Джек предсказывал, что Рузвельту удастся вытащить страну из кризиса.

Сторонников Демократической партии в Диксоне было немного, и Джек относился к числу самых искренних из них. Он никогда не упускал шанс высказаться в защиту рабочего человека или пропеть похвалу Рузвельту. Я был демократом, как говорится, по рождению, и спустя несколько месяцев после того, как мне исполнился двадцать один год, отправился голосовать за Рузвельта и список кандидатов от Демократической партии. Вскоре я стал таким же ярым приверженцем Рузвельта, как отец и миллионы других американцев. Он вошел в Белый дом в тот момент, когда страна находилась в самом тяжелом экономическом положении из всех известных ранее, и без промедления начал осуществлять свою программу по выводу Америки из кризиса.

Во время "Бесед у камина"[16] его уверенный, но в то же время мягкий, располагающий голос эхом отдавался в сердцах американцев. Слова его несли успокоение, возрождали веру в силу нации, живущей в тяжелые времена. Эти беседы невозможно забыть: они несли в себе уверенность, что Америка сможет противостоять любой проблеме.

Начав с создания сети федеральных агентств, своего рода "супа-азбуки для начинающих"[17], Рузвельт в конечном итоге привел в движение те силы, которые позднее добились создания "большого правительства", и познакомил тем самым Америку со "скрытым" социализмом. Наверное, многие уже забыли, что в предвыборной платформе будущий президент настаивал на сокращении ненужных правительственных расходов. Он призывал уменьшить расходы федерального правительства на 25 процентов, устранить бессмысленные коллегии и комиссии, ратовал за возвращение штатам той власти, которая незаконно была отнята у них федеральным правительством. Если бы не война, я думаю, он сумел бы противостоять безжалостной экспансии федерального правительства, которое преследовало его. Один из его сыновей, Франклин Рузвельт-младший, часто повторял мне слова своего отца о том, что его программа помощи безработным в годы депрессии явилась всего лишь чрезвычайной, но временной мерой, необходимой для того, чтобы справиться с кризисом. Это вовсе не ростки того, что позже попытались объявить "государством всеобщего благоденствия". Правительственная программа постоянных безвозмездных пособий, говорил Рузвельт, "развращает дух человека", и был прав. Но даже Ф. Д. Рузвельт, при всей его мудрости и хватке, не до конца осознавал, что, коль скоро бюрократия создана, она начинает жить собственной жизнью. Невозможно покончить с бюрократией, если она уже существует.

После выборов Рузвельта Джеку, как одному из немногих демократов Диксона, предложили работу в одном из вновь созданных агентств, осуществляющем программу федеральной помощи безработным. Это назначение позволило прежде всего покинуть армию безработных ему самому, я же получил возможность увидеть правительственную программу в действии.

8

В своей новой должности Джек обосновался в небольшом офисе вместе с окружным инспектором по делам бедных. Каждую неделю люди, потерявшие работу, выстраивались у дверей конторы, чтобы получить мешочек муки, картофеля или других продуктов, а заодно и талон в местную лавку, по которому им выдавали немного бакалейных товаров.

Время от времени по дороге домой я заглядывал к отцу, чтобы прихватить его с собой, и с ужасом наблюдал за очередью, ждущей подаяния. Многих людей я знал, это были отцы моих одноклассников, люди достойные, имевшие свое дело, еще недавно казавшееся столь же незыблемым, как сам наш город.

Джек понимал, каким тяжелым ударом по достоинству этих людей оборачивалась эта ситуация, как тяжко было им стоять тут, протягивая руку за милостыней. И тогда отец разработал план, который должен был помочь хотя бы части из них выкарабкаться из создавшегося положения. Он стал уходить из дому рано утром и отправлялся по окрестностям Диксона выяснять, нет ли где-либо нужды в рабочей силе. Если ему удавалось найти какую-либо вакансию, он уговаривал управляющего позволить ему, Джеку, подыскать на это место нужного человека. На следующую неделю, когда к его конторе снова выстраивалась очередь за пособиями, Джек уже мог предложить конкретную работу отчаявшимся людям.

Никогда не забуду лица этих людей, когда Джек говорил им, что настал их черед получить работу: они озарялись сиянием, словно улица в неоновом свете рекламы. Из конторы люди выходили выпрямившиеся, словно став выше ростом: им нужна была работа, а не милостыня.

Как-то однажды Джек предложил очередной группе мужчин работу на неделю в одном из таких мест. Ответом была какая-то непонятная заминка. Мужчины продолжали молча топтаться на месте, не поднимая на отца глаз. Потом один из них решился нарушить молчание: "Джек, в прошлый раз, когда ты нашел мне работу, люди из конторы по выплате пособий вычеркнули меня из списка. Они сказали, что я не имею права на помощь, поскольку пусть и временно, но работаю. Второй раз я не могу позволить себе рисковать".

Позднее, опять же благодаря своим партийным связям, Джек переместился под крыло Администрации по обеспечению работой (АОР), контора которой тоже находилась в Диксоне. Эта организация также входила в "суп-азбуку для начинающих" президента Рузвельта и распределяла людей на строительство дорог, мостов и других объектов. Как и неофициальная программа помощи, придуманная Джеком, АОР предоставляла мужчинам и женщинам шанс получить немного денег. Сознание же того, что эти деньги ими действительно заработаны, поднимало дух отчаявшихся было людей. Но, в то время как программа Джека процветала, число людей, обращающихся за помощью в АОР, неуклонно снижалось. Отец не мог понять, в чем дело. Рабочих мест в Диксоне прибавиться не могло, а значит, число безработных оставалось прежним. Начав выяснять, отец узнал, что работники федеральных благотворительных служб отговаривают работоспособное население города от обращения в АОР. Объясняют это тем, что о них и без того заботятся, так что помощь от АОР им ни к чему.

Вскоре и Джек столкнулся с трудностями, осуществляя свои проекты: он просто не мог найти нужного количества людей, готовых расстаться с программой помощи, предлагаемой им даром, и пойти работать. Тогда я еще был слишком молод, чтобы понять ту истину, осознание которой пришло позже: первый принцип бюрократии — это сохранение самой бюрократии. Если чиновники, работающие в системе федеральных пособий для безработных, позволят своим клиентам работать, это только поставит под вопрос важность их деятельности, а следовательно, ухудшит их финансовое положение.

Зима 1932/33 года выдалась на редкость морозная. Подобно другим жителям Диксона, я встречал Рождество и Новый год без работы и без перспектив на нее. Единственное, что мне светило, — это все то же место спасателя в Лоуэлл-парке. И вдруг в феврале раздался телефонный звонок, изменивший все в один момент. Пит Макартур сообщил мне, что один из штатных дикторов его радиостанции уволился и я могу занять его место с окладом сто долларов в месяц.

"Завтра же приеду!" — выпалил я не раздумывая.

Нел внушила мне, что 10 процентов всех доходов следует отдавать церкви, и я следовал ее совету неукоснительно. Теперь же, когда я поверил в наличие постоянной работы, я отправился к священнику со следующим вопросом. Я рассказал, что брат учится на последнем курсе в колледже, но из-за отсутствия денег на обучение вынужден подумывать о том, не бросить ли учебу. Меня интересовало, не обижу ли я Создателя, если временно буду перечислять 10 долларов в месяц на счет брата вместо того, чтобы класть их на блюдо для пожертвований в церкви. Наш священник, человек добрый и мудрый, на секунду задумался над моим вопросом, потом ответил: "Думаю, Господь вас поймет".

В тот же день, когда я приехал в Давенпорт на студию, мне пришлось выйти в эфир. Я стал диск-жокеем еще до того, как был изобретен этот термин. В качестве штатного диктора я объявлял музыкальные номера, зачитывал рекламные объявления и служил своего рода связующим звеном между нашей программой и всей радиотрансляционной сетью. Мягко говоря, до мгновенного успеха в качестве радиокомментатора мне было далеко.

Никто из сотрудников не побеспокоился о том, чтобы познакомить меня с профессиональными дикторскими приемами, что немедленно сказалось на тех передачах, которые вел я. Я заикался, путался в словах, а голос мой вдруг стал деревянным, как степной дуб. Да, не хотелось бы мне быть спонсором тех первых рекламных объявлений, которые я прочел в эфире! Однако истинным бедствием для меня стали те коммерческие объявления, которых я не читал.

В мои обязанности входило вести получасовую программу органной музыки из местного похоронного бюро. Оно предоставляло нам органиста в обмен на рекламу своего бюро, которую мы включали в программу между номерами, — очевидно, считая такое соглашение достаточно выгодным и мощным музыкальным ключом.

Так или иначе, природу этого qui pro quo[18] никто мне не объяснял, а потому я решил однажды, что нелепо вслед за песенкой "Я так тебя люблю" запускать рекламу владельца похоронного бюро, и выкинул ее из программы. Понятно, что заказчика мое решение в восторг не привело, и он нажаловался на меня руководству радиостанции. Те тотчас решили, что с них достаточно предыдущих недель моего мычания в эфире, и предложили мне поискать другое место.

И тут вновь в моей жизни произошло одно из тех совпадений (случайных ли?), в которых вы начинаете подозревать Божественное провидение.

Мое место занял молодой учитель, и меня попросили немного ввести его в дело. Раскрывая ему кое-какие профессиональные секреты, я между делом поведал и о том, как меня сначала приняли на радио, потом уволили. Выслушав мою историю, молодой человек тут же потребовал у администрации студии контракт, который застраховал бы его от возможных административных перемен в настроении. Его вовсе не устраивала перспектива потерять относительно прочное место учителя с тем, чтобы вылететь и со студии так же, как и я.

Однако студия "Дабл-ю-оу-си" ни с кем никаких контрактов не заключала, а потому отказала и ему. На следующий же день учитель отказался от места, и меня попросили поработать до тех пор, пока не подберут замену.

Я согласился, но при одном условии: если они найдут человека, который займется моей дикцией.

Занялся мной сам Пит Макартур с друзьями. Пройдя под их руководством ускоренный курс обучения дикторскому мастерству, я начал готовить тексты еще до выхода в эфир, отрабатывая дикцию, организовывая чтение ритмически, продумывая голосовые модуляции и эмоциональную окраску речи. Занятия эти пошли мне на пользу, и неделю спустя никто уже и не заикался о том, чтобы подыскать другую кандидатуру.

И еще один счастливый случай был уготован судьбой для Датча Рейгана.

Я не проработал в Давенпорте и трех месяцев, как меня вызвал к себе Пит и спросил, что я знаю о беговой дорожке. Я гордо ответил, что сам бегаю пятисотметровку и участвовал в командных соревнованиях по бегу.

Тогда Пит сказал, что студии "Дабл-ю-эйч-оу", входящей в сеть наших радиостанций, нужен человек, который мог бы вести репортаж с "Дрейк-рилейс", одной из самых престижных эстафет в стране. Таким образом, мне поручили вести репортажи с этих состязаний.

Через неделю "Палмер компани" получила в свое распоряжение еще одну радиостанцию в Де-Мойне мощностью в 50 тысяч ватт со свободным диапазоном. Нам сказали, что нашу студию закрывают, а нас всех переводят на "Дабл-ю-эйч-оу".

До этого обе станции работали на маломощных, в тысячу ватт, передатчиках с ограниченным диапазоном. В Америке тех лет насчитывалось лишь 15 радиостанций с мощностью передатчиков в 50 тысяч ватт и свободным диапазоном, и работать на одной из них считалось крайне престижным. Так что "Дабл-ю-эйч-оу" в одну ночь превратилась в одну из самых мощных радиостанций, входящих в систему Эн-би-си, а я, отличившись на репортажах с "Дрейк-рилейс", получил место спортивного комментатора.

На этой радиостанции в Де-Мойне я и провел четыре года, которые с полным правом могу назвать самыми радостными. В двадцать два года моя мечта осуществилась: я стал спортивным комментатором на радио. Даже если бы мне пришлось заниматься этим всю жизнь, я был бы счастлив. Я достиг цели и наслаждался своей работой. Заработок мой вырос до семидесяти пяти долларов в неделю — и это в самый разгар депрессии!

Я даже приобрел своего рода известность на Среднем Западе, выражавшуюся в том, что меня стали приглашать на самые разные выступления, обеспечивая тем самым дополнительный доход. Теперь я даже мог помочь родителям, финансовое положение которых значительно ухудшилось после того, как Джек перенес сердечный приступ и вынужден был оставить работу.

Однажды ко мне в студию в Де-Мойн приехал Мун, к тому времени уже окончивший "Юрику". Была пятница, и он остался в студии во время передачи, в которой я попытался предсказать итог завтрашней встречи футбольных команд. Заметив, как Мун, следивший за моим прогнозом, с сомнением покачал головой, я тут же сообщил об этом радиослушателям, а потом предоставил ему слово. Передачу слушал Пит Ма-картур, которому очень понравился и мой прием, и то, как удачно я ввел в передачу другого человека. Так родилась идея о регулярных передачах по пятницам, в которых мы с братом состязались в своих спортивных прогнозах. Вскоре Мун стал диктором, а потом и выпускающим режиссером, начав свое восхождение по лестнице успеха. Со временем он сделался режиссером, продюсером, ответственным работником системы радиовещания и наконец — вице-президентом одного из крупнейших в стране рекламных агентств.

За годы моей работы в Де-Мойне я побывал на бесчисленных футбольных матчах, автогонках, состязаниях по бегу или плаванию. С помощью "радиочуда" я вел репортажи с сотен бейсбольных матчей, рассказывал о встречах "Чикаго кэбз" и "Чикаго уайт сокс"[19], ни разу не выбравшись на стадион.

В ложе для прессы на стадионе "Ригли филдс" или в другом месте, где играли эти команды, телеграфист отстукивал азбукой Морзе сообщение после каждой удачной подачи или успешной комбинации. Я же в Де-Мойне садился у микрофона напротив другого телеграфиста в наушниках, который эти сообщения принимал.

После каждого игрового периода он расшифровывал поток точек и тире, поступавший со стадиона, и быстро отстукивал несколько слов для меня, чтобы обрисовать ситуацию. Затем передавал листок мне сквозь прорезь в стекле, отделяющем студию от операторской. Я принимался описывать игру, как будто бы находился в ложе для прессы, даже если на листке было напечатано только "от четвертой к третьей".

Ориентироваться нужно было очень быстро, поскольку не мы единственные освещали встречу: шесть или семь других радиостанций также вели трансляцию этих матчей, причем, как правило, прямо с бейсбольного поля. Когда кто-то из моих знакомых сравнивал мои репортажи с теми, что велись прямо со стадионов, мне нередко говорили, что я держу в напряжении слушателей с момента полуподачи.

Правда, от подачи до подачи у игроков немало времени уходило впустую, и я старался занять его, как мог: рассказывал анекдоты, описывал игроков, размеры поля, погоду. Жаль, что мне уже не сосчитать количества вариантов описания одной и той же картины: лучи послеобеденного солнца, пробивающиеся на поле сквозь ограду стадиона "Ригли филдс".

Однажды в погожий летний день (эту историю за свою жизнь я рассказывал, по-моему, чаще всего) мое воображение подверглось наивысшему испытанию. Команды "Кэбз" и "Сент-Луис кардинале" как бы замкнуло: шла девятая подача, а счет еще не был открыт. На очередной подаче был Диззи Дин, отбивающим команды "Кэбз" стоял Билли Джаргес.

Я подробно описал все движения Дина в момент подачи, после чего Керли, телеграфист, сокрушенно покачал головой и передал мне лист бумаги. Я впился в него глазами, опасаясь, что подача была сделана иначе, и прочел следующее: "Связь прервалась".

Поскольку я уже сообщил слушателям, что подача состоялась, я должен был описать ситуацию и в зоне отбивающего. Конечно, я мог бы объяснить, что связь со стадионом нарушена, но что бы мне это дало? Радиослушатели просто мгновенно настроили бы свои приемники на волну конкурирующей радиостанции. Поэтому я решил позволить Джаргесу выбить мяч, поданный вне зоны удара, рассчитывая на то, что онто как-нибудь справится с этой проблемой. Чтобы как-то заполнить время, я описал парочку мальчишек, борющихся за мяч за пределами поля.

Взглянув на Керли, я понял, что связи по-прежнему нет. И тогда Джаргес в моей интерпретации выбил следующую подачу. Я рассказал слушателям, как Дин медленно наклонился, чтобы поднять резиновую перчатку, получил от кэтчера знак, отрицательно качнул головой, получил другой знак, после чего сделал подачу. Я сообщил, что Джаргес и на этот раз отбил мяч, но тот лишь на несколько дюймов не долетел до ограды бейсбольной площадки.

Я опять с надеждой посмотрел на Керли, но безрезультатно. Пришлось Дину вывернуться наизнанку и сделать крученую подачу. Джаргес ударил по мячу, затем еще раз и еще… Рыжеволосый парнишка с трибун нашел отлетевший мяч и поднял над головой, чтобы похвастаться своей добычей.

Мне уже поздно было признаваться болельщикам, что связи со стадионом нет, а потому не оставалось ничего другого, как заставить Джаргеса пропускать подачи Дина, и эта дуэль продолжалась у меня минут семь. Не знаю, сколько было пропущенных подач, но позже мне сказали, что эта дуэль была названа рекордной и попала в колонку "Хотите верьте, хотите нет!".

В конце концов аппарат Керли заработал и, следовательно, связь восстановилась. Облегченно вздохнув, я схватил листок, переданный мне телеграфистом, и прочел: "Джаргес был выбит после первой же подачи".

В течение всей недели, прошедшей после этого репортажа, меня останавливали на улицах вопросом: "Неужели правда, что Джаргес установил рекорд по выбитым мячам?" В ответ я лишь сдержанно замечал: "Да, он продержался очень долго". Признаться в том, как обстояло дело в действительности, я так и не смог.

Должен сказать, что комментировать подобным образом футбольный матч — из студии, пользуясь приемами радиотеатра, — мне пришлось лишь однажды.

В то время многие университеты считали, что трансляция футбольных матчей их команд по радио сказывается на продаже билетов в кассах стадионов. Мичиганский университет даже запретил нам делать радиорепортаж со встречи их команды с командой университета Айовы, поэтому мне пришлось делать сообщение о матче, основываясь на телеграфном сообщении. Но в той игре мне лучше всего запомнилось имя центрального нападающего — Джералд Форд.

Моя работа на радиостанции в Де-Мойне сводилась не только к спортивным репортажам. Спортивный сезон заканчивался, и круг моих обязанностей расширялся: я делал различные сообщения, читал объявления и даже проводил интервью с актерами или еще кем-либо из заезжих знаменитостей. Как-то вечером гостьей нашей студии стала известная евангелистка Эйми Семпл Макферсон. В Де-Мойн она приехала, чтобы встретиться со своими последователями, и произошло это вскоре после того, как разразился скандал из-за ее незаконной связи с одним из членов религиозного сообщества, щедро оплаченной из церковных пожертвований.

Под конец интервью я попросил нашу гостью рассказать о предстоящей встрече с верующими. Пока она говорила, я опустился в кресло у микрофона и принялся обдумывать рекламные объявления, которые мне предстояло зачитать. Эйми Макферсон закончила выступление довольно быстро и, пожелав слушателям спокойной ночи, отключила микрофон.

Взглянув на часы, я обнаружил, что до начала следующей передачи оставалось еще четыре минуты. Подскочив к микрофону, я стал подавать знаки нашему инженеру, чтобы он поставил какую-нибудь музыкальную заставку, а потом обратился к радиослушателям со словами: "Мы завершаем наше интервью с Эйми Семпл Макферсон небольшим музыкальным номером. Послушайте легкую музыку".

Инженер с пониманием кивнул мне, и из студийного громкоговорителя полилась песня. Внезапно наша гостья, метнув в меня огненный взгляд, резко развернулась и буквально вылетела из студии. Мы только успели заметить полы пальто, взметнувшиеся в порывистом движении: радиоинженер поставил на проигрыватель первый диск группы "Миллс бразерс", исполняющей песню "Свадьба Попрошайки-Минни".

Да, именно в те годы, что я работал в Де-Мойне, я приобрел одну любовь, потеряв другую. Именно там я впервые услышал фразу: "Ничто так не облагораживает человеческую душу, как красота лошади".

Наверное, впервые я понял, насколько люблю лошадей, когда работал в Лоуэлл-парке. Там была сторожка, в которой жил датчанин-эмигрант, владелец роскошной серой кобылы. Время от времени датчанин выезжал на ней на прогулку, вдоль пляжа. Пару раз, когда вокруг не было отдыхающих, он позволил проехаться на кобыле и мне. Только сейчас я понял, что эти первые верховые прогулки открыли мне дверь в мир величайшего наслаждения. В Де-Мойне у меня появились друзья, любители верховой езды, и, как только выдавался свободный денек, мы все вместе отправлялись в манеж, брали на пару часов лошадей и отправлялись кататься. В такие минуты я находился на вершине блаженства.

Кто-то из наших дикторов, кавалерийский офицер запаса, сообщил мне, что 14-й кавалерийский полк, базирующийся в форте Де-Мойн, предоставляет молодым людям возможность получить звание младших офицеров запаса, пройдя так называемую программу военной подготовки городских жителей. Программу эту разработало военное ведомство. Я вовсе не испытывал желания стать армейским офицером, продолжая верить, что мы выиграли войну, которая покончит со всеми войнами. Однако предложение было слишком заманчивым, чтобы так просто, не разобравшись, отмахнуться от него: нас включают в списки резерва, а взамен мы получаем кавалерийскую подготовку. Причем заниматься с нами должны самые лучшие кавалеристы, да к тому же мы можем неограниченно пользоваться армейскими конями. И все это — даром. Признаюсь, уже тогда, когда я сделался заядлым кинолюбителем и стал регулярно посещать дневные субботние сеансы, более всего в фильмах мне нравились сцены, в которых полки кавалеристов в голубых мундирах с золотыми галунами, взметнув в небо раздуваемые ветром знамена, неслись по прериям, чтобы помочь попавшим в беду первопоселенцам.

В Де-Мойне мне удалось реализовать часть своих детских фантазий, там же я обрел любовь длиною в жизнь — к верховой езде, к лошадям. Я просто без памяти влюбился в прогулки верхом и начал мечтать о собственном ранчо. Шли годы, и я понял, что самый великий соблазн для меня неизменно один — верховая езда.

Еще в старших классах средней школы я твердо решил жениться на Маргарет Кливер. Должен признаться, что и родители, и друзья ожидали того же. Маргарет была первой девочкой, которую я поцеловал. В колледже я приколол ей на грудь значок нашего землячества, а вскоре после окончания подарил обручальное кольцо. Мы договорились, что поженимся, как только сможем себе это позволить. Но Маргарет уехала учительствовать в отдаленный уголок Иллинойса, я же переехал в Айову. Видеться становилось все труднее и труднее. Мы писали друг другу, но встречи стали реже и короче. Так прошло два года, я уже жил в Де-Мойне, и вот однажды, вскрыв письмо от Маргарет, обнаружил в нем значок землячества и обручальное кольцо. Маргарет поведала мне, что была вместе с сестрой в круизе по Европе, где встретила молодого человека, сотрудника одной из дипломатических служб, которого и полюбила.

После этого мне позвонила мама. Она сказала, что местная газета поместила объявление о том, что Маргарет Кливер обручилась и через несколько недель состоится свадьба.

Конечно же, Нел боялась, что, получив это известие, я потеряю от горя голову, и попросила моего старого школьного учителя Б. Дж. Фрейзера связаться со мной. Учитель написал мне прекрасное, очень чуткое письмо, в котором объяснил, что впереди у меня целая жизнь и нужно думать о будущем, а не о том, что осталось в прошлом. В конце концов, писал он, все образуется.

Конечно же, мама не преминула повторить свою старую истину: все, что ни делается, делается к лучшему, и любой жизненный поворот таит в себе ростки того нового, что обязательно произойдет.

Помнится, что решение Маргарет расстроило меня не столько потому, что она разлюбила меня, сколько потому, что мне некого стало любить.

В глубине души я должен был признать, что за время разлуки мы действительно отдалились друг от друга. Но внутри меня уже зародилось ощущение, что рано или поздно все обязательно успокоится, сгладится. Спустя некоторое время боль действительно утихла, и я признал, что Нел и Б. Дж. Фрейзер в очередной раз оказались правы.

9

Каждый, кто жил когда-либо в Центральной Айове, знает, что зимы там могут длиться бесконечно и незаметно переходят в лето, почти не оставляя времени для весны. С тех пор как я начал комментировать игры "Чикаго кэбз", я разработал план, позволяющий мне как-то скрасить эти бесконечные зимние сезоны, и предложил сопровождать команду к месту ее ежегодных летних сборов в Калифорнии. Руководству "Дабл-ю-эйч-оу" я заявил, что, если мне оплатят расходы, я готов пожертвовать — ради дела — своим летним отпуском и отправиться в Калифорнию. Результат же в несколько раз превзойдет все траты: узнав команду "изнутри", в предстоящем сезоне я смогу успешно использовать свои знания на благо делу.

Назвать этот план столь уж альтруистским с моей стороны — значило бы покривить душой. Бейсбольный комментатор никогда не уходит в отпуск летом, мое же предложение (одобренное, кстати, студией) обеспечивало мне оплаченные каникулы под калифорнийским солнцем, а заодно и давало возможность слегка подзаработать, рассылая в местные газеты статьи о буднях команды. Поскольку я комментировал еще и игры "Чикаго уайт сокс", я мог наведаться и в их летний лагерь в Пасадене, в нескольких милях от Лос-Анджелеса.

"Чикаго кэбз" покровительствовало семейство короля жевательной резинки Ригли, и на летние сборы команда отправлялась на Каталину, скалистый остров у побережья Южной Каролины, тоже являющийся собственностью семьи.

Мои ежегодные поездки в Южную Каролину начались в 1935 году. Мне, знавшему назубок все ковбойские фильмы и вестерны, а также тайно лелеявшему мечту стать актером, Южная Каролина казалась дразняще близкой к Голливуду. Каждую неделю поезда, прибывающие к вокзалу "Юнион" в Лос-Анджелесе, привозили туда сотни молодых людей со всех концов страны, обуреваемых той же мечтой, что и я, однако приблизиться дальше студийных ворот к ее осуществлению им не удавалось.

В 1937 году, за несколько недель до моего отъезда в Калифорнию, произошло событие, казалось бы, слегка приблизившее "фабрику грез" к Де-Мойну.

Наша радиостанция по субботам вела программу популярной музыки в стиле "фолк", гвоздем которой была группа музыкантов под названием "Оклахома аутлос". Джин Отри слышал об этой группе и подписал с ними контракт на участие в одном из его музыкальных фильмов о ковбоях. В те годы студии искали возможности расширить свою аудиторию, а "Оклахома аутлос" на Среднем Западе имела своих поклонников, и немало.

В апреле, когда я, как обычно, приехал в Лос-Анджелес, чтобы провести десять дней с командой бейсболистов и собрать о них материал, над Южной Калифорнией бушевала буря, столь яростная, что, казалось, перекрыла все пути в этом районе. Улицы были залиты водой, ветер валил огромные пальмы, словно колосья пшеницы, а небо до горизонта затянули низкие, мрачные тучи.

Я решил улизнуть от спортсменов и троллейбусом добрался до студии "Рипаблик", чтобы повидаться с друзьями-музыкантами, выступавшими здесь в новой для них роли актеров кино. Вечером я намеревался вернуться в Каталину, но сильный шторм на всем протяжении Каталинского пролива вернул все суда в порт, а отель на острове, в котором остановились спортсмены, оказался отрезанным от городка на полуострове Авалон грязевыми оползнями.

Мне пришлось заночевать в отеле "Билтмор" в центре Лос-Анджелеса. Обычно здесь останавливались бейсболисты "Чикаго кэбз", когда встречались в показательных играх с командой "Лос-Анджелес эйнджелс". Вечером я спустился в "Билтмор-баул" — ночной клуб на первом этаже отеля, чтобы повидаться со своей знакомой из Айовы Джой Ходжес.

Джой, певица, одно время работала на студии "Дабл-ю-эйч-оу". В Лос-Анджелес она переехала несколько лет назад в надежде пробиться в мир кино. И действительно, ей удалось привлечь к себе внимание и получить несколько крохотных ролей, выступая вечерами с оркестром в ресторане "Билтмор". Я послал ей за кулисы записку, и в перерыве между выступлениями она подсела за мой столик пообедать.

Джой, хорошенькая, темноволосая, отличалась прелестным характером, не испорченным еще шоу-бизнесом. Я с нетерпением ждал встречи с очаровательной девушкой и в тот же вечер решил пригласить ее послушать вместе последние сообщения из Де-Мойна. Однако голова моя была забита впечатлениями от студии "Рипаблик". Актеры, камеры, прожектора и декорации лишь подогрели мое желание влиться в это сообщество. Глаза мои горели, и я не мог не поделиться с Джой своим сокровенным желанием стать актером.

"Сними-ка очки, — внезапно попросила она. И потом добавила, как бы перефразируя Дороти Паркер: — Студии боятся, что актер в очках не привлечет внимания зрителей".

В общем, если я действительно мечтаю о кино, первым делом следует избавиться от очков, уверенно заявила девушка. Оказалось, что Джой знает агента, который мог бы оценить мои данные и честно ответить, стоит ли мне тратить на это время.

На следующий день ровно в десять часов утра я сидел за широким столом напротив смутного, неясных очертаний, телесного цвета пятна. Пятном оказался Билл Миклджон, перед которым я изо всех сил старался изобразить "звездные данные " (неважно, что бы это могло означать).

Я последовал совету Джой и на встречу с Миклджоном очки не надел; в результате я едва различал человека, разговор с которым был едва ли не самым важным для меня в тот момент.

Беспомощно-близорукий, с бешено колотящимся сердцем, я тем не менее старался убедить его в своей многоопытности и готовности вступить в царство звезд.

Разыграв эту подачу, я все же решился спросить у Миклджона, как он считает, стоит ли мне попытать счастья у дверей Голливуда. Миклджон молча подтянул к себе телефон и набрал номер Макса Арноу, ассистента режиссера, занимающегося подбором кадров для студии "Уорнер бразерс". "Макс, — сказал он, — у меня есть на примете еще один Роберт Тейлор. Сидит у меня в офисе". "Роберт Тейлор задуман Господом в единственном экземпляре", — раскатисто и достаточно громко, чтобы я мог уловить сарказм, пророкотал в трубку Арноу. Тейлор в то время был звездой Голливуда, исполнителем главных мужских ролей в кино. Однако взглянуть на меня Арноу согласился.

Последовавшая за этим встреча с Арноу была молниеносной и очень походила на сцену на рынке, когда покупатель приценивается к куску говядины.

Интересно, как могла бы сложиться моя жизнь, не понравься Максу Арноу мой голос при нашей первой встрече? Вместе с Биллом Миклджоном они кружили вокруг меня, словно пара колибри, оценивая вслух мои плечи, рост, внешность, как если бы меня вообще не было в комнате.

Не знаю уж почему, но Арноу заявил, что мой голос ему нравится. Он добавил, что я напомнил ему одного молодого актера, с которым "Уорнер бразерс" заключила контракт и который, не помню, как именно, но доставил студии немало хлопот. Я понял, что Арноу, возможно, подумывает о том, чтобы взять меня вместо этого парня с характером, тем более что и голоса у нас были похожи.

Миклджон, судя по всему, оказался неплохим продавцом: ему удалось убедить Арноу отправить меня на кинопробы. Арноу протянул мне отрывок из пьесы "Филадельфийская история", идущей на Бродвее, попросил выучить сцену наизусть и зайти к нему через пару дней.

К вечеру, когда я наконец добрался до Каталины, на меня набросился Чарли Гримм, менеджер команды "Чикаго кэбз", разъяренный тем, что я отсутствовал, не поставив никого в известность.

Признаться, что мысли мои заняты совсем иным, что я с головой увяз в мечтах о будущем, в котором ему, увы, места не было, я так и не смог.

Я вновь отправился в Лос-Анджелес, теперь уже на кинопробы, продлившиеся, правда, лишь несколько минут. Вся сцена свелась к тому, что мы с одной из начинающих актрис студии обменялись парой фраз из предложенного нам сценария. На следующий день Арноу по телефону сообщил Миклджону, что намерен показать кинопробы Джеку Уорнеру, как только у того найдется свободная минута. Джек Уорнер был крупнейшим киномагнатом, заправляющим студией "Уорнер бразерс", как феодал своим хозяйством.

— Через несколько дней вам позвонят в "Билтмор", — сказал мне Миклджон.

— Какая жалость, — сокрушенно ответил я. — Меня там уже не будет. Я уезжаю завтрашним поездом… Дело в том, что мне необходимо вернуться в студию: скоро открытие сезона, а я веду репортажи с игр "Чикаго кэбз".

Когда я отказался отложить свое возвращение в Айову, Арноу и Миклджон не поверили своим ушам. В тот момент в моем отказе остаться еще на несколько дней никакого скрытого смысла не было, теперь же я понимаю, что тактически это оказался очень удачный ход. В Голливуде привыкли к тому, что у дверей студий всегда стоит очередь жаждущих получить хоть какую-то рольку. Слова "извините, но мне нужно спешить домой" были необычны, а следовательно, запоминались надолго.

Что касается меня, то, трясясь в вагоне поезда, уносящего меня домой, я вглядывался в сменяющие друг друга пейзажи за окном и ругал себя. Какой же я все-таки болван!

Не прошло и двух суток после моего возвращения в Де-Мойн, как я получил телеграмму: "Уорнере" предлагает контракт семь лет (тчк) Опцион течение года (тчк) Что ответить (тчк) Миклджон".

Наверное, я побил рекорд в скорости, мчась на машине к зданию "Вестерн юнион", и тут же написал ответ:

"Подписывайте немедленно, пока они не передумали (тчк) Датч Рейган".

Еще целый месяц я вел репортажи с игр "Чикаго кэбз", но сердце мое им уже не принадлежало. После долгих и грустных прощаний с друзьями я собрал вещи, погрузил их в новый автомобиль, который недавно приобрел за шестьсот долларов, и двинулся в Калифорнию.

Это путешествие после долгих и горьких месяцев, прошедших после окончания колледжа, когда всюду меня встречали отказом, казалось мне сказочным. Я ехал через всю страну в новенькой машине с откидным верхом, обдуваемый приятным теплым ветерком и купаясь в лучах солнца. Я ехал в Голливуд.

Остановился я в "Билтморе", и Джордж Уорд, один из ассистентов Миклджона, предупредил меня, что могут пройти месяцы, прежде чем я получу какую-то роль в фильме. Таких, как я, у них хоть пруд пруди, так что мне еще придется постараться, чтобы меня заметили.

Джордж ошибся. Через несколько дней я уже снимался в своем первом фильме. Правда, поначалу мне пришлось участвовать за кулисами студии в драме, которую можно было бы назвать "Второе рождение Датча Рейгана".

Слава Создателю, им нравился хотя бы мой голос, потому что временами мне казалось — это единственное, что их во мне устраивает.

Первый кадр: гримерная.

— Прическу нужно изменить, — первым делом заявил Макс Арноу сотруднице, занимающейся стрижкой. Та окинула меня взглядом, каким палеонтолог оценивает только что найденное и еще не описанное в науке ископаемое, извлеченное из русла какой-то доисторической реки.

— Боже, кто вас стриг? — вздохнула она и тут же добавила: — Можно подумать, что вас стригли "под горшок", причем огромного размера.

Я по-прежнему носил стрижку, "подобранную" для меня Гарольдом Тином: короткие волосы с небольшим пробором.

Потом выявилась другая проблема. Оказалось, что у меня слишком маленькая голова.

— Где вы откопали это пальто? — Арноу почти с возмущением оглядел мое новое спортивного покроя пальто, специально купленное для того, чтобы произвести на него впечатление. — В нем же нельзя нигде появиться! Плечи слишком велики, и голова от этого кажется еще меньше.

Кадр второй: гардеробная.

— Прикиньте, пожалуйста, что можно с этим сделать, — обратился Арноу к художнику по костюмам.

Мое новое пальто было передано портному, который решил проблему, прикончив пальто: он безжалостно выдрал из него плечи и убрал складки и сборки.

Проделанное слегла улучшило положение, но не совсем. Арноу заявил, что, если выпустить меня на экран в том виде, в каком меня задумал Создатель, станет очевидной вся моя непропорциональность.

— Плечи слишком широки, а шея коротковата, — продолжал настаивать на своем Арноу, как мне показалось, довольно бестактно.

Ощущение было такое, словно вокруг меня кружится целая армия костюмеров и гримеров, то приближаясь ко мне, то отходя в сторону, разбирая по косточкам мои внешние данные. Ну хотя бы один из них выступил вперед и сказал: "А мне его голова кажется прекрасной!"

Нет, всем что-то не нравилось, все были чем-то озабочены, обеспокоены. Потом кто-то вспомнил о Джимми Кэгни, одном из ведущих актеров "Уорнер бразерс". Оказалось, что и у Билли те же проблемы, что у меня: коротковатая шея.

Один из студийных экспертов рассказал, что Джимми удалось разрешить эту проблему при помощи портного: тот выкроил особый ворот для его рубашки, который создавал эффект более длинной шеи и крупной головы. Секрет был в том, что воротничок со спины рубашки кроился, как обычно, но постепенно стойка сужалась и уменьшалась в размере. На концах воротника ее уже не было вовсе, так что ворот просто плоско лежал на груди, открывая взору пару недостающих дюймов тела, которые обычный воротничок закрывал.

— Быстро назовите мне имя этого портного, — раздался нетерпеливый голос.

Итак, хотя бы с одной проблемой было покончено полностью: я отправился заказывать себе рубашки с воротничком "под Кэгни". Но что вы думаете? Вернувшись в студию, я услышал в гардеробной, что мои плечи все-таки слишком широки для головы!

До этого момента я, независимо от моды, носил узкие галстуки и рубашки с небольшим воротничком. Теперь же мне предложили сменить все воротники на более широкие, да еще и с горизонтальными полосками на них, а галстук завязывать особым образом. И все это для того, как мне объяснили, чтобы сократить расстояние между лацканами пиджака и зрительно уменьшить плечи.

Должен признать, что дело свое здесь знали. По сей день я ношу рубашки, фасон которых специально для меня разработан модельерами студии и личным портным Джимми Кэгни.

Следующий кадр: реклама.

Первым пунктом на повестке дня стоял выбор для меня подходящего имени. Вокруг меня собралась целая команда в составе Макса Арноу и нескольких пресс-агентов, не спускавших с меня цепких взоров. Я же чувствовал себя бессловесным манекеном, выставленным в витрине магазина. Мозговой трест бился над одной проблемой: какое имя мне больше всего подходит?

Не обращая на меня ни малейшего внимания, они тасовали имена, предлагая то одно, то другое, затем отметали все предложенное ранее и принимались придумывать заново. Результат был нулевым.

В конце концов я не выдержал. Я решил вмешаться. Взоры, внезапно остановившиеся на мне, выражали чуть ли не ужас, словно я совершил нечто немыслимое. Говорящий манекен? Это невозможно.

Я попросил разрешения напомнить, что мое имя — имя спортивного комментатора радио — хорошо известно довольно большому числу людей, которые, несомненно, узнают меня и на сцене.

— Датч Рейган? — переспросил один из присутствующих. — Поставить в титрах "Датч Рейган" — это абсурд.

Мое имя мне не нравилось, поэтому и в школе, и во время работы на радио я с большим удовольствием пользовался прозвищем, данным мне отцом. Но тут я рассчитал правильно: лучше использовать настоящее имя, чем придуманное кем-то из пресс-агентов, а потому рискнул предложить:

— А как насчет Рональда? Рональд Рейган?

Они переглянулись и принялись вслух обкатывать это имя, словно мячик, перебрасывая его друг другу:

— Рейган. Рональд Рейган…

— А что, это неплохо! — заметил вдруг кто-то.

Минут через десять можно было подумать, что это они нарекли меня Рональдом, настолько единодушно одобрили все предложенный мной вариант.

Вот так было решено оставить меня Рональдом Рейганом.

10

Сказка стала явью.

В понедельник утром, в начале июня 1937 года, я припарковал свой автомобиль на студийной стоянке в Бурбанке, готовый приступить к работе. Ощущая холодящую пустоту и посасывание в желудке, я спрашивал себя, что я здесь делаю. Опять я чувствовал себя новичком в незнакомой школе. Я, обычный двадцатишестилетний радиокомментатор из Айовы, вдруг оказался рядом с такими звездами, как Эррол Флинн, Пэт О’Брайен и Оливия де Хэвиленд. Но они были профессиональными актерами, я же последний раз выходил на сцену пять лет назад в колледже, в любительском спектакле. Конечно, теперь меня нельзя уже было назвать сельским простачком, и все же восточнее Чикаго, севернее Миннеаполиса и южнее Озаркса я еще не выбирался.

Когда меня представили Эдварду Эверетту Хортону, он мягко произнес:

— Рад познакомиться с вами, Рейган. Нам нужны новые лица. Надеюсь, вы здесь приживетесь.

Так и произошло.

Я знал, что в контракте есть пункт, предусматривающий мое увольнение через шесть месяцев, если студия во мне разочаруется. Так что "долгосрочный контракт" был подписан скорее для рекламы.

В студии в первый же день мне показали пробы, по результатам которых Уорнеры и предложили мне работу. Во время просмотра мне хотелось забиться куда-нибудь поглубже под стул — так это было ужасно. Я возненавидел себя. После просмотра я решил, что, если сразу же позаботиться о билетах на поезд, идущий в Де-Мойн, можно как раз успеть к Рождеству.

Я оказался в том же положении, что и другие актеры, работающие по контракту. Руководству студии нравилось, когда актер чувствовал себя несколько неуверенно и не знал точно, как долго он пробудет на студии. Джордж Уорд попытался меня успокоить, объяснив, что студии обычно требуется более полугода, чтобы оценить нового актера, но это было слабым утешением. В тот вечер он пригласил меня к себе поужинать, после чего мы отправились на стадион "Гилмор", где проходили автогонки малолитражных автомобилей. Взглянув на ложу прессы, я увидел там группу репортеров и радиокомментаторов — веселых, уверенных в себе. Впервые я почувствовал некое сожаление, что не вхожу больше в их команду, впервые ощутил себя рядовым зрителем и задумался над тем, сколько должно пройти времени, прежде чем я вернусь к знакомому занятию.

В те годы голливудские студии производили два вида кинокартин: фильмы категории "А", дорогостоящие, с известнейшими актерами в главных ролях, которые должны были привлечь — и привлекали — в кинотеатры все больше и больше публики; и дешевые кинокартины категории "Б", в которых, как правило, снимались новички или менее известные характерные актеры. Как и других новобранцев, "Уорнер бразерс" определила меня в группу актеров категории "Б".

Фильмы этой категории помимо чисто материальных соображений играли еще одну немаловажную роль: для студии они были своего рода научно-исследовательскими отделами, подобно тем, что существуют в промышленности. Заключив контракт с новым актером или актрисой, их бросали в съемочную группу фильмов категории "Б", чтобы проверить, как они будут приняты зрителем. Если, судя по почте поклонников, которая приходила на студию, и реакции зрителей на этих актеров во время предварительных просмотров, им удавалось поладить с аудиторией, они получали более значительные роли и даже могли перейти в категорию "А" на второстепенные роли; дальнейшая проверка показала бы, годятся ли они на роль кинозвезды.

Конечно же, это произошло непреднамеренно, но моей первой ролью на "Уорнер бразерс" оказалась роль радиокомментатора в фильме "Правдивая история". Позднее фильм получил другое название "Любовь витает в воздухе" — типичный продукт категории "Б", поспешно слепленный и тут же забытый.

Моя работа над ролью свелась к одному дню занятий с педагогом по диалогам. И тем не менее она все же оказалась на целый день длиннее, чем подготовка к должности радиокомментатора в Давенпорте. Педагог прошелся вместе со мной по сценарию и заявил, что завтра можно приступать к съемкам.

На следующий день, проснувшись рано утром, я жалел об одном: что не могу немедленно исчезнуть из этого города. Какое было бы счастье вскочить в автомобиль и мчать без остановок до Айовы!

Ничего подобного я прежде не испытывал. Я выступал на сцене, участвовал в стипл-чейзе[20], прыгал с вышки в воду, но ни одно из этих занятий не вызывало во мне такого страха, такой дрожи, какие я испытал, ступив в то утро на съемочную площадку № 8 студии "Уорнер бразерс".

— Не бойся, малыш, — успокаивал меня кто-то из бывалых актеров, занятых со мной в одной сцене. — Плюй на все — и все пойдет как по маслу.

Мне быстро подправили грим, и я занял свое место на площадке. Зажглись прожектора, и режиссер Ник Гринд скомандовал: "Камера… Начали!"

Внезапно я заметил, что дрожь прошла. Мой партнер оказался прав: едва услышав команду режиссера, я забыл о камере, прожекторах, съемочной группе и сосредоточился на одном: так произнести свои слова, чтобы мною мог гордиться сам Дж. Б. Фрейзер, окажись он рядом.

Через пару минут режиссер скомандовал закончить съемку. К моему удивлению, первый дубль ему понравился. Он начал подготовку к съемке второй сцены, а я присел на один из тех плетеных стульев, которые есть на каждой съемочной площадке (хотя моего имени на нем еще не было), и робко подумал: "А что, может, я тут и освоюсь?"

Фильм "Любовь витает в воздухе" мы сняли за три недели, однако прошло месяца четыре, прежде чем он вышел на экран. Все это время меня не оставляло беспокойство: продлит ли руководство студии мой контракт? Однако я постоянно был занят. Через несколько дней я получил роль кавалериста (еще одно совпадение!) в фильме, основанном на подлинной истории. Речь в нем шла о чудесном коне по прозвищу Сержант Мэрфи, который выиграл главный приз на Британских общенациональных скачках с препятствиями. Газета, Де-Мойн реджистер" попросила меня сделать для них серию репортажей о Голливуде. После съемок "Сержанта Мэрфи" я написал: "Не имеет значения, что будут говорить обо мне в будущем, но теперь я с полным основанием могу заявить, что был актером. Если бы я снялся в одном фильме, это можно было бы назвать счастливой случайностью. Но я снялся в двух, а это значит, что я стал актером, — пусть пока что только номинально".

Через четыре месяца на экраны вышел фильм "Любовь витает в воздухе", и я носился по городу в поисках откликов на свою первую роль. По большей части они были доброжелательны. "Голливуд репортер", одна из наиболее влиятельных в этой сфере газет, написала следующее: "Любовь витает в воздухе" представляет нам нового актера, Рональда Рейгана, — естественного, достаточно способного, судя по первой роли, как это довольно часто бывает в Голливуде".

Через несколько дней мой контракт был продлен еще на шесть месяцев, а я получил прибавку к жалованью.

Я позвонил Нел и Джеку и попросил их приехать в Калифорнию. Через несколько недель они уже были в пути. А я по-своему тоже в тот момент лицом к лицу столкнулся с теми же проблемами, что и в первый год учебы в "Юрике", когда тренер Мак Маккинзи перевел меня на пятую линию. Я попал в команду. Теперь передо мной встала цель — вырваться в первый состав.

11

За первые полтора года на студии "Уорнер бразерс" я снялся в тринадцати фильмах. Получалось так, что я практически каждый месяц был занят на съемках. Работать приходилось с восьми утра до семи часов вечера.

В перерывах между съемками я ездил верхом в Гриффит-парке, занимался серфингом на Тихоокеанском побережье либо выполнял требования студийного рекламного механизма. Наши пресс-агенты всё старались подобрать мне в пару одну из моих партнерш по фильму или просто хорошенькую начинающую киноактрису. Что же, в этом была своя выгода, а потому я не особенно противился их усилиям. Куда бы я ни направлялся, за мной следовал студийный фотограф, чтобы собрать материал для популярных журналов. Как результат подобного образа жизни, я возненавидел формальные, расписанные по минутам встречи с участием деятелей кино и фоторепортеров.

После того как мы смонтировали фильм "Любовь витает в воздухе", один из кинооператоров сказал мне: "Похоже, малыш, тебе не следует носить грим. Видишь ли, бывает, что цвет лица актера не позволяет удачно загримировать его, видно, и ты из их числа. Я хочу сказать, что грим на тебе заметен".

Чуть позже, сообщив мне, что я должен буду подыграть в кинопробах молодому актеру, тот же оператор предложил мне попробовать сняться без грима. Тем более что многие без грима выглядят на экране даже лучше, добавил он.

Оператор оказался прав, и пробы это доказали. Больше я гримом не пользовался.

Я уже говорил, что терпеть не мог носить очки, и, приехав в Голливуд, с энтузиазмом согласился на роль подопытного кролика едва ли не для первой пары глазных контактных линз, которые тогда только появились. Линзы были крупные, жесткие, подогнанные под ваши глаза не лучше, чем пара футбольных шлемов, — не слишком большое удовольствие для того, кто их носит. Определенная часть линзы заполнялась специальным солевым раствором. По истечении каждых двух часов этот раствор приобретал сероватый оттенок, и, если вовремя его не сменить, можно было внезапно полностью ослепнуть. Пользоваться этими линзами было неудобно, и все же тщеславие взяло верх. Правда, на съемках я почти не мог их носить, поскольку глаза из-за них казались слегка выпученными. А потому я надевал их только в том случае, если не попадал в кадр или чувствовал, что в данной сцене для меня важнее хорошее зрение, чем приятная внешность.

Некоторые фильмы, в которых я снимался, мне нравились, но в большинстве своем они, конечно, были слабыми. Как говорится, для студии важнее было сделать фильм к четвергу, чем дорабатывать его качество.

До тех пор пока я не получил роль Джорджа Гиппа в фильме "Кнут Рокне — победитель", я был своего рода Эрролом Флинном в фильмах категории "Б". Обычно я играл вездесущих газетчиков, раскрывающих больше преступлений, чем все полицейские бюро, вместе взятые. Едва ли не в каждом фильме я громко кричал в телефонную трубку одну и ту же фразу: "Срочно соедините меня с отделом новостей! У меня есть для них фактик, о котором завтра будет вопить весь город!"

Если студия вдруг решалась занять вас в фильмах высшей категории, появлялась надежда, что за этим последует серия рецензий в газетах и журналах, горы писем от поклонников, восторг и овации зрителей на предварительных просмотрах, и в конце концов вам удастся вырваться из категории "Б". Но, как правило, за надеждой следовало разочарование. Казалось бы, сделана серьезная работа, отданы фильму все силы и душа — и вновь я оказываюсь в низшей категории, слегка ошарашенный таким поворотом. Оставалось только горько сетовать на судьбу и предвзятость решений руководства студии.

Когда я впервые приехал в Голливуд, актеры только что выиграли упорную, длившуюся пять лет борьбу с хозяевами студий за создание своего профессионального союза — Гильдии киноактеров. Это объединение киноактеров должно было стать единственным их представителем, заключающим контракты и ведущим переговоры со студиями. Как и всем актерам, работающим по контракту, мне пришлось вступить в этот союз, чему, признаться, я не очень-то обрадовался. Обязательное членство в каком бы то ни было объединении независимо от желания казалось мне посягательством на мои права. К тому же в то время я не совсем понимал, зачем нужен этот союз. Отношение мое к Гильдии киноактеров переменилось после того, как я поговорил с более опытными актерами, работающими на студии "Уорнер бразерс", и узнал, что до создания этого союза студии их безжалостно эксплуатировали. Конечно, у голливудских звезд проблем было меньше, поскольку они сами обговаривали для себя выгодные контракты и хорошие условия для работы, но с другими дело обстояло иначе. Многих актеров, поддержавших идею создания союза, руководители студий внесли в черные списки и отстранили от участия в съемках.

Я и по собственному опыту замечал, что студийные боссы нередко злоупотребляют своей властью. Для меня же самым ненавистным из человеческих грехов являлось оскорбление человеческого достоинства и покушение на демократические права людей — не важно, со стороны ли тоталитарного правительства, нанимателя или кого другого. Возможно, я унаследовал эту нетерпимость от моего отца: Джек просто свирепел, когда видел, что эксплуатируют рабочего человека.

После того как я стал членом союза, меня выдвинули в правление Гильдии киноактеров. Согласия моего никто не спрашивал, просто в один день мне объявили, что я должен представлять интересы группы молодых актеров, работающих по контракту.

Первое собрание членов правления меня удивило. Мне казалось, что во главе союза должны стоять рядовые актеры, на собственной шкуре испытавшие, что значит студийная эксплуатация, но вместо этого встретил там таких известных голливудских звезд, как Кэри Грант и Джимми Кэгни. Большая часть собравшихся считались приманкой для кассиров, любимцами публики; запросто могли потребовать для себя высоких окладов и выгодных условий и вовсе не нуждались в помощи гильдии. И тем не менее эти знаменитости со всем энтузиазмом, не жалея времени и пользуясь своим авторитетом, боролись за справедливое отношение к простым актерам, каким был и я. В тот вечер я решил, что, если когда-либо стану звездой, все свои силы отдам тому, чтобы помочь актерам и актрисам, находящимся на самом низу служебной лестницы.

Нельзя сказать, чтобы студии по-своему не были заинтересованы в продвижении начинающих актеров, закрывали им путь к вершинам успеха. Конечно, нет. Однако судьбы актеров всецело зависели от их решений, и справедливых, и, к сожалению, несправедливых. Я решил, что пора заняться карьерой самому: у меня родилась идея увязать работу в Голливуде с моей вечной любовью к футболу.

Огромное влияние на меня оказала судьба Кнута Рокне, легендарного норвежца, тренера команды "Нотр Дам", погибшего в авиакатастрофе в 1931 году, после того как он внес ряд изменений в правила игры в футбол.

Как-то за ленчем в студии "Уорнер бразерс" я заговорил о том, что неплохо бы сделать фильм о его жизни, и спросил присутствующих здесь же сценаристов, что нужно для того, чтобы написать такой сценарий. Спустя какое-то время я начал работу над ним. Пэт О’Брайен, ирландец по происхождению, мой коллега и лучший друг, на мой взгляд, как никто подходил на роль Рокне.

Конечно же, нашлась роль и для меня: я мечтал сыграть Джорджа Гиппа. Этот футболист, случайно заглянувший на поле, где тренировалась команда Рокне, со временем стал звездой той же величины, и не менее легендарной, чем сам тренер. Гипп умер через две недели после финального матча.

Сценарий я, кстати, писал совершенно бесплатно. Роль Гиппа — бессменного Гиппера — казалась мне достаточным вознаграждением. И вдруг в одном из номеров "Вэрайети" я прочитал, что студия "Уорнер бразерс" собирается снимать фильм о Кнуте Рокне с Пэтом О’Брайеном в главной роли.

Я бросился к друзьям. Я не мог понять, что происходит. Мне объяснили, что я слишком много говорил о своих планах. Идея понравилась, и студия купила права на сценарий о Рокне. Более того, уже с десяток актеров прошли пробы на роль Гиппа.

К кабинету продюсера я бежал бегом. Влетев в кабинет, я выдохнул свою просьбу: взять меня на роль Гиппа. В ответ я услышал, что совершенно не похож на этого "величайшего футболиста эпохи". Я не уходил и спросил, что это означает. "Если дело в том, что он весил 200 фунтов, так знайте, что во мне даже на 5 фунтов больше, чем было у Гиппа, когда он играл за "Нотр Дам".

Они искали на эту роль атлета. Но ведь большая часть игроков выглядит далеко не по-спортивному, когда на них нет формы. И наоборот: бывают парни, не имеющие к спорту никакого отношения, но кажущиеся эталоном игрока, стоит только соответственно одеть их.

Внезапно я вспомнил слова одного оператора, утверждавшего, что бюрократы из руководства студии верят только тому, что видят на пленке. Вскочив в автомобиль, я на огромной скорости помчался домой и принялся разбирать свой дорожный сундук, который привез из Диксона. Отыскав нужную мне фотографию, где я был снят в форме футбольной команды колледжа, я помчался обратно на студию и водрузил ее на стол продюсера.

Тот внимательно изучил фото, перевел взгляд на меня и сказал: "Могу я оставить ее здесь на некоторое время?"

Не прошло и часа после моего возвращения домой, как зазвонил телефон. Меня просили прибыть на студию в восемь часов утра для кинопроб на роль Джорджа Гиппа. Роль Рокне в этой пробе вызвался сыграть Пэт О'Брайен. На другой день меня утвердили на роль Гиппа.

Недели через две после того, как мы закончили фильм "Кнут Рокне — победитель", я сидел на заднем ряду крохотного зальчика в Пасадене, где проходили просмотры новых фильмов студии. Мне не терпелось увидеть реакцию зрителей на первом же просмотре.

Погас свет, и на экране появились первые кадры. Я почувствовал, что от зрителей исходит какое-то тепло, словно от пылающего очага. Я только что появился на экране, но в очень эмоциональной сцене: умирающий Гипп обращается к Рокне со словами: "Когда-нибудь, если настанут тяжелые времена и мальчикам не повезет, попроси их собрать все силы и выиграть бой для Гиппа. Не знаю, где я буду к тому моменту, да это и неважно. Но я все равно узнаю о победе и буду счастлив".

Мой герой еще не договорил до конца фразу, а в зале уже шуршали носовыми платочками и со всех сторон слышались сдавленные всхлипывания и шмыганья носом. Может быть, это и была та победа, которую я ждал?

Домой я вернулся довольный и не успел еще забраться в постель, как раздался телефонный звонок. Звонили со студии — завтра утром я должен прибыть в костюмерную: "Вы играете роль Кастера в фильме "Дорога в Санта-Фе".

Это был фильм Эррола Флинна, а мне предложили сняться во второй главной роли. Нет, меня вводили в фильм не второй знаменитостью, просто я получал одну из главных ролей в большом кино. На следующий день мне показалось, что сотрудники студии расположены ко мне более дружелюбно. В костюмерной же меня ждала сцена, которую я запомнил на всю жизнь.

Всю ночь швеи студии работали над моими костюмами. Ожидая примерки, я огляделся и заметил вешалку с готовым платьем, на которой болтался ярлычок с именем "Кастер" и фамилией другого актера. Один из работников костюмерной сгреб развешанные костюмы и швырнул их в угол, точно кучу тряпья. Затем на вешалке появились голубые, расшитые золотом мундиры с тем же именем — Кастер, но рядом стояла уже моя фамилия. Я взглянул на кучу тряпок в углу: где гарантия, что подобная участь не будет уготована со временем и мне?

В тот же год, когда я снимался в фильме о Кнуте Рокне, я женился на Джейн Уаймен, также работавшей по контракту на студии "Уорнер бразерс". У нас родились очаровательные Морин и Майкл, однако брак не был удачным, и в 1948 году мы развелись.

После съемок в фильме о Рокне меня стали регулярно приглашать на главные роли в фильмах категории "А". Я смог купить дом для отца с мамой — первый дом, которым они полностью владели, — и, как мне кажется, помог Джеку обрести чувство собственного достоинства, утраченное было после того, как сердечный приступ лишил его работы.

Хотя я и оформил дом на родителей, Джек чувствовал в нем себя как-то скованно, неспокойно. Тогда, посоветовавшись с матерью, я подготовил план действий, который сработал с какой-то магической силой. Я сказал отцу, что не успеваю справляться с письмами своих почитателей, и осторожно спросил его:

— Знаешь, я не настаиваю, конечно, но не можешь ли ты мне помочь? Просто ума не приложу, что делать с этой почтой, когда отвечать, где взять столько фото с автографами на память. Как бы ты отнесся к тому, чтобы стать, ну, скажем, моим секретарем, получая при этом зарплату в студии? Обязанности твои будут состоять в том, чтобы каждый день брать почту, просматривать ее, заказывать фото и т. д.

Предложение отца соблазнило. Это была настоящая работа, дающая ему удовлетворение, и он с охотой принялся за дело.

Однажды Джек показал мне письмо молодой женщины, которая сообщала, что умирает и перед смертью хотела бы взглянуть на мою фотографию.

Я подумал было, что это уловка, к которой прибегают поклонницы, чтобы получить фото актера, но Джек убедил меня фотографию выслать. Спустя какое-то время пришел ответ от сиделки, которая писала, что ее больная, Мэри, умерла счастливой, прижимая к груди мой портрет.

Джек ни разу не упрекнул меня в том, что я сперва не поверил этой женщине. Он продолжал заниматься моей почтой до того самого дня, когда сердце окончательно отказало ему и он умер в возрасте 58 лет, в том самом доме в Калифорнии, который успел полюбить.

Сначала я считал, что ранняя смерть отца вызвана пристрастием к алкоголю. Теперь же подозреваю, что он сорвал свое сердце курением. Курил он много, выкуривая три пачки в день. Причем первую сигарету он прикуривал от спички, а все следующие — одну от другой.

Я думаю, что дом в Калифорнии, который он любил, и работа на студии в конце концов помогли бы ему одолеть проклятие, преследовавшее его столь долго. В тот день, когда мама позвонила мне, чтобы сообщить о его смерти, я был в командировке на Северо-Востоке по делам студии. Нел вспомнила, как однажды вечером застала отца стоящим в задумчивости у окна. Увидев ее, Джек заговорил о своем пьянстве и о том, что, если бы он не пил, их жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Потом он добавил, что решил больше не прикасаться к спиртному, на что она заметила: "Ах, Джек, сколько раз я уже слышала эти слова!" "Я докажу тебе свою решимость", — ответил он и исчез из комнаты, вернувшись через некоторое время с огромным сосудом вина: Джек прятал его от матери. Вылив вино в раковину, отец вдребезги разбил и сам сосуд.

Мама рассказала мне, что Джек вновь стал ходить в католическую церковь неподалеку от дома. Как однажды заметил мне Джимми Кэгни, "он услышал шелест крыльев".

Когда я поспешно вернулся в Калифорнию, Нел рассказала мне еще об одном эпизоде, которым я дорожу. В то время когда должна была состояться премьера фильма о Рокне, Нел сказала мне, как хочется Джеку, ирландцу до мозга костей, побывать там. Я забронировал ему место в одном из поездов студии, умчавших нас в Саут-Бенд на церемонию представления фильма.

Перед смертью Джек вспоминал эту поездку, которая так много для него значила. "Я был там, — повторял он, — когда наш сын стал знаменит".

Несмотря на то что Джеку так и не удалось полностью избавиться от своего проклятия, они с Нел были счастливы, их связывали долгие годы любви.

Мама последовала за ним через двадцать один год, после долгих, мучительных лет болезни, которую сегодня называют болезнью Альцгеймера[21].

12

Боюсь, что самые прекрасные моменты своей артистической карьеры я провел в постели: смерть Гиппа в фильме о Рокне, затем сцена в фильме "Королевская регата", герой которого потерял ноги в результате мести хирурга-садиста, взбешенного его романом с его дочерью.

Готовиться к этой сцене я начал задолго. По замыслу сценариста, я должен был лежать без сознания в постели, затем очнуться, обнаружить, что лишился ног, и закричать: "Рэнди (моя жена, роль которой исполняла Энн Шеридан), а где все остальное?" Еще задолго до съемок я постоянно думал над этой сценой. Настолько ли герой приходит в сознание, чтобы смог закричать? Я решил посоветоваться с врачами, как чувствует себя человек после такой операции, но случая не подвернулось. Наконец, час пробил. Когда я пришел на съемочную площадку, то обнаружил, что в матраце, на котором я должен лежать, вырезана огромная дыра для моих ног. Меня попросили прилечь на постель, чтобы проверить, все ли сделано правильно. Забравшись под одеяло, я тотчас же провалился ногами в дыру, а тело мое под одеялом казалось коротким, кончающимся где-то у бедер. Ног не было, дальше шло плоское, ровное одеяло. Мне сказали, что я могу встать, пока осветители будут ставить свет, но я отказался, заявив, что останусь в постели до съемки.

В тот момент я пережил нечто вроде шока, увидев себя безногим, и не мог оторвать глаз от той точки, где кончалось туловище. Ужас не отпускал меня. Когда оператор подтвердил готовность к съемкам, я шепнул Сэму Вуду, режиссеру: "Снимайте сразу, без репетиций". Думаю, он меня понял. Заработала камера, и я закричал: "Рэнди, а где все остальное?" — в ужасе шаря руками по пустому одеялу. Пересъемок не было. Сэм спокойно заметил: "Можно проявлять", и я понял, что прошел одну из величайших вех в своей карьере. Уверен, что "Королевская регата" — один из лучших фильмов с моим участием, и именно благодаря ему я перешел в категорию ведущих актеров, о которой мечтал с самых первых своих шагов в Голливуде. Боб Каммингс, исполнявший еще одну главную роль в этом фильме, должно быть, позднее не раз удивлялся своему пророчеству. В фильме, глядя на моего героя, он постоянно твердил одну фразу: "Когда-нибудь я еще буду голосовать за него на пост президента".

"Королевская регата" — единственный фильм с моим участием, за который я мог бы получить "Оскара". По крайней мере, разговор об этом шел. Но в тот же год "Уорнер бразерс" сняли кинофильм "Янки-Дудл Дэнди" с Джимми Кэгни в роли Джорджа М. Коэна. В то время студия выдвигала на "Оскара" только один фильм, и выбор пал на, Дэн ди".

Я никогда не завидовал Джимми: не только фильм, но и сам он был восхитителен. Этот актер — он олицетворял американский идеал "крутого парня" — начал свою карьеру танцором, и в этом фильме ему не было равных.

Итак, "Оскара" я не получил, но еще до выхода на экраны "Королевской регаты" поступило предложение от "Уорнер бразерс" подписать новый контракт на семь лет с заметным увеличением гонорара. Подобное предложение означало, что на фильм возлагают большие надежды; я же как следствие этого получаю возможность требовать более высокой оплаты, чем мне предложено, либо перехожу в категорию свободных актеров, как только закончится срок действия контракта.

Переговоры об условиях нового контракта были в самом разгаре, когда мне позвонил брат и сообщил, что японцы разбомбили Перл-Харбор. Вскоре после этого меня пригласили сняться в новом фильме вместе с Эрролом Флинном. Назывался он "Отчаянное путешествие", и мы играли пилотов английских ВВС, сбитых над позициями немцев.

Моим агентом в то время был Лу Вассерман, ставший теперь главой Всеамериканской музыкальной корпорации. Он убедил меня принять предложение студии, напомнив, что как офицер запаса я вскоре могу быть призван на действительную службу, а потому не стоит отказываться от дополнительных денег хотя бы на оставшееся время. Признаться, мне и в голову не приходила мысль о службе в армии. Возможно, причиной тому было плохое зрение, из-за которого я был признан ограниченно годным к прохождению воинской службы.

Я благодарен небу за Лу, прекрасного агента и великолепного друга. Мне повезло, что рядом был такой человек. Через три месяца после нападения на Перл-Харбор я получил письмо из военного ведомства; что в нем было написано, я мог сказать и не читая. На конверте стояла пометка красного цвета "срочное", что уже подразумевало призыв на действительную службу. В письме было предписание через две недели прибыть в Форт-Мейзон, пункт погрузки в Сан-Франциско.

Для того чтобы закончить съемки "Отчаянного путешествия", требовалось больше двух недель. Пришлось при этом изменить порядок работы и первым делом отснять финальные сцены с моим участием. В остальных эпизодах если я и появлялся, то на заднем плане, и меня успешно мог подменить дублер.

Ровно на четырнадцатый день, утром, я предстал перед полковником Филипом Т. Букером, тридцатичетырехлетним кадровым офицером, выпускником военного заведения в Виргинии. Как и других новобранцев службы подготовки офицеров запаса, прибывших из университета в Аризоне, меня назначили офицером связи взаимодействия в группу, отправляющую войска и технику в Австралию. Наша задача состояла в том, чтобы накопить там мощные силы и предотвратить вторжение Японии в Австралию, откуда она могла бы развернуть наступление на Западное побережье США.

На медицинском обследовании все шло прекрасно, пока не коснулись моего зрения. Без очков я просто ничего не видел. Кто-то из врачей, членов комиссии, мрачно изрек, что, если отправить меня за океан, в действующую армию, я подстрелю генерала. Другой поддержал его: "Да и в него бы промазал". Окончательное медицинское заключение гласило: "Годен к ограниченному прохождению службы в континентальных войсках, в интендантских или управленческих подразделениях военного министерства".

Так я стал офицером связи. Все мы, новички, входили в кавалерию. Тогда же мы узнали, что командующий Форт-Мейзоном тоже кавалерист.

Моя служба в качестве офицера связи продлилась всего лишь несколько месяцев. Вскоре меня вызвал полковник Букер и показал приказ, предписывающий перевести меня в военно-воздушные разведывательные войска, базирующиеся в Лос-Анджелесе, штат Калифорния.

Примерно в это время генерал Хэп Арнольд выдвинул идею создания независимого воздушного флота. Он организовал свою службу разведки, чтобы готовить учебные фильмы и делать документальные съемки. В его программу входила подготовка специальных военных кинооператоров, которые должны были сопровождать пилотов в боевых вылетах. Меня как опытного кинодеятеля перевели в это подразделение.

Первым моим заданием было собрать команду технических и творческих работников из сферы кино, признанных не годными к несению строевой службы. Очень скоро, хотя я и был в чине младшего лейтенанта, я уже предлагал майорские должности кинорежиссерам, зарабатывающим по полмиллиона долларов в год. К тому же мы получили преимущественное право распоряжаться призывниками из киноиндустрии. Важно напомнить, что это был один из первых опытов использования "нестроевиков" на военной службе.

Наша воинская часть обосновалась в студии "Хэл Роуч" в Калвер-Сити, прихватив и расположенную поблизости пустующую школу. Эти студия и школа стали тренировочным центром для команды военных кинооператоров. Вскоре это место стало называться "Форт-Роуч" — название, конечно, неофициальное и, как мне кажется, не слишком благозвучное.

Мне пришлось немало покрутиться на своем месте "кадровика" части. Команда военных операторов рвалась во все горячие точки света, а наши учебные фильмы прокручивали во всех подразделениях военно-воздушного флота. Для Хэпа Арнольда мы стали своего рода войсками связи во вновь созданном воздушном флоте.

Были у нас и свои достижения, и свои открытия. Так, мы разработали новый метод инструктирования летчиков-бомбардировщиков перед вылетом на задание. По старым правилам офицер-инструктор, стоя с указкой у карты, объяснял команде маршрут, трассу движения и показывал объекты бомбежки.

Наши же чудо-специалисты по комбинированным съемкам заняли почти весь звуковой киносъемочный павильон и, мастерски орудуя довоенными фотографиями и сообщениями разведывательных служб, соорудили точную модель Токио, со всеми строениями, зданиями и береговой линией, проходящей неподалеку. После этого на подвижный кран была водружена камера, которая и проводила съемки, изображая движение самолета и фиксируя изменения обзора, открывающегося команде воздушных операторов, якобы пролетающих над Токио. После каждой бомбардировки изготовлялись новые фотографии и наша модель города менялась в соответствии с действительным ходом событий. Модель отражала все те разрушения, которые появлялись в результате налетов нашей авиации.

Никакой карты и указки. Эти фильмы были переправлены на военные базы в Тихом океане и сменили устаревшие инструктажи. Моя задача состояла в озвучивании фильма: я обозначал объекты, называл ориентиры, по которым пилоты должны были достичь и опознать цели, а затем в нужное время командовал: "Сбросить бомбы!"

Я стал одним из первых американцев в "Форт-Роуч", увидевшим и узнавшим полную правду об ужасах нацизма. В наши обязанности входила и подготовка секретных фильмов о ходе военных действий для сотрудников главного штаба в Вашингтоне. Поэтому мы постоянно имели дело с огромным количеством секретного материала, отснятого нашими военными кинооператорами по всему миру и ни разу не показанного публично.

В последние месяцы войны мы стали получать секретные фильмы, подготовленные нашими спецподразделениями. В них показывалось освобождение узников гитлеровских концлагерей. Образы, увиденные в этих фильмах, навечно врезались мне в память.

Помню один кадр, показывающий интерьер какого-то здания. Наши солдаты только что захватили лагерь и вошли в здание. Внутри было мрачно, пустынно, как на товарном складе. На полу лежали люди, много людей. Мы с ужасом наблюдали, как над грудой тел приподнималась чья-то рука. Она словно всплывала в океане безжизненных тел и тянулась к нам, моля о помощи.

Помимо этого помню и другие картины, от которых волосы вставали дыбом: пленные в концлагерях, замученные, исхудавшие до костей. Глядя на них, казалось невероятным, что эти люди еще почему-то живы. Помню рвы, заполненные телами убитых, которые просто сгребли бульдозером и засыпали землей. Помню лица жителей окрестных немецких деревень, собранных вместе, чтобы показать им плоды нечеловеческой жестокости их соплеменников.

Вспоминается еще один эпизод. Командующий нашими войсками собрал местных жителей и приказал им отправиться в соседний лагерь. Поначалу люди веселились, смеялись, словно впереди их ожидало необыкновенно приятное и невиданное ранее развлечение. Затем они вошли на территорию лагеря. Оператор поочередно переводил камеру с их лиц на те картины, которые открывались их взорам, и было видно, как меняется настроение этих людей. Мужчины опускали головы, начинали сутулиться, словно стараясь оградить себя от увиденного, лица их серели. Женщины плакали, кто-то упал в обморок, кого-то тошнило. Да, это действительно оказалось неизвестным и невиданным для них зрелищем — жесточайший урок из истории их страны.

Война закончилась, и наше объединение "Форт-Роуч" закрыли. Но я решил сохранить копию одного из фильмов о концлагерях, памятуя о том, как после первой мировой войны зародились слухи, что рядовых американцев пытаются одурачить, используя ложные сведения о зверстве врагов. Я подумал, что неплохо на всякий случай иметь под рукой документальные доказательства.

Как-то раз, спустя уже много лет, мы пригласили к обеду одного из продюсеров с женой. За столом речь зашла о войне и продюсер сказал:

— Никак не могу понять, морочат нам голову или нет, рассказывая все эти ужасы о немцах. Просто не знаешь, чему верить.

— Что ж, попробую помочь вам разобраться, — поднялся я. — Покажу один фильм.

Я установил кинопроектор, повесил экран и предоставил истории самой расставить точки над, i".

В фильме была сцена, когда камера замирает на жуткой колючей проволоке, которой обнесен лагерь. Группа евреев пыталась бежать из лагеря, и уже у ограды их скосили очереди из немецких автоматов. Камера медленно двигалась вдоль ограды, у которой грудой лежали тела убитых, и вдруг замерла: один из них все еще крепко держался за колючую проволоку — последнюю преграду между смертью и свободой.

Жуткая, мучительная сцена: худые, слабые пальцы, вцепившиеся в ржавую проволоку ограды действительно мертвой хваткой.

Когда фильм закончился, продюсер с женой продолжали молча сидеть у погасшего экрана. Глаза их были полны слез.

13

В "Форт-Роуч" впервые с того момента, как Джек разрабатывал свою программу помощи в Диксоне, я столкнулся со спецификой федеральной бюрократии. Примерно к середине войны конгресс засомневался в необходимости использования для военных нужд гражданских служащих. Считалось, что подобная ситуация забирает рабочую силу из оборонной промышленности и уменьшает контингент людей призывного возраста по всей стране. Был издан приказ, требующий сократить общее число гражданских служащих на всех местах. Нас этот приказ особенно не затрагивал. Правда, нам отказались предоставить машинисток для перепечатки сценариев, но лишь потому, что материалы, с которыми мы работали, шли под грифом "секретно" и гражданские лица к ним доступа не имели. Нередко нам был известен объект бомбардировки еще до того, как отдавали приказ о налете, поэтому секретность была обязательным условием нашей деятельности. Но в один из дней я обнаружил у себя в офисе двух посетителей из Вашингтона. Они приехали, чтобы выяснить, насколько нужны нам в работе гражданские лица. Я ответил, что у нас гражданских служащих нет вообще. Тогда один усмехнулся и заметил: "Значит, будут".

И правда, довольно скоро на нашей студии высадился десант человек в пятьдесят, объявивших, что они намерены создать здесь отдел кадров для двухсот будущих сотрудников, которые скоро приедут.

В те дни наша база насчитывала тысячу двести военнослужащих, и весь наш отдел личного состава состоял из восемнадцати человек.

Когда начали прибывать новые служащие, выяснилось, что всех их перевели из той или иной военной организации. Вот так осуществлялась программа по сокращению числа гражданских лиц в военных организациях: на деле их стало еще больше, чем до появления закона. Бюрократы просто переводили их с одного места на другое.

По своей должности и роду занятий я постоянно сталкивался с бюрократами гражданских служб и довольно скоро понял, что недооценивал неэффективность, имперские амбиции и деловую неповоротливость, скрывающиеся под вывесками государственных учреждений в военное время. Если я заявлял, что тот или иной сотрудник нам не нужен, на меня бросали изумленный взгляд: не сумасшедший ли я? Бюрократу вовсе не нужно было сокращение: его зарплата находилась в прямой зависимости от числа подчиненных. А потому его естественное и единственное желание — увеличивать их число, а не сокращать. Именно тогда я понял, как трудно, почти невозможно, уволить ленивого или некомпетентного сотрудника. Единственная возможность избавиться от него — перевести на более высокий пост в другом управлении. Метод этот в те годы, должен признаться, был весьма в ходу.

Наш склад был забит шкафами со старыми донесениями, никому не нужными и не имеющими никакой исторической ценности. Они устарели целиком и полностью. Но война продолжалась, а потому нужны были и склады, и шкафы с бумагами. Однако мы запросили разрешения уничтожить ненужные документы. Ответ был таков: разрешаем при условии сохранения копий с каждого уничтоженного листа.

На какое-то время мне пришлось по заданию уехать из "Форт-Роуч". Еще во время первой мировой войны Ирвинг Берлин поставил на Бродвее спектакль, пользующийся большим успехом. Действующие лица в спектакле в основном были военными, и вся выручка перечислялась в фонд помощи военным.

В Голливуде существует правило: если актер, работающий по контракту, временно отстранен или отсутствует по какой-либо другой причине, включая службу в армии, студия прибавляет потерянное время к контракту. То есть, если после войны я решу вернуться на "Уорнер бразерс", до истечения моего контракта со студией останется столько же времени, что и до моего ухода в армию.

Однако Оливия де Хэвиленд усомнилась в правомерности этого положения и выиграла судебный процесс. Ее победа имела для всех нас огромное значение: те четыре года, которые я отслужил в армии, соответственно сокращали мои обязательства работать на студию, и я выходил на свободный рынок.

Первым фильмом, в котором я снялся после войны, был "Скакун". Я играл в нем вместе с такими известными актерами, как Закари Скотт и Алексис Смит. Этот фильм для меня был чем-то вроде рождественского подарка из детства: речь в нем шла о лошадях, со сценами верховой охоты на лис, конными соревнованиями по прыжкам. Я играл ветеринара Ларри Ханрахана, владельца роскошного чистопородного жеребца по кличке Тар Бэби.

Из-за войны я слегка подрастерял свои навыки верховой езды. За несколько дней до начала съемок я решил позвонить Дэну Дейли, тоже кавалерийскому офицеру запаса. "Дэн, я четыре года не садился на лошадь, — сказал я ему. — У тебя нет никакого человека на примете, кто бы заново научил меня держаться в седле?" Дэн назвал мне Нино Пепитоне, итальянского графа, бывшего капитана итальянской кавалерии, в те дни пользовавшегося репутацией лучшего наездника. Встретившись с Пепитоне, я обнаружил, что он владеет прекрасной чистопородной кобылой черной масти по кличке Бэби. От Нино я узнал такие секреты верховой езды, о которых раньше и не подозревал, а в лошадь просто влюбился. У Нино был некоторый опыт работы в кино, он участвовал в эпизодических ролях, и я убедил студию пригласить его на съемки, а заодно и арендовать для фильма Бэби. Это была прекрасная лошадь! И я рад, что все трюки в фильме выполнял сам, без дублера.

Съемки еще не окончились, когда я уговорил Нино продать мне Бэби, а вскоре стал и владельцем собственного ранчо — восьми акров земли в долине Сан-Фернандо. Исполнилась мечта, которой я грезил еще в Де-Мойне. С помощью Нино мне удалось даже открыть собственный бизнес — я занялся разведением и продажей чистопородных скакунов.

В послевоенные годы Гильдия киноактеров все чаще стала привлекать меня к своей деятельности, к переговорам об условиях контрактов. Думаю, тогда же началась и моя политическая трансформация — как следствие жизненного опыта, пробудившего во мне все возрастающее недоверие к "большому правительству".

Сам того не сознавая, я ступил на тропу, которой суждено было увести меня далеко от Голливуда. Но это случилось позже, тогда же я ни о чем еще не подозревал.

Я вновь начал сниматься и был тому очень рад. После того как Уорнеры закупили права на несколько популярных бродвейских постановок и предложили мне главные роли в них, мне вообще не на что стало жаловаться. Разве что я мог пожалеть об одном: Джеку Уорнеру ни разу не пришло в голову посадить меня верхом на коня в лихо заломленной шляпе ковбоя!

Меня обычно снимали в салонных комедиях, предлагая роли, в которых был бы хорош Кэри Грант. Мне же хотелось играть в сюжетных фильмах. Я считал, что война привила зрителям вкус к событиям, действию. Причем это могли быть фильмы и не о войне: военных лент за четыре года отсняли предостаточно, а приключенческие, со съемками на натуре, вестерны! Но стоило мне лишь заикнуться о подобной роли, как я вновь оказывался в старинной гостиной, облаченный в костюм из серой фланели.

В защиту Джека Уорнера могу добавить только, что он был не одинок. Таков стиль работы Голливуда в целом. Если уж мне выпало сыграть однажды моряка в фильме, принесшем прибыль, можно было быть уверенным, что на сушу кинодельцы выпустят меня нескоро.

— Если вы когда-либо и дадите мне роль в вестерне, — сказал я как-то Джеку, — это, без сомнения, будет адвокат с Востока.

14

К моменту окончания второй мировой воины я, можно сказать, сделался убежденным "ньюдилером"[22]. Я считал, что все послевоенные проблемы могло разрешить правительство, как оно разрешало их в годы депрессии и во время войны, и не доверял большому бизнесу, считая, что крупные общественные предприятия и коммунальные службы должны находиться в ведении государства, а не частных фирм. Если в стране не хватает жилья, чтобы дать крышу всем нуждающимся, построить его должно государство; если медицинское обслуживание нуждается в совершенствовании, значит, нужно национализировать медицину.

В то же самое время мой брат вознамерился стать республиканцем. Долгие часы мы проводили в спорах, нередко даже бурных, обсуждая положение в стране. Брат был недоволен усилением влияния властей, обвиняя Вашингтон в том, что он стремится полностью прибрать к рукам американскую экономику, начиная с железных дорог и кончая угловым магазином. Нил считал также, что нельзя доверять России, нашему союзнику в войне. В ответ я упрекал его в необъективности, в том, что он находится под влиянием Республиканской партии и повторяет слова республиканской пропаганды.

Подобно большинству людей моего поколения, я пережил депрессию и войну и теперь ожидал лучшего и более справедливого общественного устройства. Я искренне верил, что победа нужна нам, чтобы навсегда покончить с войнами.

Однако то, что последовало за днем победы над Японией, мне не понравилось.

Представьте себе, к примеру, что вы решили купить автомобиль. Продавец говорит, что готов вам его продать, но при условии, что вы приплатите еще и ему довольно значительную сумму. Тех, кто четыре или пять лет проходил в военной форме, такое положение не слишком устраивало. Все чаще стали возникать и вспышки расизма, казалось бы, давно забытого, — и это после четырех лет войны, в которой и белые, и цветные сражались плечом к плечу.

Не лучше обстояли дела и в кинобизнесе, раздираемом на части яростными профессиональными спорами. Но больше всего меня беспокоили ростки фашизма, которые я стал замечать в своей стране, — явление, ради уничтожения которого мы воевали.

По всей стране создавались десятки новых объединений ветеранов войны. Подчас эти объединения несли в себе тот же яд фашистского фанатизма, с которым, казалось бы, только что покончила война.

Как я уже говорил, в Голливуде, если вы не поете и не танцуете, то кончите записным оратором. Еще не осознав до конца этой истины, я начал выступать против неонацизма в Америке. Я примыкал едва ли не к каждой организации, встречавшейся на моем пути, которая выступала за сохранение мира. Так я стал членом Всемирного объединения федералистов и Всеамериканского комитета ветеранов войны, покоривших меня своим девизом: "Прежде всего гражданин, потом ветеран". Я действительно боролся за лучший мир и свято верил, что мои выступления способствуют этому.

Однажды после выступления на собрании членов мужского клуба при церкви, прихожанином которой был и я, ко мне подошел наш пастор. Он сказал, что полностью разделяет мои опасения, вызванные ростом неофашизма, а потом добавил: "Ваша речь могла быть еще ярче, если бы вы упомянули и о растущей угрозе коммунизма. Уверен, что вы столь же искренне выступите и против него".

Во время войны русские были нашими союзниками, и я готов был поспорить с любым, кто объявил бы их глупыми или параноидальными.

Я ответил, что не слишком задумывался над коммунистической угрозой, но над его словами стоит поразмышлять. Если же действительно настанет день, когда коммунизм начнет угрожать ценностям и нормам американского образа жизни, я, без сомнения, восстану против него, как выступаю сейчас против фашизма.

Чуть позже меня пригласили в одну из городских организаций. Речь моя, как обычно, была направлена против неофашизма, похоже, занесенного в нашу страну со стороны. Я разносил его в пух и прах. Почти каждую фразу моего выступления собравшиеся встречали аплодисментами. Под конец я сказал следующее: "Я говорил о возрастающей угрозе фашизма в послевоенном мире, но существует еще один "изм" — коммунизм. Если станет ясно, что он несет в себе угрозу всему тому, во что мы верим, чем дорожим, я буду бороться с этим явлением так же беспощадно, как и с фашизмом".

Произнеся эту заключительную фразу, я покинул сцену — к моему изумлению, в мертвой тишине.

Через пару дней я получил письмо. "Долгое время я была обеспокоена, — писала мне одна из присутствовавших на моем выступлении женщин, — подозревая, что в этой организации происходит что-то неладное. Вы, конечно, заметили, каким молчанием были встречены Ваши последние слова, когда Вы заговорили о коммунизме, и поняли, что означает подобная реакция. Мне тогда все стало ясно, и я решила порвать с этой организацией, о чем и хочу сообщить Вам".

Так, благодаря общению со священником и этой корреспонденткой глаза мои раскрылись и я стал замечать события, происходящие в реальной жизни, более того — непосредственно вокруг меня, в той сфере деятельности, где был занят и я, — в кинобизнесе.

В то время киноиндустрия насчитывала сорок три профессиональных союза. Часть из них считались независимыми, но большинство, в том числе Гильдия киноактеров и Международная ассоциация работников сцены (МАРС), входили в состав Американской федерации труда.

За те годы, что мы были на военной службе, появилось и кое-что новое: часть мелких союзов объединилась в единую организацию — Конференцию студийных союзов (КСС).

Ассоциация работников сцены оправилась после кризиса, начавшегося перед войной, когда все бразды правления в этой организации захватили чикагские воротилы, вымогая у администрации студий огромные взятки и одновременно пытаясь создать актерские союзы, которые противостояли бы Гильдии киноактеров. Эти события, правда, произошли задолго до того, как я вошел в мир кино; мне же это стало известно от актеров, которые сами включились в борьбу с чикагской мафией и добились-таки того, что Американская федерация труда исключила вымогателей из своих рядов.

Теперь же возникла другая проблема. Во главе организаций, вошедших в КСС, встал человек по имени Херб Соррел, возглавляющий Союз студийных художников. Он разработал план, как взять под контроль работников студий, объединившихся в союз декораторов — одну из ветвей Ассоциации работников сцены. Декораторов во всей киноиндустрии насчитывалось триста пятьдесят человек, и все же КСС призвала своих членов к забастовке, выдвинув требование, чтобы все студии признали ее в качестве единственного представителя интересов тех организаций, которые являлись ее членами.

МАРС приказала своим работникам не обращать внимания на пикеты, выставленные КСС, и война началась. Понятно, что актеры, не зная, как себя вести в подобных ситуациях, потянулись к руководителям Гильдии киноактеров.

На заседании правления гильдии я предложил созвать встречу, пригласив на нее администрацию студий и лидеров обеих организаций, МАРС и КСС, с тем чтобы попытаться выяснить, что происходит. Поначалу это предложение было воспринято администрацией настороженно, но нам удалось убедить их, что Гильдия киноактеров выступает лишь в качестве посредника и проследит за тем, чтобы на встрече не было никаких неожиданностей.

На этой встрече выяснилось, что забастовка, к которой призывали лидеры КСС, — чистой воды надувательство. Их не волновали ни заработная плата членов организации, ни условия их контрактов со студиями. Главной целью оказалось отобрать у других союзов то, что принадлежало им по праву.

Последнее слово оставалось за актерами: если мы откажемся выходить на работу сквозь отряды пикетчиков, под угрозой окажется вся киноиндустрия. Если же бойкотируем пикеты — студии смогут продолжать работу.

Присутствовавшие на этой встрече актеры сообщили свое мнение правлению гильдии. Забастовка была признана незаконной, порожденной узковедомственными интересами двух объединений, и актерам предложили бойкотировать пикеты.

На следующей неделе правление гильдии собрало всех своих членов на общее собрание, на котором я должен был довести до сведения собравшихся наше решение и предложить актерам продолжить работу.

Я в это время был на побережье, на съемках, куда уехал дня за два до этой встречи, как вдруг меня подозвали к телефону на ближайшей заправочной станции. Звонивший не представился, но предупредил меня, что, если я выступлю с подобной речью, найдутся люди, которые займутся мною. "Причем так, — добавил он, — что сниматься вам уже больше не придется".

Я рассказал о звонке режиссеру фильма, и по окончании съемок, когда я вернулся на студию, меня уже дожидались двое полицейских. Мне вручили пистолет с кобурой, которые я проносил не снимая семь месяцев, а у моего дома поставили охранника.

Уже позже я узнал, что мне собирались плеснуть в лицо кислотой. Действительно, после этого моя карьера в кино была бы закончена.

Как и было условлено, я выступил перед членами гильдии, объяснив, что забастовка носит мошеннический характер. Две тысячи семьсот сорок восемь человек проголосовали за продолжение работы, пятьсот девять выступили против.

Вскоре ворота студии превратились в место кровавых побоищ. Чуть ли не ежедневно здесь проходили схватки между теми, кто шел на службу, и забастовщиками, поддерживаемыми "добровольцами" со стороны. Союз портовых рабочих со штаб-квартирой в Сан-Франциско, подозреваемый в том, что среди его членов немало коммунистов, выслал многочисленных пикетчиков в поддержку бастующих, в домах и автомобилях начали взрываться бомбы, люди получали серьезные ранения. Тех рабочих, кто пытался проехать на студию сквозь линии пикетчиков, окружали, насильно открывали окна и двери автомобилей, чтобы дотянуться до непослушного. Если пикетчикам удавалось схватить такого водителя за руку, а это случалось нередко, — они выворачивали ее, пока не раздавался хруст костей. После чего несчастного отпускали со словами: "А теперь давай топай на свою студию. Посмотрим, какой из тебя сегодня получится работник".

Мы решили ездить на работу вереницей из нескольких автомобилей или нанимали автобусы. В полночь актерам, которым утром нужно было быть на студии, звонили, чтобы сообщить, где им собираться. Однажды, прибыв на условленное место, я обнаружил автобус, полыхающий в пламени: оказывается, в него швырнули зажигательную бомбу.

Пока события разворачивались таким образом, руководители гильдии продолжали встречаться с лидерами забастовки, чтобы по возможности прийти к какому-то разумному решению. Эти встречи продолжались чуть ли не ежедневно в течение месяца.

Как-то я вернулся домой после одной из таких встреч с некоторой надеждой, что нам удалось продвинуться в переговорах. Но на следующее утро, когда мы вновь встретились, в комнату для переговоров ворвались забастовщики со своими юристами и предъявили нам ультиматум, состоящий из двадцати семи новых требований. Ни одно из них ранее не выдвигалось, однако пикетчики отказывались прервать забастовку, если эти требования не будут нами удовлетворены.

И все же мы победили: в феврале 1947 года забастовка была прекращена. Причиной тому послужило решение гильдии и ряда других союзов, поддержавших нас, игнорировать пикеты. Мы продолжали работать, не обращая на них внимания. В результате не только сорвалась забастовка, но рухнула и сама Конференция студийных союзов.

Спустя какое-то время произошло другое событие: несколько членов коммунистической партии, работающие в Голливуде и участвовавшие в попытке переворота, выступили с публичным заявлением, рассказав в деталях о том, как Москва пытается прибрать к рукам кинобизнес. Комитет по расследованию антиамериканской деятельности при сенате Калифорнии после долгого разбирательства признал, что забастовка отчасти явилась результатом этой попытки Советов взять под контроль Голливуд и содержание его фильмов. Хотя лидер забастовщиков и отрицал свою принадлежность к компартии, расследование все же располагало доказательствами обратного. А годом позже лидеры союза, членом которого он являлся, пришли к выводу, что он "сознательно и добровольно сотрудничал с группами, находящимися в подчинении у коммунистической партии".

В первые послевоенные годы на долю американских фильмов приходилось семьдесят процентов всего экранного времени в мире. Поэтому для меня становилось все более очевидным, что Иосиф Сталин намеревался превратить Голливуд в проводника идей советского экспансионизма, конечной целью которого было распространить коммунизм на весь мир.

Итак, борьба за контроль над Голливудом продолжалась и после забастовки. Долгое время я считал, что лучшее средство справиться с коммунизмом — это либеральная демократия, только что одержавшая победу над гитлеровским тоталитаризмом. Именно либеральные демократы считают, что люди вправе сами выбирать для себя лучшее будущее, а не подчиняться горстке лидеров, определяющих их судьбы, как это делали коммунисты, нацисты и другие фашиствующие группировки.

Однако мне пришлось убедиться, что и среди "либералов" немало таких, кто не переносит даже упоминания о красном перевороте в Голливуде. Они и слышать не хотели, что у Москвы были такие намерения, что она намеревалась прибрать к своим рукам Голливуд и другие отрасли американской индустрии путем подрывной деятельности. Они так и не поняли, что Сталин — опасный преступник, сеющий смерть. Для них борьба с тоталитаризмом — это своего рода "охота на ведьм" или "травля красных".

15

Однажды вечером — я уже собирался лечь спать — в мою дверь постучали. Было это во время забастовки. Посмотрев в дверной глазок, я увидел двух мужчин с удостоверениями ФБР. Я открыл дверь, и они попросили разрешения войти, чтобы задать несколько вопросов. Я пригласил их в дом, поинтересовавшись между делом, что же такое может быть известно мне, чего не знало бы ФБР. В ответ я услышал следующее: "Любой человек, которого так, как вас, ненавидят коммунисты, может быть нам полезен". Фраза показалась мне любопытной, и я попросил объяснить поподробнее, что она означает.

Мне ответили, что на собрании членов коммунистической партии в Лос-Анджелесе, состоявшемся на днях, выплыло и мое имя (сказанное, без сомнения, означало, что на собрании присутствовали и люди из ФБР). Один из выступавших на этом партийном сборище в сердцах заявил: "Черт побери, собираемся мы заняться этим ублюдком Рейганом или нет?"

Мои визитеры рассказали мне о расследованиях ФБР, доказавших, что коммунисты пытались взять контроль над "живой рабочей силой" в Голливуде, чтобы влиять на содержание его фильмов. Удобным каналом для осуществления этой цели оказались несколько довольно известных голливудских киносценаристов, которые либо состояли в компартии, либо сочувствовали ей. Под конец сотрудники ФБР попросили разрешения время от времени встречаться со мной, чтобы обсуждать развитие событий в Голливуде. Я не возражал.

Вскоре после этого визита я получил приглашение занять одно из вакантных мест в совете директоров Голливудского комитета независимых граждан по искусству, наукам и профессиональному обучению. Эта организация, хорошо известная по начальным буквам слов, входящих в ее название, — КНГИНП, — начала свое существование в годы правления президента Франклина Д. Рузвельта, поддерживала его политику и пользовалась заслуженной известностью и авторитетом, привлекшим в ее ряды немало громких имен в Голливуде.

Подобно другим организациям, членом которых я состоял, этот комитет торжественно обещал бороться с любыми проявлениями фашизма и защищать наши социальные и национальные завоевания. Я чувствовал себя весьма польщенным этим предложением и едва мог дождаться первой встречи с его руководителями.

На совещании присутствовали около шестидесяти членов совета, большую часть которых я не знал. Напротив них за столом расположились совершенно неизвестные мне члены исполнительного комитета. По мере того как собрание стало набирать силу, я почувствовал легкое раздражение тем, как оно ведется. Решался деловой вопрос, как вдруг один из присутствующих заметил: "Ну, едва ли нужно обсуждать эту проблему всем собранием. Исполнительный комитет вполне может взять ее на себя". Второй момент, откровенно не понравившийся мне, был связан с выступлением Джимми Рузвельта, сына президента Рузвельта и моего знакомого. Джимми сказал, что организации, подобные нашей, должны проявлять бдительность и не допускать влияния людей, симпатизирующих коммунистам. Эти слова вызвали в адрес Джимми буквально шквал обвинений, и достаточно резких, со стороны некоторых крупных голливудских сценаристов. Доур Скэри, глава студии "Метро Голду ин Майер", сидел рядом со мной. Я толкнул легонько его локтем в бок и спросил: "А где остальные члены совета? Где руководители студий? Почему их нет?" Доур удивленно взглянул на меня, склонился к моему уху и шепнул: "Загляни после собрания к Оливии де Хэвиленд".

Оливия входила в исполнительный комитет КНГИНП. В тот вечер у нее собралась небольшая, человек в десять, компания людей, имеющих отношение к комитету. Я был поражен, услышав об их подозрениях, что коммунисты пытаются прибрать к рукам их организацию. Разговоры на эту тему продолжались, и, обернувшись к Оливии, я прошептал: "Знаете, Оливия, я был уверен, что вы — одна из "них". Она рассмеялась: "Как забавно. А я думала то же самое о вас".

Вначале я решил было, что в качестве нового члена совета мне лучше побольше молчать и слушать остальных. Однако, имея некоторое представление о тактике коммунистов — благодаря своему общению с ФБР, — я предложил внести в резолюцию для исполнительного комитета несколько пунктов, с которыми коммунисты явно не согласятся. Мы попросили Оливию на следующей неделе представить эту резолюцию на рассмотрение, а там уж посмотрим, что из этого получится.

Итак, мы составили текст, явившийся, по существу, безобидной декларацией принципов, закончив его фразой, в которой совет снова подтвердил свою "веру в свободное предпринимательство и демократическую систему" и отверг "коммунизм как нежелательный для Соединенных Штатов".

На следующей неделе, пока Оливия представляла нас на совещании, мы с нетерпением ждали ее возвращения. Примерно через час зазвонил телефон: это была Оливия. "Они провалили резолюцию", — сказала она.

Вернувшись, Оливия рассказала, что за резолюцию был подан всего один голос.

Что ж, это лишь подтверждало наши подозрения: комитет стал фасадом, за которым притаились коммунистические организации. Прячась за спины нескольких вполне благонамеренных голливудских звезд, они возвели прикрытия, позволяющие сохранять к ним хоть какое-то доверие.

На следующий день несколько человек решили сложить с себя обязанности как членов правления, так и членов самой организации.

Эти люди оказались последним оплотом, на котором зиждилось доверие к комитету, и через неделю он оказался не у дел, чего, правда, нельзя сказать о его руководстве.

Вывеска с названием КНГИНП исчезла с дверей кабинета, но на ее месте появилась новая. На деле все оставалось по-прежнему: те же люди, те же цели, только фасад был заменен новым.

Через день после того, как я выступил с речью перед членами Гильдии киноактеров, призывая Голливуд объединиться и совместными усилиями отразить попытку коммунистов взять контроль над киноиндустрией, мне пришлось выступать на собрании ветеранов в одной из организаций, в работе которой я также принимал участие. Собрание проходило в заброшенном магазинчике, специально предоставленном нам для этой цели.

Приехав на встречу, я прошел в середину комнаты, выискивая свободные места. Помещение было разделено проходом, по обеим сторонам которого стояли раскладные стулья. Увидев, что одно место свободно, я двинулся туда. Внезапно я понял, что в помещении что-то происходит: стоило мне опуститься на свободный стул, как все, кто сидел по эту сторону прохода, поднялись и перешли на противоположную, оставив меня в одиночестве.

Вскоре стало известно, что и эта организация находилась под влиянием коммунистической партии и была в Голливуде ее прикрытием.

Нужно признать, что коммунистам удалось прибрать к рукам столько голливудских организаций только благодаря своей упорной работе и организаторским способностям. Несмотря на то что число их членов было явно невелико — всего один процент, они проникали во многие объединения, первыми являлись на все собрания и последними их покидали, добровольно приняв на себя нелегкие обязанности по обработке вполне благонамеренных либералов вроде меня.

Забастовка, организованная коммунистами, попытка захватить контроль над КНГИНП и другими организациями оставили в моей душе глубокий след. Думаю, что именно осознание этого события — попытки коммунистического переворота в Голливуде с его огромной аудиторией, превышающей пятьсот миллионов человек, — заставило меня принять предложение о выдвижении на пост президента Гильдии киноактеров, а в конечном итоге вывело на политическую арену.

Лучший отзыв, который я когда-либо получал за свою работу, касался, увы, не актерской деятельности. Похвала в мой адрес прозвучала из уст моего коллеги Стерлинга Хайдена, одно время увлекавшегося коммунистическими идеями, но впоследствии отошедшего от них. Выступая на суде, Хайден сказал: Рональд Рейган в 1946 году действовал как целый батальон, хотя выступал в одиночку, — так мощно он противостоял попыткам коммунистов захватить власть в Голливуде".

В конце концов нам всем вместе удалось справиться с "коммунистической болезнью", но эта схватка имела свои темные стороны. Были в этой истории и свои жертвы, и свои злодеи.

В Голливуд приехали представители комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. На мой взгляд, эти люди не столько искали коммунистов, сколько добивались собственной популярности: они обвинили в связях с коммунистическими организациями многих прекрасных людей, чья вина состояла лишь в том, что они придерживались либеральных убеждений.

Как только распространилась весть о попытке коммунистического переворота в Голливуде, это стало модной темой среди политиканов, ищущих известности и падких до скандала. Многие из них не стеснялись злоупотреблять своими полномочиями ради популярности. Конечно, тому способствовал сам ореол кинобизнеса, притягательность имен, занятых в нем. Повторяю, я целиком и полностью был за то, чтобы коммунистов вышибли из Голливуда, но я против пренебрежения правдой и правилами игры. И я должен признать, что в ряде случаев представители комиссии по антиамериканской деятельности набрасывались на ни в чем не повинных людей, внося их имена в черные списки.

Так, совершенно бездоказательно были обвинены в приверженности коммунистическим идеям Джимми Кэгни, Хэмфри Богарт и другие вполне благонадежные американцы. В Голливуд приходили сотни писем со всей страны, в которых люди заявляли, что не пойдут в кино и театры, если актерам, чьи фамилии перечислены в этих письмах, не будет разрешено сниматься в кино. Эти петиции подписывали тысячи людей. События приобретали необратимый характер.

Мы лицом к лицу столкнулись с дилеммой: с одной стороны, Оливия де Хэвиленд и другие близкие мне по убеждениям люди четко были настроены на то, чтобы избавиться от коммунистов. С другой стороны, мы должны были защитить невиновных. Для того чтобы как-то решить проблему, решено было созвать совет работников киноиндустрии. Задача совета — войти в контакт с теми сотрудниками отрасли, кому начали угрожать и чьи имена были занесены в черные списки. Конечно, не в наших силах было полностью "обелить" человека, но помочь ему самому сделать это мы могли.

Мы убеждали этих людей, что им необходимо публично заявить о своей непричастности к коммунистическим идеям, а также предстать перед ФБР или комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, то есть решиться на шаг, сделать который не мог бы ни один убежденный коммунист. Мы брали на себя организацию этих встреч и готовы были поручиться за невиновность своих подопечных. С другой стороны, если человек отвергал наше предложение, мы честно признавались, что не сможем ему помочь.

Подобная система помогала подозреваемому в коммунистических связях самому "обелить" себя, и работала она безотказно. Если уж мы ручались за того или иного сотрудника, то и отрасль в целом, и общественность безоговорочно соглашались с нами.

Все эти события как бы заново открыли мне глаза. Вернувшись сразу после войны на студию "Уорнер бразерс", я придерживался ортодоксально-либеральной позиции, заключавшейся в следующем. Я считал, что коммунисты — если таковые вообще существуют — это просто заблудшие либералы и, кем бы они ни были, едва ли они могут представлять реальную угрозу для меня или для других. До меня доходили слухи, что Москва хотела бы внедриться в средства массовой информации, особенно в самые мощные из них, но я отбрасывал эти слухи в сторону как безосновательные, порожденные кампанией "травли красных".

Теперь же я знаю, и знаю из первых рук, что коммунисты готовы использовать ложь, обман, насилие и другую подобную тактику, которая потребуется, чтобы способствовать советскому экспансионизму. Я по собственному опыту знал, что Америка не сталкивалась со злом более коварным, чем коммунистическая угроза.

16

Из пятидесяти трех картин, в которых я снимался, тридцать одна была снята до войны и двадцать две — после. Особенно гордился я своей работой в фильмах "Голос горлицы", "Джон любит Мэри", "Нетерпеливое сердце", "Команда победителей", не говоря уже о "Кнуте Рокне" и "Королевской регате". В "Команде победителей" я играл роль известного бейсболиста Гроувера Кливленда Александра.

После войны в Голливуде произошли значительные перемены, и, к сожалению, в основном к худшему.

Когда в 1937 году я впервые приехал в Голливуд, там насчитывалось семь ведущих киностудий. Каждая располагала огромными площадками для киносъемок, центром которых был павильон звукозаписи — громадное, похожее на сарай строение, где снимались сцены в интерьере. Были здесь и площадки с изображением окрестностей Нью-Йорка, и западный городок с фальшивыми фасадами салунов и покрытой пылью главной улицей. Студии владели также своими ранчо в долине Сан-Фернандо, где снимались сцены из вестернов, а также велись натурные съемки.

Голливуд тогда напоминал старую кондитерскую: на заднем дворе шла выпечка, с фасада — торговля. У каждой студии был свой набор актеров, писателей, режиссеров, музыкантов и продюсеров, работающих над фильмом, а также своя сеть кинотеатров по всей стране, где проводились просмотры. Студия являлась своего рода сборочным конвейером, обеспечивающим безостановочное производство фильмов, растекающихся потом по кинотеатрам.

Эта система производила большую часть самых лучших фильмов, снятых в те годы. Каждая студия была своего рода огромной семьей. Вы принадлежали либо к клану "Уорнер бразерс", либо к "Метро Голдуин Майер", либо к "Парамаунт", и круг вашего общения, как правило, замыкался актерами, постановщиками и режиссерами вашей же студии. Подчас в семье случались раздоры, но система в целом сообщала киностудии стабильность и единство. Так или иначе вы были ее частью.

Но после войны все изменилось. Ряд частных кинотеатров выдвинули иск, направленный против трестов и объединений. В результате министерство юстиции издало указы, согласно которым студии должны были либо заниматься производством фильмов, либо заправлять кинотеатрами и заниматься кинопрокатом. Делать и то и другое одновременно не разрешалось.

Это решение в одну ночь вывернуло Голливуд наизнанку. Конечно же, студии предпочли производство фильмов. Однако с этого момента они не могли уже содержать свой штат актеров и других сотрудников, работающих по контракту, поскольку всецело зависели от прихоти владельцев кинотеатров и должны были снимать фильмы в соответствии с их пожеланиями.

Из-за налоговых проблем многие ведущие актеры вынуждены были отказаться от страховки, которую обеспечивал контракт со студией и еженедельная зарплата. Я был в их числе. Я попадал в девяносто четвертую шкалу налогообложения, а это означало, что государство забирало большую часть того, что я заработал. Эта чудовищная несправедливость складывалась годами в системе обложения актеров налогами. Я был свидетелем карьер кинозвезд, пронесшихся, подобно комете, — ярких и сияющих во время полета, затем мгновенно сгоравших и исчезавших с горизонта чуть ли не в одну ночь. Однако в момент их недолгого восхождения почти все доходы новой звезды уходили на уплату налогов, практически ничего не оставляя человеку.

Как бы то ни было, я уверен, что намерение правительства изменить систему работы студий было неверным. Оно разрушило стабильность отрасли под предлогом борьбы с монополизацией кинобизнеса студиями. Но монополии в чистом виде не было! Всегда существовала острая конкуренция, выгодная всем. Семь студий соревновались друг с другом за выпуск лучшего фильма. Если же фильм не удавался, это становилось очевидным на первом же просмотре: зрители "голосовали ногами".

Владение кинотеатрами гарантировало студии от чрезмерных потерь: если расчет был неверен и фильм не пользовался успехом, они могли вернуть хотя бы часть затрат, выпуская его на экраны кинотеатров, которые находились в их ведении. А это в свою очередь давало возможность студиям привлекать к работе новые силы, создавая своего рода "фонд риска".

Зрители тоже были не внакладе: они могли сами создавать своих кумиров — легендарных, выдержавших испытание временем, какими были Кларк Гейбл, Оливия де Хэвиленд, Гари Купер, Джимми Стюарт и многие другие.

Остальные же — тоже прекрасные актеры, такие, как Джуди Гарленд или Мики Руни, были рождены для иной славы. Когда студия находила нового актера, обладавшего, по мнению администрации, талантом и обещающего стать заметной фигурой в кино, — скажем, хорошенькую девушку, игравшую в школьном спектакле, — с ним заключали контракт, обеспечивающий минимальную зарплату, а потом отправляли на учебу в специальные школы, где будущий актер учился играть, петь и танцевать. После этого из его способностей — конечно, всячески их развивая, — старались выжать все возможное.

Студийные администраторы понимали, что звезд создают не они, а публика. Их задачей было отснять такой фильм, в котором способность и талант данного актера расцвели бы пышным цветом. В их же возможностях было и закрепить за новыми актерами репутацию прекрасных характерных актеров, которым не суждено, правда, стать звездами. В те дни великие звезды создавались временем, постепенно, и их имена и лица были столь же известны каждому, как лица ближайших родственников. За этим следила рекламная машина студии. Каждый актер имел своего агента, в обязанности которого входило проследить, чтобы его имя попало в профессиональные газеты, было упомянуто в колонках светской хроники, в киножурналах. Так создавался образ. А от образа зависело и число проданных на фильм билетов.

Уйдя на договорную работу, я дал согласие в течение трех лет сниматься каждый год в одном фильме на студии "Уорнер бразерс". Одновременно я мог работать на "Парамаунт", "Метро Голдуин Майер", "РКО" и "Юниверсал". Наконец-то я начал сниматься в вестернах. Моими любимыми фильмами в этом жанре стали "Последний аванпост" и "Королева коров из Монтаны" с участием Барбары Станвик. В фильме "Последний аванпост" я снимался вместе со своей любимой кобылой Бэби, той самой, на которой ездил и которую купил, снимаясь в фильме "Скакун".

В конце 40-х годов произошло событие, которое можно расценить как своего рода ответный удар американцев по Голливуду на попытку коммунистического переворота. Кинобизнес сделался мишенью для политиканов, атакующих его как рассадник красной заразы и аморального поведения. В результате по всей стране стали появляться организации, требующие ввести цензуру в кино.

Конечно, как и в любой большой человеческой организации, у нас встречались разные люди, но плохих все же было меньше, а значит, и большая часть антиголливудской пропаганды была неправдой. Мне как президенту Гильдии киноактеров часто приходилось выступать в защиту киноиндустрии в целом.

Поначалу, встречаясь со служащими Голливуда и владельцами кинотеатров, я просто объяснял, насколько важно всем нам держаться вместе, давая отпор тем кинокритикам и газетным хроникерам, которые обрушивали на нас потоки клеветы. Это поможет не только улучшить положение дел в отрасли, но и вернет доверие народа.

Я с энтузиазмом расписывал преимущества совместной борьбы с коммунистической угрозой и сетовал, что большинство из нас ведет вялый, однообразный образ жизни, забывая о том, что кино является важнейшим фактором американской культуры. Довольно скоро мне уже приходилось выступать с такими речами раза по два на неделе, а со временем изменилась и аудитория — я стал реже выступать перед коллегами, все чаще встречаясь с членами "Ротари-клаб" или местных торговых палат.

Сейчас я понимаю, что моя жизнь в тот момент начала претерпевать политические изменения. Как я уже говорил, с войны я вернулся либералом: как и отец, я верил, что правительство сумеет решить все наши проблемы, опираясь на опыт "великой депрессии". Только позже я понял, что по-настоящему конец депрессии положила война. Перемены в моем политическом сознании начались, когда я в годы войны столкнулся с государственной бюрократией и понял, что дело для них — нечто второстепенное. Затем ситуация в Голливуде, попытка коммунистического переворота, в которую многие из моих либеральных друзей просто отказывались верить. К тому же я имел некоторый опыт жизни в стране, обещавшей всем всеобщее благоденствие от колыбели до могилы; то благоденствие, которое либералам так хотелось бы позаимствовать. В 1949 году я четыре месяца провел в Англии, снимаясь в фильме "Горячее сердце". Тогда у власти в стране была Лейбористская партия. И я воочию убедился, как подобное "государство всеобщего благоденствия" само отучает жителей этой прекрасной динамичной страны работать.

Возможно, причиной тому было влияние отца, а может, и собственный опыт, приобретенный в годы депрессии, но я стал испытывать все возрастающее доверие к Демократической партии. Я полностью согласен с ее основателем Томасом Джефферсоном, который сказал: "Демократы относятся к людям как к последнему и самому надежному хранилищу силы; они дорожат ими и готовы отдать им всю энергию, необходимую для реализации задач, которые они в состоянии разрешить… Равные права всех людей и счастье каждого отдельного индивида признаются сегодня единственной законной целью любого правительства".

Однако в 30-е годы в партии начали происходить значительные перемены. Джефферсон часто повторял, что лучшее правительство — это самое малое правительство, добавляя при этом: "Правительство — это не хозяева народа, а слуги. Слуги того народа, которым они управляют". А Эйб Линкольн однажды заметил: "Принципы Джефферсона — это аксиомы свободного общества". И все же в годы депрессии демократы начали отходить от своих принципов, формируя правительство, которое не только постоянно увеличивалось в размерах, но требовало себе все больших прав в регулировании социально-экономической жизни страны, вторгаясь и в те сферы, которые лучше бы было оставить для частного предпринимательства.

Постепенно я сформулировал собственный критерий "лучшего правительства": нет такого предприятия, за исключением разве что службы национальной безопасности, которым более эффективно управляло бы федеральное правительство, чем частный предприниматель.

В послевоенные годы наша федеральная бюрократия продолжала расти, сталкивая Америку — из самых лучших, конечно же, побуждений — на тропу "ползучего" социализма. Наше правительство, правда, не национализировало банки и железные дороги, зато прибирало к рукам непропорционально большую часть национального дохода, введя систему прогрессивных налогов, и косвенно захватывало контроль над деловыми кругами, издавая правила и предписания, которые зачастую давали правительственным бюрократам власть решать их судьбу.

Итак, довольно скоро мои речи в защиту Голливуда стали приобретать иную окраску. А вскоре в моем доме раздался телефонный звонок, который полностью изменил мою жизнь, неизмеримо обогатив и украсив ее.

17

Мне позвонил режиссер Мервин Лерой и сообщил, что одна из актрис, занятых в его фильме, нуждается в моей помощи. Звали молоденькую актрису Нэнси Дэвис, и она пребывала в отчаянии от того, что в списки членов нескольких коммунистических групп попало по ошибке ее имя. Теперь ей приходят по почте приглашения на собрания этих групп.

Мервин был совершенно уверен, что молодая актриса не имеет никакого отношения к левому движению, и, зная о моем активном участии в защите лиц, незаконно обвиненных в коммунистических связях, попросил разобраться и в этом деле.

Как президент Гильдии киноактеров, я навел справки и выяснил, что в кинобизнесе заняты несколько актрис с одинаковыми именами и фамилиями, то есть несколько Нэнси Дэвис. Та же, о которой просил Мервин, действительно не имела никакого отношения к коммунистическим организациям. Я сказал Мервину, чтобы он успокоил девушку: ее репутация вне подозрений.

Спустя какое-то время Мервин позвонил вновь. Оказалось, что его заверений недостаточно и юная особа по-прежнему в волнении.

— Понимаешь, такой у нее характер, — объяснял Мер-вин, — ее страшно волнует: что подумают о ней люди? Позвони ей сам, успокой, ладно? У тебя это лучше получится. Пригласи ее поужинать, что ли, а там уж разговор сам собой сложится.

Я согласился. Мне понравилась сама идея встретиться с молодой актрисой, работающей по контракту с "Метро Голдуин Майер", хотя никогда раньше я ее не видел. К тому же подобные встречи входили в мои обязанности президента гильдии.

Тем не менее, позвонив ей, я на всякий случай сказал:

— Я жду рано утром важный звонок, поэтому, боюсь, нам придется встретиться пораньше.

— Прекрасно, — ответила Нэнси. — Я тоже — какое совпадение! — жду звонка и должна вернуться домой не поздно.

Что ж, у нее была своя гордость. Конечно, мы оба лгали.

Заехав за Нэнси в тот вечер, я, как Пит Макартур, опирался на две тросточки. Дело в том, что несколько месяцев назад я повредил бедренную кость, выступая на благотворительном матче по софтболу, и все еще прихрамывал.

Мы отправились в ресторан на Сансет-стрит, и я довольно скоро понял, что Нэнси не терпит даже мысли о том, что ее могут принять за кого-то другого.

Я предложил как один из вариантов разрешения проблемы сменить имя, тем более что актрисы довольно часто так поступают. В ответ Нэнси подняла на меня свои прекрасные карие глаза и логично заметила, заставив меня почувствовать всю нелепость моего предложения: "Но ведь Нэнси Дэвис — это мое имя".

Довольно скоро разговор от волнующих девушку проблем перешел на ее семью, на жизнь в целом. Мать Нэнси была актрисой и играла на Бродвее, а отец был выдающимся хирургом. Хотя мы и намеревались расстаться довольно рано, мне не хотелось, чтобы эта встреча кончилась так быстро, и я спросил:

— Вы видели Софи Таккер? Она поет сегодня в "Сиро"[23], это совсем рядом. Давайте заглянем туда, если не возражаете.

Она ничего не слышала о Таккер, и мы отправились в "Сиро" на первое выступление певицы. Затем мы решили остаться на следующее выступление и разошлись по домам только часа в три ночи. Никто из нас и не вспомнил о якобы ожидаемых рано утром звонках. Я предложил Нэнси поужинать вместе на следующий день, и мы отправились в "Малибу-инн".

После этого первого знакомства мы еще встречались время от времени, иногда в компании друзей — Билла и Ардис Холден. Конечно, у каждого из нас была своя жизнь и свой круг знакомых, но тропы наших судеб уже переплелись.

Так продолжалось несколько месяцев, пока мне не пришлось выступить с речью перед членами "Юниор лиг конвеншн"[24], собравшимися в отеле "Дель коронадо" в Сан-Диего. Я ждал этой встречи с нетерпением, это был мой любимый маршрут в те годы: скоростное шоссе вдоль побережья, справа — вид на безбрежные голубые просторы Тихого океана, слева — плавные очертания зеленых калифорнийских холмов.

Для полного блаженства недоставало только приятного попутчика, и я задумался, кого бы пригласить с собой. Внезапно я понял, что единственный человек, с кем мне бы хотелось разделить радость поездки, это Нэнси Дэвис. Она охотно приняла мое предложение, добавив, что сама является членом чикагского отделения "Юниор лиг".

Очень скоро Нэнси оказалась и единственной, кому я охотно назначал свидания. И вот однажды за ужином — мы сидели за столиком на двоих — я сказал ей: "Давай поженимся".

Конечно же, Нэнси заслуживала более торжественной обстановки для такого момента, однако — благослови ее Бог! — она просто положила свою руку поверх моей и ответила: "Давай". Почти сразу же после этого разговора я начал работу в новом фильме, и свадьбу пришлось отложить на два-три месяца.

Если бы о нашей свадьбе пронюхали репортеры Голливуда, в церковь невозможно было бы войти. Поэтому, извинившись перед Нэнси, я предложил, чтобы венчание прошло спокойно и тихо. Она согласилась, и 4 марта 1952 года мы обвенчались в небольшой церкви в Сан-Фернандо Вэлли. Нас было всего пятеро: мы с Нэнси, Билл Холден как шафер, Ардис, свидетельница со стороны Нэнси, и священник. Церемония оказалась весьма трогательной.

После венчания мы поехали домой к Биллу и Ардис на ужин, где нас уже ждал фотограф, сделавший снимки на память об этом дне. После ужина мы отправились в Риверсайд, в семидесяти милях юго-восточнее Лос-Анджелеса. Там мы должны были переночевать, чтобы утром уехать в Финикс, где проводили отпуск родители Нэнси.

Тот вечер, когда судьба свела нас с Нэнси, можно считать прямым доказательством того, что Господь вел меня по жизни.

Мне за все эти годы довольно много приходилось выступать с речами, высказывая свое мнение. Однако найти нужные слова, чтобы передать всю свою любовь к Нэнси, я не могу. Она стала частью моей жизни. Иногда мне кажется, что и жить по-настоящему я начал только после встречи с нею.

С самых первых дней наше супружество оправдало все самые радужные юношеские представления о семейной жизни. Оно дало нам радость взаимного общения, наполнило нашу жизнь, и каждый день привносил в наши отношения что-то новое, счастливое.

Нэнси завладела моим сердцем, заполнив ту пустоту, которую я до того старался не замечать. Когда после трудного дня я возвращался домой, я чувствовал, как согревает меня ее тепло, словно с мороза попадаешь в уютный, согретый огнем очага дом. Стоило ей лишь только выйти из комнаты, как я уже начинал скучать.

После замужества Нэнси решила расторгнуть семилетний контракт со студией "Метро Голдуин Майер". Возможно, другие женщины и могут сочетать карьеру с семейной жизнью, полагала она, но ее это не устраивало. Она хотела быть просто женой.

Наверное, объяснить, что значило для меня наше супружество, можно словами героя одного из моих фильмов, Гроувера Кливленда Александра, которые он говорит своей жене Эйлин: "Я верю, что Господь не оставляет меня, ведь он дал мне тебя". Я готов подписаться под этими словами, ежедневно вознося хвалу Создателю за Нэнси.

В колледже, на занятиях по философии, наш учитель часто говорил мне, что в мире существует два типа людей: одни скептически воспринимают других, пока те не докажут, что кое-что значат, другие изначально верят в доброе начало в человеке, пока жизнь не убедит их в обратном.

Мне кажется, эта идея отражает то различие, которое существовало между Джеком и Нел, а, возможно, и между мной и Нэнси. Не знаю, кто из нас чаще бывал прав. Я считаю, что люди в целом изначально добры, и ожидаю от них лучшего. Нэнси тоже не отрицает этого в людях, но какой-то внутренний инстинкт предупреждает ее о пороках, если таковые имеются.

Она относится к типу людей, которые заняты своей семьей, домом и готовы защищать свой мир. Если вам приходилось видеть медведицу, в ярости взметнувшуюся на задние лапы, готовую к сражению, если ее самцу или одному из медвежат угрожает опасность, то можете представить себе, как Нэнси относится к тем, кто, по ее мнению, может повредить ее близким или предать их.

Хотя большинством фильмов, в которых я снялся в качестве свободного актера, я доволен, есть несколько, о согласии сниматься в которых я сожалею. А спустя какое-то время меня стало волновать то направление, в котором стала развиваться моя актерская карьера.

Смятение, вызванное соглашательскими указами министерства юстиции, все еще продолжало отражаться на кинобизнесе, и никто не знал, к чему это приведет. Порою казалось, что студии стараются выйти из кризиса, создавая, как ни странно, все более и более слабые фильмы.

Посоветовавшись с Нэнси, я решил отказаться от съемок в плохих фильмах и ждать действительно достойного предложения.

Так прошел год, в течение которого я не снялся ни в одном фильме. Мне присылали много сценариев для ознакомления, но ни один из них мне не нравился, и я отказывался от съемок, даже если мог заработать на них полмиллиона долларов. Финансовые пробелы я старался заполнить, приняв приглашение сняться на телевидении.

Вскоре у нас с Нэнси родилась дочь Патриция Энн, и ее появление внесло свою долю радости в наш дом. Правда, в финансовом плане времена мы переживали не лучшие. Еще до того, как я принял решение отказываться от плохих ролей, мы купили в Пасифик-Палисейдс дом. К тому же я был владельцем ранчо в Сан-Фернандо Вэлли, где разводил чистопородных лошадей. Выплата долгов за этот дом и высокие налоги оставляли нам весьма незначительную сумму для сбережений.

Пришлось откликнуться на несколько предложений со стороны, чтобы поддержать семью.

Я по-прежнему не пел, не танцевал, однако, прихватив в качестве зрителя Нэнси, в течение двух недель выступал в ночном клубе при отеле "Лас фронтир" в Лас-Вегасе в качестве ведущего при группе "Континентале". Публика принимала меня хорошо, отзывы в прессе тоже были доброжелательные, платили потрясающе, и мне предложили поработать у них и в следующий раз. Однако и я, и Нэнси скучали по своим калифорнийским друзьям, по дому, прокуренный же зал ночного клуба не вызывал особых симпатий, а потому по истечении двух недель мы с радостью вернулись домой.

Конечно, я в любой момент мог получить приглашение на Бродвей, который был заинтересован в участии голливудских актеров в их представлениях, но мы с Нэнси оказались преданными калифорнийцами, и долгосрочные связи с Нью-Йорком нас не интересовали. Получал я немало предложений сняться в ведущих ролях в телесериалах, но, увы, — я был принципиальным противником таковых.

Я считал, что телесериал — это что-то вроде поцелуя смерти для актера кино. Владельцы кинотеатров убеждены, что ни один зритель не пойдет в кино, чтобы увидеть актера, которого все бесплатно видят каждый вечер дома на экранах своих телевизоров. Кроме того, многие телесериалы длятся по два-три года, и после их окончания ни публика, ни продюсеры вас ни в какой другой роли не представляют.

В конце концов рекламные съемки на телевидении не только помогли нам как-то перебиться с деньгами, но и вывели меня на один из тех жизненных поворотов, незапланированных и неожиданных, которые уводят далеко в сторону от той цели, к которой, как вы думали, вы идете.

18

Тафт Шрейбер, возглавлявшим телевизионную службу в "Мьюзик корпорейшн оф Америка", знал, сколь непреклонен я в отношении телесериалов. И все же в 1954 году он обратился ко мне со следующим предложением: компания "Дженерал электрик" искала возможность купить новую телевизионную программу, и он предложил им новый драматический телесериал, в котором нашлось бы дело и мне. Как актер я был занят лишь в немногих сценах, зато каждую неделю появлялся бы на экране в качестве ведущего этого телесериала.

Я понимал, что, если мое лицо, сияющее лучезарной улыбкой, каждую неделю будет появляться в каждом доме по всей стране, это может привести к эффекту, подобному передержке в фотографии, а это уже смертельно опасно для киноактера. Но сама идея работать на телевидении, влияние и экономическое процветание которого с каждым днем усиливались, меня устраивала. К тому же это предложение позволяло мне избежать опасности примелькаться в однотипных ролях, если бы я начал сниматься в сериале.

В общем, я принял предложение. Так родился "Дж. Э.-Театр", который в течение восьми лет по воскресеньям в девять часов вечера выходил на встречу со зрителями. Причем выходил с лучшей, как мне думается, программой тех дней, которые нынешние историки ностальгически окрестили "золотым веком телевидения". Каждое воскресенье "Дж. Э.-Театр" предлагал зрителям новую историю, с новым составом исполнителей. Приведу один удивительный факт: нет ни одного обладателя "Оскара" в Голливуде, который хотя бы раз не появился в одной из постановок этого сериала.

Моя новая работа предоставила мне возможность сыграть вспомогательную роль в необычайном эксперименте, осуществленном американской промышленностью. До этого времени большинство гигантов американской индустрии находилось под сильным централизованным управлением внутри одного региона — например "Юнайтед стейтс стил" в Питтсбурге и "Дженерал моторс" в Детройте. Однако Ральф Кординер, глава фирмы "Дженерал электрик", человек замечательный и обладающий даром предвидения, считал, что его фирма будет развиваться более динамично, если рассредоточить производственные операции по всей стране. Мелкие подразделения, возглавляемые сильными местными управляющими, которые могут самостоятельно распоряжаться большей частью продукции и размещением мощностей, более конкурентоспособны и более надежны на рынке, чем крупные, тяжеловесные конгломераты, подчиняющиеся мощному головному предприятию. Таково было мнение Кординера, и я считаю, что он абсолютно прав.

Кординер внедрил в жизнь свои идеи с огромным размахом, учредив сто тридцать девять заводов фирмы "Дженерал электрик" в тридцати девяти штатах.

В процессе преобразований Кординер обнаружил, что подобная стремительная децентрализация порождает и определенные моральные проблемы. К примеру, управляющие теми предприятиями фирмы, которые были расположены на значительном расстоянии от головного предприятия в Нью-Йорке, подчас могли решить, что головная фирма забыла о них, считая их людьми второго сорта.

Кординер попросил меня, в дополнение к моей основной работе телевизионного ведущего, объехать несколько заводов фирмы, расположенных в глубинке, то есть стать своего рода посланцем доброй воли головного управления фирмы. Тот факт, что ведущий "Дж. Э.-Театр" приезжает в самые отдаленные районы, где расположены заводы фирмы, должен был продемонстрировать заботу нью-йоркского управления о всех своих сотрудниках, где бы они ни работали. Мое появление на заводах фирмы служило укреплению связей между заводом и общественностью того региона, где этот завод располагался. Местные управляющие получили указания появляться вместе со мною на всех событиях местного значения.

Поначалу все мои обязанности сводились к тому, что я прогуливался вдоль конвейеров и, если это не мешало работе, выступал перед рабочими с помоста, срочно сооруженного здесь же, в цехе. Я рассказывал им о Голливуде, о готовящемся телесериале, отвечал на вопросы, а потом отправлялся дальше, на следующий завод.

Через год или два после начала этих туров представитель фирмы "Дженерал электрик", сопровождавший меня в этих поездках, сообщил, что у меня назначено выступление перед группой служащих фирмы, работающих над проектом по сбору средств на благотворительные цели. Думаю, от меня ожидали обычных голливудских рассказов, но я решил произнести речь о чувстве гордости от дарения и о важности деяния, когда человек не дожидается, чтобы за него все сделало правительство. Я подчеркнул, что, когда в дело помощи нуждающимся вовлечен рядовой гражданин или частные группы, ни один цент из пожертвований не уйдет на накладные или административные расходы, тогда как в программе правительственной помощи накладные расходы вдвое превышают размеры выплат.

Я возвращался на место под гром оваций. Когда же мы ехали обратно, представитель фирмы сказал мне: "Не знал, что вы такой оратор". Я скромно ответил: "Что ж, у меня было время набраться опыта".

И эта поездка, как и другие, внесла очередные перемены в мою жизнь: с тех пор в мое расписание помимо встреч с рабочими фирмы стали включать выступления в местных организациях, таких, например, как "Юнайтед фонд" или Торговая палата. Вскоре компания стала уже получать запросы на мои выступления перед значительными аудиториями, например "Игзекьютив-клаб" в Чикаго или "Коммонуэлс-клаб" в Сан-Франциско[25].

За восемь лет я прокрутился по всей стране на поезде и автомобиле, побывав почти на каждом из ста тридцати девяти заводов фирмы "Дженерал электрик", а на некоторых и не единожды. За это время я встретился более чем с двумястами пятьюдесятью тысячами служащих фирмы, причем не просто пожимал им руки, но и говорил с ними, и выслушивал их.

Оглядываясь назад, я осознаю, что это была неплохая школа для человека, который мыслит свое будущее на общественном поприще, хотя, поверьте мне, в те годы я и не думал ни о чем подобном.

В качестве спортивного комментатора радио я время от времени вылетал на спортивные матчи или другие события, с которых должен был вести репортажи. Летал я на биплане с открытым верхом, надев шлем и защитные очки, и полеты эти мне очень нравились. Но в начале 50-х прошла просто эпидемия авиакатастроф, и я почувствовал некое предубеждение к полетам. Можно назвать это интуицией, но я чувствовал, что пока мне лучше не летать, иначе рано или поздно я окажусь именно в том самолете, с которым произойдет какое-либо несчастье. А потому даже в контракте с "Дженерал электрик" я оговорил, что авиаполеты для меня исключены.

Я знал, что рано или поздно это предчувствие пройдет и я снова буду летать, но я знал также, что интуиция подскажет мне, когда настанет это время. Пока же я наблюдал за меняющимися пейзажами разных штатов из окон поезда. И до сих пор самый комфортабельный для меня вид путешествия — это экспресс "Супер чиф", мчащийся из Лос-Анджелеса в Чикаго.

Поначалу мои выступления касались в основном кинобизнеса, но вскоре я постарался внести в них нотки предостережения. Так было с Голливудом, и, если не быть осторожным, люди и других профессий могут оказаться в таком же положении, что и мы: им также будет отказано в справедливом отношении со стороны правительства. Ведь если это случилось с кинобизнесом, значит, это может случиться и со всеми другими отраслями.

Довольно скоро после того, как я начал украшать свои выступления подобными ремарками, я заметил одно интересное совпадение. После выступления ко мне обращались самые разные люди примерно с одними и теми же словами: "Знаете, если вы думаете, что дела в вашей работе так уж плохи, так послушайте, что происходит в моей…"

Я слушал, пока мои собеседники приводили примеры вторжения правительства в их дела и той неразберихи, которую это вмешательство порождало, или жаловались, что бюрократы, выдумывая огромное количество правил и предписаний, пытаются учить их вести дела.

Эти поездки стали для меня своего рода аспирантурой в области политических знаний. Я наблюдал, как реально правительство воздействует и влияет на американцев, и то, что я видел, значительно отличалось от того, чему нас учили в школе.

От сотен людей со всех концов страны я слышал жалобы на то, что разбухающее и набирающее власть федеральное правительство все чаще и чаще посягает на те свободы, которые казались нам незыблемыми. Я слышал об этом столь часто, что вскоре понял: даже самые гарантированные свободы находятся в опасности, поскольку на сцене появилось так называемое "долговременное правительство", о появлении которого даже и не догадывались творцы нашей конституции: федеральная бюрократия приобрела такую власть, что могла уже определять политику, мешая тем самым исполнению чаяний не только рядовых граждан, но и избранных народом их представителей в конгрессе.

Я записывал все, что мне рассказывали, вернувшись домой, наводил некоторые справки, а затем включал в свою новую речь те примеры, которые приводились на встречах с простыми американцами. Их набиралось у меня немало. Так, я выяснил, что правительство разработало шесть программ, которые должны были бы помочь фермерам, разводящим птицу, увеличить производство яиц. Существовала еще и седьмая программа, на разработку которой ушло почти столько же денег, как и на шесть предыдущих. Программа предусматривала скупку излишков яиц при перепроизводстве.

Со временем та часть моих выступлений, в которых я касался правительства, все удлинялась, на рассказы же о Голливуде оставалось времени все меньше и меньше. Вскоре самым главным я стал считать предупреждение о растущей угрозе правительственного вмешательства в дела людей. В конце концов я забыл о голливудских историях и все свои речи посвящал защите частного предпринимательства.

Ни одно правительство добровольно не пойдет на сокращение своих рядов — такова была тема моих последних выступлений. Особый упор я делал на том, что всем американцам необходимо держаться вместе и защитить те свободы, которых нас пытались лишить. Если на выборы правительства явится менее 60 процентов избирателей, это будет равносильно тому, как если бы мы добровольно отдали себя в руки врагов. Сама система нашего правления покоится на лозунге: "Мы, народ…"[26], но если мы, народ, не будем обращать внимания на то, что действительно происходит, то у нас не будет и никаких прав жаловаться и возмущаться, когда дела пойдут совсем уж плохо. Об этом я и говорил на встречах с людьми, объясняя, что начать нужно с уяснения того, что же происходит в нашем правительстве.

Я твердо убежден, что держать аудиторию в напряжении, зачитывая свое выступление по бумажке, невозможно, но когда вам приходится выступать три, четыре, а то и более раз за день, как это бывало со мной, трудно удержать в памяти все, что хочешь сказать. Поэтому, усовершенствуя методику, впервые опробованную мной еще в дни моих первых выступлений в Голливуде, я стал вести краткие записи, что делаю и до сих пор.

На специальных небольших карточках я стал записывать основные положения, о которых хотел сказать в выступлении, часть слов записывая в сокращенном виде. Взглянув на карточку, я мгновенно восстанавливал в памяти все предложения. Двумя-тремя словами я мог записать содержание забавной истории или шутку, которые намеревался привести в выступлении (к сожалению, эта привычка не лучшим образом сказалась на моем правописании, особенно когда нужно отправить кому-то срочную записку). В технике моих записей последняя фраза выглядела бы следующим образом: "к сож., эта прив-ка не лучш. обр-ом сказ, на моем пр-нии".

Итак, платформу для выступлений предоставляла мне фирма "Дженерал электрик", содержание же речей было полностью отдано на мое усмотрение. Мои юношеские либеральные убеждения посеяли во мне недоверие к большому бизнесу, а потому я подозревал, что рано или поздно и содержание моих речей будет определять сама фирма. Не раз так и случалось.

В 1958 году в нашей жизни произошло еще одно радостное событие: родился наш второй ребенок, Рон. В 1960 году — я тогда уже пятый год был президентом Гильдии киноактеров, — возглавив первую и самую важную забастовку киноактеров, я решил сложить с себя обязанности президента и стал партнером одной из кинокомпаний. Тем самым, с точки зрения гильдии, я из ожидающего приглашений босяка превращался в продюсера.

Отдельные журналисты считают, что моя борьба со студиями за права актера на посту президента гильдии помешала моей актерской карьере, как это случилось и с ее основателями, но я ни о чем не жалею. Как-то после забастовки 1960 года один из репортеров, бравших у меня интервью, спросил, не считаю ли я, что работа в гильдии мешает моей работе в кино. Я ответил, что отчасти это, может быть, и так. Однако не думаю, что меня отказываются приглашать на съемки из-за того, что имеют на меня зуб. За все годы работы в гильдии я не помню случая, чтобы после какого-либо бурного заседания кто-то из ее членов затаил на другого злобу. Нельзя же считать каждую несложившуюся карьеру результатом чьей-то мести. Конечно, людей, участвующих в создании фильма, много, и для них ваш образ складывается и из тех представлений, которые они почерпнули, общаясь с вами в обычной жизни, а не с киноэкрана. Подчас вас просто перестают воспринимать как актера, а ваш образ, сложившийся в их сознании, не имеет ничего общего с вашей последней ролью. Вы запомнились им не в кино, а за столом заседаний, произносящим обличительные речи в чей-то адрес. Вот это уже конец. Вокруг вас возникает своего рода атмосфера предубеждения, причем люди тотчас же забывают, откуда она взялась. Просто при следующем распределении ролей в новом фильме ваше имя больше не вспоминают.

И все же не могу сказать, что мне не повезло. Годы, проведенные в Голливуде, одарили меня большим, чем я мог ожидать. И я, и Нэнси могли бы назвать массу доказательств того, что это были поистине счастливые годы. На средства, выплаченные мне фирмой "Дженерал электрик", мы смогли построить прелестный дом с видом на Тихий океан, набитый всевозможной электроаппаратурой, поставленной нам все той же благодарной фирмой.

Одновременно мы купили триста пятьдесят акров земли и ранчо в Санта-Моника Маунтине к северу от Лос-Анджелеса, которое мы очень любили. Конечно, много времени я проводил в разъездах по делам фирмы, и все же выдавались периоды — и достаточно долгие, — когда я мог все свое время посвящать семье, жить на ранчо, ездить верхом.

По моему убеждению, именно верховая езда открывает совершенно особое ощущение — ощущение близости человека и животного. Трудно выразить это словами, но внезапно приходит чувство ответственности за животное, один загривок которого, казалось бы, сильнее и мускулистее, чем ваше тело. С того момента, когда лошадь делает первый шаг, ваше тело каждым мускулом откликается на ее движения. И эта связь, это чувство единства не только физическое, но и духовное. Не знаю уж почему, но для меня нет более удобного времени для умственных занятий, чем верховая прогулка.

Когда вы верхом на лошади движетесь по тропинке, слегка подскакивая на ухабах и впадинах, вслушиваясь в стук копыт о землю и легкий скрип кожаного седла, а над головой сияет солнце, и здоровый конский запах, смешиваясь с ароматом цветущих деревьев, опьяняет вас, — вы начинаете постигать удивительную гармонию окружающего, и ваши собственные мысли обретают покой и порядок. Уверен, что верхом на лошади легче решить самые серьезные проблемы!

Во время этих прекрасных верховых прогулок на своей любимой кобыле Бэби я много размышлял о жизни и, как мне думается, пришел к ряду важных решений.

19

Я окончательно отошел от либерально-демократических убеждений и стал республиканцем в 1960 году, когда за пост президента страны против Джона Кеннеди боролся Ричард Никсон.

Однажды, вернувшись домой, я сказал Нэнси: "Знаешь, я внезапно понял следующее: все то, за что я критикую правительство в своих речах (да даже и не в речах — проповедях), я же сам и поддерживаю каждые четыре года. То есть я голосую за людей, которые и несут ответственность за происходящее в стране. Они осуществляют эту программу растущего правительственного вмешательства в дела людей, которое я обличаю".

Понятно, что, как либерал-демократ, я выступал против Ричарда Никсона. В 1950 году, когда Никсон выдвинул свою кандидатуру в сенат от штата Калифорния, его соперницей выступила Хелен Гэган Дуглас, жена моего приятеля и коллеги Мелвина Дугласа. Конечно же, я вел активную кампанию в поддержку Хелен и против Никсона. Победил Никсон, правда, в жестокой схватке и выдвинув голословное обвинение Хелен в том, что она симпатизирует коммунистам. В те дни я готов был выступить на стороне любого демократа, нуждавшегося в моей помощи. В 1948 году я участвовал в предвыборной кампании на стороне Губерта Хэмфри и Гарри Трумэна. Последнего я и по сей день считаю выдающимся президентом, с одной, правда, оговоркой. У него достало здравого смысла, чтобы докопаться до сути проблем, он добрался до бюрократии, а когда пришлось принимать жесткое решение, он его принял. Его политика отличалась от политики трат и налогов других демократов. За последние шестьдесят лет только в течение восьми федеральный бюджет был сбалансирован, и четыре года из них пришлись на годы президентства Трумэна. Оглядываясь назад, я думаю, что во многом наши взгляды совпадали, проживи он дольше, возможно, Трумэн, как и я, перешел бы на другую сторону в своих политических убеждениях. По моему мнению, единственное, что помешало ему добиться полного величия, — это его решение не поддерживать генерала Дугласа Макартура в вопросе о войне в Корее.

Я, как и Макартур, считаю, что если мы, нация, народ, посылаем наших парней за границу, под пули, то мы просто обязаны сделать все, чтобы эту войну выиграть. Никогда не забуду пророчества Макартура: "Если мы проиграем корейскую войну, нам придется начать другую, на этот раз во Вьетнаме". Раньше я ничего о Вьетнаме не слышал, разве что помнил из географии, что существует французский Индокитай. Насколько же Макартур оказался прав!

Дуайт Эйзенхауэр, сменивший Трумэна в Белом доме, тоже вызывал у меня восхищение. В 1952 году я вместе с другими демократами подписал телеграмму в его адрес, призывая баллотироваться на пост президента от Демократической партии. В то время Эйзенхауэр еще не принял окончательного решения, но я не сомневался, что ему придется вступить в борьбу: я чувствовал, что коль скоро речь идет о президентстве, то есть о судьбе нации, то решающим оказывается не желание кандидата, а мнение общества. В конечном счете решает народ.

Когда же Айк решил баллотироваться на стороне республиканцев, я подумал: если меня устраивала его кандидатура от демократов, почему та же кандидатура от республиканцев не подойдет? Итак, я агитировал и голосовал за Айка, впервые выступив на стороне Республиканской партии. В 1960 году, когда в предвыборную борьбу против Кеннеди готовился вступить Никсон, я все еще помнил неприятности, связанные с выборами в сенат десять лет назад. Когда же я упомянул об этом в разговоре с Ральфом Кординером, он заметил: "Думаю, что в отношении Никсона ты не прав".

Ральф добавил, что только что слышал выступление Никсона перед бизнесменами. Поначалу его приняли настороженно, но постепенно настроение собравшихся переменилось. Никсону удалось доказать, что он надежный и достойный гражданин своей страны.

К тому времени я настолько почитал Кординера, что решил произвести переоценку и своего отношения к Никсону. Выяснилось, что он вовсе не такой разбойник, как это старались доказать либералы, а потому я решил включиться в предвыборную кампанию на его стороне, то есть против Кеннеди. Я сказал Никсону, что хочу зарегистрироваться на выборах как республиканец, но он возразил, что как демократ я принесу ему больше пользы. Таким образом, я решил не менять своей партийной ориентации до окончания выборов.

Узнав о моем решении, ко мне с просьбой о встрече обратился Джозеф Кеннеди, отец Джона, находившийся тогда в Голливуде. Он попросил меня еще раз все как следует взвесить и поддержать его сына, но я отказался.

Несмотря на то что по просьбе Никсона я согласился зарегистрироваться на выборах как демократ, к 1960 году я им уже не был. Еще пару лет я числился в стане демократов, но процесс моей политической переориентации завершился в 1960 году.

С тех пор, чем больше я узнавал о намерениях либеральных демократов обуздать частное предпринимательство и капитализм, создать государство всеобщего благоденствия и обманом навязать стране варианты социалистического развития, тем решительнее менялись мои взгляды.

Величайший из либералов, основатель Демократической партии Томас Джефферсон однажды заметил: "Мудрое и сдержанное правительство, для того чтобы удержать народ от самоуничижения, даст ему свободу самому регулировать свою занятость в промышленности или в общественном благоустройстве и не станет вырывать кусок хлеба изо рта трудящихся. Такова конечная цель всякого хорошего правительства". Первый раз участвуя в выборах в двадцать один год, я отдал свой голос за Франклина Делано Рузвельта. Его программа предусматривала сокращение федеральных расходов на 25 процентов и возвращение местным органам власти авторитета и автономии, отобранных федеральным правительством. Рузвельт говорил также, что "федеральное правительство должно покончить и покончит с выплатой пособий по безработице. Длительная зависимость от этого вида помощи порождает духовное и моральное разложение, в основе своей разрушающе действующее на национальный характер".

Большая часть программ помощи безработным, предложенных Рузвельтом в годы депрессии, были вынужденными мерами, вызванными необходимостью. Я убежден, что в его намерения — и намерения его либеральных сторонников — не входило превращать программы помощи в представления по раздаче средств даром, представления, которые, как в ловушку, затянут семьи американцев в единообразную и бесконечную зависимость от нашего правительства. "Приучать людей, что кто-то сделает за них то, что они могут и должны делать сами, — это опасный эксперимент, — говорил великий лидер лейбористского движения Сэмюэл Гомперс. — Последние исследования доказали, что благосостояние рабочих зависит от их собственной предприимчивости".

Классический либерал убежден, что человек должен быть хозяином своей судьбы. Он также считает, что лучшее правительство — это малое правительство. Таковы основные принципы свободы и самоуважения, являющиеся основой американского образа жизни и американского духа. Но вот появились новоиспеченные либералы, отвергающие все, во что верили до них. Они заявляют, что правительство мудрее отдельно взятого человека и в состоянии определить, что необходимо и что лучше для каждого индивида; оно лучше сумеет организовать экономическую и деловую жизнь в стране в соответствии с провозглашенными задачами и ценностями; оно сумеет сформулировать права и обязанности каждого штата, крупного или небольшого города, а потому, отхватывая львиную долю того, что заработано трудовым народом, лучше распределит эти средства между другими членами общества. По словам этих новоявленных либералов, правительство — просто кладезь мудрости, и чем оно больше, тем лучше. А потому и нечего цепляться за те демократические принципы, что были выдвинуты до них.

"Идея свободы никогда не исходила от правительства, — говорил Вудро Вильсон, один из предшественников Рузвельта и тоже демократ. — История борьбы за свободу — это история ограничения власти правительства, а вовсе не ее усиление".

Случилось так, что в своем развитии демократы успели подзабыть сию истину, а это сказалось и на их партии. Это уже не та партия, о которой говорили Томас Джефферсон или Вудро Вильсон.

Конкуренция и свободное предпринимательство обеспечили нам самый высокий уровень жизни в мире, поколение за поколением рождали истинных магов в области техники, которые последовательно привносят в жизнь все новые открытия и нововведения, они же открыли народу неограниченные возможности, позволяющие трудолюбивым американцам даже из малообеспеченных слоев взойти на самый верх по лестнице успеха.

К 1960 году я окончательно понял, что реальное зло — это не большой бизнес, а большое правительство.

Участвуя в выборах в тот год, я начал получать все больше приглашений от республиканцев выступить с речью на их обедах и собраниях по сбору средств, и мало-помалу они стали воспринимать меня как одного из них, хотя формально я все еще оставался демократом. Когда большинство демократов высказались за национализацию здравоохранения, я выступил против. "Если сегодня не приостановить этот процесс, — сказал я, — настанет день, когда на закате лет мы будем рассказывать своим внукам, какой была Америка, когда человек был свободен".

В 1962 году, поддерживая Никсона в его неудавшейся попытке сместить губернатора Калифорнии, демократа Эдмунда Дж. Брауна, я сделал официальное заявление. В тот день я выступал на собрании по сбору средств для республиканского кандидата. Собрание это проходило неподалеку от моего дома, в Пасифик-Палисейдс. Посреди моего выступления одна из слушательниц вдруг обратилась ко мне с вопросом: "Скажите, вы уже зарегистрировались в качестве республиканца?" "Еще нет, — отвечал я, — но собираюсь". "Я веду регистрацию," — произнесла женщина и, пройдя по проходу между кресел, положила передо мной регистрационный бланк. Я подписал бланк, став таким образом республиканцем, а затем обратился к аудитории: "И где только я был раньше?"

20

К началу 1960 года фирма "Дженерал электрик" получила больше заявок на мои выступления со всех концов страны, чем я мог выдержать. И вот несмотря на то, что все шесть лет правления Эйзенхауэра я говорил одно и то же, я внезапно получил ярлык "правофлангового экстремиста". Либералы даже мысли не допускали о том, что кто-то может призывать к ограничению власти правительства.

Некоторые из тех стрел, которые я выпускал по прежнему политическому лагерю, похоже, попали в цель. После того как демократы выиграли президентские выборы 1960 года, почти в каждом городе, где я выступал, я встречал членов кабинета или других официальных лиц из администрации Кеннеди. По странному совпадению эти люди должны были выступать со своими речами в тот же день, что и я. В телевизионной практике мы называли это "контркомпоновкой", задача которой — выбить соперника, организовав конкурирующее шоу. Конечно, доказательств того, что эти встречные выступления были задуманы заранее, специально, у меня нет, но и воспринимать их как случайное совпадение тоже довольно трудно.

В 1962 году произошла смена руководства в компании "Дженерал электрик", что положило конец и моим восьмилетним и вполне меня устраивающим отношениям с фирмой. Ральф Кординер ушел на пенсию, и новый управляющий предложил мне расширить мои обязанности. В дополнение к роли постоянного ведущего "Дж. Э.-Театр" мне предложили стать своего рода питчером[27] для продукции "Дженерал электрик" — то есть, по сути, коммивояжером.

Я ответил, что, отдав столько сил и времени пропаганде принципов, в которые верю, я не собираюсь торговать вразнос тостерами.

Управляющий настаивал, я упирался, и в конце концов они расторгли наш договор.

Именно тогда я понял, что мое постоянное присутствие на экранах в программе "Дж. Э.-Театр" вызывало у владельцев кинотеатров отнюдь не самые теплые ко мне чувства. И все же та часть моей души, которая мечтала о карьере актера, еще была жива, и в 1964 году я снялся в своем последнем фильме — "Убийцы".

Впервые за свою артистическую карьеру я играл злодея. Реакция, последовавшая за этим, еще раз убедила меня, насколько прав был Джек Уорнер, предлагая мне роли добропорядочного обывателя в "салонных" комедиях.

Фильм "Убийцы" не был новым, его экранизировали заново с ленты 1946 года, где в главной роли был Берт Ланкастер. В основе фильма лежал рассказ Эрнеста Хемингуэя. Я видел старый фильм и не могу сказать, что он мне очень понравился: по сценарию злодеями были все, и никому не хотелось сочувствовать.

Когда студия "Юниверсал" пригласила меня на пересъемки, предложив сыграть гангстера, первым моим побуждением было отказаться. Но представители студии знали подход к актерам, умело воздействуя на самолюбие. "Но вы же еще ни разу не играли злодеев", — сказали мне.

Это был вызов, не принять который не мог ни один актер. Я согласился.

Позже мне говорили, что зрители под конец фильма ожидали, что я вновь превращусь в доброго, хорошего парня и разделаюсь со злодеями — ведь они привыкли видеть меня именно в таком образе. Однако превращения не произошло, и, как бы там ни было, успеха фильм не имел.

Моя карьера киноактера близилась к концу, но я по-прежнему получал немало предложений от телевидения на роль ведущего в телесериалах. Вскоре я принял одно из них, согласившись вести, а иногда и играть в сериале "Долина смерти".

Если я не был занят на съемках того или иного эпизода, я просто приезжал на студию со своего ранчо, записывал на пленку свое вступление к следующей серии и уезжал обратно. Бывало, что мне даже не нужно было переодеваться и я приезжал в студию в обычной одежде.

Эта работа оставляла достаточно времени для моих выступлений, а потому, когда мне предложили стать сопредседателем движения "Калифорнийцы за Барри Голдуотера", я ни минуты не колебался. С Барри я познакомился несколько лет назад в Финиксе, в доме у родителей Нэнси. Его книга "Совесть консерватора" содержала по большей части те же принципы, на которых строил свои выступления и я. А потому я твердо верил, что стране нужен именно такой президент.

Это была эра так называемого "великого общества". Сменив в Белом доме Джона Кеннеди, Линдон Джонсон даже демократов прошлого, сторонников налоговой политики и правительственных затрат, заставил выглядеть скаредными. Я был убежден, что Голдуотер крайне необходим стране, что он может изменить курс. Я сказал, что сделаю все возможное для того, чтобы его выбрали.

Если в обязанности второго сопредседателя входили ежедневные хлопоты по подготовке кампании, то я должен был разъезжать по штату, агитируя избирателей за Голдуотера и собирая средства на его предвыборную борьбу.

Летом и осенью 1964 года я провел массу подобных выступлений, но одно помнится мне самым важным. Это произошло на встрече с восьмьюстами республиканцами в "Коко-нат-Гроув" — большом ночном клубе, украшенном пальмами, в лос-анджелесском отеле "Амбассадор".

Я говорил то же, что всегда, слегка видоизменив выступление и включив в него положения реальной программы Барри. Я подробно изложил собравшимся свои взгляды на растущее вмешательство федерального правительства, на количественный рост правительственных чиновников, захватывающих контроль над деловой жизнью Америки, и раскритиковал либеральных демократов, сталкивающих страну на путь социализма. Как обычно, я приводил примеры из жизни рядовых американцев, попавших под гнет чиновников, говорил о правительственных расходах. В частности, я напомнил собравшимся, что правительственная программа профессионального обучения обошлась налогоплательщикам в круглую сумму, на семьдесят процентов превысившую ту, которая потребовалась бы, если всех обучающихся просто послать в Гарвард.

Я сказал, что Америка находится на перепутье и мы должны сделать выбор: идти ли по прежнему пути дальше или же вступить в борьбу за те права, которых нас лишили. В общем, это была обычная речь, которую я произносил уже не однажды.

После обеда ко мне подошли человек шесть из присутствующих на встрече и пригласили на несколько минут за их столик.

К тому времени клуб почти опустел. За исключением официантов, бесшумно убирающих столики или протирающих посуду, да пригласившей меня группы республиканцев в зале никого не было. Я подошел к столику. Как выяснилось позже, меня попросили задержаться самые влиятельные представители республиканцев, спонсоры предвыборной кампании.

Мои собеседники спросили, не соглашусь ли я повторить по национальному телевидению свою сегодняшнюю речь в поддержку Голдуотера, если им удастся собрать деньги и оплатить эфирное время. "Конечно, — ответил я, — если это послужит на пользу дела".

Итак, договор состоялся. Я предложил, что лучше, если я не просто зачитаю перед телекамерой свой текст, а произнесу его перед аудиторией, подобной той, где он впервые и прозвучал. Предложение было принято, а вскоре мне сообщили, что телекомпания Эн-би-си готова предоставить мне тридцать минут за неделю до выборов. Мое выступление записали на пленку в большой телевизионной студии, а приглашенные на запись сторонники Республиканской партии старательно изображали аудиторию, слушающую мои выступления испокон века.

За несколько дней до выхода передачи в эфир у меня дома раздался звонок. Звонил Барри Голдуотер. В голосе его заметно было смущение, и звучал он несколько напряженно.

Барри сказал, что его советники предлагают вместо моего выступления прокрутить по телевидению телесюжет, в котором он и президент Эйзенхауэр прогуливаются по полям фермы Айка под Геттисбергом. Барри сказал, что советники опасаются того момента в моем выступлении, где я касаюсь вопросов социального обеспечения, поскольку именно за это он подвергается нападкам. Накануне выборов этот фрагмент может вызвать ответный огонь. Вопросы социального обеспечения, естественно, дороги сердцам избирателей старшего возраста, и Голдуотер потратил чуть ли не год, чтобы опровергнуть распускаемые демократами слухи, будто бы он хочет с этой системой покончить. Есть опасения, что моя речь вновь извлечет на поверхность этот щекотливый вопрос и сведет на нет усилия команды Барри как-то его урегулировать.

В своей речи я всячески защищал систему социального обеспечения, соглашаясь, правда, с тем, что она нуждается в некотором усовершенствовании. Я говорил, в частности, о том, что американцев обманули в отношении сохранности тех денег, что взимались с них в фонд социального обеспечения. Годами нам внушали, что эти взносы идут в фонд обеспечения по старости и мы просто откладываем получение денег из этого фонда до того момента, пока не выйдем на пенсию. В действительности же оказалось, что никакого фонда вообще не существует, а взносы превратились в своего рода обязательный налог, поставляющий конгрессу постоянные средства, которые тот использовал по своему усмотрению. На будущие же нужды было оставлено лишь 298 миллионов долларов.

Я ответил Барри, что произносил эту речь по всему штату и повсюду она воспринималась слушателями очень хорошо, в том числе и мои замечания по поводу системы социального обеспечения. Я сказал, что просто не могу отменить выступление и подарить другому эфирное время, это не в моей власти. Время это оплачено группой солидных людей, и только они могут решить, быть ли этому выступлению.

"Ладно, — согласился Барри. — Поскольку сам я твоей речи не видел и не слышал, сейчас поставлю кассету с записью и перезвоню тебе".

Барри в это время находился где-то на Востоке, если не ошибаюсь, в Кливленде. Мой брат входил в группу сопровождающих Голдуотера в этой поездке как представитель рекламного агентства, работающего на эту кампанию, поэтому был свидетелем событий, которые последовали за нашим разговором.

Позже он рассказал мне, что Барри, переговорив со мной, повесил трубку и какое-то время не произносил ни слова. Молчали и его советники, пока магнитофон прокручивал кассету с записью моего выступления.

Когда пленка кончилась, вспоминал Мун, Барри поднял глаза на окружающих: "Какого черта? Что здесь плохого?" После этого он позвонил мне, сказав, что дает добро на выход передачи в эфир.

Вот теперь заволновался я. Кто я такой, чтобы советовать кандидату в президенты, как вести себя во время предвыборной кампании? Я видел сюжет о встрече Эйзенхауэра с Голдуотером, но не считал его столь уж выигрышным. Но ведь его команда — эксперты в подобного рода делах, а они считают, что Айк — лучшая реклама для Барри, чем я.

После повторного звонка Голдуотера я решил было позвонить тем республиканцам, которые оплатили телевизионное время для моего выступления, и попросить их отменить передачу. Советникам Барри удалось пошатнуть мою уверенность в собственных силах. Но потом я вспомнил о других своих выступлениях с этой же речью — она всегда находила самый горячий отклик у слушателей — и решил, что передача должна состояться.

Вечером 27 октября 1964 года мы с Нэнси отправились к кому-то из друзей, чтобы вместе посмотреть мое выступление.

Вот что я говорил:

"…Большую часть своей жизни я был с демократами. И вот я понял, что мне следует сменить курс… Я считаю, что проблемы, стоящие перед нами, выходят за рамки партийных интересов. Одна из сторон, участвующих в этой кампании, заявляет, что главным вопросом на этих выборах является сохранение мира и процветания. Их тезис: "Никогда не было так хорошо!"

Меня же не оставляет тревожное чувство, что мы не можем строить свои надежды на будущее на таком процветании. За всю историю ни одна страна не смогла пережить налоговое бремя, превышающее треть национального дохода. 37 процентов с каждого заработанного сегодня доллара идет в сейф сборщика налогов, и все же правительство продолжает в день тратить на 17 миллионов долларов больше, чем получает.

…Мысль о том, что правительство имеет обязательства перед народом, что у него нет иных источников власти, кроме полномочий, предоставляемых суверенным народом, все еще остается самой свежей, уникальной мыслью за всю долгую историю отношений между людьми. Это — основной предмет дискуссии на нынешних выборах. Либо мы поверим в свои возможности управлять самостоятельно, либо предадим забвению американскую революцию и признаем, что группка интеллектуалов в далекой столице может планировать нашу жизнь лучше, чем мы это сделали бы сами.

Нам все чаще говорят, что мы должны выбрать между правыми и левыми, но я хочу сказать, что нет таких понятий, как "правые" и "левые". Есть только понятия "вверх" и "вниз", "вперед" и "назад". Вперед и вверх — к вековой мечте человечества, к безусловной свободе личности, соответствующей законности и порядку, или назад и вниз — к муравейнику тоталитаризма. И, вне зависимости от их искренности и гуманных побуждений, те, кто решит обменять нашу свободу на безопасность, встанут на путь, ведущий вниз.

Сейчас, когда идет борьба за голоса избирателей, часто используется термин "великое общество". Несколько дней назад президент заявил, что следует признать наличие "растущей активности правительства в решении насущных проблем народа". Но в прошлом подобные заявления звучали более откровенно…"

Как я уже говорил, эта речь явилась компиляцией многих раздумий, которые я вынашивал уже несколько лет, но если бы я мог коротко выразить ее суть, я бы сказал, что хотел напомнить своим слушателям те слова, с которых начинается конституция Соединенных Штатов: "Мы, народ…"

Закончил свое выступление я следующими словами: "Это наша судьба. И от нас зависит, сохраним ли мы нашим детям последнюю надежду на выживание человека на Земле или оставим единственную возможность — сделать последний шаг в тысячелетнюю тьму.

Мы запомним, что Барри Голдуотер верит в нас. Он верит, что у нас с вами хватит способностей, чувства собственного достоинства и прав, чтобы принять решение и определить нашу судьбу…"

Когда передача закончилась, друзья сказали мне, что речь им понравилась. Но я продолжал волноваться и даже дома, лежа в постели, уговаривал себя, что ничем не повредил Барри.

Примерно в полночь нас с Нэнси разбудил телефонный звонок из Вашингтона. Звонил один из помощников Барри по избирательной кампании. Он сказал, что у них сейчас три часа ночи и что их телефон не умолкает с момента окончания передачи.

Звонили тысячи людей, высказываясь в поддержку Барри и Республиканской партии и предлагая средства для его избирательной кампании. Только после этого звонка мы с Нэнси смогли спокойно уснуть.

В течение нескольких дней после этого мое выступление постоянно прокручивали на всех собраниях по сбору средств, а также по местным телевизионным каналам. В конечном итоге было собрано восемь миллионов долларов в поддержку Голдуотера и его партии.

Сейчас я понимаю, что эта речь явилась своего рода краеугольным камнем в моей жизни, еще одним поворотом судьбы, выведшим меня на тропу, о которой я раньше и не подозревал.

21

Президентские выборы 1964 года, как позже комментировали эти события историки и журналисты, обернулись подлинной катастрофой для нашей партии. И дело тут не просто в том, что распределение голосов в пользу Линдона Джонсона погубило Голдуотера. Гораздо хуже, что сама партия после выборов раскололась; причиной тому послужила ожесточенная борьба на первичных выборах между Голдуотером и Нельсоном Рокфеллером. Многие республиканцы отказывались поддерживать Голдуотера в кампании "Голдуотер против Джонсона". Особенно заметным раскол был в Калифорнии, где две фракции внутри Республиканской партии — умеренная и консервативная — враждовали, казалось, годами.

После выборов я вернулся к тому, чем занимался прежде: к выступлениям по национальным проблемам, а также продолжил работу в телесериале "Долина смерти". Следующей весной мне позвонил Холмс Таттл, автомобильный делец из Лос-Анджелеса. С Таттлом я познакомился во время обеда в "Коконат-Гроув", он был одним из спонсоров, оплативших телевизионное время для моей речи в поддержку Голдуотера. Теперь же он попросил разрешения вместе с друзьями заехать ко мне в Пасифик-Палисейдс.

Когда я узнал, ради чего они примчались ко мне домой, не смог удержаться и буквально расхохотался им в лицо. Не помню уж точно, что именно я им ответил, но смысл был таков: очевидно, они просто свихнулись.

Таттл и его друзья хотели, чтобы я предложил свою кандидатуру на пост губернатора штата на выборах 1966 года. Ожидалось, что Пэт Браун, победивший на перевыборах в 1962 году Ричарда Никсона, выдвинет свою кандидатуру и на третий срок.

У меня и мысли не было о том, чтобы баллотироваться на пост губернатора штата: меня вообще не интересовал этот род деятельности. К тому же, столько времени отдав критике правительства, я вовсе не собирался становиться его частью. Меня вполне устраивали мои выступления, в которых я мог высказать свое мнение о нем. "Я актер, а не политик, — постоянно напоминал я. — Мое дело — выступать".

Но мои посетители продолжали меня уговаривать, повторяя, что после выборов 1964 года партия находится в трудном положении и ее дальнейшее влияние в Калифорнии как политической силы весьма проблематично. Судя же по моей речи в поддержку Голдуотера, я единственный человек во всей округе, у которого есть реальные шансы победить Брауна и помочь воссоединиться Республиканской партии.

Понятно, что речь о том, насколько хорош я окажусь в новой роли — губернатора штата, — на этом этапе не заходила. Сейчас от меня ждали согласия, повторив, что в моих руках будущее партии.

Я еще раз объяснил своим гостям, что никогда не собирался быть губернатором, но готов помочь партии. Я предложил им найти более подходящую кандидатуру, а уж я разверну кампанию в его поддержку, призвав на помощь весь свой опыт и умение, какие приобрел во время избирательной кампании Голдуотера. "В общем, ищите нужного человека, а уж я постараюсь сделать все возможное, чтобы поддержать его", — подвел я итог нашему разговору.

Когда мои гости уехали, я решил, что этот вопрос больше не возникнет. Однако уговоры продолжались, и вскоре ко мне прибыла делегация Объединенного республиканского женского клуба с той же идеей. Пришлось в очередной раз объяснять, что политическая карьера меня не интересует, поскольку я вполне удовлетворен карьерой артистической.

Нэнси разделяла мои убеждения в этом вопросе, и подобное предложение ее ошеломило. Нас вполне устраивал наш образ жизни, и мы ничего не хотели в нем менять. У нас были дети, друзья в Голливуде, дом, ранчо — в общем, своя жизнь. Денег нам хватало, да к тому же у меня была возможность поговорить о волнующих проблемах — мои выступления.

Я приближался уже к тому возрасту, когда многие мужчины начинают подумывать о покое. Меня, правда, это еще не волновало — у меня была хорошая работа и счастливая семейная жизнь, и все же меньше всего в пятьдесят четыре года мне хотелось бы начать новую карьеру.

Я поделился своими проблемами со своим тестем Лойалом Дэвисом, рассказал ему о давлении, которому подвергался со стороны своих соратников по партии. Дэвис повидал немало политиков на своем веку и знал их жизнь не только снаружи, но и изнутри. Выслушав меня, тесть сказал, что я окажусь полным идиотом, если все-таки рискну баллотироваться на пост губернатора. А потом добавил, что иного пути стать политиком, нежели поступиться своей честью и совестью, у человека нет. Неважно, какими благими намерениями он руководствуется: сами реалии политической жизни вынуждают политического деятеля к компромиссу.

В ответ я лишь мог сказать, что отговаривать меня нет смысла: я сам придерживаюсь того же мнения.

Однако давление на меня не прекращалось. Я продолжал отказываться, но группа Холмса Таттла считала, что отказ — это не ответ.

В конце концов мы с Нэнси почти перестали спать. Постоянные напоминания, что я — единственный человек, способный достойно противостоять Брауну и сплотить партию, тяжелым грузом легли на наши плечи. Вскоре, собираясь ко сну, мы стали все чаще задаваться вопросом: "Если они правы и положение все усугубляется, а мы можем что-то сделать, но не делаем, есть ли у нас право спать со спокойной совестью?"

Наконец я решился на очередной шаг и сказал своим соратникам следующее: "Несмотря на то что я не убежден в правоте вашего выбора, у меня есть предложение. Вы должны организовать для меня еще один тур, чтобы я мог выступить перед жителями штата, а через шесть месяцев, в конце декабря 1965 года, я доложу, правы ли вы в своих прогнозах или же лучше подыскать другую кандидатуру на пост губернатора".

Я надеялся, что за полгода таких выступлений сумею найти достойную кандидатуру на этот пост, а потом уже включусь в борьбу за него.

Должен сказать, что отчасти мой план сработал, хотя и не совсем так, как я рассчитывал.

Группа Холмса Таттла наняла команду политических консультантов, возглавляемую Стюартом Спенсером и Уильямом Робертсом, которые должны были из списка приглашений выбрать самые нужные в разных концах штата. Причем мои выступления на собраниях республиканцев исключались: идея состояла в том, чтобы я встречался только с рядовыми американцами. Это позволяло также избежать непредвиденных осложнений.

Начав свой тур в июле 1965 года, я за шесть месяцев исколесил Калифорнию вдоль и поперек, разрываясь между дневными и вечерними встречами. Я проехал по всему штату, начиная с Сан-Диего на южной его границе и кончая рыболовецкими поселениями на побережье около Орегона.

Мой день строился таким образом: выступив с речью, я садился в машину и мчался на следующую встречу куда-нибудь в "Ротари-клаб", местную торговую палату или другую благотворительную организацию.

Речи, с которыми я выступал, во многом напоминали те, с которыми я последние годы ездил по стране от фирмы "Дженерал электрик". Под конец выступлений, встречаясь с жителями, я слышал все те же сетования: люди устали от разорительных правительственных программ и пустых обещаний, их раздражали все увеличивающиеся налоги, потоки правительственных указов и инструкций; они перестали верить невежественным чиновникам и бюрократам, считающим, что все проблемы человечества можно разрешить, только вытянув из налогоплательщиков очередную сумму денег.

Услышанное меня не удивляло. Я привык к подобным жалобам, более того — ждал их, отправляясь на встречу с народом. Меня удивляло другое. Где бы я ни был, в Сан-Хосе или Модесто, Лос-Анджелесе или Ньюпорт-Бич, после выступлений ко мне обращались с неизменным вопросом: "Почему вы не выдвигаете свою кандидатуру на пост губернатора?"

Как правило, я старался отшутиться, повторяя все ту же фразу: "Я актер, а не политик", — и предлагал подыскать другую, более подходящую кандидатуру. Но в ответ только новые и новые голоса подключались к общему хору, уговаривая меня вступить в предвыборную борьбу с Брауном.

Поначалу я подумывал, не организованы ли все эти встречи. Может быть, та группа, которая заинтересована в моей политической борьбе, пригласила и этих людей на мои выступления? Но потом понял, что тех, кто обращается ко мне с одним и тем же вопросом, слишком много, а мои выступления слишком отдалены пространственно одно от другого, чтобы их можно было организовать намеренно. К тому же очевидным был и тот факт, что эти люди к политике отношения не имеют.

Так прошло месяца три. Однажды, вернувшись домой после очередной встречи, я сказал Нэнси: "Знаешь, ничего из моих надежд не вышло. Может быть, они и правы, эти люди, убеждая меня включиться в борьбу за пост губернатора штата. Боюсь, что в конце концов нас загонят в угол".

Я вновь отправился в турне по штату, снова произносил речи и выслушивал те же жалобы и советы. Дома мы с Нэнси еще раз решили все взвесить. Кончилось это тем, что мы в очередной раз потеряли покой и сон и до поздней ночи продолжали размышлять: сможем ли когда-нибудь жить спокойно, если сейчас просто отсидимся в стороне, а Пэт Браун пройдет в губернаторы на третий срок?

Через полгода, которые я сам же отпустил себе на решение этого вопроса, я сказал Нэнси: "Ну как я могу отказать этим людям?"

Мы понимали, что, если я вступлю в борьбу, наша жизнь, которую мы так любили, может в один момент измениться самым драматическим образом, и, может быть, навсегда. И все же я сказал Нэнси, что едва ли нам удастся остаться в стороне, и она согласилась со мной.

Я позвонил группе Холмса Таттла и сказал, что согласен выдвинуть свою кандидатуру от Республиканской партии на пост губернатора. 4 января 1966 года я объявил об этом решении по телевидению.

22

Когда Пэт Браун в телевизионной коммерческой передаче встретился с группой детей и заявил: "Моим соперником на предстоящих выборах будет актер, а вы, конечно же, знаете, кто убил Эйба Линкольна, правда?" — я понял, что он почувствовал опасность.

Я получил возможность баллотироваться на пост губернатора против кандидатуры Брауна на первичных выборах сторонников Республиканской партии, временами принимавших весьма ожесточенный характер. Я выиграл, во многом благодаря затянувшемуся расколу между фракциями умеренных и консерваторов внутри самой партии.

Моим главным оппонентом был Джордж Кристофер, бывший мэр Сан-Франциско, который пытался выставить меня правофланговым экстремистом и тут же нападал на меня за то, что я не скрывал своего участия в прошлом в прокоммунистической группировке. Тот факт, что я сразу же вышел из нее и стал ярым противником коммунистов, как только разобрался в сути вещей, Кристофером не упоминался.

В политике я был человек новый, и порой это становилось заметным. Как-то на съезде цветных членов Республиканской партии я выступил с речью и, едва успев вернуться на свое место, тотчас оказался под огнем обвинений Кристофера. Он, поднявшись со своего места, тоже выступил с речью, в которой назвал меня расистом.

Секунду-другую я едва сдерживал гнев, затем обратился к присутствующим и Кристоферу (позднее мне говорили, что в тот момент я почти кричал) со словами, что это неправда. Я никогда не был расистом и возмущен его нападками на мою честь. После этого я покинул зал и поехал домой, оставив за спиной изумленную аудиторию.

За свою почти тридцатилетнюю карьеру в Голливуде я привык к нападкам критиков. Но я вырос в семье, где не было греха страшнее, чем расизм, и терпеть подобные обвинения от Кристофера не собирался.

Едва я добрался до дому, как за мной примчались двое членов моей команды и уговорили меня вернуться. Я уже слегка остыл и появился в зале, когда собрание шло к концу. Вновь поднявшись на сцену, я попытался объяснить, что вывело меня из себя в выступлении Кристофера. Думаю, что слушатели меня поняли. Но это был первый и последний раз, когда я покидал сцену во время политических дебатов, и этот случай стал для меня частью политического самообразования.

Выпады в мой адрес во время первичных выборов подчас бывали столь несправедливы, грязны, что председатель Республиканской партии в нашем штате Гейлорд Паркинсон даже сформулировал правило, назвав его одиннадцатой заповедью: "Не возводи на друга твоего республиканца свидетельства ложна". Этому правилу я неукоснительно следую с того момента и по сей день.

Победив на первичных выборах Кристофера, мне пришлось иметь дело с Брауном, чья кампания против меня проходила под лозунгом: "Что делает актер в поисках высокого поста губернатора Калифорнии".

В самом начале кампании Браун, похоже, не сомневался, что с легкостью пройдет на третий срок губернаторства. На первичных выборах он легко обошел Дика Никсона, бывшего вице-президента США, и сенатора Уильяма Ф. Ноуленда, издателя из Окленда, фигуру заметную и сильную, на которую делали высокие ставки. Поэтому, как я думаю, сбить политического новичка из Голливуда ему казалось проще простого.

Я собирался сконцентрировать все внимание в предвыборной борьбе на самых важных проблемах, но игнорировать выпады Брауна в свой адрес не мог. Основной его довод заключался в том, что актер не может быть губернатором, поскольку не имеет опыта политической деятельности. Я решил разбить расчет Брауна и предстать перед избирателями как есть: обычный рядовой американец, гражданин, решившийся разобраться в той путанице, в которую превратили правительство наши политики.

Я соглашался, что человек, уже занимавший этот пост, более опытен. И добавлял: именно поэтому я и решил баллотироваться в губернаторы.

На помощь себе Браун призвал Эдварда Кеннеди, вместе с которым они отправились в турне по штату. На встречах с избирателями Кеннеди заявлял: "Рейган никогда не занимал никакого политического поста, теперь сразу же решил претендовать на высший — в правительстве штата".

Однако, когда я в следующем выступлении парировал его выпады, он перестал возвращаться к этой теме. Я сказал: "Здесь присутствует сенатор из Массачусетса, специально прибывший в Калифорнию, который точно знает, что я не занимал никаких политических постов. Что ж, это так. Но подумать только — этот сенатор раньше вообще не занимал никакого поста!"

И все же я понимал: если не принять мер, фраза "он всего лишь актер" может мне навредить. Я знал, что у многих людей существует неверное представление об артистах, артист — значит, только и умеет, что играть на сцене. Он сыграл несколько ролей? Но это же все придуманное. Единственное, что он может, — прикидываться кем-то другим. Кто умеет делать дело, тот его делает, кто не умеет — тот прикидывается…

Однако в моем актерском прошлом были и свои преимущества: многие зрители переносили чувства, которые испытывали к своим экранным любимцам, в жизнь; я же мог обратить эти чувства на пользу себе.

И все же мне предстояло доказать: мне есть что предъявить избирателям помимо примелькавшегося на экране лица.

Любимой уловкой Брауна в избирательной кампании, как я уже говорил, была фраза: "Рейган всего лишь актер. Он заучивает речи, написанные другими, как когда-то заучивал роли. Да, речи у него неплохие, но кто их ему сочиняет?"

Что ж, у меня был ответ на его слова: все свои речи я писал сам. Но не мог же я во время очередной встречи с избирателями подняться и заявить: "Слушайте, это я сам написал!"

Мы собрали срочное совещание. Стью Спенсер и Билл Робертс, помогавшие мне в избирательной кампании, заметили не без тревоги, что Брауну удается достичь цели подобными заявлениями, и либо мы погасим опасный запал, либо проиграем выборы. "У меня есть идея! — внезапно заявил я. — Теперь на встречах я буду произносить лишь несколько вступительных слов, а основное время отведу вопросам и ответам. Даже если кому-то взбредет в голову сказать, что вступительное слово для меня написали, заранее придумать и вопросы, и ответы к ним просто невозможно".

Услышав подобные рассуждения, мои профессионалы-советники просто лишились дара речи. Они привыкли к тому, что кандидат на правительственный пост нуждается в постоянной опеке, советах и уж ни в коем случае не действует по собственному усмотрению. Думаю, моя идея их напугала. "Вы действительно этого хотите?" — недоверчиво переспросили они. "Я должен пойти на это", — ответил я.

Я оказался прав, мой прием работал, как магическое заклинание. С того момента всюду, где бы я ни выступал, при любой аудитории — будь то три человека или три тысячи, — я произносил несколько слов, чтобы открыть встречу, а потом отвечал на вопросы собравшихся. Мог ли я представить, что открыл блестящую возможность из первых уст узнавать о животрепещущих вопросах, которые волнуют американцев!

В то время государственные университеты в Калифорнии окончательно разваливались; бесчинствующие студенты буквально предавали их огню.

У калифорнийцев были все основания гордиться своей системой высшего образования, особенно девятью студенческими городками Калифорнийского университета, а потому происходящее их очень волновало.

И после того как я перестроил свои выступления, практически превратив их в вечера вопросов и ответов, я столкнулся и с этой проблемой тоже. Почти на каждой встрече мне стали задавать вопрос о том, как я намерен справиться с событиями, происходящими в университетах.

Пришлось подготовиться к ответу. Я говорил, что положение в университетах не изменится, если студенты не научатся следовать определенным правилам; если же они не хотят знать никаких правил, то лучше им покинуть университеты.

Сколько бы раз ни произносил я эту фразу, она неизменно вызывала бурю восторга. Поведение студентов, стремящихся разрушить систему высшего образования, калифорнийцам явно не нравилось. Они гордились этой системой.

Прошло время, и я с удивлением обнаружил, что, втянувшись в политическую борьбу, я даже стал находить в ней приятные стороны. Я вышел на арену политической борьбы, чтобы победить.

Думаю, дух соперничества был заложен во мне еще в детстве, и политическая борьба была для меня тоже своего рода игрой, соревнованием, разве что ставки в этой игре были выше.

Вопрос о студенческих волнениях стал одним из важнейших в моей предвыборной борьбе, но это был лишь один вопрос из массы подобных, волновавших Калифорнию в 1966 году. Калифорнийцы платили самые высокие налоги в стране, уровень преступности тоже был самым высоким. Именно в этом штате внедрялись самые дорогостоящие правительственные программы, плюс ко всему добавились еще и проблемы, связанные с загрязнением окружающей среды. Почти столетие Калифорния считалась землей безграничных возможностей, привлекающей неиссякаемый поток иммигрантов как из страны, так и со всего мира. Отчасти этому способствовал климат штата и относительно легкие условия жизни, но главное заключалось в том, что Калифорния, как никакой другой штат, символизировала собой возможности. Именно здесь человек мог начать все сначала, что многие и делали, добиваясь своего упорным трудом.

В то время как новые лица все еще приезжали в Калифорнию, уровень миграции в штате — впервые со времен "золотой лихорадки" — начал замедляться. Очевидно, это объяснялось тем, что за годы, прошедшие после депрессии, снизились и темпы, с которыми в штате возникали все новые и новые вакансии. Местные бизнесмены все чаще стали жаловаться на усиливающуюся централизацию, высокие налоги, враждебное отношение к ним со стороны калифорнийских чиновников. В итоге они покидали штат, стремясь возводить новые предприятия на новом месте, либо просто собирали вещи и покидали Калифорнию навсегда.

Пэт Браун относился именно к тем либералам, которые видели решение всех проблем в ужесточении налогообложения, что в известной степени облегчило мне предвыборную борьбу.

Уходя от реальных проблем, которые беспокоили избирателей, он достаточно монотонно продолжал делать свои выпады в мой адрес, презрительно отзываясь, как он говорил, об "этом загримированном голливудском актере".

Ну, гримом я не пользовался со времен съемок в фильме "Любовь витает в воздухе", то есть с 1937 года. Но самым забавным воспоминанием о той борьбе был день, когда нас обоих пригласили на передачу под названием "Встреча с прессой". Когда я приехал в студию, Браун, как и другие репортеры, сидящие перед камерой, был уже загримирован. Пожалуй, я единственный из присутствующих выглядел естественно.

Наиболее полно дурной тон предвыборной кампании Брауна проявился в тот момент, когда в рекламной телепередаче он сравнил меня с Джоном Уилкесом Бутом — убийцей Линкольна.

В день выборов я победил Брауна, набрав 58 процентов голосов против 42-х.

До этого момента мне казалось, что Браун так и не понял, что в Америке дуют новые ветры — ветры перемен. Он и небольшая группа журналистов-теоретиков отнесли мою победу на счет консервативности и "экстремизма". Однако анализ, проведенный по результатам выборов, показал, что большинство из тех, кто отдал за меня свой голос, не принадлежали ни к "правому" крылу, ни даже к консервативным республиканцам. Это были представители средних звеньев обеих партий.

О студентах и молодежи, недовольных жизнью общества и организовавших бунты, в 60-е годы писали немало. Но произошла и еще одна революция, менее заметная, в то же десятилетие разразившаяся в стране.

Эту революцию осуществили обычные, простые люди. Среди того поколения американцев — выходцев из среднего сословия, — которые всю жизнь усердно трудились, чтобы хоть как-то улучшить свою жизнь, все возрастало недовольство правительством. Это правительство из каждого заработанного рядовым гражданином доллара забирало себе 37 центов и, несмотря на это, с каждым днем все более и более увязало в долгах.

Невозможно было не видеть, что по всей стране усиливается, растет чувство беспомощности, неуверенности в будущем, а значит, и недовольство правительством, которое превратилось в отдельную, самодовлеющую силу, вершителя человеческих судеб всей страны.

Американцы все больше возмущались бюрократией, основной задачей которой, похоже, было сохранить самое себя, ради чего и затевались дорогостоящие программы, которые продолжали поддерживаться еще долго, тогда как их бесполезность и ненужность становились очевидны каждому. Народ терял уважение к политикам, которые поддерживали эти бесконечные мошеннические неэффективные программы, в результате чего целые семьи оказывались в зависимости от благотворительных подачек.

Одновременно американцы перестали верить и той самозваной интеллектуальной элите в Вашингтоне, которая считала, что ей лучше известно, как нужно управлять народом, его жизнью, делами, общественными организациями.

В стране вспыхивали беспорядки, росло беспокойство, распространявшиеся из города в город, из штата в штат, как огонь по прерии.

23

В тот ноябрьский вечер 1966 года, когда я узнал, что меня выбрали губернатором Калифорнии, был устроен торжественный прием по случаю моей победы на выборах, на котором кроме Нэнси и меня были и трое наших детей — Морин, Майк и Рон. Пэтти тогда училась в школе в Аризоне, и, когда мы по телефону сказали ей, что я победил, она заплакала. Ей было только четырнадцать лет, но, как и вся молодежь 60-х, она верила всему, что говорилось против истеблишмента, и подобные настроения были весьма популярны среди ее поколения. По ее реакции я понял, что она огорчена тем, что теперь я тоже принадлежу к истеблишменту.

Мое избрание так или иначе изменило жизнь каждого члена нашей семьи.

Как ни странно это может показаться сейчас, но в то время, поддавшись на уговоры выставить свою кандидатуру на пост губернатора, я не задумывался всерьез о возможной победе. Главным тогда было решиться и попробовать вновь сплотить партию. Я рассуждал так: "Ну хорошо, я буду баллотироваться, и это как-то поможет партии объединиться, а потом в ноябре все будет кончено".

Но, как оказалось, ничего не окончилось. Менее двух месяцев оставалось в моем распоряжении, чтобы приготовиться к претворению в жизнь своих идей относительно управления штатом. Нэнси начала упаковывать вещи для переезда в Сакраменто, и мы повесили объявление о продаже дома.

Вполне возможно, что я являюсь (как пишут газеты) "политиком из народа", которого журналисты любили сравнивать с героем Джимми Стюарта из его книги "Мистер Смит едет в Вашингтон", но я знал, что часто реальная жизнь оказывается гораздо сложнее, чем ее показывает Голливуд. Кроме того, перед приездом в Сакраменто я должен был очень быстро подготовиться к новой работе. До этого я много лет критиковал правительство штата, а теперь сам должен войти в "львиное логово", и львы уже ждут меня.

Друзья договорились, чтобы один из ветеранов законодательного собрания от республиканцев, долгие годы проживший в Сакраменто, вкратце проинформировал бы меня по деликатным вопросам, касающимся управления штата. В общих чертах я знал, как принимаются и вводятся в действие законы в законодательном собрании, но дома в течение нескольких дней он подробнее рассказал мне о политической жизни в Сакраменто. Мы проработали все правила и процедурные вопросы, разобрали главные фигуры, задающие тон в парламенте, он обрисовал порядок формирования бюджета и мои полномочия, а также рассказал, что от меня будут ожидать как от губернатора.

Одновременно я составил список первоочередных задач, которыми намеревался заняться в Сакраменто, и прежде всего — привлечь должностных лиц нового типа для работы в правительстве штата.

Во время избирательной кампании я пообещал своим избирателям, что не буду назначать в правительство людей, которые сами хотят там работать, наоборот — буду привлекать способных, выдающихся людей извне, не желающих получить должность, людей, которых можно было бы убедить, как когда-то меня, пожертвовать чем-то и помочь правительству найти верный курс.

Начав формировать кабинет и делать назначения на основные посты, я обнаружил, что очень многие талантливые администраторы хотят получить должности, они так же, как и я, считали, что народ заслуживает со стороны правительства штата лучшего, нежели то, что они до сих пор получали.

Несколько ведущих бизнесменов, которые, собственно, и убедили меня баллотироваться на пост губернатора, — среди них такие, как Холмс Таттл, Генри Сальватори, Джастин Дарт, Леонард Файрстоун, Кай Рубел, — все они позже стали известны как члены моего "кухонного кабинета" — прочесали деловой мир и нашли менеджеров и администраторов на руководящие посты, а затем помогли мне убедить их приехать в Сакраменто и работать для штата за меньшее жалованье. Таким образом мы смогли привлечь многих достойных людей на руководящие должности.

Найти этих людей и включить их в работу — было поистине началом воплощения моей мечты. Долгое время я отстаивал идею относительно того, каким должно быть правительство и управление, теперь же у меня появилась возможность на практике реализовать свои мысли.

Почти сразу после выборов состоялась общенациональная встреча губернаторов, и Пэт Браун, который вскоре должен был покинуть занимаемую должность, предложил мне представлять Калифорнию вместо него. Я ему очень признателен за это.

На конференции губернатор штата Огайо Джим Родес подал мне идею, оказавшуюся просто бесценной не только в Сакраменто, но впоследствии и в Вашингтоне. Губернатор Родес рассказал мне, что, стремясь усовершенствовать управленческий аппарат своего штата, он попросил группу ведущих бизнесменов Огайо дать оценку деятельности всех государственных учреждений штата и высказать свои предложения, как сделать их работу более эффективной, применяя принципы современного бизнеса. Во время этих консультативных встреч со специалистами он получил сотни рекомендаций.

Так как я никогда не видел ни одного государственного учреждения, которое работало бы столь же эффективно и экономно, как хорошо управляемая фирма, то мысль эта показалась мне великолепной, и, не стесняясь, я позаимствовал ее. Я пригласил на официальный завтрак некоторых ведущих бизнесменов Калифорнии, поделился с ними своими мыслями и сказал: "Теперь слово за вами. Вы должны сказать мне, как мы можем улучшить работу правительства нашего штата".

За несколько дней они создали исполнительный совет для координации проекта и комитет по сбору средств на административные расходы, а затем приступили к изучению работы каждого государственного органа штата.

Между тем я узнал, что дела в Калифорнии обстояли даже хуже, чем я себе представлял во время избирательной кампании. С помощью финансовых уловок предыдущая администрация скрыла тот факт, что она разорена.

Однажды после встречи с членами уходящей администрации адвокат из Сан-Франциско Каспар Уайнбергер (он был одним из первых, кого мы пригласили со стороны в качестве директора финансового управления на переходный период) подошел ко мне и сказал: "Ежедневные расходы штата превышают доходы более чем на миллион долларов, и это продолжается уже целый год".

Демократы в Сакраменто уже целый год как знали о растущем дефиците, но скрывали это путем изменения форм бухгалтерского учета, что позволило им переводить дефицит в следующий финансовый год; затем, избежав таким образом затруднений, связанных с повышением налогов в год выборов, превышение расходов продолжалось, как обычно.

Теперь штат неожиданно оказался перед кризисом, которого он не знал со времен "великой депрессии", и мне как новому губернатору предстояло выбираться из него.

2 января 1967 года в своем обращении к жителям штата по случаю вступления в должность я информировал их об обнаруженной неразберихе в финансах и со своей стороны пообещал как можно скорее сделать все возможное, чтобы навести порядок.

"Нам предстоит ужимать, урезать и приспосабливать наш бюджет до тех пор, пока мы не сократим расходы на содержание управленческого аппарата, — сказал я. — Это будет трудно и неприятно".

Так оно и было.

24

Какое-то время еще утром при входе в здание законодательного собрания штата мне казалось, что кто-то уже поджидает у стола, чтобы сообщить о новой проблеме, о которой мы не знали вчера.

Казалось, будто каждую ночь открывался новый ящик и обнаруживался еще один кризис.

Каспар Уайнбергер сказал мне, что дефицит бюджета составляет по крайней мере двести миллионов долларов, а я должен был представить сбалансированный бюджет в законодательный орган штата в течение двух недель со дня инаугурации. В отличие от федерального правительства Калифорния должна иметь сбалансированный бюджет уже в июле, до начала нового финансового года, поэтому вся работа легла на меня.

Мы временно запретили прием на работу новых служащих и урезали бюджет во всех государственных учреждениях на десять процентов, а также предприняли ряд других возможных мер, чтобы сократить дефицит: продали личный самолет Пэта Брауна, принадлежащий правительству, резко сократили поездки служащих за пределы Калифорнии, отменили несколько строительных проектов и прекратили покупать автомобили и грузовики для нужд штата. Но этого оказалось недостаточно, понадобились более энергичные и радикальные меры, и вскоре я оказался в состоянии открытой войны с нашим парламентом.

Хотя с помощью избирателей Калифорнии восьмилетнее губернаторство демократов кончилось, палата представителей и сенат штата оставались в руках сторонников этой партии, и им не понравилось, что новоявленный республиканский губернатор указывает, как распоряжаться деньгами налогоплательщиков.

С уходом Пэта Брауна самым влиятельным демократом в Сакраменто остался спикер ассамблеи Джесси Анру.

Из-за его грузной комплекции и репутации человека, делающего политику в прокуренных варьете, его называли Большим Папочкой, и он являл собой классический пример вольного и широкого обращения с налоговыми поступлениями. Анру правил ассамблеей железной рукой и был тесно связан с не жалевшими средств лоббистами, использовавшими всевозможные уловки, чтобы добиться поддержки парламента. И в прошлом он обычно добивался своего у Пэта Брауна.

С моей точки зрения, Анру олицетворял собой многое, что я считал неправильным в политике управления. По его же понятиям, я, должно быть, выглядел неопытным и наивным чужаком, пытающимся пробиться туда, что он и его близкие сторонники и друзья считали как бы своим клубом для узкого круга, причем наделенного исключительной привилегией распоряжаться деньгами налогоплательщиков.

Со временем я даже стал испытывать некое завистливое уважение к тактическим способностям Анру в сфере законодательства — он хорошо знал свое дело, — но превыше всего ставил интересы партии. Пленных он, как говорится, не брал.

Меня нередко удивляет парадокс, существующий в формировании американской законодательной системы: каждые четыре года люди выбирают президента страны — а в штатах еще и губернаторов, — единственных представителей власти, избираемых всенародным голосованием. Затем те же граждане, но уже в своих округах, выбирают представителей в законодательные органы и конгресс, которые часто находятся под контролем оппозиционной партии, что дает, таким образом, возможность препятствовать президенту или губернатору в выполнении тех задач, во имя которых они были избраны.

Я знаю, многие видят в этом положительный момент, так как считают его составной частью нашей системы контроля и уравновешиваний. Если это так, то почему в таком случае законодательные органы с преобладанием республиканцев у нас встречаются не чаще, чем губернаторы от демократов? Раз в десять лет после каждой переписи населения границы наших избирательных округов изменяются в результате соответствующего пропорционального перераспределения. На протяжении последних пятидесяти лет у власти находилась в основном Демократическая партия, и она, не скрывая, пользовалась этим, чтобы провести разбивку на округа явно в свою пользу. Таким образом, округа редко отражали реальные политические настроения большинства нации. И в результате недовольство, выражаемое избирателями штатов прерий, о чем я говорил, та "тихая революция" средних американцев, пытающихся контролировать свои правительства, — все это было спущено на тормозах с помощью возмутительных махинаций со стороны законодателей, стремящихся все и вся подмять под себя.

Это относится не только к законодателям от демократов.

Подобного рода предвыборные махинации продолжаются уже давно, но при наличии современных компьютеров они превратились уже в целую науку, а не только в политическое оружие. Влиятельные деятели обеих партий способны удержаться у власти на своих постах, перекраивая избирательные округа таким образом, что это обеспечивает их переизбрание; граждан вводят в заблуждение этим "лоскутным одеялом", сшитым так замысловато, что при сравнении с ними ранее сформированные округа выглядят аккуратными и симметричными.

Боюсь, что многие лидеры республиканцев в обмен на "надежный" округ, обеспечивающий им переизбрание, весьма охотно поддерживают планы демократов по подобной перекройке, которая лишает избирателей их прав.

И вот, когда мне предстояло стать губернатором Калифорнии, я понял, что в любой работе есть что-то самое основное — можете называть это здравым смыслом, если хотите, — после чего я довольно быстро решил, как подойти к своим новым обязанностям.

Во-первых, я должен был отобрать для своего аппарата самых лучших людей — людей, на которых бы мог положиться и которым мог доверять; мы сделали это, пригласив ведущих людей делового мира и других областей деятельности.

Затем мне предстояло выработать политическую линию и поставить задачи, а также всемерно помочь им выполнить намеченное. Я считал это хорошей основополагающей и здоровой политикой управления. Это оказалось верным как в Сакраменто, так и позже, в Вашингтоне.

Многие называют такой стиль управления "невмешательством" и критикуют меня за это. Но мне кажется, критика исходит от тех, кто не понимает, как мы работали.

Я считаю, что глава организации не должен контролировать все. Он должен вырабатывать общую политику и основные правила, объяснить людям, чего он от них хочет, и затем дать им возможность действовать; руководитель должен быть доступным, чтобы каждый из его команды мог обратиться к нему, если возникает проблема. Тогда можно поработать над ней вместе и при необходимости подправить общую линию. Но мне кажется, что руководитель не должен постоянно заглядывать через плечо тем, кто отвечает за какой-то проект, и каждую минуту говорить, что надо делать.

Краеугольным камнем хорошего руководства я считаю следующее: поставить четкие задачи и назначить для их выполнения толковых людей. Если они делают то, что ты задумал, — не вмешивайся, но, если кто-то "роняет мяч", — вмешайся и произведи замену.

Безусловно, чтобы руководители могли принимать разумные решения и делать правильный выбор, они должны быть хорошо информированы о том, что происходит в их организации и вне ее.

Перво-наперво я попросил членов моего кабинета, когда мы приступали к решению проблем: если я должен буду принять какое-то решение, то хочу знать их мнение по всем аспектам обсуждаемого вопроса, кроме одного — "политических последствиях" моего решения.

"Как только вы начнете говорить, что хорошо или плохо в политическом отношении, значит, вы идете на компромисс с принципами, — сказал я. — Единственное, что меня интересует, — хорошо это или плохо для народа". То же самое я сказал на своей первой встрече с кабинетом министров в Вашингтоне.

Кабинет министров губернатора, как и президента, состоял из специалистов — людей, возглавляющих финансовое управление, управления по паркам, занятости, сельскому хозяйству и др. Так же как и позже в Вашингтоне, я попросил членов кабинета докладывать не только о делах, связанных с их управлениями. Все они были моими советниками, и я хотел знать все, что думал каждый из них по любому из обсуждавшихся вопросов независимо от того, касается ли он их непосредственно, включая любые возможные оговорки относительно предложений. Это давало мне возможность знать реальное мнение разных людей, а не только тех, кто работал над каким-то конкретным проектом или программой.

Некоторые считают, что как в Сакраменто, так и в Вашингтоне мои встречи с кабинетом напоминали заседания совета директоров корпорации. Наверное, это так, но лишь с одной разницей: мы никогда не голосовали.

Каждый высказывался, затем отстаивал свое мнение и выслушивал мнения остальных, но, когда обсуждение заканчивалось, все знали, что я, и только я принимаю решение.

За первые месяцы в Сакраменто я многому научился. Уверен, что и Джесси Анру, который сам хотел стать губернатором, и другие законодатели от Демократической партии рассматривали мое появление как начало поединка и были полны решимости "выбить из седла" новообращенного политика из Голливуда.

Так не получилось. Но было немало дней, когда мне приходилось очень крепко держаться в седле.

25

Когда я приехал в Сакраменто, еще не прошло и двух лет с тех пор, как часть Лос-Анджелеса сильно пострадала в результате волнений, возникших в кварталах с преимущественно негритянским населением. Я хотел глубже разобраться в приведших к ним причинах, залечить кровоточащие раны и убедить национальные меньшинства в том, что они имеют такие же права и возможности, как и другие граждане Калифорнии.

Чтобы выяснить, что же происходило на самом деле, я решил лично посетить семьи, живущие в негритянских кварталах городов штата, а также крупные мексикано-американские колонии в восточном Лос-Анджелесе. Свое посещение я держал в секрете от репортеров, о них вообще никто не знал: я исчезал на несколько часов, приходил в частные дома инкогнито и, разговаривая с жителями, узнавал, что они думают. Иногда люди приглашали соседей или родственников, а некоторые встречи так разрастались, что нам приходилось продолжать их в помещении школы или у соседнего магазина.

Одной из первых была жалоба на то, что негров ущемляют при приеме на работу в учреждения штата. Я проверил, и действительно подтвердилось, что государственные учреждения нанимали негров лишь в качестве уборщиков, сторожей и подобного обслуживающего персонала; это происходило в основном из-за необъективной оценки тестов, предъявляемых при зачислении на гражданскую службу.

У некоторой части негритянского населения просто не было возможности получить равноценное с другими гражданами Калифорнии образование. Они обладали такими же способностями, как и другие, но для того, чтобы усложнить для них конкуренцию с белыми при получении более высокой должности, тесты для них искажались, навсегда оставляя их, таким образом, на низших ступеньках служебной лестницы. Тогда, чтобы обеспечить в будущем равные начальные возможности для каждого, мы изменили тестирование и процедуру оценки требований, предъявляемых к работе.

Между прочим, эти посещения помогли мне по-новому, как бы изнутри, взглянуть на нашу бюрократию. Один негр рассказал мне, как он пытался помочь молодым людям из состоятельных семей его общины найти работу. Их было человек шесть, и они вместе пошли в бюро по найму, чтобы подать заявление.

Когда те вышли, он спросил их, как все происходило, и узнал, что двое или трое не ответили на несколько вопросов в анкете; тогда он вместе с ними вернулся в бюро, чтобы дописать недостающее. Но служащие сказали, что не могут найти их анкет.

Поскольку ребята вышли всего несколько минут назад, он совершенно интуитивно подошел к мусорной корзине и обнаружил, что их заявления просто выбросили. Вернувшись в Сакраменто, я сделал так, чтобы подобное со стороны чиновников больше не повторялось.

Во время одной из бесед в восточном Лос-Анджелесе несколько матерей сказали мне, что их дети не успевают в школе отчасти из-за того, что учителя игнорируют тот факт, что их родным языком является испанский.

Одна женщина рассказала мне, что учитель перевел ее сына в специальный класс для умственно отсталых детей, так как у него были трудности с успеваемостью; к счастью, другой учитель понял, что единственной причиной были трудности с английским; мальчик был переведен обратно в класс и в конце концов окончил школу с отличием.

Но от этой же женщины я узнал, что другим детям повезло меньше, чем ее сыну. Тогда я предложил группе матерей добровольно по очереди посещать занятия в классах, где учатся их дети, и последить, нет ли у них языковых трудностей. Они переглянулись и сказали, что с удовольствием сделали бы это, но не могут, так как только лицам с учительским дипломом разрешается присутствовать на занятиях.

То, что родители не могут помогать школе, я счел просто нелепостью, и подобное правило было изменено. Позже Калифорния стала первым штатом Америки, чья программа в области образования включала помощь родителей школе на ранней стадии обучения.

Несмотря на то что, благодаря нашим усилиям "ужимать, урезать и приспосабливать", расходы штата значительно сократились, у нас оставалось всего полгода, чтобы закрыть дефицит до начала нового бюджетного года, и я понимал, что скоро нам предстоит окунуться в финансовую неразбериху, оставленную администрацией Брауна.

Мы наняли группу независимых ревизоров, которые документально отразили плачевное состояние финансовых дел, и затем я выступил по телевидению, заявив, что у меня нет другого выбора, кроме как обратиться с просьбой о повышении налогов.

Очень нелегко было произнести такую речь: ведь во время предвыборной кампании я обещал резко ограничить налоги, а теперь просил об их увеличении. Но, подавив эмоции, я сказал, что при первой же возможности мы гарантируем вернуть людям часть их денег.

В течение следующих восьми лет мы проделывали это четыре раза, но не хочу забегать вперед.

26

Как-то один корреспондент написал статью о моем первом годе в Сакраменто, она была озаглавлена "Политическое образование Рональда Рейгана". Полагаю, описание моего вживания в политическую жизнь недалеко ушло от истины, хотя автор мог бы добавить, что это было своего рода "образованием" и для Нэнси.

Первое время почти все шло не так, как я намечал: мы продолжали обнаруживать проблемы, о которых мне ранее никто не говорил; среди студентов шли бесконечные волнения; сторонники Демократической партии в парламенте постоянно выступали против моих предложений; умеренные и консерваторы моей собственной партии не могли договориться между собой; и я по неопытности делал массу ошибок.

Как я заметил в одной из своих речей: "У нас в Калифорнии обучение происходит во время работы: когда я приехал в Сакраменто, то чувствовал себя как египетский солдат, управляющий танком и одновременно читающий русскую инструкцию…"

Да, я начинал понимать, что одно дело — говорить о сокращении аппарата и совсем другое — воплощать это в жизнь, когда приходится сражаться с враждебно настроенным парламентом, стремящимся как раз к обратному.

В Голливуде мы с Нэнси привыкли быть под обстрелом критики и читать в газетах о себе всякие небылицы. Но наш голливудский опыт бледнеет в сравнении с тем, с чем нам пришлось столкнуться в Сакраменто.

Уже спустя какое-то время, возвращаясь домой, я точно знал, где находится Нэнси, — в ванной.

Еще с порога я чувствовал запах ароматической соли и слышал ее голос, эхом докатывавшийся вниз.

У нее был свой способ переживать нападки в мой адрес: она залезала в горячую ванну и вела воображаемую беседу с очередным обидчиком — ей просто надо было выговориться.

Жаль, что мне не удавалось так же просто давать выход своим эмоциям по поводу нападок в ее адрес. В определенном смысле мы с Нэнси являемся как бы одним существом: когда возникает проблема у одного из нас, она автоматически становится и проблемой другого; если нападают на одного — это значит, нападают на нас двоих. Когда страдает один, другой тоже страдает.

С годами я все чаще чувствую себя виноватым в том, что многое из предназначавшегося мне было направлено на нее. Когда кто-то говорил о Нэнси ложь или гадости и я расстраивался, то меня обычно успокаивали словами: "Ну, это просто политика".

Я никогда не мог ни согласиться, ни привыкнуть к этому. Нельзя оправдать политического противника или журналиста, преследующего чью-то жену лишь из-за того, что муж занимается политикой.

Уже в первые месяцы Нэнси начала понимать, что быть женой человека, который всегда на виду, — значит еще и быть невольной мишенью всего, что направлено на мужа; я знаю, от этого ей никогда не было и не станет легче, так же как, впрочем, и мне.

Не прошло и года нашего пребывания в Сакраменто, как однажды, вернувшись домой, я сказал Нэнси: "Ты знаешь, я проработал в компании "Уорнер бразерс" тринадцать лет и обошелся без язвы, но, кажется, теперь я ее заработал".

Боли в желудке начались еще раньше, и, когда я рассказал о них отцу Нэнси и ее брату-доктору, оба пришли к выводу, что это похоже на язву, затем мой лечащий врач подтвердил диагноз.

Не могу сказать точно, когда началась язва: возможно, когда от меня впервые стали настоятельно требовать баллотироваться в губернаторы и я никак не мог отказаться. Во всяком случае, каково бы ни было ее происхождение, но моя борьба с законодателями, продолжающиеся беспорядки в университетских городках и другие проблемы, с которыми я столкнулся в первый год, — все это только способствовало ее появлению.

Я стыдился язвы, так как всегда считал это признаком слабости, и вот теперь она у меня появилась.

Мне не хотелось, чтобы об этом знали посторонние, и, уж конечно, не хотелось, чтобы пресса писала, что демократы наградили меня язвой. Я соблюдал диету, избегал есть традиционных жареных цыплят, ежедневно принимал лекарство и молился, чтобы она прошла. Но появлялись все новые и новые проблемы, а боли усиливались.

Немногим более года спустя, когда я однажды утром собирался принять лекарство, какой-то внутренний голос сказал мне: "Тебе это больше не нужно". Я поставил пузырек и не стал пить лекарство. Через час у меня была назначена встреча с избирателем из Южной Калифорнии по вопросу, который он хотел обсудить с самим губернатором. Уходя из кабинета, он обернулся и сказал: "Губернатор, может, вам интересно будет узнать, что есть люди, которые каждый день молятся за вас".

Я был поражен его словами, однако поблагодарил и добавил, что также придаю большое значение молитве. Позже в тот же день еще один человек, на этот раз из Северной Калифорнии, пришел ко мне по другому вопросу, и, когда он уходил, произошло то же самое: он обернулся и сказал, что вместе с другими ежедневно молится за меня.

Вскоре я пошел к врачу на очередную проверку. Он пощупал живот и сделал обычные анализы. Затем он взглянул на меня и сказал, что, похоже, язвы больше нет.

Когда были готовы остальные результаты, он сообщил, что признаки когда-либо имевшейся язвы отсутствуют. Сила молитвы? Не знаю, но каждый день я молился об облегчении. И я также не могу забыть, как что-то подтолкнуло меня не принимать лекарства, и тех людей, что молились за меня.

Решив выставить свою кандидатуру на пост губернатора, я должен был забыть, что такое уединенность, дом и, кроме того, активная нелюбовь к самолетам. Перед выборами мне еще надо было сделать несколько выступлений в других штатах, в том числе два в Техасе — в Эль-Пасо и Форт-Уэрте. Я попросил заказать мне билет на поезд из Лос-Анджелеса до Эль-Пасо и место в спальном вагоне из Эль-Пасо до Форт-Уэрта. Мне сообщили, что в ночном поезде теперь только вагоны без спальных мест, полок нет. Сидеть всю ночь мне не хотелось, и я вспомнил, что всегда говорил себе: придет день, когда что-то заставит тебя летать самолетом.

И вот этот день пришел. Я позвонил помощникам и попросил купить мне билеты на поезд до Эль-Пасо и на утренний авиарейс из Эль-Пасо до Форт-Уэрта. На другом конце провода наступило долгое молчание: такого от меня никогда не слыхали. Но я заверил их, что они не ослышались. Забрав билеты, я ехал домой и, ожидая на светофоре, заодно купил у разносчика дневную газету. На первой полосе была заметка о том, как накануне при взлете с аэродрома Эль-Пасо у самолета отскочило колесо у шасси и ему пришлось кружить над аэропортом Форт-Уэрта, пока не израсходуется горючее и спасательная команда не обработает пеной дорожку, чтобы он смог сесть на "брюхо". Это был тот самый рейс, на который я взял билет. Помню, что, дочитав заметку, я вслух сказал: "Решайся". Я все-таки сел на самолет и благополучно долетел до Форт-Уэрта, и с тех пор в моей жизни было очень много самолетов.

Примерно в то время, когда прошла моя язва, ситуация в Сакраменто стала улучшаться: благодаря сокращению расходов и повышению налогов дела в финансовом управлении начали приходить в порядок; я постепенно учился отношениям с враждебно настроенными законодателями; узнавал, насколько полезным при такой ситуации может быть вето по пунктам, то есть полномочия губернатора накладывать вето на отдельные пункты предложений при обсуждении проекта бюджета, и я постигал самый важный политический урок: насколько важно донести свою идею людям.

Хотя законодательная власть оставалась под контролем демократов, я понял, что у меня есть возможность обойти их. Во время "великой депрессии" я вычитал в книге Франклина Д. Рузвельта "Беседы у камина" мысль, навсегда оставшуюся в моей памяти.

Я считал, что, выступая по радио и телевидению и рассказывая народу о положении дел и о том, что мы стараемся сделать, мне, возможно, удастся привлечь общественное мнение на свою сторону.

Результаты оказались лучше, чем я мог надеяться.

За восемь лет работы в фирме "Дженерал электрик", связанной с поездками по стране, и во время предвыборной кампании на пост губернатора я хорошо понял, чего хотят люди: чтобы правительство было справедливым, чтобы оно зря не тратило их деньги и как можно меньше вмешивалось в их жизнь. У многих в Сакраменто на этот счет было иное мнение, вот об этом я и сказал народу.

Я понял, что если смогу помочь избирателям понять происходящее, то остальное они сделают сами: будут писать и звонить членам законодательного собрания и сенаторам и оказывать на них давление. А законодатели знали, что рано или поздно им вновь придется предстать перед избирателями, и понимали, что сопротивлению воле народа есть какой-то предел.

Первые года два я держался на расстоянии с членами парламента. В Голливуде мы с Нэнси не часто устраивали званые вечера и сами довольно редко ходили в гости, считая, что не менее интересный вечер можно провести дома с детьми. И когда мы приехали в Сакраменто, то тоже не спешили окунуться в светскую жизнь, из-за чего некоторые считали нас снобами.

Мне еще не могли простить того, что во время предвыборной кампании я сказал, что профессиональные политики Сакраменто и я являемся, так сказать, естественными противниками: мои симпатии были на стороне народа, а не политического истеблишмента, и я совершенно откровенно заявил об этом. Моя позиция в этом плане не изменилась, но позже я понял: чтобы осуществить задуманное, плывя при этом против течения, необходимо вступить с законодателями в переговоры. А это означало, что мне придется заключить с оппозицией перемирие, общаться с ними в нерабочее время, приглашать в гости, одним словом — познакомиться с ними поближе. И я начал заниматься этим. Чем больше времени я проводил в правительстве, тем отчетливее понимал, что зачастую рост аппарата и налогов в большей степени зависит не от конгрессменов, а от так называемого "постоянного управленческого аппарата" — чиновников, которые стремятся увеличить свое влияние и бюджет и таким образом продлить срок действия программ, нужда в которых уже отпала. Как я убедился еще в Диксоне, первая заповедь бюрократов — защита самих бюрократов.

Я начал общаться с членами законодательной ассамблеи и во время своей "учебы на работе" обнаружил, насколько важно позвонить кому-то из них и объяснить, почему следует голосовать за то, что предлагаю я.

Хотя я в прошлом и актер, но знал кое-что об искусстве ведения переговоров. Как президенту Гильдии киноактеров мне в свое время приходилось вести переговоры с такими искуснейшими в этом отношении людьми мирового класса, как Джек Уорнер, президент кампании "Парамаунт" Фрэнк Фриман, президент студии "Метро Голдуин Майер" Луис Б. Майер, и руководителями других студий.

Когда я начал свою политику компромиссов с парламентом, это не понравилось многим из наиболее радикально настроенных консерваторов, которые поддерживали меня во время предвыборной кампании. Само слово "компромисс" было для них уже каким-то неприличным, и они отказывались признать реальный факт: за один день мы не можем добиться всего, чего хотим. Они хотели все или ничего, и причем сразу, считая, что если нельзя взять все, то лучше вообще не довольствоваться ничем.

Еще будучи актером и заключая контракты, я понял, что редко удается получить все, о чем просишь, потому вполне согласен с Франклином Делано Рузвельтом, который в 1933 году сказал: "Я вовсе не жду, что всякий раз попаду точно в цель, моя цель — добиться наивысшего уровня возможных попаданий".

Я считал, что, если удалось получить семьдесят пять — восемьдесят процентов того, о чем просил, надо согласиться и потом бороться за остальное. Именно об этом я и говорил своим радикальным консерваторам, которые так никогда и не согласились со мной.

Итак, первое время в Сакраменто нам с Нэнси порой было очень трудно, но мы многому научились.

Я давно выступал по поводу проблем, существующих в правительстве. И вот теперь меня — протестующего и отбивающегося — все-таки заставили принять этот государственный пост, причем в то время, когда критическое положение штата стало реальностью и я обнаруживал проблемы, о существовании которых даже не знал, мне была предоставлена возможность предпринять что-то конкретное.

Как ни тяжело это было, но я стоял у рычагов управления. Такая работа захватывала и увлекала. Вдруг, вместо того чтобы побуждать других к действию, я сам должен решать проблемы, а это гораздо интереснее, чем просто говорить о них.

В результате мы с Нэнси пришли к выводу, что по сравнению с моей новой работой все, что мы делали раньше, — просто тоска.

27

В Сакраменто мы также поняли, что одним из неизбежных следствий высокой государственной должности является определенная степень личного риска. Угроза смерти и охрана становятся как бы частью жизни.

После убийства Роберта Ф. Кеннеди в Лос-Анджелесе в ночь выборов в 1968 году из Вашингтона были присланы наряды службы безопасности для охраны губернаторов некоторых штатов, так как, по имеющимся данным, иностранные агенты готовили убийства других государственных лиц Америки. Вскоре я должен был поехать в Лос-Анджелес. Мне очень хотелось повидать и наш старый дом около озера Малибу.

Я всегда получал огромное удовольствие от стрельбы по мишени, и поэтому, находясь на природе, мы с несколькими охранниками решили немного потренироваться. Мы укрепили на стволе дерева с десяток консервных банок и начали стрелять. Пока перезаряжали ружья, я мимоходом рассказал, что недавно прочел в одной статье описание техники стрельбы из упора с бедра. Тогда один из охранников предложил: "Ну конечно, мы обязательно попробуем".

Когда подошла моя очередь, я низко присел, поднял ружье и выстрелил с бедра.

Я всегда был правшой, но иногда мне кажется, что должен был родиться левшой, так как некоторые вещи я просто автоматически делаю левой рукой, например стреляю.

Во всяком случае, в тот день я стрелял с бедра левой, следуя методике, описанной в статье, причем промахнулся почти на целую милю. Тогда один из агентов секретной службы выхватил из кобуры пистолет и начал стрелять с бедра. Но он не приседал: стоял абсолютно прямо, и почти каждый выстрел попадал в цель.

"Здорово, — сказал я, — но вы не присели". "Конечно, ведь при этом теряется класс". — "О чем вы говорите? В статье написано, что надо присесть, разве это неправильно?"

Тогда на помощь агенту пришел начальник охранников. "Губернатор, — сказал он, — если мы в кого-то стреляем, то находимся между ним и его целью, и тогда мы не приседаем".

Я посмотрел на этих абсолютно незнакомых мне парней, чья работа состояла в том, что если кто-то будет стрелять в меня, то они должны встать непосредственно между мной и стреляющим и сами при этом стать мишенью. Я был поражен и исполнен благодарности.

В разгар бунтов в университетских городках поздно ночью, когда мы с женой уже спали, я проснулся от выстрела, раздавшегося очень близко от нашего особняка. Я вскочил и выбежал в холл, где меня встретил охранник. Он крикнул: "Держитесь подальше от окон".

Внешняя охрана обнаружила под ними двух человек, когда те пытались поджечь бутылки с зажигательной смесью. Они тут же побежали к ожидавшей их машине, и один из охранников выстрелил по отъезжающим. Не знаю, что произошло бы, если бы им удалось бросить бутылки в дом. Нэнси была очень расстроена промахом охранника, но я успокоил ее, сказав, что те двое уже уехали.

Через несколько минут у дома собралась большая группа репортеров. Я объяснил им, что произошло, и сказал, что охрана дала предупредительный выстрел; я говорил это уже в третий раз, когда охранник сказал: "Губернатор, мы не делаем предупредительных выстрелов, я просто промахнулся".

Вскоре после этого случая я отправился в Модесто, небольшой городок в живописной долине Сан-Жуакин, где местное население провело успешную кампанию по сбору средств для нового медицинского центра и пригласило меня выступить на банкете по этому поводу. Студенческие волнения были еще в разгаре, да и другие действия администрации не способствовали моей популярности, например усилия по пересмотру системы социального обеспечения в штате. Поэтому служба безопасности считала, что сейчас не очень подходящее время для отъезда из Сакраменто. Но я уже пообещал жителям и настаивал на поездке.

В Модесто у здания, где я должен был выступать, мы увидели четыре группы протестующих с плакатами. Позже я узнал, что, пока выступал, один из жителей сообщил полиции, что какой-то подозрительный человек все время кружит у здания, спрашивая чуть ли не каждого, из какой двери я буду выходить после банкета.

Полиция и помощники шерифа никак не могли найти его, они забеспокоились и тогда стали буквально прочесывать все вокруг здания. Наконец кто-то заметил его в машине, медленно кружившей вокруг квартала. Когда машина показалась вновь, ее прижали к тротуару, вытащили человека, притиснули лицом к капоту и обыскали.

Он очень быстро сообразил, что происходит. "Нет, нет, — сказал он, — вы, ребята, неправильно поняли. Я просто хотел посмотреть на этого сукина сына".

Мне всегда казалось, что в правовом государстве выборы судей не должны зависеть от политики; это самое важное.

Прежние губернаторы Калифорнии часто раздавали судейские посты своим близким друзьям и приятелям, как призы на пикнике. Это приводило не только к зависимости судей. Более того, в суде оказывались сторонники одной партии, считавшие, что черная мантия судьи дает им полное право переписывать законы по своему усмотрению. Мне же были нужны судьи, которые раскрывали бы смысл содержания конституции, а не искажали ее. Поэтому я разослал приказ, в соответствии с которым процесс отбора судей должен был быть лишен какой бы то ни было политической окраски: когда в штате открывалась вакансия на пост судьи, мы обращались к юристам через местную коллегию адвокатов с просьбой предложить приемлемые кандидатуры и рекомендовать лучшего, с их точки зрения, мужчину или женщину на эту должность; одновременно мы просили представителей гражданского населения той же общины дать нам свои рекомендации; и наконец, мы просили всех окружных судей также предоставить свои рекомендации. Эти три группы действовали независимо, не зная о предложениях друг друга. Затем все рекомендации направлялись ко мне и суммировались в виде протокола по системе баллов, выявлявшей наилучшего кандидата. Я выбирал человека с наивысшим рейтингом, без всяких исключений. Ни политическая направленность, ни партийная принадлежность не играли здесь никакой роли.

Эта система чем-то напоминала мне процедуру отбора команд для североамериканского чемпионата по футболу. Хотя ни одна из трех групп не знала рекомендаций других, часто они выдвигали одного и того же кандидата. В результате мы снимали сливки.

Как-то в 1968 году ко мне зашел директор финансового управления штата Каспар Уайнбергер и сказал, что, просмотрев книги финансового учета, он ожидает, что активное сальдо бюджета в следующем финансовом году составит более ста миллионов долларов. Это явилось результатом увеличения налогов, которое я санкционировал, чтобы закрыть дефицит, оставленный администрацией Брауна, а также наших усилий по сокращению расходов вообще.

Кэп сказал, что законодатели пока не знают о предполагаемом излишке, и спросил, как я думаю распорядиться этими средствами — например, намерен ли продолжить некоторые программы, которые мы были вынуждены сократить из-за финансового кризиса. "Мне кажется, вы должны принять решение сейчас, — продолжал он, — еще до того, как парламент узнает об этом и начнет предлагать свои варианты".

"Я уже знаю, что надо сделать с этими деньгами, — ответил я, — давайте вернем их людям, дадим налоговую скидку". "Так никогда не делали", — сказал он. "Но ведь и актера на этом посту никогда не было", — ответил я.

Законодатели должны одобрить возмещение денег налогоплательщикам, но уж если я что-то понял в том, что касается управления, так это то, что, если появляются лишние деньги, чиновники всегда найдут способ потратить их. Вернуть деньги — величайший грех для бюрократов, поскольку это значит, что на следующий год чиновничий бюджет можно сократить. Если к концу финансового года они не израсходовали все бюджетные средства, то они поторопятся купить новую мебель для офисов, попутешествовать за счет налогоплательщиков или потратить деньги как-то по-другому — лишь бы не уменьшить свой бюджет в будущем. Мысль о том, чтобы вернуть деньги налогоплательщикам, если уж они были собраны, никогда раньше не возникала.

Я знал, что произойдет, если станет известно о лишних средствах. Некоторые законодатели просто не допускали мысли, что людям надо вернуть деньги: ведь по их понятиям налогоплательщиков полагается только обирать, но ни в коем случае не одаривать.

Поэтому еще до того, как парламент узнает об излишних средствах, я решил выступить по радио и телевидению и сообщить об этом жителям штата, а также о моем предложении вернуть им деньги. Поскольку ожидалось, что излишки составят примерно около десяти процентов от государственного дохода, получающегося при сборе подоходного налога по штату, я предложил, что самым лучшим для жителей будет сначала подсчитать свой подоходный налог на следующий год и потом послать чек только на девяносто процентов суммы, которую они должны уплатить.

Когда законодатели прознали об этом, они пришли в ярость. Но было уже поздно: люди знали об излишках. Они хотели получить назад свои деньги, и они их получили.

Начиная с весны 1968 года новая работа действительно стала доставлять мне удовольствие. Язва прошла, и кое-что из задуманного начинало осуществляться. Мы с Нэнси не были готовы к еще одному нажиму баллотироваться на государственный пост, но именно так и вышло. Это началось вскоре после нашего приезда в Сакраменто; я выступал с речью, а потом собиралась толпа людей, желающих поговорить со мной, и они убеждали меня выставить свою кандидатуру на пост президента, на что я всегда отвечал, что меня это не интересует.

Затем в начале 1968 года со мной встретились несколько лидеров Республиканской партии штата: мне предлагали баллотироваться в предварительных выборах на выдвижение предпочитаемой кандидатуры на пост президента от Республиканской партии Калифорнии в июне будущего года. Если я соглашусь, сказали они, то партия сможет избежать повторения ожесточенной борьбы между умеренными и консерваторами, которая внесла такой сильный раскол в ее ряды в 1964 году.

Я разделял их мнение, что страсти, разгоревшиеся на первичных выборах между Голдуотером и Рокфеллером, еще не улеглись и что ожесточенная предвыборная гонка между тремя основными кандидатами 1968 года — Ричардом Никсоном, Нельсоном Рокфеллером и Джорджем Ромни, — возможно, откроет старые раны. Я мог думать о чем угодно, но только не о том, чтобы баллотироваться в президенты. Я находился на посту губернатора менее двух лет, и, если бы выставил свою кандидатуру на пост президента, это выглядело бы просто нелепо, сказал я.

На что мне возразили: "Предпочитаемая кандидатура, выдвигаемая в президенты на предвыборном съезде партии штата, — не одно и то же, что реальный кандидат. Если вы примете участие в предварительных выборах в том качестве, в каком мы вам предлагаем, то тогда основные кандидаты не будут участвовать в них, и таким образом мы сможем избежать этой губительной для партии борьбы; как губернатор вы выиграете первичные выборы, но это будет лишь означать, что вы возглавите делегацию на общий съезд".

"Хорошо, согласен, я буду участвовать в качестве предпочитаемого кандидата, выдвигаемого делегацией партии штата, но это все и при одном условии: в нашей делегации должны быть представители всех направлений, не только одной группы".

Они обещали уравновесить делегацию и сдержали слово.

После того как стало известно о моем согласии участвовать в предварительных выборах, со всех концов страны мне стали звонить сторонники Республиканской партии, спрашивая, верно ли, что мое имя будет в списках на выдвижение в кандидаты.

Я обычно отвечал: "Да, верно, но я не собираюсь баллотироваться на пост президента". Тогда мне отвечали: "Это все, что мы хотели узнать, мы будем считать вас реальным кандидатом и вести кампанию, исходя из этого".

"Тогда мне придется отказаться, если вы это сделаете, — я не являюсь реальным кандидатом".

"Мы знаем, — отвечали они, — но все равно мы будем действовать именно так".

Весной, во время поездок по стране с выступлениями, в которых я отстаивал идеи республиканизма и придерживался одиннадцатой заповеди, я встречался с этими людьми, повторял то, что уже говорил им по телефону, и отказывался дать согласие на внесение моего имени в бюллетени первичных общенациональных выборов. Но даже это не помогло. Многие высокопоставленные члены Республиканской партии Калифорнии продолжали убеждать меня, что просто глупо не использовать все имеющиеся у меня шансы для выдвижения, однако я говорил, что не хочу баллотироваться на пост президента, и действительно не хотел этого.

К началу августа, когда в Майами-Бич открылся съезд Республиканской партии, Джордж Ромни уже потерял свою первоначальную силу и основная борьба шла между Рокфеллером и Никсоном, который после поражений в 1960 и 1962 годах завершал свой мощный политический реванш. Приехав на съезд, я очень удивился, когда узнал, что большое число делегатов призывают поддержать меня, но тем не менее продолжал говорить, что не являюсь кандидатом, и по-прежнему не хотел этого. Они же отвечали, что я являюсь кандидатом.

Однажды, в разгар съезда, ко мне подошел бывший сенатор Уильям Ф. Ноуленд и сказал, что хочет поставить меня в известность о том, что делегация штата Калифорния намерена распространить специальное заявление, в котором сообщается, что по единодушному мнению членов делегации меня следует считать истинным и настоящим кандидатом на выдвижение.

"Черт возьми, Билл, вы же знаете, что это неправда. Я буду вынужден отказаться, если они сделают это", — сказал я. "Мы понимаем, Рон, но о вас так много говорят. Мы думаем, что вы окажетесь просто посмешищем, если кто-то скажет, что мы не считаем вас серьезным кандидатом".

После голосования я набрал значительное количество голосов вслед за Никсоном и Рокфеллером, но у Никсона было абсолютное большинство; тогда я выбежал вперед, вспрыгнул на помост и попросил у председателя разрешения обратиться к съезду.

Сначала мне было отказано, поскольку это нарушало процедуру, но через минуту все согласились отступить от правила, и мне дали слово. Я внес предложение поддержать выдвижение Ричарда Никсона без голосования, и зал ответил единодушным шумным одобрением.

Позже Рокфеллер сказал мне: "Вы не набрали того количества голосов, на которое мы рассчитывали; мы думали, что вы придержите Никсона". Полагаю, он рассчитывал на то, что я заберу достаточное количество голосов у Никсона, обеспечив выдвижение — путем раскола — ему.

На следующий же день на яхте наших друзей мы с Нэнси отправились в путешествие к островам Флорида-Кис — только мы вдвоем и команда.

В первую ночь мы проспали четырнадцать часов, и вообще должен сказать, что никогда в жизни мы не испытывали такого блаженства.

Из-за того что я согласился быть "выдвиженцем" от партии штата, некоторые считали, что еще тогда, в 1968 году, я "заразился вирусом" президентства. Но это неправда. Когда Никсон получил выдвижение, никто в мире не испытывал такого облегчения. Я знал, что не готов стать президентом.

Мы провели на яхте почти три дня и больше не вспоминали о съезде. Вернувшись в Калифорнию, мы чувствовали себя отдохнувшими и счастливыми. В Сакраменто оставалось еще очень много работы.

28

В разгар студенческих волнений лидеры девяти городков Калифорнийского университета попросили меня о встрече в Сакраменто. Такая просьба очень обрадовала меня, так как, если бы я сам, без приглашения, поехал туда в те дни, это вызвало бы бунт. Во время предвыборной кампании студенты приветствовали меня, потому что я выступал против должностного лица, представлявшего истеблишмент; теперь я сам принадлежал к нему.

И вот делегация студентов приехала в здание законодательного собрания, некоторые были босиком, на других — рваные майки. Они сидели молча, несколько человек расположились прямо на полу, когда я вошел в комнату, никто не встал. Затем их представитель начал: "Губернатор, мы хотим говорить с вами, но мне кажется, вы вполне осознаете, что понять нас не можете… Это грустно, но люди вашего поколения просто не в состоянии понять собственных детей…

В то время, когда росли вы, не было мгновенной связи, спутников и компьютеров, в считанные секунды решающих задачи, на которые уходили раньше часы, дни и даже недели. Вы не жили в век полетов в космос и на Луну, в век реактивных самолетов и высокоскоростной электроники…"

На секунду он замолчал, и тут я вмешался: "Вы абсолютно правы. Когда нам было столько лет, сколько вам, у нас этого не было. Мы изобретали все это…"

Я знал кое-что о студенческих выступлениях протеста, когда сам был семнадцатилетним первокурсником. Но то, что происходило в Калифорнийском университете в конце 60-х, не имело ничего общего с нашими мирными протестами в колледже "Юрика", когда мы выступали против намерений администрации отказать десяткам выпускников, имевших дипломы с отличием, в возможности получения степени.

Когда все это началось, у студентов Калифорнийского университета, возможно, были основания для недовольства относительно установленных там порядков: их, полных надежд и устремлений, всех вместе отправляли в огромные аудитории и передавали в руки профессорам и преподавателям, которых они редко видели, а те, поскольку большую часть своего времени проводили в "исследованиях", в свою очередь перекладывали ответственность за обучение на своих ассистентов, которые были не намного старше самих студентов. Каждому в отдельности уделялось очень мало внимания.

Я понимал их отчужденность, но, какой бы ни была ее причина, всю инициативу взяли совершенно определенные подстрекатели, многие из которых никогда даже не были в аудитории колледжа и которые затем превратили это чувство отчужденности в уродливую, безобразную силу, и терпеть ее было нельзя.

Огромный образовательный центр был парализован. Позже некоторые участники этих революционных дней пытались представить все это делом, полным героизма и благородства.

Тот бунт, каким бы он ни был вначале, привел в сильнейшее волнение так много наших студенческих городков, что его отнюдь нельзя назвать каким-то доблестным или идеалистическим мятежом, призванным восстановить справедливость: это была неистовая, буйная анархия; бунтующие толпы в буквальном смысле поджигали городки — во имя "свободы слова".

За одиннадцать месяцев только в одном колледже в Беркли, где расположен Калифорнийский университет, восемь раз рвались бомбы и были предприняты попытки взрывов других бомб; за это время полиция конфисковала более двухсот винтовок, револьверов и пулеметов, а также около тысячи шашек динамита и бутылок с зажигательной смесью.

Безусловно, среди студентов, захваченных волной демонстраций, были и такие, которые считали, что поступают правильно. Они имели право выражать свое недовольство. Американцам конституция гарантирует право свободного волеизъявления. Но ничего замечательного не было в поступках тех, кто на улицах Беркли и других университетских городков действовал в безликой толпе, как штурмовик, наносил раны другим, жег и разрушал.

Огромное большинство студентов хотело только одного — получить образование. Но несколько месяцев буйствующее меньшинство лишало их этого, а между тем голоса многих умеренно настроенных преподавателей глушились запугиваниями левоэкстремистских профессоров, чье представление о свободе слова ограничивалось лишь высказыванием того, с чем они были согласны.

Как я уже сказал, проводя предвыборную кампанию на пост губернатора, я обращался к бунтовщикам со словами: "Подчиняйтесь правилам или уходите", и, когда стал губернатором, проводил эту же политику.

На штате лежала ответственность за установление правил поведения для студентов, которым он давал образование, и, как губернатор, я должен был обеспечить их соблюдение.

Однажды весной 1969 года более двух тысяч мятежников заполнили одну из улиц Беркли и пошли прямо на линию полицейских, в буквальном смысле подмяв их под себя, после чего сорок семь человек были доставлены в больницу. Мне позвонил ректор университета из своего кабинета в Беркли и сообщил, что с ним находятся мэр и шеф полиции города. Он сказал, что, по их единодушному мнению, они больше не в состоянии гарантировать безопасность жителей, и просили прислать войска национальной гвардии для подавления мятежа.

Это было бурное время, но я никогда не забуду одного момента полной тишины. Я приехал в студенческий городок Калифорнийского университета в Сан-Диего на встречу с членами правления; на улице ждала огромная толпа демонстрантов.

Служба безопасности просила меня оставаться в машине, чтобы мы смогли подъехать к заднему входу. Я этого делать не захотел, сказав, что войду в административное здание как положено, через главный вход.

Пройти надо было довольно далеко, около 150 ярдов. По обеим сторонам дорожки шел небольшой склон, и на всем протяжении от улицы до главного входа он был заполнен студентами. Мне предстояло пройти по этой дорожке одному.

Протестующие решили устроить молчаливую демонстрацию, и, пока я шел, никто не проронил ни звука, все просто стояли, пристально глядя на меня. Молчание возымело эффект, и скоро мне начало казаться, что я иду очень долго, чувствуя себя при этом весьма неловко. Я уже почти дошел до здания, как вдруг одна девушка вышла из толпы и стала спускаться по склону, направляясь прямо ко мне, и тут я подумал: "Господи, что они задумали на этот раз?" Она дождалась, когда я подойду, протянула мне руку, и я пожал ее. Затем ее голос нарушил эту полную тишину: "Я просто хочу сказать вам, что мне нравится все, что вы делаете как губернатор".

Никогда не забуду ее голос, прозвучавший над немой массой людей. Я входил в здание, а она оставалась со своими, в толпе, с которой у нее хватило мужества не согласиться.

Позже, когда мне надо было принять решение и самым легким было пойти на поводу у толпы, я всегда вспоминал о мужестве этой молодой женщины. И до сих пор ужасно терзаюсь, что потом не попытался узнать ее имени, чтобы сказать, как много для меня значил тот день.

Отряды национальной гвардии восстановили порядок в студенческих городках, бунтовщики перестали нападать на полицейских и жителей, и постепенно в университетах начало воцаряться спокойствие.

После этого я вновь смог сосредоточить усилия на сокращении расходов и попытках сделать управление более эффективным. Группы бизнесменов, сформированные мной сразу после выборов, детально изучили работу шестидесяти четырех государственных учреждений штата и подтвердили мои подозрения: руководство многими из них осуществлялось настолько старомодными методами и так неэффективно, что они не просуществовали бы и нескольких недель без поддержки государства.

Члены наших специальных групп (в шутку окрестивших себя "рейдерами Рейгана" и потому имевших на запонках мое изображение) помогли провести в жизнь тысячи рекомендаций, направленных на повышение эффективности работы государственных отделов и управлений, причем часто не без ущерба для своих собственных дел, так как отдавали этой работе месяцы личного времени.

Они сэкономили сотни миллионов, возможно, миллиардов долларов налогоплательщиков, нередко вводя в практику государственных учреждений самые современные методы делового управления, применяемые в любой фирме, которая смотрит в будущее.

Благодаря этому, между прочим, я немало узнал о психологии людей.

Как только мы начали делать первые шаги по пути урезания расходов, я стал информировать общественность о том, сколько нам удалось сэкономить, и тогда же понял, что многим трудно осознать, что значит сто миллионов или даже миллион долларов.

Я мог привести пример того, как нам удалось добиться экономии в несколько миллионов долларов, а в ответ получить лишь безразличные, тусклые взгляды и вежливые аплодисменты.

Но однажды в Сан-Франциско, выступая перед бизнесменами и специалистами, я упомянул, что нам удалось сэкономить 200 тысяч долларов на том, что мы отправили владельцам автомобилей извещения о ежегодной перерегистрации на несколько недель раньше, чем это делалось в прошлом: намечалось подорожание почтовых услуг, и поэтому мы торопились отправить уведомления до того, как оно вступит в силу. Когда я рассказал об этом, зал встал, шумно выражая одобрение. Двести тысяч долларов — это они могли представить, а вот двести миллионов — нет.

Обнаружив, что при приеме на работу в государственные учреждения порой имеет место непреднамеренная дискриминация национальных меньшинств, я посвятил много времени тому, чтобы привлечь на ответственные посты больше лиц негритянского и испанского происхождения. Но тем не менее продолжало существовать мнение, будто я игнорирую интересы меньшинств. Однажды с просьбой встретиться, чтобы поговорить о моем "отношении к черным", мне позвонили несколько негритянских лидеров из округа Сан-Франциско.

Когда они вошли в кабинет, мне стало совершенно ясно, что они думают: их лица выражали неприкрытую враждебность, и им явно не терпелось обвинить меня в расизме. Поэтому разговор я начал так:

"Послушайте, вы ведь, наверное, знаете о том, что я назначил на руководящие посты в учреждениях штата больше негров, чем все предыдущие губернаторы Калифорнии, вместе взятые?" — "Да, но почему же тогда вы не говорите об этом людям? Почему вы не хвастаетесь этим?"

Я был поражен подобной постановкой вопроса. "Назначив этих людей, я просто делал то, что считал правильным, — ответил я. — И потом, мне кажется, восхвалять самого себя — значит завоевывать дешевую популярность. Кроме того, они были лучшими кандидатурами для данной работы, и я назначил их не просто потому, что они негры…"

После этого атмосфера встречи изменилась. Они сказали, что расценили мое молчание как боязнь рассердить моих более консервативных сторонников из числа белых.

Когда они покидали кабинет, то буквально обнимали меня.

Работа все больше и больше захватывала меня, и Нэнси, как всегда, оказывала огромную поддержку, но отнюдь не так, как это пытаются представить мои противники. При каждом удобном случае они старались сделать ее предметом критики и сплетен.

Ее обвиняли в том, что она была чем-то вроде "теневого губернатора" или "теневого президента", оказывая на меня чрезмерное влияние. Это еще одна легенда, не имеющая ничего общего с реальностью. Верно, иногда Нэнси служила мне своеобразным камертоном, но она никогда не делала попыток вмешаться в вопросы политики или как-то повлиять на мои решения. Я ценю ее мнение, и мы обсуждаем все, как, собственно, и происходит в любой хорошей семье, но она первая скажет, каким упрямым я могу быть, если не согласен с ней.

Больше всего в Нэнси мне помогала и помогает ее интуиция, то, как она чувствует людей. Я уже говорил, что предпочитаю доверять людям до тех пор, пока они не дадут повода к обратному, у нее же более скептическое отношение, особенно к тем, кто может повредить мне. Она очень хорошо разбирается в людях, и это часто помогало мне.

Находясь на любом высоком посту, всегда рискуешь остаться в изоляции: люди обычно говорят то, что от них хотят услышать, и неохотно высказываются о тех, кто может работать недобросовестно или вредить проводимой политике. Не многие из близкого окружения готовы сказать: ты не прав. Нэнси же, даже если речь шла обо мне, всегда говорила, что "король голый". И часто сотрудники, не желающие сказать мне о чем-то, охотнее говорили с ней, чтобы потом она передала это мне; и затем, уже будучи в курсе, я сам приступал к решению вопроса.

К концу 1969 года я понял, что для осуществления задач, которые я наметил, став губернатором, мне понадобится больше времени, чем оставалось до конца первого срока; я уже накопил достаточный опыт и вошел во вкус работы, чтобы не останавливаться на достигнутом. За короткое время я успел почувствовать, что значит быть губернатором, имея республиканский парламент: в результате дополнительных выборов нам удалось получить на один год незначительное большинство и провести около сорока мероприятий по борьбе с преступностью, которые до того времени были похоронены в соответствующем комитете. Я знал, что если меня изберут на второй срок, то почти наверняка в парламенте будет опять большинство демократов, а я не хотел уходить, не осуществив своей самой главной цели — реформы программы социального обеспечения, которая в Калифорнии давно устарела.

Я никогда не сомневался в необходимости заботиться о людях, которые в силу каких-то обстоятельств не могут обеспечить себя. Значит, это должны сделать другие. Но я против таких постоянных программ по социальному обеспечению, в результате которых поколения потенциально работоспособных людей продолжают жить на пособие по социальной помощи; такие программы лишают трудоспособных тружеников стимула к работе и вынуждают работающих оказывать поддержку тем, кто физически и умственно может работать, продлевая тем самым их зависимость до бесконечности и одновременно лишая чувства собственного достоинства. Я хотел попытаться спасти хотя бы некоторых от того, что Франклин Делано Рузвельт назвал "снотворным" общества.

Поэтому в 1970 году я решил баллотироваться на второй срок, но только на один. Моим противником был спикер ассамблеи Джесси Анру, сторонник вольного обращения с налоговыми поступлениями, который с самого начала всеми возможными средствами старался препятствовать реформам. Я был переизбран большинством в 53 процента голосов против 45. Думаю, люди ясно дали понять, что они хотят продолжения реформ.

29

Если бы Калифорния была отдельной страной, то по экономическому потенциалу она занимала бы седьмое место в мире. Став губернатором, я увидел, что в этом огромном промышленном штате существуют те же проблемы и возможности, что и в любом промышленно развитом государстве: возможность поддерживать сильную и современную экономику и полную занятость граждан; возможность для каждого найти и проявить себя; способствовать конкурентоспособности и процветанию всех сфер деловой активности без излишнего контроля; помочь всем нуждающимся в помощи; наконец, обеспечить всем мужчинам, женщинам и детям спокойную жизнь и гарантировать, что завтра они будут жить еще лучше.

Даже международные отношения имеют важное значение для такого штата, как Калифорния. Через его территорию проходит больше импорта и экспорта, чем через территорию любого другого штата, любой другой страны, а иностранные рынки жизненно необходимы для нашего процветания. Я рад, что у меня была возможность приобрести опыт, общаясь с зарубежными лидерами, что очень помогло мне впоследствии на новой работе.

Четыре раза, когда я был губернатором, президент Никсон посылал меня за границу с миссией доброй воли; я передавал личные послания президента иностранным лидерам, но также всегда изыскивал возможность от имени Калифорнии и ее деловых кругов немного заняться бизнесом.

Во время таких поездок мы с Нэнси встретились с главами восемнадцати государств Европы и Азии, и я никогда не забуду впечатлений и опыта личного общения с ними.

В Маниле президент Фердинанд Маркос и его жена Имельда поселили нас во дворце Маласаньянг.

Находясь в Австралии, в своей речи на официальном завтраке я упомянул, что Нэнси с огромным энтузиазмом работает над осуществлением программы Фостера, в соответствии с которой люди преклонного возраста добровольно помогают трудным и умственно отсталым детям, окружая их любовью и оказывая поддержку. Собравшиеся задали Нэнси много вопросов, и еще до того, как мы покинули страну, они уже начали организовывать такую же программу Фостера в Австралии.

В Японии я был первым иностранным официальным представителем после главы государства, представленным императору Хирохито. Когда мы подлетали к Токио и город уже раскинулся под крылом самолета, я не мог не вспомнить о гигантском макете японской столицы, который был тайно сделан в США во время войны.

Президент Никсон предложил нам с Нэнси брать в поездки детей. В наше распоряжение был предоставлен правительственный самолет, а агенты секретной службы и сопровождавшие брали на себя все заботы. В таких поездках мы никогда не имели при себе много денег. Охрана не хотела, чтобы мы ходили в магазины или оплачивали гостиницу. Они все делали сами и по возвращении домой присылали нам счета.

Однажды в Париже у нас выдался свободный вечер и мы с Нэнси решили взять с собой Рона и вместе поужинать у "Максима". В зале играл скрипач, переходя от столика к столику; в середине вечера мы заметили, что он направляется в нашу сторону.

Я знал, что полагается дать на чай и сунул руку в карман, чтобы достать доллар — обычная в те дни сумма в подобных случаях, — но нашел лишь пятидолларовую бумажку, десятицентовик и монету в один цент — все, что взял с собой из дому.

Поскольку 5 долларов для чаевых было слишком много, я попросил доллар у Нэнси, но у нее вообще не оказалось наличных; тогда я попросил у Рона (он в то время был совсем маленький), на что он мне ответил: "Пап, ты шутишь?"

"Хорошо, — сказал я, — не поднимай голову и продолжай есть, может быть, он и не подойдет к нам".

Мы все ели, глядя в тарелку, но скрипач продолжал двигаться в нашем направлении, а в нескольких шагах от столика заиграл "Калифорния, я иду к тебе".

Я опустил руку в карман, достал пять долларов и отдал музыканту.

Теперь у меня оставалось только одиннадцать центов. А через два дня, уже в Ирландии, в сопровождении молодого гида мы осматривали окрестности, где по преданию неподалеку от надгробного камня святой Патрик воздвиг крест. Надпись на камне гласила: "Прохожий, вспомни обо мне; я, как и ты, жил на земле, но призван был я в мир иной, будь счастлив следовать за мной". На какого-то ирландца эта надпись произвела такое сильное впечатление, что на том же камне он выцарапал: "Я счастлив за тобой идти, да жаль, не знаю я пути".

Гид показал нам также небольшой колодец, где загадывают желание, и сказал, что если мы хотим, то можем бросить монетку. Я дал Нэнси десятицентовик, а сам бросил цент.

Когда мы вернулись домой, я рассказывал, каково было проехать через Данию, Бельгию, Францию, Испанию, Италию, Англию и Ирландию, имея в кармане всего 5 долларов 11 центов.

С началом второго срока на посту губернатора моей первоочередной задачей стала реформа социального обеспечения. Из-за нечетко установленных норм, дающих право на пособие по социальной помощи, количество людей, получавших ее в Калифорнии, увеличилось с 1960 по 1970 год почти в четыре раза и достигло более двух миллионов человек. При том, что население штата составляет 10 процентов всего населения Америки, в нем насчитывалось более 16 процентов получавших пособия по стране в целом. Калифорния как магнит притягивала здоровых, трудоспособных людей со всей страны, предпочитавших подаяние работе. Еще во время первого срока я сформировал специальную группу с целью разобраться в этом вопросе, и она пришла к выводу, что даже если бы мы смогли закрыть дефицит и ликвидировать финансовую неразбериху, образовавшуюся за время правления Брауна, то все равно из-за быстрых темпов расходов на социальную помощь вскоре мы опять обанкротимся, если не предпримем сдерживающих мер. Оперативная группа пыталась уменьшить расходы и пресечь мошенничество в связи с этим, а также улучшить эффективность самой программы путем административных преобразований, но уперлась в стену: те, кто занимался социальным обеспечением — а таких было немало, — меньше всего хотели сокращения объема работы, т. к. это могло поставить под угрозу их собственное положение. Как всегда, первой целью бюрократии является защита самих себя. Комиссия пришла к заключению о необходимости коренного пересмотра всех норм и правил социального обеспечения.

Они были настолько размытыми и нечеткими, что просто подталкивали к злоупотреблениям. С помощью компьютерной перепроверки мы обнаружили, что тысячи людей, получавших социальную помощь, были одновременно наняты на работу с заработной платой, также оказалось немало и таких, которые в помощи не нуждались. Например, одна семья зарабатывала более ста тысяч долларов в год, и при этом содержала сиделку для ухода за ребенком-инвалидом за счет налогоплательщиков.

Социальная помощь лишала людей самого главного — инициативы и предприимчивости, необходимой для самообеспечения. Одновременно она подрывала и семейные устои: девочки-подростки из крупных городов, по различным причинам не желающие больше жить дома, понимали, что, забеременев, они получат социальное пособие, дающее возможность снимать квартиру, — для этого даже не обязательно ждать рождения ребенка, — а затем они смогут в любое время увеличить ежемесячную помощь, забеременев снова. При этом отец ребенка может иметь хорошую работу и жить со своей семьей. Но ему говорили, что если он уйдет, то в денежном отношении семья выгадает, а если он останется, то не получит пособия.

Таким образом, эта программа социальной помощи, финансировавшаяся за счет налогов, не только способствовала аморальности, разрушающей семью, но именно она была тем постоянным и пагубным источником безысходности, долгое время вынуждавшим не одно поколение людей жить на подачку и лишавшим их какого бы то ни было стимула отказаться от нее.

Некоторые из моих наиболее консервативных сторонников пытались оказать на меня давление, чтобы я начал борьбу за фактическое прекращение программы социальной помощи по принципу "все или ничего", но я считал, что мы не должны лишать помощи тех, кто в ней действительно нуждается или обязан получать ее, как, например, бедные старики, слепые и калеки. Я просто хотел прекратить злоупотребления, исключить людей, которые не должны получать вспомоществование, и попытаться покончить с такой ситуацией, при которой пособие для слишком многих стало образом жизни.

Законодатели от демократов согласились, что расходы на социальное обеспечение стремительно растут, но утверждали, что решить эту проблему можно лишь при помощи огромного повышения налогов, иными словами — увеличить поток денег в дырявое ведро.

К тому времени я уже достаточно долго пробыл в Сакраменто и понял: чтобы провести настоящую реформу социального обеспечения и пробить сопротивление бюрократии и парламента, мы должны обратиться к народу, и на этот раз мы действительно оказали давление. В своих выступлениях я рассказывал о реформе и убеждал людей требовать от своих законодателей навести порядок. Во всех пятидесяти восьми округах штата мы организовали комитеты, направляющие такие требования в парламент. Подействовало ли это? Еще как!

Однажды член либеральной фракции демократов Роберт Моретти, сменивший Джесси Анру на посту спикера ассамблеи, вошел в мой кабинет, подняв руки над головой, как будто я держал его на мушке, и сказал: "Остановите этот поток открыток и писем!" "Садитесь, — пригласил я его. — Послушайте, в этом деле мы с вами партнеры. Так давайте отбросим эмоции и будем работать вместе и разберемся, что можно сделать".

Всю следующую неделю он и я вместе с нашими помощниками работали почти круглосуточно, чтобы разработать пакет реформ, дающих возможность сократить расходы на сотни миллионов долларов в год и одновременно обеспечивающих увеличение привилегий и прожиточного минимума для действительно нуждающихся.

Нам удалось, ужесточив нормы на получение пособия и исключив лазейки, вместо ежемесячного увеличения ассигнований на сорок тысяч долларов добиться их снижения на восемь тысяч. Таким образом, Калифорния перестала быть главным штатом социальной помощи страны.

От федерального правительства, которое устанавливало большинство нормативов по социальному обеспечению, мы добились полномочий, позволявших нам провести эксперимент, при котором всем физически здоровым гражданам, получающим помощь, предоставляется работа. Мы проводили опрос на всех уровнях управленческих учреждений штата и выясняли, что можно было бы сделать на местах при наличии средств и людей. В результате мы получили самые разнообразные ответы, причем ни один из них не был отговоркой или пустяком. Разрешение из Вашингтона на продолжение эксперимента было дано лишь после того, как от нашего имени вмешался президент Никсон. Тогда взамен социальной дотации мы предложили всем здоровым гражданам работу, о нужде в которой узнали в результате опроса, и по мере приобретения необходимых навыков они приступали к работе в частном секторе.

Благодаря этой программе, в течение 1973–1974 годов были сняты с социального пособия и вовлечены в деятельность, приносящую доход, семьдесят шесть тысяч человек. Позже я получил от этих людей много писем с благодарностью, в которых они писали, что впервые за свою сознательную жизнь испытали чувство собственного достоинства, так как появилась возможность что-то делать. Эти слова воскресили в памяти улыбки на лицах людей, которым мой отец помог найти работу во времена депрессии.

За время второго срока на посту губернатора я смог в четвертый раз объявить о снижении налогов; это было самое большое снижение. Никогда не забуду, что произошло после того, как я сообщил о своем намерении. Лидер Демократической партии в сенате штата ворвался в мой кабинет и заявил: "Возвращение денег народу является ненужной тратой общественных фондов".

В общей сложности, главным образом путем сокращения налога на собственность, нам удалось вернуть более пяти миллиардов налоговых средств налогоплательщикам — тем, кому они в первую очередь принадлежат.

Не очень удобно говорить об этом, но, как мне кажется, за восемь лет мы сократили расходы на содержание правительственного аппарата, урезали его штаты, а работу сделали более эффективной; мы смогли привлечь для работы в правительстве людей более высокого профессионального уровня и сделать так, чтобы количество сотрудников увеличивалось пропорционально росту населения штата или медленнее; чиновники стали больше прислушиваться к общественному мнению, и, наконец, мы начали возвращать некоторые прерогативы власти и право взимать налоги, узурпированные властями штата, органам местного управления, которые и должны этим заниматься..

За эти восемь лет я использовал свое право вето "по пунктам" 943 раза, и парламент ни разу не отклонил его. Если в обсуждаемом законопроекте или программе содержалось что-то полезное, но законодатели голосовали за слишком большие ассигнования в связи с этим, я мог поставить свою подпись, сократив их до необходимого уровня, что, в свою очередь, позволяло мне устанавливать приоритеты и в то же время укладываться в бюджетные рамки. Таким правом вето пользуются 43 губернатора. Как будет мне недоставать его позднее в Вашингтоне! Президент не обладает правом вето "по пунктам".

Несмотря на то что в 1974 году многие сторонники убеждали меня баллотироваться на третий срок, я отказался, так как большая часть из намеченного была выполнена, и, кроме того, еще вначале я поклялся, что пробуду на этом посту не более двух сроков.

В начале 1975 года мы с Нэнси уехали из Сакраменто. Мы оба изменились за эти годы, но и нашли нечто совсем иное.

30

Это нечто называлось "Ранчо дель сьело", но, когда мы его увидели впервые, оно называлось просто "Тип-топ".

После того как я стал губернатором, из-за непомерных налогов мы были вынуждены продать наш дом около озера Малибу; тогда же мы с Нэнси купили большой участок земли с домом в сельской местности к северу от Сан-Диего, где можно было уединиться после отставки. Там не было никаких бытовых коммуникаций, но нас заверили, что вскоре туда должны подвести воду и электричество. Время нашего отъезда из Сакраменто приближалось, коммуникации не прокладывались, а потом нам сказали, что ничего подобного в ближайшем будущем не предвидится. Один из наших друзей, Билл Вильсон, узнав о нашей проблеме, сказал, что, по слухам, скоро должна продаваться ферма где-то к северу от Санта-Барбары, недалеко от его собственной лимоновой фермы, и предложил приехать посмотреть на нее. Мы много раз гостили у него, и местность нам нравилась, но что еще есть в округе — мы не знали.

Вместе с Биллом и его женой Бетти мы отправились на машине по узкой извивающейся дороге среди огромных гранитных отрогов гор Санта-Инес, вздымающихся над побережьем Тихого океана в нескольких милях к северу от Санта-Барбары. Мы все выше и выше поднимались в горы, казалось, что дороге нет конца. "Билл, там уже ничего нет, что бы им подошло, надо возвращаться", — сказала Бетти, но Билл продолжал ехать. Я молчал, но у меня появились такие же сомнения: дорога была настолько крутой, а местность вокруг столь первозданной, что я подумал: может быть, у кого-то и есть там дом, который называется фермой, но для меня все это выглядело каким-то первобытным козьим краем. Где же тут кататься на лошади?

После семи миль, состоявших из одних поворотов, дорога неожиданно выпрямилась, и ее обступили дубы; затем мы свернули, проехали в ворота и начали спускаться по другой узкой дороге.

Очень скоро мы проехали еще через одну красивую рощу и вдруг оказались среди огромного зеленого луга, окруженного холмами, видневшимися вдалеке. На другом краю луга я увидел маленький домик. Еще не дойдя до него, я уже был готов купить его, бросив лишь один взгляд, но Билл повторял: "Помолчи, если ты собираешься купить дом, то не говори владельцу, что он тебе нравится".

Хозяином фермы был скотовод по имени Рэй Корнелиус. Он дал нам лошадей, и мы объехали окрестности. Это подкупило меня окончательно.

Накануне Рождества прошлого года Рэй и его жена потеряли дочь (случайно выяснилось, что они с Пэтти были одноклассницами) — она погибла в автомобильной катастрофе; до тех пор они держали ферму в основном из-за нее, так как девочка любила кататься верхом.

Теперь ферма им была не нужна, но они колебались, продавать ли ее, так как боялись, что она может попасть к людям, которые не будут относиться к ней так же, как они. Мы с Нэнси заверили хозяев, что всей душой полюбили это удивительное место, и вскоре, продав участок около Сан-Диего, купили ранчо "Тип-топ".

Ферма, занимавшая площадь в 688 акров, получила свое имя по названию горной вершины, служившей водоразделом горного массива Санта-Инес: дожди, выпадавшие по одну сторону вершины, стекали в Тихий океан, а выпадавшие по другую сторону — стекали сначала в долину Санта-Инес и затем продолжали свой путь к океану. Мы с Нэнси назвали ее "Ранчо дель сьело" ("Небесное ранчо"), потому что таким оно и было на самом деле.

Маленький оштукатуренный кирпичный домик был построен еще в 1872 году и нуждался в основательном ремонте. По обеим сторонам бывшие хозяева пристроили веранду с уродливой крышей из гофрированного алюминия и зелеными пластмассовыми стенами. И веранда и дом выглядели некрасиво, к тому же долгое время в доме жили лишь наездами, и в основном он служил ночлегом для скотоводов. Мы снесли веранду, оставив только бетонный пол, а затем, наняв строителей, построили просторную угловую комнату с камином и большими окнами. Теперь площадь дома составляла около 1500 квадратных футов — не много по теперешним стандартам, но благодаря новой пристройке и окнам, через которые открывался чудесный вид на луг, создавалось удивительное ощущение большого пространства.

В перестройке дома нам помогал наш друг и бывший шофер по Лос-Анджелесу Барни Барнет и еще один наш друг — Деннис Леблан; с их помощью мы сняли старую асбестовую кровлю и заменили ее на новую с имитацией испанских плиток; такую же крышу сделали и на пристройке, что придало всему дому вид мексиканской постройки XIX века.

Наша спальня была очень маленькой — всего 9 на 14 футов, и скоро Нэнси стала испытывать легкое чувство стеснения, поэтому мы с Барни сломали одну стенку, расширив таким образом комнату. (Мой опыт перепланировки домов, чем я занимался в четырнадцатилетием возрасте в Диксоне, пригодился мне как нельзя кстати.) Но это было еще не все. Мы наняли рабочих, которые переделали часть веранды, и спальня стала еще больше.

С самого первого дня "Ранчо дель сьело" очаровало нас. Нигде мы не испытывали такого чувства радости и безмятежности, как здесь. Возникает такое ощущение, будто паришь на облаке и сверху смотришь на весь мир. Окна дома выходят на луг у подножия вершины, окаймленной дубами, и на горы, тянущиеся до самого горизонта. С некоторых точек видны корабли, пересекающие канал Санта-Барбара, а стоит повернуть голову — и перед глазами гигантским амфитеатром простирается долина Санта-Инес во всей необузданной красе девственной природы. Если хочется покататься верхом, то можно ехать по многим тропам, и всякий раз открываешь для себя что-то новое, не виданное ранее.

Когда я еще работал в кино, я скрестил свою лошадь по кличке Бэби с чистокровным серым в яблоках производителем, и она родила кобылу такой же масти, которую я назвал Нэнси Ди. После того как Бэби состарилась, я обучил Нэнси Ди, и она стала замечательной охотничьей лошадью и прекрасно брала препятствия; затем я еще раз скрестил Бэби, и у нее родился красивый черный жеребчик, которого я назвал Малышом, хотя он был очень крупный. Когда Нэнси Ди умерла в шестнадцатилетнем возрасте, я стал ездить на Малыше.

Наш приятель, хирург по профессии, однажды рассказал мне, что, когда ему предстоит действительно трудная операция, он ранним утром отправляется на верховую прогулку, после чего чувствует, что готов к операции. Верховая езда оказывает на меня такое же воздействие. С того самого дня, как мы купили "Ранчо дель сьело", вряд ли можно было найти лучшее место, если мне или Нэнси предстояло что-то обдумать.

Как я уже говорил, в дикой природе и безмятежности окрестностей ранчо было что-то особенное, и, находясь в седле, легче было решать проблемы. Мне кажется, что люди, не испытавшие этого, будут удивлены, узнав, как легко текут мысли, когда едешь верхом просто так и думаешь о том, что предстоит решить.

Первые несколько месяцев после отъезда из Сакраменто я много времени прогуливался верхом на Малыше, размышляя о будущем. Хотя мне стукнуло шестьдесят пять, здоровье было отличным, я не чувствовал себя старым и мне никогда не приходила мысль об уходе на пенсию. Я продолжал получать очень много приглашений выступить. Нэнси занималась программой Фостера; у меня была колонка в газете и постоянное время на радио, что давало возможность высказываться о том, что волновало меня. Кроме того, у нас был дом в Пасифик-Палисейдс, мы часто виделись с детьми, а также задумали достроить ранчо и проводить там больше времени. Думаю, мы были бы вполне довольны, если бы смогли провести остаток жизни именно так. Но не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не позвонил с предложением баллотироваться на пост президента, выборы которого должны были состояться в 1976 году. Звонили не только из Калифорнии, но со всей страны, звонили люди, с которыми я встречался во время выступлений.

Восемь лет назад меня буквально втягивали в политику, а я яростно сопротивлялся, теперь же мое мнение о том, что значит занимать государственный пост, совершенно изменилось. Я не оставался глух к предложениям, но внутренне изменился, возможно, потому, что, будучи губернатором, почувствовал прилив энергии и удовлетворение, которое приходит от сознания собственных возможностей что-то изменить, а не только говорить об этом.

Такая работа захватывающе интересна, и я гордился уже достигнутым. И все же, чем дольше я был губернатором, тем больше сознавал всю огромность проблем, стоящих перед центральным правительством в Вашингтоне и требующих своего разрешения; причем федеральное правительство постепенно, но неуклонно забирало у штатов власть. Все это заставляло меня вспомнить, что говорил Джеймс Мэдисон в 1788 году: "Я считаю, что с начала человеческой цивилизации существует больше примеров ущемления прав власть имущими путем постепенного и молчаливого вторжения, нежели насильственным и внезапным узурпированием". Его друг Томас Джефферсон думал так же. "Как любая форма правления, когда-либо существовавшая под солнцем, ломает свободу и права человека? — спрашивал он и давал ответ: — Стремлением обобщить и сконцентрировать весь контроль и власть в одних руках".

Будучи губернатором, я на себе испытал, как федеральный управленческий аппарат проникает во все и стремится "сконцентрировать весь контроль и власть в одних руках". Вашингтон вводил новую программу, которую штаты должны были осуществлять, но затем устанавливалось столько правил и ограничений, что фактически штаты не проводили программу — они просто выполняли приказы. Если бы реализация программ осуществлялась в соответствии с законами штатов, то они проводились бы не только более эффективно, но и с большей экономической выгодой.

Не федеральное правительство создало штаты, штаты создали федеральное правительство. Вашингтон же, игнорируя принципы конституции, старался превратить штаты в некие административные отделы федерального правительства. И тогда способ централизованного контроля в значительной степени трансформировался в централизованную помощь. Чиновники из Вашингтона пытались диктовать американцам, начиная от школ до фермерских хозяйств, что они могут делать, а чего нет, стараясь при этом представить контроль в виде той цены, которую американцы должны платить за материальную помощь, оказываемую федеральным правительством. За деньгами тянулись нити, ведущие к Потомаку.

Конгресс принимал новую программу, как всегда, исходя из самых лучших намерений, выделял на это средства, затем назначал чиновников из Вашингтона распределять их; и почти всегда бюрократы реагировали на это однозначно: они указывали штатам, городам, округам и школам, как расходовать эти деньги. Выражаясь словами Мэдисона, Вашингтон узурпировал власть у штатов "путем постепенного и молчаливого вторжения".

Часто федеральное правительство начинало раздавать штатам и общинам подачки гораздо больших размеров на программы, в проведении которых у тех не было ни нужды, ни желания, но эти деньги брали, потому что они уже у них были, эта помощь казалась "щедрой, безвозмездной". Со временем они попадали в такую зависимость от этих денег, что привыкали, как наркоманы, отказаться было невозможно, и лишь позже, когда привычка "принимать" становилась пристрастием, приходило понимание, насколько всепроникающими являются правила и ограничения, поступающие вместе с деньгами.

По мере того как эта практика продолжалась, федеральное правительство постоянно увеличивало свою долю с общих налоговых поступлений по стране, а штатам и их правительствам становилось все труднее самим взимать деньги для собственных нужд; в результате за финансовую помощь им приходилось возвращать федеральному правительству больше, и таким образом они становились пленниками неумолимого Вашингтона и множества его бюрократов. В обмен на федеральные дотации власти штатов и округов постепенно переставали быть хозяевами своей судьбы, ими становилась безликая армия бюрократов Вашингтона, утверждавшая, что лучше знает, как решить проблемы больших или малых городов, чем живущие в них люди. И если местные власти или выбранные конгрессмены пытались закрыть программу, по их мнению, непродуктивную и убыточную, то оказывалось, что инициаторы и проводящие ее в жизнь чиновники находятся в таком тесном союзе, что дальнейшие действия становятся просто невозможными. Таким образом, любую начатую федеральную программу, выгодную какой-то группе лиц или отдельным кругам, закрыть фактически нельзя, а средства расходуются и расходуются бесконечно.

Разница между тем, как мы представляем себе будущее Америки и каким видели его наши отцы-основатели, огромна: они считали, что ответственность центрального правительства состоит прежде всего в обеспечении национальной безопасности, защите демократических свобод и ограничении вторжения правительства в нашу жизнь — одним словом, оно должно защищать жизнь и свободу народа и стремиться к всеобщему счастью. Они не предполагали, что расплодившиеся правительственные организации будут указывать нашим фермерам — что сажать, нашим учителям — чему учить, нашим промышленникам — что строить и производить. Разработанная ими конституция утверждала суверенные штаты, а не административные районы федерального правительства. Они верили в то, что правительство должно быть как можно ближе к народу; если родители недовольны школами, они могли на следующих выборах переизбрать местное правление по вопросам образования; но что можно сделать с замкнутым кругом бюрократов в министерстве здравоохранения, просвещения и социального обеспечения, рассылающих в школы ультиматумы относительно расписания и учебников?

Меня уже давно беспокоило распространение власти федерального правительства и его посягательства на наши свободы, но за годы моего пребывания на посту губернатора эти проблемы стали гораздо очевиднее, начиная с выхода книг Линдона Джонсона "Великое общество" и "Война с бедностью". Эти годы явились водоразделом в эволюции нашего федерального правительства, и, мне кажется, историкам предстоит еще многое изучить и проанализировать.

С 1965 по 1980 год федеральный бюджет увеличился примерно в пять раз, в то время как дефицит этого бюджета вырос в пятьдесят три раза, а количество средств, выделенных в виде дотаций под различные установленные федеральным правительством программы, возросло в четыре раза и составило почти триста миллиардов долларов в год. За это время большое количество органов власти, традиционно действовавших на уровне широких масс, было переведено в Вашингтон.

Если оглянуться на великое множество новых федеральных программ, то с трудом можно найти такую, которая действительно много чего дала беднякам или нации в целом. Масса денег просто рассеялась в административном процессе. На программы по борьбе с бедностью истрачены сотни миллиардов долларов, а положение бедняков стало еще более трудным. Миллиарды были израсходованы на программы, обернувшиеся для людей еще худшим положением.

Но расход долларов и центов ничтожен по сравнению с расходом человеческого потенциала. Он был растрачен этими субсидиями и подачками, как наркотиками, истощающими человеческую душу, подавляющими стимул к работе, разрушающими семьи, увеличивающими бедность женщин и их детей, наносящими вред школе и разъединяющими людей.

В 60-х настала очередь либералов выйти и нанести свой удар, и они это сделали.

Весной 1975 года я ездил верхом на Малыше в окрестностях "Ранчо дель сьело" и много думал о том, как все виделось нашим отцам-основателям, думал о том, что мы забыли об их мечтах, о необходимости вновь воскресить их, думал о тех, кто призывал меня выставить кандидатуру на пост президента. И наконец, вспомнил то, что говорил много лет назад: не кандидат принимает решение — баллотироваться ему или нет, такое решение принимает за него народ.

31

Я довольно мало знал Джералда Форда до того, как он сменил Ричарда Никсона в Белом доме, хотя как-то принимал участие в трансляции футбольного матча, где он играл в составе команды Мичиганского университета. Он предлагал мне любую должность в его кабинете, но мне хотелось закончить второй срок своего пребывания на посту губернатора, и я сказал, что предпочитаю остаться в Сакраменто.

После того как Форд стал президентом, ряд республиканских лидеров стали убеждать меня участвовать в выдвижении кандидатуры от партии к предстоящим президентским выборам 1976 года, бросив тем самым ему вызов. Я отнюдь не думал о том, чтобы баллотироваться на пост президента, но, как я уже говорил, не кандидат решает это, а народ, именно от народа ты узнаешь, выставлять свою кандидатуру или нет. Поэтому я согласился на выдвижение, но дал слово соблюдать одиннадцатую заповедь, и сдержал слово.

Сенатор от штата Невада, Пол Лаксолт, с которым я познакомился и подружился, когда мы были губернаторами соседствующих штатов, согласился быть председателем моей избирательной кампании. Команда политических профессионалов, возглавляемая Стюартом Спенсером и Биллом Робертсом, которая проводила мою кампанию на пост губернатора, еще раньше дала согласие работать с Фордом, поэтому мои сторонники пригласили известного и уважаемого юриста из Вашингтона Джона Сирса, работавшего в Белом доме при Никсоне.

Для проведения первичных выборов мы разработали четкую и откровенную стратегию: предметом нашей критики будут только демократы и центральное правительство, но не Джералд Форд. Основная тема — я не являюсь частью вашингтонского истеблишмента, для них я — аутсайдер и поэтому предлагаю избирателям свою кандидатуру как альтернативу демократам.

Когда я впервые баллотировался в губернаторы, мне пришлось оспаривать довод, что если я в прошлом актер, то не имею политического опыта. Восемь лет моего пребывания на этой должности сделали свое дело. Теперь же я знал, что в борьбе за президентское кресло нам придется столкнуться еще с одним стереотипным предубеждением, бытующим в северо-восточных штатах относительно калифорнийцев: поскольку Калифорния — родина орехов и фруктов, то там хорошо быть апельсином.

Тема моих выступлений во время агитационных поездок была знакома всякому, кто слышал меня раньше: необходимо сократить численность федерального правительства, уменьшить налоги и прекратить вторжение правительства в жизнь граждан, сбалансировать бюджет и возвратить людям свободу, узурпированную бюрократами. Когда мы начинали кампанию, я попробовал рассказать американцам о том, что мы сделали в Калифорнии, чтобы сократить расходы и пресечь злоупотребления в социальном обеспечении; я также предлагал вернуть штатам и общинам возможность самим проводить в жизнь разнообразные федеральные программы по социальной помощи, поддержке в области образования и жилья, используя наряду с этим налоговые средства для оплаты таких программ.

В конце февраля мы приняли первый бой во время первичных выборов в Нью-Гэмпшире. Перед их началом мне следовало бы провести там два выходных дня, но вместо этого по плану, разработанному Джоном Сирсом, вылетели в Пеорию, штат Иллинойс, где я также проводил кампанию по первичным выборам. Только позже друзья из Нью-Гэмпшира объяснили мне, что, уехав из штата накануне выборов, я тем самым объявил избирателям, что рассчитываю на их голоса как на нечто само собой разумеющееся, давая понять, что Нью-Гэмпшир не имеет для меня значения.

Я проиграл предварительные выборы, недобрав 1500 голосов до 108 000. Я проиграл выборы во Флориде, а затем в Иллинойсе, своем родном штате. После трех крупных поражений в самом начале пресса начала сбрасывать со счетов и мою кампанию, и мое политическое будущее. Но я считал, что, начав эту гонку, должен пройти ее до конца.

В конце марта предстояли выборы в Северной Каролине, и, чтобы оставаться вероятным кандидатом, я должен был во что бы то ни стало выиграть их. Я выступал с утра до вечера и, предприняв последнее усилие, рискнул потратить большую часть наших средств, купив полчаса эфирного времени, чтобы изложить свою платформу непосредственно перед выборами. Риск оправдался. Моя речь повернула ход дела, стимулировала поддержку избирателей, и мы одержали победу; это помогло собрать деньги, необходимые для дальнейшей кампании. После этого я выиграл выборы в Техасе, Алабаме, Джорджии, Калифорнии и нескольких других штатах, что позволило мне стать соперником Форда на съезде партии в Канзас-Сити.

Чтобы выиграть выдвижение, необходимо было получить голоса 1140 делегатов. Съезд приближался, но в конкурентной борьбе ни у одного из кандидатов не было перевеса, и тогда на меня начали оказывать давление — особенно мои более консервативные сторонники — выступить с критикой в адрес Форда.

Хотя я ясно дал понять, что одобряю не все действия его администрации, такие, как, например, соглашение о снятии контроля над Панамским каналом, купленным и оплаченным американцами, я не хотел нарушать одиннадцатую заповедь и отказался от критики непосредственно в его адрес.

После голосования я набрал 1070 голосов — до победы не хватало 70, у Форда было 1187 голосов. Он выиграл выдвижение. Я был очень близок к победе, но проиграл. Для меня это было большим разочарованием, так как я не люблю проигрывать, но я знал, что очень трудно бороться с находящимся у власти президентом. Помощники Форда дали понять, что если я хочу, то могу получить выдвижение на пост вице-президента, но еще раньше я сказал, что не намерен рассматривать такое предложение. Это просто не входило в мои планы.

После голосования Форд пригласил меня на помост. Мы с Нэнси вышли и обратились к делегатам с призывом единодушно отдать ему свои голоса, также выразив свою поддержку. Это был незабываемый и волнующий вечер.

32

После того как Джералд Форд победил в Канзас-Сити, я встретился с членами делегации Калифорнии и сказал: "Мы с Нэнси не собираемся, сидя в качалках, повторять: "Для нас все кончено".

Кстати, как у многих, у нее в тот день было именно такое настроение, а в глазах стояли слезы. Она никогда никоим образом не пыталась повлиять на меня в вопросах борьбы за президентское место, но я знаю, что в тот день она была очень опечалена, так как знала, как я не любил проигрывать. Но, как мне кажется, в глубине души Нэнси испытывала чувство облегчения. Теперь мы могли вернуться домой и продолжать обычную жизнь. И думаю, мы оба понимали: это не конец, поражение в Канзас-Сити — это еще не все. После того как десять лет жизни было отдано тому, во что мы верили, я просто не мог уйти со словами: "Теперь это меня больше не волнует".

После съезда партии я провел кампанию в поддержку президента Форда более чем в двадцати штатах, а когда он потерпел поражение от Джеймса Картера, вновь вернулся к своим выступлениям в газете и на радио, продолжая отстаивать идеи и принципы республиканизма, говоря о том, как мы отошли от идеалов наших отцов-основателей. Учитывая весь накопленный в результате кампании опыт и с целью привлечь внимание к освещаемым проблемам, я основал организацию "Граждане в защиту республики".

Я знал, что после поражения Форда многие из моих сторонников вновь обратятся ко мне с призывом баллотироваться на пост президента на выборах 1980 года, что и произошло. Но в ту пору я отвечал, что пока не готов принять решение. Я уже не сопротивлялся, как в 1965 и 1967 годах. Я хотел быть президентом. Но я глубоко верил, что то, что случилось потом, от меня уже не зависело, все зависело от народа: если действительно существует движение в мою поддержку, то буду баллотироваться, но мне хотелось выждать и оценить ситуацию.

Когда Пол Лаксолт спросил меня, может ли он сформировать основное ядро помощников по организации кампании 1980 года, если я приму решение баллотироваться, я не возражал, но заметил, что с моей стороны такой ответ не несет никаких обязательств. Он принял мои условия и начал неутомимую работу по организации кампании, которая вообще могла не состояться.

Пока шла подготовительная работа, мы вернулись к нашей повседневной жизни в Южной Калифорнии, получая от этого огромное удовольствие. Избирательная кампания надолго оторвала нас от детей, теперь же мы стали видеться чаще. Нэнси, которая всегда была душой нашего домашнего очага, не переставала заниматься устройством и обновлением дома в Паси-фик-Палисейдс, и, кроме того, у нее было много работы, связанной с программой Фостера. Теперь мы располагали гораздо большим временем и могли жить на ранчо и путешествовать. Во время поездки в Англию я случайно встретился там с Джастином Дартом, который был одним из членов моего "кухонного кабинета" в Калифорнии. Он сказал, что хочет познакомить меня со своей приятельницей — первой женщиной, избранной на пост главы британской Консервативной партии.

Я рассчитывал провести с Маргарет Тэтчер всего несколько минут, а проговорили мы с ней почти два часа. Эта женщина сразу же понравилась мне, она была приветлива, женственна, грациозна и умна, а когда речь зашла о сокращении правительственного аппарата и расширении экономических свобод, то с первых же слов стало очевидно, насколько мы близки по духу. В тот же вечер на приеме один англичанин, который слышал о нашей встрече, спросил меня: "Что вы думаете о нашей миссис Тэтчер?" Я ответил, что встреча с ней произвела на меня глубокое впечатление, и добавил: "Думаю, она будет великолепным премьер-министром". Он искоса посмотрел на меня с выражением некоего насмешливого недоумения, которое, казалось, подразумевало неприемлемость подобной идеи: "Мой дорогой, женщина — премьер-министр?" "В Англии однажды была королева по имени Виктория, и у нее неплохо получалось", — ответил я. "О Боже, — воскликнул он, — я совсем позабыл об этом".

Конечно, мне тогда и в голову не могло прийти, что спустя несколько лет мы с Маргарет будем сидеть друг против друга как главы своих правительств.

С каждым месяцем у меня росла озабоченность относительно администрации Картера и всего того, что происходило в Вашингтоне.

Когда Джимми Картер баллотировался на пост президента, его платформа включала сокращение расходов на оборону и осуществление того, что демократы называли "всеобщим экономическим планированием". Для меня это означало одно: демократы намерены позаимствовать некоторые принципы провалившихся советских пятилетних планов, причем Вашингтон должен определять общенациональные производственные задачи — где люди должны работать, чем должны заниматься, где должны жить и что должны производить. Платформа демократов также содержала призыв к "более справедливому распределению материальных ценностей, доходов и власти", т. е. основополагающие понятия, которые в данном контексте для меня означали конфискацию заработанного и достигнутого людьми нашей страны, людьми, которые работают и производят, и перераспределение в пользу тех, кто не работает и не производит.

Уверен, либералы, как обычно, исходили из самых лучших побуждений, но наша экономика — одно из величайших чудес света, и ей не нужны плановики, она существует, потому что исходит из принципов свободы. Миллионы людей заняты своим ежедневным делом и сами решают, как они хотят работать и жить, как хотят тратить свои деньги, распоряжаясь плодами своего труда. Наша страна не нуждается в "инженерах общества" или экономистах-плановиках. Законом нашей экономической системы является спрос и предложение, и право каждого выбирать свое дело, свой образ жизни, где и как ему жить — каждый волен в этом, если не ущемляется право других пользоваться такими же свободами.

Я также считал, что при администрации Картера создалась катастрофическая ситуация в области национальной безопасности. Пока проводилось сокращение нашей военной мощи, мы теряли свои позиции под натиском коммунизма во многих регионах мира; боевой дух нашей добровольной армии падал; войска стратегического назначения устарели; не предпринималось никаких действий, чтобы уменьшить угрозу ядерного побоища, способного уничтожить большую часть мира меньше чем за полчаса. Кроме того, существовали и другие неотложные проблемы, такие, как безработица, инфляция, резкое увеличение процентных ставок; складывалось впечатление, что проводимая администрацией политика приведет страну к серьезному экономическому спаду. Но хуже всего было то, как мне казалось, что Америка начинает терять веру в себя. Почти каждый день президент обращался к американскому народу со словами, что расцвет Америки миновал, что со временем всего будет меньше и американцам придется привыкать к этому, что мы не должны возлагать на будущее больших надежд и что во всем мы должны винить только самих себя.

Время шло, проблемы становились все серьезнее, и все больше людей обращалось ко мне, говоря, что я должен баллотироваться на пост президента. Постепенно я утверждался в решении выставить свою кандидатуру на выборах 1980 года.

В Лос-Анджелесе я встретился с Джорджем Бушем и еще несколькими друзьями, он сказал, что намерен баллотироваться в президенты в 1980 году. Подозреваю, что ему хотелось бы услышать от меня, что я не собираюсь баллотироваться, но я ответил: "Вы знаете, сам я пока еще не принял решения, но возможно, тоже буду баллотироваться".

Примерно в то же время человек пятнадцать моих самых консервативных сторонников попросили меня встретиться с ними в Вашингтоне в отеле "Мэдисон". Они предложили мне баллотироваться в качестве независимого кандидата. У них было намерение начать массированное национальное движение консерваторов, и я должен был возглавить его. Четыре года назад кое-кто из них уже пытался осуществить такую задачу, но тогда я отказался. На этот раз я просто сказал им, что они не в своем уме: большая часть американских консерваторов — республиканцы, и они не отступят от этих принципов ради третьей партии. При этом я добавил, что если когда-нибудь смогу осуществить то, во что верю, то это произойдет в рамках Республиканской партии. Но они не хотели слушать моих доводов, поэтому я просто ушел.

Некоторые из этих твердолобых никогда не простили мне этого. (Позже я узнал, что потом они тайно встречались с Александром Хейгом и почти убедили его стать моим соперником.)

Я знал, что если решу баллотироваться в 1980 году, то передо мной встанут прежде всего две проблемы: во-первых, мне придется доказывать представителям восточных штатов — а они всегда относились с подозрением к любому выходцу с Запада, особенно из Калифорнии, — что я не экстремист, и, во-вторых, мой возраст.

Если я одержу победу на выборах, то вскоре после вступления в должность мне исполнится семьдесят лет и я буду самым старым президентом за всю историю США. (Фактически это будет тридцать первая годовщина моего тридцатидевятилетия. Когда мне исполнилось шестьдесят пять, я, как и Джек Бенни[28], пустил шутку, что все последующие дни рождения отмечают годовщину моего тридцатидевятилетия.)

Но дело в том — и это действительно так, — что я чувствовал себя как тридцатидевятилетний, даже моложе. Я не ощущал в себе каких-то перемен или возраста, а ощущал себя таким всегда. Но я знал, что пресса неизбежно сконцентрирует внимание на моем возрасте.

Я никогда не любил вздремнуть, не красил волосы, но все равно газетчики предполагали обратное. (Слух о том, что я крашу волосы, пошел еще в мою бытность губернатором. Мой парикмахер рассказывал мне, что после того, как я выходил из парикмахерской, люди иногда заглядывали и просили разрешения взять клочок волос и посмотреть, есть ли у корней седина. Я — единственный человек из всех известных мне, кто действительно обрадовался, когда она появилась.)

По мере того как приближалось время принятия решения, выставлять ли свою кандидатуру на выборах 1980 года, я начал замечать, что и на избирательных участках, куда приходили люди, все явственнее стало проявляться чувство раздражения и безысходности по поводу налогов и правительственных регламентаций; впервые я заметил подобное, когда совершал поездки по стране, работая для "Дженерал электрик".

В 1978 году избиратели Калифорнии проголосовали за принятие предложения, резко сокращавшего налоги на собственность и таким образом устранившего возможность бунта налогоплательщиков по всей стране. Пятью годами раньше, когда я был губернатором, я пробовал предпринять подобную меру, но потерпел неудачу. Тогда для этого еще не настало время. Теперь люди протестовали против правительства, запустившего руку в их карман. Тот самый "пожар прерий", о котором я говорил раньше, распространился по всей стране, и в этом не было ничего удивительного. Сумма средств, выплачиваемых федеральным правительством на содержание своих государственных служащих, резко подскочила с 1960 по 1980 год: если в начале 60-х она составляла менее 13 миллиардов долларов, то в конце 70-х превысила 70 миллиардов. Общие федеральные расходы увеличились в шесть раз и составляли более 500 миллиардов долларов; национальный долг почти утроился и приближался к отметке в один триллион долларов; а население страны увеличилось за это время примерно на 20 процентов.

Люди начали уставать от того, что четыре месяца в году им приходилось работать, чтобы только уплатить налоги. Но они продолжали расти, и последовательность системы проявлялась лишь в одном: если вводился налог, он никогда не отменялся.

Что же касается заводов и мастерских, то высокие налоги отнюдь не стимулировали инвестиции в новые установки и оборудование, пагубно сказывались на производительности труда американских рабочих — лучших в мире, — а устаревшие и носящие карательный характер предписания и правила, навязываемые правительством, затрудняли и сдерживали динамическую энергию свободного рынка.

За полвека было всякое: и "новый курс", и "великое общество". Но вот появилось правительство, которое наложило руку почти на сорок пять процентов национального богатства. И тогда народ сказал: "Хватит".

33

13 ноября 1979 года в Нью-Йорке в отеле "Хилтон" я выступил с речью, в которой объявил о решении выставить свою кандидатуру на пост президента. Сразу же после выступления мы отправились в агитационную поездку в штаты Вашингтон, Нью-Гэмпшир, Иллинойс и другие. Рассказывают, что по дороге в аэропорт Ла-Гуардиа потерялся автобус с репортерами, освещающими ход кампании. Может быть, это было дурным предзнаменованием, но сама кампания началась не очень гладко.

Для ее проведения и организации мы пригласили в состав команды в основном тех же людей, что и в 1976 году; председателем был Пол Лаксолт, а директором-распорядителем — Джон Сирс. Мой близкий помощник еще по Сакраменто Майк Дивер, которого я очень ценил, отвечал за политическую стратегию и финансы; еще один прежний помощник из Сакраменто Линдон Нофзигер был пресс-секретарем, а Эд Мис согласился стать моим советником по основным вопросам кампании.

За несколько недель до выступления в Нью-Йорке между основными руководителями команды возникли серьезные трения. Джон Сирс начал претендовать на то, чтобы осуществлять абсолютный контроль над всей кампанией, и вывел из состава команды нескольких людей, которые были со мной еще в Калифорнии. Несмотря на то что я вмешался и не разрешил ему заменить Пола Лаксолта на должности генерального председателя кампании, Джон поставил на место Нофзигера своего человека, и теперь пресс-секретарем стал Джим Лэйк; кроме того, вместо Мартина Андерсона, еще одного ценного советника из Калифорнии, он пригласил нового советника, Чарльза Блэка.

Джону особенно не нравилась моя близость с Майком Дивером и Эдом Мисом, и он начал предпринимать попытки убрать их из команды. К концу ноября, спустя лишь две недели после начала кампании, среди них возникли такая напряженность и препирательства, что я решил собрать вместе основных руководителей у себя дома в Пасифик-Палисейдс и попытаться выправить положение. Как только все собрались, Джон Сирс, Джим Лейк и Чарльз Блэк фактически поставили мне ультиматум: Майк Дивер должен уйти. Они заявили, что он обладает слишком большими полномочиями и часто его цели противоречат тому, чего хотят достигнуть они в результате кампании. Это поставило меня перед выбором между ними тремя и Майком, но прежде, чем я успел сказать что-либо, заговорил Майк: "Послушайте, если все сводится к выбору между мной и Джоном, то считаю, что вы не можете позволить себе потерять его, поэтому уйду я". Сказав это, он встал и вышел из комнаты. Это он помог привлечь Джона Сирса для работы в команде, безоговорочно веря в его возможности, и поэтому был готов принести себя в жертву.

Я побежал за Майком и догнал его уже у входной двери, пытаясь убедить его остаться, но он сказал: "Нет, губернатор, Джон Сирс вам нужен больше, чем я".

Расстроенный, я вернулся в комнату. "Черт возьми, — воскликнул я, — вы только что выгнали человека, который, вероятно, стоит вас троих".

С уходом Майка напряженность на какое-то время ослабла, и кампания начала набирать темп.

После того как я объявил о решении выставить свою кандидатуру от Республиканской партии, претендентов набралось достаточно: семь кандидатов уже участвовали в предвыборной гонке, и кампания обещала быть долгой.

Как и в 1976 году, я объявил о намерении твердо соблюдать одиннадцатую заповедь: выступать с критикой только против демократов и в то же время донести до избирателей свою собственную позицию.

Я предполагал, что в северо-восточных штатах встречу весьма скептическое отношение одним своим появлением, выступая перед избирателями и отвечая на их вопросы. Возраст никогда не был для меня важным или решающим вопросом, но игнорировать его я не мог, и, чтобы показать избирателям и прессе, что я такой же бодрый и энергичный, как и все, кампания велась буквально с рассвета дотемна, и обычно кто-то из репортеров, сопровождавших нас в поездках, первым начинал жаловаться на усталость. Было много таких ночей, когда после целого дня выступлений я прохаживался по затемненному проходу нашего самолета, а все вокруг спали — все, кроме меня. (Когда один из моих сторонников саркастически заметил, что я — "старейший и мудрейший" кандидат, ведущий кампанию, я не возразил.)

Я много узнал о том, как репортерский корпус страны освещал кампанию президентских выборов. Насколько могу судить, когда мы с утра отправлялись в путь, целью многих корреспондентов было просто следить, не спутаю ли я что-то в своем выступлении, или подловить меня на какой-нибудь несущественней ошибке, когда мне приходилось касаться малознакомой или незначительной темы, не имеющей отношения к основному содержанию выступления. И затем большинство из них с удовлетворением мчались, чтобы передать достоверную информацию, не обращая внимания на то важное и существенное, что было сказано в этот день, не пытаясь вникнуть глубже и понять то, что могло бы лучше раскрыть ход кампании и выявить разницу между кандидатами. Я считал всю их информацию очень поверхностной.

До 1976 года предварительные выборы в Нью-Гэмпшире, обычно проводимые в середине февраля, считались первым испытанием для кандидата на президентское кресло. Но в тот год появившийся ниоткуда Джимми Картер заявил себя вероятным кандидатом, получив большинство голосов членов партии, которые он собрал за один день агитационных поездок по общинам штата Айова за несколько недель до начала предварительных выборов в Нью-Гэмпшире. В результате к началу 1980 года первым боем в президентском турнире считались предвыборные митинги сторонников партии в Айове, назначенные на 21 января.

Джон Сирс сказал, что по опросам у меня хороший перевес в Айове, где многие еще помнили меня по выступлениям на радио, и поэтому не нужно проводить там большую кампанию. Он не включил меня в дебаты, спонсором которых была газета, Де-Мойн реджистер энд трибюн" и в которых участвовало большинство кандидатов. Мы ограничились несколькими символическими выступлениями вместо посещения всех мест, где должны были проходить митинги.

Как мы потом поняли, это была большая ошибка.

Джордж Буш буквально жил в Айове перед митингами (мне бы тоже следовало сделать это), и он победил с очень несущественным перевесом.

Это поражение по-настоящему потрясло и разочаровало меня. Даже после всех лет, проведенных в Голливуде, Айова была для меня вторым родным штатом. Много лет прошло с тех пор, как я жил там, но считал себя "переселенным" уроженцем этого штата и всерьез рассчитывал на победу. Но мы ошиблись, воспринимая Айову как само собой разумеющееся: в какой-то степени повторилась ситуация 1976 года в Нью-Гэмпшире.

На следующий день после митингов большинство наших ученых мужей пришли к выводу, что обошедший меня Джордж Буш получил преимущество, которое поможет ему выиграть выдвижение; он называл это "большой выигрыш".

Предварительные выборы в Нью-Гэмпшире, назначенные на 26 февраля, неожиданно обернулись для меня вопросом жизни и смерти. Если Буш нанесет мне поражение и здесь, то, я знал, и все в команде знали это, будет исключительно трудно вернуть кампанию на путь, ведущий к победе. Митинги в Айове слишком сильно напоминали мое поражение в Нью-Гэмпшире четыре года назад, когда, послушавшись совета, что нет больше необходимости проводить кампанию, поскольку по опросам я опережаю других кандидатов, я уехал из штата накануне предварительных выборов. Теперь я решил, что на этот раз мы не повторим ту же ошибку. Я слишком полагался на советы Сирса, не прислушиваясь к собственной интуиции, и понял, что мне необходимо самому в большей степени руководить ходом кампании.

Я собрал всех вместе и сказал, что в Нью-Гэмпшире все будет проходить как положено. Сказано — сделано.

Каждый день мы разъезжали по заснеженным дорогам штата с раннего утра до позднего вечера; я разговаривал с каждым, кто хотел выслушать меня, затем мы усаживались снова в машины и автобусы и ехали дальше, редко возвращаясь раньше полуночи.

Думаю, поражение в Айове по-настоящему подхлестнуло меня, и я не хотел проигрывать снова.

Как я уже говорил, я часто удивляюсь тому, как мелкие и, казалось бы, несущественные события, как, например, потеря работы в компании "Монтгомери уорд", могут изменить человеческую жизнь.

В ту зиму произошло еще одно незначительное, на первый взгляд, событие, совсем краткое — оно длилось несколько секунд, в спортзале средней школы в Нашуа, штат Нью-Гэмпшир, и, я думаю, именно оно помогло мне прийти в Белый дом.

34

Полагаю, что в последние дни перед предварительными выборами в Нью-Гэмпшире почти все понимали, что основная борьба идет между Джорджем Бушем и мной, причем Буш лидирует. И когда газета "Нашуа телеграф" предложила свои услуги в качестве спонсора между нами двумя, мы оба согласились. Дебаты должны были состояться в субботу вечером, прямо перед выборами. Вполне понятно, что это вызвало протесты остальных кандидатов. Один из них, сенатор Роберт Доул, подал жалобу в федеральную комиссию по выборам и заявил, что, финансируя дебаты только между двумя кандидатами из семи, газета проводит незаконную кампанию в поддержку Буша и Рейгана. Комиссия согласилась с этим. Предпочитая не отказываться от уже назначенных дебатов, мы предложили команде Буша поделить расходы по их проведению. Но его доверенные отказались, и мы решили взять целиком на себя расходы по проведению дебатов — они составляли несколько тысяч долларов, — и они приняли наше предложение.

Я считал, что было бы несправедливо исключать из дебатов остальных кандидатов, так как в эти дни большинство из них тоже проводили свою кампанию в Нью-Гэмпшире, а поскольку мы теперь являлись спонсорами и платили за дебаты, я решил пригласить их принять участие; четыре кандидата — Роберт Доул, Говард Бейкер, Джон Андерсон и Фил Крейн (Джон Кон-нэлли проводил кампанию в другом штате) дали свое согласие.

В субботу вечером, поднявшись на платформу, построенную для этого случая в спортзале средней школы Нашуа, мы увидели на ней один стол, два стула и шестерых кандидатов. Когда менеджер команды Буша Джим Бейкер увидел еще четырех кандидатов, он запротестовал и сказал, что при такой ситуации Джордж выступать в дебатах не будет. Но поскольку остальных пригласил я, то согласиться с Бейкером и исключить их из дебатов я тоже не мог. Таким образом, мы оказались в каком-то странном неловком тупике.

Джордж застыл на своем стуле, не произнося ни слова, я сидел на другом, за моей спиной стояли в замешательстве четыре других кандидата, которым в буквальном смысле говорили, что они должны уйти, и все это проходило на виду у почти трехтысячной аудитории.

Не понимая, что происходит, люди кричали, свистели и требовали начала дебатов. Я решил, что должен объяснить причину задержки, и начал говорить. Но, как только я произнес несколько слов, редактор газеты "Нашуа телеграф" крикнул звукооператору: "Выключи микрофон мистера Рейгана!" Мне это не понравилось, мы платили за дебаты, а он вел себя так, словно его газета все еще оставалась спонсором, и тогда я повернулся к нему — микрофон был включен — и сказал первое, что пришло в голову: "За этот микрофон плачу я, мистер Брин".

Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Собравшиеся в зале, чьи эмоции были уже на взводе, разразились оглушающими криками и, казалось, просто сошли с ума.

Вполне возможно, что я выиграл дебаты, предварительные выборы и само выдвижение именно в тот момент.

После дебатов мне сказали, что асфальт на автостоянке у школы был усеян значками предвыборной кампании Буша.

После митингов в Айове, когда я старался вернуть себе прежнее положение, ссоры, напряженность и нервное состояние в нашей группе, причиной которых были попытки Джона Сирса полностью контролировать ведение кампании, вновь возобновились. Я считал Сирса сильным и талантливым, но он сердился, если я с кем-то другим кроме него обсуждал ход кампании, и продолжал настаивать, чтобы я отстранил Эда Миса и других членов команды, о которых он был не очень высокого мнения. Я еще не простил ему историю с Майком Дивером и по мере приближения дня выборов решил, что терпение мое лопается.

Но кроме моральных проблем и напряженности у нас появлялись и другие проблемы: мы расходовали столько средств, что возникла опасность выйти за рамки расходов, установленные федеральным законодательством о выборах, а это означало, что у нас может не хватить денег для проведения важных предварительных выборов весной.

Необходимо было провести изменения в составе руководителей кампании. Я знал, что должен сделать это до объявления результатов голосования по Нью-Гэмпширу потому, что если я проиграю и затем отстраню Сирса, то могут сказать, что я делаю его козлом отпущения своего поражения, а мне этого не хотелось. Поэтому в день голосования я пригласил к себе Джона Сирса, Джима Лэйка и Чарльза Блэка и попросил их уйти. Они нормально восприняли это и, думаю, сами понимали причины.

Я уже договорился с бывшим председателем комиссии по финансовому обеспечению и биржевым операциям Уильямом Кейси, с которым виделся в Нью-Йорке, что он возглавит кампанию, наведет порядок в финансах и будет следить, чтобы мы не превышали установленную схему расходов. Эд Мис возглавил оперативную работу, а вскоре Майк Дивер, Линдон Нофзигер и Мартин Андерсон вновь вернулись в команду. Немного позже в руководящую группу вошел также Стюарт Спенсер.

Через несколько часов после моего выступления избирательные участки закрылись и я узнал, что победил на предварительных выборах в Нью-Гэмпшире, набрав 51 процент голосов.

Анализируя все происшедшее, могу сказать, что этот день был действительно решающим во всей кампании предварительных выборов. Начиная с этого дня кампания проходила гладко, и победа в Нью-Гэмпшире придала нам импульс, который весной помог мне одержать победу почти во всех остальных штатах.

Вскоре после Нью-Гэмпшира все кандидаты, за исключением Джорджа Буша, вышли из игры, а затем, к концу мая, и он тоже.

Когда в начале июля мы с Нэнси приехали на национальный съезд Республиканской партии, оказалось, что у меня более чем достаточно голосов, чтобы выиграть выдвижение, и следующее, что мне предстояло сделать, — это выбрать кандидатуру вице-президента.

Еще до того, как мы приземлились в Детройте, некоторые партийные лидеры и члены моей команды, такие, как Пол Лак-солт, начали поговаривать о возможности предложить Джералду Форду баллотироваться в кандидаты на пост вице-президента в паре со мной, и ко дню начала съезда эта идея получила такую поддержку, что все стали называть такое сочетание "идеальным списком".

Конечно, экс-президент никогда раньше не баллотировался на пост вице-президента, но тогда мы переживали необычное время, и я сказал, что поддерживаю предложение.

Мои помощники начали осторожно обсуждать это с Фордом и его ближайшим окружением. Вначале казалось, что план может осуществиться. Спустя какое-то время Пол Лаксолт и некоторые члены моей команды стали высказывать предположение, что могут возникнуть проблемы.

Часть советников Форда проводила идею, что он должен стать своего рода "сопрезидентом", занимаясь внешней политикой, а также рядом вопросов, выходящих за рамки обычных обязанностей вице-президента.

После того как стали просачиваться известия о наших конфиденциальных переговорах, Джералд Форд, отвечая на вопросы Уолтера Кронкайта из Си-би-эс, упомянул о некоторых предложениях своих советников, он также сказал, что если этот план осуществится, то надеется вместе со мной играть весомую роль в принятии решений, исходящих из Белого дома. Когда я смотрел это интервью, то внезапно понял, что перед нами возникают гораздо более важные проблемы, связанные с этой идеей. "Подождите, — думал я, — ведь он действительно говорит о двух президентах".

Наши переговоры продолжались еще несколько часов, но в тот вечер Форд пришел ко мне в номер и сказал: "Послушайте, из этого ничего не получится".

До этого момента я считал, что все-таки возможно прийти к какому-то приемлемому варианту. И хотя я никогда не предполагал, что он будет вместе со мной участвовать в принятии решений — и никогда не принял бы такого предложения, если бы оно было сделано, я рассчитывал на возможность передачи в его компетенцию определенных вопросов, где пригодились бы его опыт и престиж как бывшего президента.

Но, придя ко мне в номер, он тем самым исключил свою кандидатуру. Он сказал, что, по мнению его советников, ему как бывшему президенту было бы уместно взять на себя часть обязанностей, как правило не входящих в компетенцию вице-президента. Но исходя из собственного опыта он знает, что в стране невозможно иметь двух президентов.

Поскольку ранее я ожидал, что Форд будет в списке, то о других кандидатурах не задумывался; теперь мне надо было выбрать кандидата на пост вице-президента, а времени почти не оставалось. В зале имени Джо Луиса делегаты ждали, когда я объявлю о своем решении.

Самым очевидным кандидатом был Джордж Буш. Мы вместе прошли через конкурентную и порой жесткую борьбу на предварительных выборах, но он всегда импонировал мне как человек; кроме того, я с глубоким уважением относился к его способностям и богатому опыту и знал, что он пользуется большой поддержкой в партии.

Джордж и Барбара Буш жили в том же отеле, что и я. Через несколько минут после ухода Джералда Форда я позвонил Бушу и сказал: "Джордж, мне кажется, что тот, кто после меня получил наибольшее количество голосов при выдвижении на пост президента, по логике вещей должен стать вице-президентом. Вы согласны?" Не колеблясь ни минуты, он ответил, что с радостью будет в списке со мной. "Хорошо. Тогда я сажусь в машину и прямо сейчас еду на съезд, чтобы объявить о своем решении".

Когда я объявил о нем делегатам, до отказа заполнившим зал, мои слова были встречены стоя приветственными криками. От этого рева едва держалась крыша. Мы с Джорджем стояли на сцене, и нам казалось, что партия вновь превращается в единое целое. Затем я попросил делегатов присоединиться ко мне в молчаливой молитве.

Теперь перед Джорджем и мной была общая цель: победить Джимми Картера и Уолтера Мондейла.

35

На исходе лета 1980 года кампания по выборам президента шла уже полным ходом. Американцы второй год подряд пытались справиться с жестокими последствиями растущей инфляции, как саранча пожиравшей их сбережения, зарплату, а вместе с ними и привычный образ жизни. Процентные ставки превысили пятнадцать процентов, лишая миллионы американских семей возможности купить собственный дом; безработица, инфляция и процентные ставки повсюду выражались уже двузначным числом.

Нам грозила серьезная опасность отстать от Советского Союза в военном отношении, а на посту главнокомандующего находился бывший морской офицер. Советы проводили массированную модернизацию своих морских, сухопутных и воздушных войск. Мне говорили, что половина кораблей нашего военного флота не может выйти в море из-за недостатка запасных частей или некомплекта личного состава, а половина наших военных самолетов не могут подняться в воздух также из-за нехватки запасных частей; подавляющее большинство наших военнослужащих ничего не кончали, кроме средних школ.

Советский Союз вел тогда жестокую войну в Афганистане, и коммунизм глубоко пустил свои щупальца в Африке и Центральной Америке. Почти год в Иране более пятидесяти американцев оставались пленниками режима, которым правил пришедший к власти злобный и религиозный до фанатизма деспот, силой отстранивший от руководства шаха — старого и лояльного союзника Соединенных Штатов, и наша страна ничего не сделала, чтобы помочь шаху.

Я решил не критиковать иранскую политику президента Картера, опасаясь, что любые мои слова могли помешать усилиям по освобождению заложников. Пребывание на посту губернатора научило меня понимать, что иногда только высшее должностное лицо в правительстве знает о происходящем, и я решил, что в данном случае мне лучше воздержаться: может быть, происходит то, о чем я не знаю.

Но события в Иране огорчали меня. Внезапный взрыв фанатичного исламского фундаментализма как политической силы на Ближнем Востоке представлял такое развитие событий, которое заставило бы всерьез задуматься любого западного лидера, обеспокоенного нашими стратегическими интересами в этом регионе. Картеру не просто было действовать в данной ситуации, и не его вина, что этот фанатизм набирал силу. Но я чувствовал, что, оставаясь в стороне и не предлагая никакой действенной альтернативы для разрешения кризиса, когда шах Ирана был отстранен от власти в начале 1979 года, администрация Картера тем самым заронила первые семена внешнеполитической катастрофы, наступившей впоследствии.

Официальные лица из правительства шаха рассказывали мне, что после вспышки бунтов в Тегеране в 1979 году советники шаха говорили ему, что если бы им разрешили арестовать пятьсот наиболее коррумпированных бизнесменов и официальных лиц правительства, то очаги мятежа удалось бы подавить и таким образом сама революция лишилась бы руководства. Но американское посольство не рекомендовало шаху предпринимать какие-либо меры. До самого конца он повторял своему окружению: "Соединенные Штаты всегда были нашим другом, и они не подведут меня и теперь". Он последовал нашему совету, как реагировать на бунтующие толпы, и когда был вынужден покинуть страну, то Америка даже не хотела впустить его для лечения, в чем он так нуждался. Это было ужасно по отношению к человеку, который более тридцати пяти лет был нашим другом и верным союзником.

Да, при шахе допускались серьезные нарушения прав человека. Но в то же время при нем внедрялось немало прогрессивного и хорошего в стране: он ввел ее в XX век, начал проводить политику терпимости в отношении несогласных с его курсом, а также пытался искоренить коррупцию, так широко распространившуюся в Иране и тем самым подготовившую почву для революции.

Решение нашего правительства оставаться в стороне, когда шаха отстраняли от власти, привело к установлению в Тегеране режима тирании, режима еще более порочного и деспотичного, чем предыдущий. И, как мне пришлось самому убедиться в этом, оно оставило нам проблемы, которые стране предстояло решать в будущем.

Во второй половине 1980 года перед нацией стояло много проблем: катастрофическое пренебрежение состоянием дел в нашей армии, высокий уровень безработицы и больная экономика, продолжающаяся экспансия коммунизма в другие страны, наши заложники в Иране. Но самым важным для меня было то, что Америка потеряла веру в себя. Нам говорили, что нация "нездорова" и время расцвета позади; что нам надо привыкать к меньшему и американский народ сам в ответе за стоящие перед ним проблемы. Нам твердили, что мы не должны возлагать больших надежд на будущее, что никогда Америка не будет такой процветающей, как раньше, и у нее больше нет того светлого будущего, которое было когда-то.

С этим я не мог согласиться.

Да, в 1980 году у нас были проблемы, во многих из которых повинен Вашингтон. Но я не соглашался с теми, кто утверждал, что единственный выход — это сдаться и искать удовлетворения в меньшем. Я не видел никакого "нездоровья" нации. Американский народ по-прежнему оставался здоровым американским народом.

Мы должны были возродить наши идеалы, нашу гордость за себя и за страну и вновь обрести то неповторимое чувство вершителя судеб и оптимизма, которое всегда отличало Америку от других стран мира.

Если бы меня избрали президентом, я делал бы все возможное, чтобы начать духовное возрождение Америки.

Я верил — и решил сделать это основной темой своей избирательной кампании, — что самое великое время Америки еще впереди, что мы должны вспомнить о том, что сделало ее самой великой, богатой и прогрессивной страной на земле, вместе подумать, что стало не так, и вернуть страну на прежний путь.

В сентябре мы с Нэнси сняли прелестный дом примерно в часе езды от Вашингтона. Он назывался "Вексфорд" и когда-то принадлежал Жаклин Онассис. Дом должен был служить своего рода "опорным пунктом" во время моих заключительных выступлений в ходе избирательной кампании. В те редкие дни, когда их не было, я ездил верхом по чудесным зеленым холмам и думал о стоящих перед нами проблемах.

Вполне очевидно, что никто не мог рассчитывать на легкую победу над находящимся у власти президентом. И хотя опросы общественного мнения показывали, что американцы недовольны руководством Белого дома, к тому времени у меня было достаточно политического опыта, чтобы понимать, что никто, а тем более ни один кандидат, не должен принимать это как само собой разумеющееся.

Я старался вести кампанию таким образом, чтобы сконцентрировать внимание на том, что делалось не так за последние четыре года, особенно в области экономики, и донести до избирателей свое представление о том, как, работая вместе, мы, как народ, сможем вернуть страну на верный путь и повести ее к выполнению своего предназначения.

Картер же выбрал путь личных нападок. Из-за того что я считал, что штатам вновь должна быть дана возможность в полной мере пользоваться правами и властью, гарантированными в конституции, он косвенно называл меня расистом, потворствующим избирателям южных штатов. Из-за того что я выступал против ратификации сенатом Договора по ОСВ-2, полагая, что он имеет серьезные недостатки, в результате которых Советы будут иметь опасное превосходство в ядерном оружии (я выступал за реальное сокращение вооружений), Картер говорил, что я одержим военными идеями, и если меня изберут, то я разрушу весь мир.

Мне кажется, избиратели понимали, что стояло за этими лживыми и порой злобными нападками: именно они еще сильнее подстегивали меня одержать победу. Ничто не возбуждало меня больше, чем конкуренция с тем, кто, по моему мнению, ведет нечестную борьбу.

Во время президентской избирательной кампании 1976 года, критикуя Джералда Форда, Картер ввел такое понятие, как "индекс бедности". Он сложил уровни инфляции и безработицы (получилось примерно 12 процентов), назвал его индексом бедности и утверждал, что никто, по чьей вине в стране существует такой высокий индекс бедности, не имеет права даже претендовать на пост президента. Правда, в 1980 году он не упоминал индекс бедности, возможно, потому, что тогда он составлял уже более 20 процентов.

Мне очень хотелось, чтобы Картер участвовал в дебатах, транслируемых по всей стране, но его советники не соглашались на это. В конце сентября Джон Андерсон, баллотировавшийся в качестве независимого, и я проводили дебаты в Балтиморе, но Картер в них не участвовал. Стюарт Спенсер сказал, что если мы будем настаивать, то в конце концов создастся достаточное общественное давление, в результате которого он будет вынужден выступить в дебатах; но с нашей точки зрения самым важным здесь была дата проведения дебатов: чем ближе ко дню выборов, тем большее значение они будут иметь. Когда Картер наконец согласился, датой дебатов было назначено 28 октября, до выборов оставалась неделя, и мы были очень рады. Дебаты прошли для меня успешно и, можно сказать, состояли только из четырех слов. Они невольно вырвались у меня после того, как Картер начал утверждать, что однажды я выступал против бесплатной медицинской помощи для получающих пособия по социальному обеспечению. Это было неправдой, на что я ответил: "Вот вы опять затеваете…

Думаю, во мне говорило сдерживаемое раздражение по поводу его утверждений, будто я расист и милитарист. Как он искажал мою точку зрения на права штатов и контроль над вооружениями, так же он исказил ее и в отношении медицинской помощи, и эти мои слова вырвались просто непроизвольно.

Аудитории это понравилось, но, мне кажется, тот факт, что на телеэкране Картер немного походил на овцу, еще более усилил эффект моих слов.

Для меня концовка дебатов играла, возможно, более важную роль; в своем заключительном выступлении я спросил людей, считают ли они, что живут сейчас лучше, чем четыре года назад. Если да, то должны голосовать за моего оппонента, если нет, то они должны согласиться, что настало время для перемен.

После завершающей недели избирательной кампании мы с Нэнси вернулись в Лос-Анджелес, чтобы дома ожидать дня выборов и решения народа. У нас была традиция: в день выборов ужинать в узком кругу старых друзей в доме Эрла Йоргенсена, бывшего члена моего "кухонного кабинета" в Сакраменто, а затем возвращаться в штаб-квартиру моей команды и ждать результатов.

Я принимал душ, готовясь к вечеру, когда Нэнси, уже принявшая ванну и завернувшаяся в полотенце, крикнула мне, перекрывая шум воды, что меня просят к телефону: "Это Джимми Картер". Я выключил воду, немного вытерся и взял трубку параллельного телефона в ванной, Нэнси стояла здесь же. Через несколько минут я ответил: "Благодарю вас, господин президент". Затем я повесил трубку и посмотрел на Нэнси: "Он уступил. Он сказал, что хочет поздравить меня". Невольно мы обнялись.

До закрытия избирательных участков в Калифорнии оставалось еще два часа. Так, стоя в ванной, обернутый полотенцем, с мокрыми волосами, я узнал, что буду сороковым президентом Соединенных Штатов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Первый год. Новое начало

36

20 января 1981 года, незадолго до полудня, мы с Нэнси вышли из "Блэр-Хауза" в Вашингтоне, где обычно останавливаются высокопоставленные официальные лица из-за рубежа, и вскоре машина, проехав через ворота Белого дома, подвезла нас к его северному входу.

Джимми и Розалин Картеры уже ждали нас, по традиции мы с ним сели в одну машину, а Нэнси и миссис Картер — в другую, чтобы ехать на церемонию инаугурации.

Весь путь по Пенсильвания-авеню был проделан молча. Мы с президентом сидели рядом, он был вежлив, но за то время, пока мы медленно ехали к Капитолию, он проронил лишь несколько слов и не решался смотреть мне в лицо. Возможно, он очень устал, так как большую часть предыдущей ночи заканчивал переговоры по освобождению заложников, находящихся в Иране. Вероятно, были и другие причины, но атмосфера в машине была такая же прохладная, как и несколько дней назад в Белом доме, когда мы с Нэнси приехали туда, чтобы в первый раз увидеть комнаты, где нам предстояло жить. Мы ожидали, что Картеры проведут нас по жилым помещениям, но они быстро ушли, поручив это сделать персоналу Белого дома.

Тогда мы с Нэнси восприняли это как оскорбление, и такое поведение показалось нам грубым. Но спустя восемь лет мы в какой-то степени смогли понять, что Картер должен был чувствовать в тот день — пробыв на посту президента, пережив все взлеты и неприятные моменты, связанные с этой должностью, пытаясь сделать то, что он считал верным, после всех прощальных вечеров и банкетов, после всего этого он должен уйти, потому что так проголосовал народ… Наверное, это было очень тяжело. Одним из великих достижений Америки является гладкая и спокойная процедура передачи президентской власти, но, пожив в Белом доме и покинув его, я могу понять, каким печальным был тот день для Джимми и Розалин Картер.

Впервые церемония инаугурации проходила на западной стороне Капитолия. Приехав, мы увидели, что все пространство вокруг уже было заполнено десятками тысяч людей, а человеческая река все прибывала по спускающейся к нему широкой аллее. Повсюду флаги и знамена. Чуть вдалеке сверкала белоснежная колонна памятника Вашингтону, и позади нее, в дальнем конце аллеи под облачным небом, подобно прекрасному бриллианту, переливался мемориал Линкольна. А сбоку виднелся белый округлый купол мемориала Джефферсона.

Все эти памятники и море людей являли собой незабываемое зрелище.

Джордж Буш был приведен к присяге на пост вице-президента, затем наступила моя очередь. Когда я занял свое место, из-за облаков прорвалось солнце. На своем лице я ощутил тепло его лучей; когда давал клятву, рука моя лежала на Библии моей матери, на странице, где говорилось: "И смирится народ Мой, который именуется именем Моим, и будут молиться, и взыщут лица Моего, и обратятся от худых путей своих, то Я услышу с неба и прощу грехи их и исцелю землю их". Рядом с этими словами моя мать, да пребудет душа ее в мире, написала: "Самый замечательный стих для исцеления нации".

Большую часть своего обращения я посвятил состоянию нашей экономики, поскольку так много американцев думало об этом.

"Экономические невзгоды, — говорил я, — от которых мы страдаем, надвигались на нас в течение десятилетий. Понадобятся не дни, не недели, даже не месяцы, чтобы заставить их отступить, но в конце концов они отступят. Они кончатся, потому что мы, американцы, обладаем сейчас, так же как обладали и в прошлом, способностью и умением сделать все необходимое, чтобы сохранить этот последний и величайший оплот свободы.

В обстановке теперешнего кризиса управление само по себе не является решением наших проблем; оно само оборачивается проблемой. Время от времени нас одолевает искушение думать, что общество стало слишком сложным, чтобы им можно было руководить на основе принципов самоуправления, что управление со стороны какой-то элитарной группы выше и лучше управления, которое осуществлялось бы во имя народа, самим народом и для народа. Но если ни один из нас не в состоянии управлять самим собой, то кто тогда способен управлять кем-то еще? Все мы вместе — в правительстве и вне его — должны нести это бремя… Я намереваюсь сократить размеры и влияние федеральных органов власти и потребовать признания различий между полномочиями, предоставленными федеральному правительству, и теми, что гарантированы штатам или народу; все мы нуждаемся в напоминании о том, что не федеральное правительство создало штаты, а штаты создали федеральное правительство… В ближайшие дни я намерен предложить упразднение ряда барьеров, которые замедляют темпы роста нашей экономики и снижают производительность. Будут предприняты шаги, направленные на восстановление равновесия между различными звеньями правительства.

Прогресс будет медленным — он будет измеряться дюймами и футами, а не милями, но мы будем двигаться вперед. Пора растормошить этого промышленного гиганта, заставить правительство снова жить по средствам и ослабить налоговое бремя, которое оборачивается для нас таким наказанием. Таковы будут наши первоочередные задачи, и, исходя из этих принципов, тут не может быть никаких компромиссов…"

Этим обращением закончилась церемония инаугурации, и мы вошли в Капитолий, где должен был состояться официальный завтрак для членов конгресса и других приглашенных. По пути в зал я зашел в Президентскую комнату и совершил свой первый официальный акт как президент: подписал указ о снятии контроля за ценами на нефть и бензин — это был первый шаг на пути ослабления чрезмерного правительственного контроля над экономикой.

На завтраке я объявил, что усилия президента Картера по освобождению пятидесяти двух американских заложников, находившихся в Иране 444 дня, увенчались успехом и самолет, на борту которого они находятся, только что пересек границу и покинул воздушное пространство Ирана. Джимми Картер уже был на пути домой к себе в Джорджию, и сердцем я был с ним, жаль, что у него не было возможности самому объявить об этом.

После завтрака мы поехали на Пенсильвания-авеню и заняли места на временной трибуне, построенной на лужайке перед Белым домом. Оттуда мы наблюдали парад инаугурации.

Один из оркестров состоял из учащихся средней школы Диксона, и на какой-то момент я вновь увидел эту школу, главную улицу города, Лоуэлл-парк и покрытые пышной растительностью крутые обрывы Рок-Ривер.

Затем парад окончился, и мы с Нэнси направились к Белому дому.

Чугунные решетки, зеленая лужайка и этот большой белый особняк еще с детства были окружены для меня каким-то таинственным, почти благоговейным ореолом. Впервые я побывал здесь в составе делегации руководителей профсоюза киноактеров, когда президентом был Гарри Трумэн, затем приезжал сюда уже губернатором, когда президентом был Линдон Джонсон, а позднее — Ричард Никсон. Но ни я, ни Нэнси не были готовы к тем охватившим нас чувствам, когда мы входили в Белый дом в качестве его полноправных обитателей.

Через главный вход мы вошли в зал для официальных приемов — ту часть, которая открыта для публики, а затем на лифте поднялись на второй этаж в наши жилые комнаты.

Выйдя из лифта, мы оказались в огромном длинном холле с очень высокими потолками, поднимавшимися почти на всю высоту Белого дома. С западной стороны его, через арку, была видна наша новая гостиная, и, что удивительно, там уже стояла наша мебель из Калифорнии, всем своим видом приглашая войти; это был первый сюрприз из тех "маленьких чудес" со стороны персонала Белого дома, ставших потом привычными.

Думаю, что только тогда, когда мы с Нэнси, держась за руки, шли по величественному Центральному залу, до меня дошло, что я стал президентом. Позади были выборы, вечера ожиданий результатов и празднования, недели планирования курса будущей администрации, часы, проведенные за обдумыванием кандидатур членов кабинета, затем пышность церемонии инаугурации. Но лишь только в тот момент я до конца осознал и оценил всю огромность случившегося события. А может быть, потому, что я просто узнал нашу мебель. А может быть, из-за того, что марширующий оркестр школы Диксона напомнил детство. Трудно описать всю глубину чувств, которые мы испытали в тот момент. Это произвело такое сильное впечатление, что на глаза у нас навернулись слезы.

Как и большинство американцев, я всегда испытывал глубокую почтительность к этому историческому зданию; когда я был ребенком и жил в Диксоне, я пытался представить себе частную сторону жизни обитателей Белого дома, но никогда не мог вообразить, что сам могу жить здесь, в буквальном смысле. И вот сейчас мы вошли туда, поднялись на лифте и остаемся здесь — по крайней мере на четыре года.

Если я смог добиться этого, то воистину — любой мальчишка в Америке может добиться того же.

Все еще держась за руки, мы с Нэнси осмотрели комнаты второго этажа, которые должны были стать нашим новым домом. И казалось, мы чувствовали присутствие тех, кто когда-то жил здесь, — Рузвельт, Трумэн, Эйзенхауэр, Вильсон и другие, особенно Линкольн — обстановка в его спальне была точно такая же, как при его жизни. Там стояла огромная деревянная кровать, которую его жена Мэри специально заказала, после того как на Линкольна было совершено покушение; он умер, так и не вернувшись сюда снова. Рядом с его спальней, напротив величественной лестницы, находилась комната, где подписываются государственные договоры, ее стены увешаны историческими договорами и документами, включая Декларацию независимости. За пределами большого Центрального зала и жилых помещений на южной стороне располагалась официальная гостиная — большая овальная комната тридцать на сорок футов, выходящая на балкон Трумэна.

В тот вечер в связи с торжествами по случаю инаугурации мне предстояло надеть фрак, а Нэнси — соответствующее вечернее платье, но мы, переходя из комнаты в комнату, так и не почувствовали торжественности момента.

Позже, когда я впервые заглянул в Овальный кабинет, я ощутил тяжесть, опустившуюся на мои плечи, и я помолился, прося у Господа помощи в моей новой работе.

В тот вечер мы почти не чувствовали ног, танцуя на десяти различных балах, устроенных в Вашингтоне. Затем Нэнси и я провели свою первую ночь в Белом доме.

На следующий день торжества окончились и пора было приниматься за работу. Я приехал в Вашингтон с твердым намерением начать новую программу, и мне не терпелось приступить к ней.

37

Не могу сказать точно, чего я ожидал, но — удивительно — первое рабочее утро в Овальном кабинете было на редкость знакомо. Оно во многом напоминало мою работу в качестве губернатора. На столе лежало расписание на день, оно включало встречи с членами кабинета, аппарата и законодателями; в соседней комнате находились Эд Мис, Майк Дивер и другие помощники, работавшие со мной еще в Сакраменто. И еще одно сходство: как и в Сакраменто, куда я приехал в тот момент, когда штат находился в глубоком финансовом кризисе, так и в Белый дом я вошел тогда, когда, по мнению многих специалистов, страна переживала труднейший экономический кризис со времен "великой депрессии".

Первоочередная задача состояла в том, чтобы справиться с инфляцией, выражавшейся двузначным числом, высоким уровнем безработицы и самыми высокими со времен гражданской войны исходными процентными ставками, составляющими 21,5 процента.

Анализируя политику федерального правительства за предшествующие десятилетия, я считал, что в основном своими сегодняшними проблемами страна обязана именно ей. Я понимал, что нельзя что-либо изменить за одни сутки, но очень хотел начать исправлять допущенные ошибки, и теперь у меня была возможность попытаться это сделать. В первый же день после выборов вместе со своими советниками я приступил к разработке плана по экономическому оздоровлению. Утром после инаугурации на первой встрече с членами кабинета и на следующий день на совещании с группой специалистов, назначенных мной для координации экономической политики, мы приступили к работе по выполнению намеченного плана.

В основе лежала реформа налогообложения — сокращение федеральных подоходных налогов по вертикали. Выражаясь простыми словами, я считал, что если мы сократим размеры налогов и долю национального дохода, забираемую Вашингтоном, то экономика получит необходимый стимул, который приведет к снижению инфляции, безработицы и процентных ставок, вследствие чего повысится экономическая активность, что в результате увеличит размер доходов для финансирования необходимых функций правительства.

Чрезмерно высокие ставки налогов составляли суть проблемы. Мусульманский философ XIV века ибн Халдун писал о налогах в Древнем Египте: "В начале династии налогообложение приносит большой доход при малой оценке имущества. В конце династии налогообложение приносит малый доход при большой оценке имущества". Другими словами: когда ставки налога были низкими, доход был большой; когда ставки стали высокими, доход оказался малым.

Во время избирательной кампании 1980 года в моду вошел термин "методы дополнительной экономики". Говорили, что я принял эту теорию, а несколько экономистов заявляли, что они разработали ее принципы, которые, по их словам, я затем использовал в качестве основы своей программы экономического оздоровления.

Прямо заявляю, что это неправда.

В колледже "Юрика" я специализировался по экономике, но, думаю, мой собственный опыт относительно наших налоговых законов, приобретенный в Голливуде, возможно, научил меня большему в области практического применения экономической теории, нежели знания, почерпнутые в аудитории или у какого-нибудь экономиста, и мои идеи по поводу реформы налогообложения возникли отнюдь не под влиянием методов дополнительной экономики.

В лучший период своей карьеры, когда я работал в компании "Уорнер бразерс", по шкале налогов я находился в графе 94 процентов — это значило, что с каждого заработанного доллара я получал только шесть центов, остальное забирало правительство. Финансовое управление забирало такую огромную долю моих заработков, что спустя какое-то время я начал задаваться вопросом, а стоит ли вообще продолжать работать. Что-то было не так в этой налоговой системе: когда надо отдавать такой большой процент доходов в виде налогов, то снижается и сам стимул к работе. Ты уже не думаешь, что должен сделать больше фильмов, в голову лезет мысль: "Зачем работать за шесть центов с доллара?" Если бы я решил выпускать на одну картину меньше, то это означало бы, что другие сотрудники студии, находящиеся в другой графе налоговой шкалы, тоже будут меньше работать. Таким образом, выработка снижалась, и меньшее количество людей имело работу. Я помню, как мы снимали одну сцену в фильме о Кнуте Рокне, в которой участвовали только фермер и лошадь: съемки этого эпизода на натуре обеспечивали работой семьдесят человек.

Тот же принцип, который повлиял на мою точку зрения, можно было применить и к находящимся в других графах налоговой шкалы: чем больше налогов берет правительство, тем меньше у людей стимула к работе. Какой шахтер или рабочий, стоящий на конвейере, согласится работать сверхурочно, если он знает, что дядя Сэм заберет шестьдесят или более процентов его дополнительного заработка? Тот же принцип действует и в отношении корпораций и мелких фирм: когда правительство отбирает половину или более их доходов, то стимул к их увеличению, естественно, снижается, а владельцы и менеджеры принимают решения, основанные лишь на желании избежать налогов, — они начинают выискивать способы их сокрытия и принимать другие меры, отнюдь не способствующие росту экономики. Такие фирмы развиваются медленнее, они вкладывают меньше средств в новые заводы и оборудование и, таким образом, нанимают меньше людей.

Любая система, если она применяет подобные санкции, когда бизнес хорошо развивается и имеет успех, неверна. Любая система, если она не стимулирует работу, производительность, не поощряет экономический прогресс, неверна.

С другой стороны, если сократить нормы налогов и позволить людям больше тратить или откладывать, то они становятся более активными в своей деятельности; у них появляется больше стимулов к труду, и заработанные ими деньги будут тем "топливом" огромной экономической машины, которая движет наш национальный прогресс. Результат: больше процветания для всех — больше доходов для правительства.

Некоторые экономисты называют это методами дополнительной экономики. Я называю это просто здравым смыслом.

Я всегда представлял себе государственный аппарат как некий организм с ненасытным аппетитом к деньгам, чьим естественным состоянием является постоянный рост, если не лишать его пищи. Но, сократив налоги, я хотел не только стимулировать экономику, но и сократить рост аппарата и ограничить его вмешательство в экономическую жизнь страны.

Кстати, не только философ Халдун и я считали, что более низкие ставки налогов оборачиваются более высокими доходами правительства. В 1962 году президент Джон Ф. Кеннеди сказал: "В действительности мы должны выбирать не между сокращением налогов, с одной стороны, и тем, как избежать большого дефицита федерального бюджета, с другой; становится все яснее, независимо от того, какая партия находится у власти, что, пока нужды на обеспечение нашей национальной безопасности растут, экономика, обремененная ограничительными налоговыми тарифами, никогда не принесет необходимых доходов, чтобы сбалансировать бюджет, так же как она никогда не обеспечит достаточной занятости или достаточных доходов. Короче говоря, как это ни парадоксально, но истина состоит в том, что налоговые нормы сегодня слишком высоки, а доходы от них слишком малы, и самый разумный путь сейчас к увеличению доходов — это сократить налоги".

К счастью, на выборах 1980 года наша партия получила большинство в сенате. Но я знал, что в палате представителей мы имеем демократическое большинство, а оно придерживалось иной точки зрения на уменьшение налогов и сокращение роли правительственного аппарата.

Мой опыт в Сакраменто научил меня, как важно, несмотря на политические расхождения, добиться эффективных рабочих отношений со своими оппонентами в парламенте. Через несколько дней после инаугурации я пригласил спикера палаты представителей Типа О'Нила в Белый дом.

От него веяло теплом, присущим ирландцам, он был большой балагур и вообще нравился мне. Но было совершенно очевидно, что он вошел в Овальный кабинет, чтобы прямо сказать мне о том, как принято вести дела в Вашингтоне.

"Вы теперь в высшей лиге", — сказал он.

Я считал, что восемь лет, проведенные на посту губернатора одного из крупнейших штатов страны, в общем-то, не означали, что я был в низшей, и я ответил, что уже достаточное время нахожусь в высшей лиге. Мы согласились, что поскольку нам теперь предстоит работать вместе, то мы должны сделать все возможное, чтобы сработаться. И все-таки Тип не старался скрыть, что, по его мнению, я приехал в Вашингтон, чтобы разрушить все, во что он верил, — то, на что он и другие либералы потратили годы борьбы, начиная с "нового курса". Для него я был враг. Думаю, со своей точки зрения, он был прав.

Из опыта в Сакраменто я знал, что многие законодатели от либералов почти фанатично верили в свое дело и были готовы к жесткой игре, чтобы продолжать его. В Вашингтоне все развивалось так же. Не прошло и нескольких дней моего пребывания в Овальном кабинете, как разгорелась борьба, во время которой я должен был убедить конгресс поднять потолок национального долга. Все знали, что это неизбежно из-за чрезмерных расходов в прошлом, — в противном случае страна будет разорена и не сможет заплатить по счетам. Но в качестве примера одной из тех игр, в которые, как я узнал позже, они играли все время, приведу такой. Демократы пытались представить общественному мнению все дело таким образом, будто бы первоочередной задачей нового президента после проведения кампании в пользу снижения дефицита федерального бюджета является увеличение национального долга. Это было еще одной иллюстрацией того, как конгресс ощетинивался против нового пришельца. По полной программе продемонстрировав свое нежелание, демократы наконец смягчились и проголосовали за увеличение потолка долга. Позже я узнал, что подобный сценарий разыгрывался каждый год: одобрив выделение ассигнований, в результате которых резко подскакивал дефицит федерального бюджета, конгресс затем выступал против увеличения потолка долга. Они хотели внушить общественному мнению, что именно республиканский президент, а не конгресс выступает за увеличение расходов.

Самым важным уроком, полученным мной в Сакраменто, было то, что я до конца осознал всю ценность непосредственного обращения к народу, кратко излагая все готовящиеся решения в области законодательства. Выступая по радио и телевидению, я рассказывал о стоящих перед нами проблемах и просил помощи, чтобы убедить парламент проголосовать так, как того хотят сами избиратели, а не так, как хотят отдельные группировки, преследующие свои интересы. Став президентом, я намеревался сделать то же самое. Это имело результаты в Сакраменто, и я считал, что, находясь в Вашингтоне, могу поступить так же.

В начале февраля, выступая в телевизионной программе, транслировавшейся по всей стране, я сказал народу, что решение накопившихся проблем потребует времени, но общими усилиями мы сможем сделать это: "Мы должны отдавать отчет, что быстро навести порядок нельзя… Но мы не можем затягивать с выполнением экономической программы, направленной как на сокращение налоговых ставок для стимулирования производительности, так и на сокращение роста правительственных ассигнований, имеющих целью уменьшение безработицы и инфляции".

Я направил в конгресс законопроект с предложением — в течение трех лет провести повсеместное тридцатипроцентное сокращение налогов. В то же время от имени вице-президента Буша мы начали программу, предусматривающую уменьшение излишнего правительственного контроля над экономикой. После моего выступления по телевидению Тип О'Нил и другие сторонники высоких налогов в конгрессе выразили бурный протест, и я понял, что борьба началась. Через несколько дней мы обнародовали план, предусматривающий упразднение ненужных советов, агентств и программ, что позволяло уменьшить федеральные расходы на миллиарды долларов; это было началом сокращения бюджетного дефицита в 80 миллиардов долларов, стоявшего перед федеральным правительством. Тогда демократы еще раз выразили громкий протест и предложили резко сократить расходы на оборону. Я же был решительно настроен на увеличение военных расходов, чтобы радикальным образом изменить то состояние наших вооруженных сил, в котором они оказались после стольких лет пренебрежительного к ним отношения.

Руководители Пентагона рассказывали мне потрясающие вещи о том, насколько Советы опережают нас в военном отношении как в области ядерных, так и обычных вооружений; каждый год они расходуют на эти цели на 50 процентов больше, чем мы; между тем зарплата в наших вооруженных силах была так мала, что некоторые семейные мужчины и женщины определенных категорий военнослужащих имели право на получение социальной помощи; многие так стыдились своей службы в армии, что, уходя с работы, переодевались в гражданское.

Я сказал объединенному комитету начальников штабов, что во что бы то ни стало сделаю все, чтобы наши военнослужащие вновь смогли гордиться своей формой. Я также попросил комитет проинформировать меня, какие новые виды вооружений необходимы для достижения военного превосходства над потенциальным противником. Я понимал, что изменение сложившегося положения — дорогостоящий и трудный процесс. Но во время избирательной кампании американцы говорили, что для них нет ничего важнее национальной безопасности. И когда я ездил по стране с выступлениями, призывая одобрить сбалансированный бюджет, мне время от времени задавали один и тот же вопрос: "А что, если придется выбирать между национальной безопасностью и дефицитом бюджета?" И каждый раз я отвечал: "Мне придется встать на сторону национальной обороны". И каждый раз аудитория встречала мои слова бурным одобрением. Никто не хотел, чтобы страну защищали второсортная армия, слабый флот и посредственная авиация.

Я стремился к сбалансированному бюджету. Но также хотел мира, подкрепленного силой. Я верил в налоговые реформы и считал, что мы сможем иметь сбалансированный бюджет уже через два-три года, самое позднее — к 1984 году.

38

Через неделю после инаугурации на Южной лужайке Белого дома мы устроили церемонию встречи пятидесяти двух заложников, которые, благодаря Господу, наконец были освобождены из долгого иранского плена. Также были приглашены родственники восьми человек, погибших во время неудачной попытки спасения заложников при администрации Картера; среди них находились муж и жена, потерявшие своего единственного сына. Они держались очень мужественно, и, глядя на них, я с трудом подыскивал слова, которые хоть как-то могли облегчить их ужасное горе.

Весь день у меня в горле стоял комок. К сожалению, еще не раз мне придется утешать родственников погибших на военной службе. В то утро я узнал самую плохую сторону своей новой работы.

Алжирские и швейцарские посредники, представлявшие нас на переговорах с Ираном о выдаче заложников, сообщили, что в последние недели ясно ощущалось беспокойство и озабоченность иранских официальных лиц тем, что им придется иметь дело с новой администрацией. Еще до инаугурации я в весьма резких выражениях публично высказался в адрес аятоллы Хомейни, надеясь побудить его ускорить окончание переговоров до моего прибытия в Вашингтон. Я даже назвал иранцев варварами. Не знаю, повлияло ли это на освобождение заложников в день инаугурации или нет, но работа не была завершена. Незадолго до освобождения заложников одна американская писательница поехала в Иран, а по прибытии в Тегеран ее арестовали, обвинив в шпионаже, и бросили в тюрьму.

Когда заложники были освобождены, я проверил и обнаружил, что ее нет среди них. Тогда я попросил госдепартамент обратиться к алжирским и швейцарским дипломатам с просьбой оказать нам еще одну услугу, предложив им намекнуть иранским властям, что новая администрация скорее всего выполнит обещание администрации Картера разблокировать иранские фонды, находящиеся в американских банках, в обмен на освобождение заложников, но при условии, что сначала освободят писательницу. Открыто мы никогда об этом ничего не говорили. Через несколько дней она была на свободе.

Еще задолго до того, как я стал президентом, у меня сформировалась четкая точка зрения относительно того, что мы, как нация, должны сделать, если американец или американка будут задержаны за границей против своего желания. Я считал, что если когда-либо одному из наших граждан, даже самому недостойному, будет отказано в праве на жизнь, свободу и счастье и это произойдет не по его вине, то, где бы он ни находился, мы должны сделать все возможное, чтобы восстановить его право, чего бы это нам ни стоило. И этой политики я придерживался все восемь лет, находясь на посту президента.

Во время избирательной кампании мне давали отобранную информацию по различным международным проблемам, касающимся нашей страны, но, став президентом, я каждое утро стал получать гораздо более детальную информацию о положении дел в мире и узнал о новых проблемах и больших возможностях для нашей страны.

Так, я узнал, что советская экономика находится даже в худшем состоянии, чем я себе представлял. Я всегда считал, что коммунизм как экономическая система обречен. В ней недостает не только стимулов свободного рынка, побуждающих людей упорно работать и не останавливаться на достигнутом, — той экономической движущей силы, которая сделала Америку процветающей страной, — но вся история насчитывает множество примеров, показывающих, что любое тоталитарное государство, которое лишает свой народ личной свободы выбора, в конечном итоге обречено. Большевистская революция просто заменила потомственную аристократию са-моназначенным советским руководством, и, подобно своим предшественникам, оно не может выжить вопреки врожденному стремлению всех людей быть свободными.

Экономическая статистика и информация разведки, которые я получал во время ежедневных брифингов Совета национальной безопасности, представляли ощутимое свидетельство того, что коммунизм приближается к грани своего падения. Это происходит не только в Советском Союзе, но и во всех странах восточного блока. Советская экономика держится только на принудительной силе, это — безрукий и безногий инвалид, и в определенной степени этому способствовали огромные расходы на вооружение. В Польше и других странах восточного блока экономика находилась в плачевном состоянии; поступали известия о нарастающих национальных распрях внутри советской империи.

Приходилось лишь удивляться тому, как долго Советы сохраняют свою империю как единое целое. Для меня было ясно, что если там не произойдет каких-то изменений, то коммунизм рухнет под собственной тяжестью, и я думал о том, как мы, как страна, можем использовать эти трещины в советской системе, чтобы ускорить процесс ее крушения.

В ответ на советское вторжение в Афганистан Джимми Картер ввел эмбарго на отгрузку американского зерна в Советский Союз. Хотя я поддерживал идею, что мы должны направить в Москву послание, резко осуждающее акцию вторжения, я опасался, что эмбарго, возможно, в большей степени ударит по нашим фермерам, чем по русским, потому что тогда кто-то из наших союзников будет поставлять зерно, необходимое Советскому Союзу. Чтобы помочь нашим фермерам, я был намерен отменить эмбарго, но принять такое решение было нелегко; я не хотел выражать одобрение тому, что делали русские. По идее, предполагалось, что, расширяя торговлю, Советы будут более сдержанны, но, насколько я мог судить, это просто давало им возможность тратить меньше ресурсов на сельское хозяйство и потребительские товары и больше — на вооружение.

Отмена эмбарго была бы хорошей поддержкой нашим фермерам и экономике в то время, когда она нуждалась в помощи, но должны ли мы идти на такой шаг, если это будет способствовать продлению жизни коммунизма? С этой дилеммой я столкнулся в первый месяц пребывания в Белом доме.

Перед нами была и другая серьезная проблема: как остановить продвижение коммунизма в Латинскую Америку, чтобы народы этого континента не считали, будто дядя Сэм представляет для них большую угрозу, чем коммунисты?

Спустя несколько дней после инаугурации сотрудники нашего разведуправления получили твердые и неопровержимые доказательства того, что марксистское правительство Никарагуа переправляет с Кубы сотни тонн советского оружия повстанческим группам в Сальвадор. Хотя Сальвадор в данном случае был ближайшей задачей, данные говорили о том, что Советы и Фидель Кастро планируют насаждение коммунистических режимов во всей Центральной Америке. Сальвадор и Никарагуа являлись как бы "расплатой наличными". На очереди стояли Гондурас, Гватемала и Коста-Рика, затем Мексика.

Эти планы уже давно зрели в умах коммунистических лидеров. Мне как-то рассказывали, что Ленин однажды сказал: "Сначала мы завоюем Восточную Европу, затем организуем азиатские орды. Затем пойдем дальше, в Латинскую Америку; когда Латинская Америка будет наша, то нам не придется завоевывать Соединенные Штаты, этот последний оплот капитализма сам упадет в наши руки, как перезрелый плод"[29].

Мы уже потеряли Кубу, она стала коммунистической. Я был уверен, что свободный мир не собирается терять Центральную Америку и государства Карибского бассейна и отдавать их коммунистам, но мы должны действовать очень осторожно. В представлении многих латиноамериканцев Соединенные Штаты являются "великим северным колоссом", который в прошлом стремился направить своих морских пехотинцев в их страны и вмешиваться в их дела. Перспектива переброски американских войск через границы для борьбы с коммунизмом внушала им отвращение. Я знал, что после Вьетнама американцы просто не захотят отправлять своих сыновей сражаться в Центральную Америку, и я не намерен был просить их об этом.

Кроме того, я понимал, что просто послать войска в Центральную Америку вовсе не значит положить конец угрозе подрывной деятельности коммунистов. Во многих странах этого региона существовали огромные экономические и политические проблемы, что создавало благоприятное поле деятельности для партизан Кастро, и эти проблемы надо было решать. Миллионы людей в Латинской Америке живут в ужасных условиях неприкрытой нищеты, а почти девяносто процентов — в странах с фактически диктаторскими режимами. Конечно, мы могли бы послать войска, но угроза коммунизма не станет меньше до тех пор, пока не улучшится уровень жизни и пока тоталитарные государства Латинской Америки не дадут больше свободы своим народам.

Франклин Д. Рузвельт, Джон Ф. Кеннеди и другие президенты предлагали различные проекты, направленные на разрешение экономической, социальной и политической неустойчивости в Латинской Америке, что делает ее такой благоприятной для революции, но ни один из них не увенчался успехом; латиноамериканские страны всегда видели, как их северный "великий колосс" готов против их желания навязать свой план решения проблем.

И тем не менее что-то должно было быть сделано. Я обратился к Дэвиду Рокфеллеру с просьбой помочь в разработке плана по улучшению экономики стран Латинской Америки, причем такого плана, который бы они не рассматривали как еще одну попытку "великого колосса" диктовать, что им делать.

Проводя окончательный анализ, я понял, что проблемы Латинской Америки должны быть решены самими латиноамериканскими странами, но я всегда считал (и выступлением на эту тему начал свою избирательную кампанию 1980 года), что крупнейшие страны Северной Америки — Канада, Мексика, Соединенные Штаты — должны создать более тесный союз, стать большей силой в мире и помочь в решении этих проблем. Это не только принесет нам взаимную экономическую выгоду, но, как я полагал, работая вместе, мы могли бы помочь странам Латинской Америки самостоятельно решить свои проблемы.

На встрече с премьер-министром Канады Пьером Трюдо в Оттаве во время первой ознакомительной поездки за границу в качестве президента я понял, что он согласен с моим мнением; затем президент Мексики Хосе Лопес Портильо сказал, что проведет ряд встреч с представителями Венесуэлы и других латиноамериканских стран, чтобы способствовать переговорам по прекращению транспортировки оружия с Кубы в Сальвадор. Таким образом, было положено хорошее начало. По дипломатическим каналам я известил наших южных друзей: "Мы поможем в решении ваших проблем, но мы не будем вмешиваться и пытаться сделать это за вас".

39

Зимой 1981 года автомобильная промышленность испытывала трудности больше, чем любая другая отрасль нашей экономики. Она так до конца и не оправилась от последствий нефтяного эмбарго арабских стран, и салоны были забиты непроданными автомобилями; заводы Детройта и их поставщики, разбросанные по всей стране, уволили в отпуск тысячи рабочих, и бесчисленные общины, полагавшиеся на здоровую автомобильную промышленность, оказались в беде.

Япония поставляла все больше и больше автомобилей на наш рынок, и многие в Детройте хотели сделать Японию козлом отпущения всех своих проблем. В конгрессе и столицах многих промышленных штатов это не могло не вызвать настроений в пользу введения квоты на импорт японских товаров.

Я выступаю за свободную торговлю и категорически против квот на импорт. Я считал, что новая конкуренция, с которой столкнулся Детройт, — только на пользу, как и всякая конкуренция вообще, а также на пользу потребителю; она является тем стимулом, который заставит нашу автомобильную промышленность производить лучшие автомобили. Именно так работает система свободного предпринимательства. Если мы вступим на путь протекционизма, то обратной дороги нет, так как нельзя сказать, где он кончится.

Я понял это во время "великой депрессии", когда конгресс принял закон Смута — Хоули о тарифах. В соответствии с ним для защиты американских фермеров от иностранного импорта вводились жесточайшие за всю нашу историю тарифы. Но он обернулся тем, что нанес ущерб самим фермерам и большинству отраслей американской промышленности, потому что другие страны незамедлительно обложили налогом свои собственные тарифы, а это привело к тому, что наши фермеры и производители стали меньше продавать за границу. Закон Смута — Хоули начал международную торговую войну, которая продлила депрессию и явилась всеобщим бедствием, вызвав волну экономического национализма. Я всегда поддерживал Франклина Делано Рузвельта, когда в 1933 году он сказал: "Единственный реальный способ гарантировать американскую протекционистскую торговлю от пагубных последствий торговых барьеров в других странах — это предпринять вместе с ними согласованные усилия по сокращению чрезмерных торговых ограничений и восстановить коммерческие отношения на недискриминационной основе".

В молодости я был приверженцем демократов, и тогда Демократическая партия поддерживала свободную торговлю, а Республиканская выступала за высокие тарифы и политику протекционизма. Сейчас ситуация прямо противоположная. Я всегда удивлялся, как это произошло. В прошлом, когда республиканцы поддерживали закон Смута — Хоули, они, бесспорно, представляли большой бизнес и стремились защитить нашу промышленность, в то время как демократы были ближе к рабочим и выступали за свободную торговлю; сегодня же именно демократы ведут в конгрессе основную борьбу за протекционистское законодательство, а республиканцы составляют оппозицию. Вполне вероятно, это изменение произошло из-за того, что, поскольку профсоюзы, традиционно связанные с демократами, стали сильнее и зарплата их членов также стала выше, они решили, что ограничение конкурентоспособности иностранной продукции отвечает их интересам.

Хотя я намеревался наложить вето на любой законопроект по введению квот на японские автомобили, за который мог проголосовать конгресс, я прекрасно понимал, что даже при моем вето эта проблема не будет снята. Бедственное положение американских рабочих и их семей делало ситуацию исключительно напряженной в политическом отношении. А у сторонников протекционизма в конгрессе были весьма сильные доводы против: имелось множество свидетельств того, что японцы вели нечестную игру в торговле. Они отказывались разрешить американским фермерам продавать большую часть своей сельскохозяйственной продукции в Японии, ввели мелкие, но эффективно действующие барьеры, которые заставляли значительную часть наших товаров исчезать с японского рынка: например, американские производители сигарет могли рекламировать свою продукцию в Японии только по-английски.

Я верил в свободную, честную торговлю, поэтому назначил специальную оперативную группу во главе с министром транспорта Дрю Льюисом, чтобы решить проблему японских автомобилей, потоком хлынувших к нам в страну.

Начиная нашу программу экономического обновления и закладывая фундамент новой внешней политики в первые же недели 1981 года, я обнаружил, что моя повседневная работа удивительно похожа на ту, которую мне приходилось делать будучи губернатором, и я понял, что быть губернатором крупного промышленного штата — это хорошая начальная школа для будущего президента.

По мере того как мы с Нэнси входили в новый образ жизни, она еще раз доказала, что прежде всего является прекрасной и заботливой хозяйкой. Поскольку Белый дом принадлежит всем американцам, Нэнси считала, что он должен быть самым красивым в стране, и поставила себе задачу сделать его таким. По-моему, ей это удалось. Она начала с огромного Центрального зала на втором этаже, куда выходила наша гостиная. Когда она приступала к работе, изумительные люстры освещали давно потускневшие стены и поблекшие, выцветшие ковры. Это прекрасное помещение требовало незамедлительного обновления. То же относилось и к другим комнатам Белого дома.

С помощью нашего старого приятеля декоратора Тэда Грейбера Нэнси решила в первую очередь воссоздать утраченную красоту Центрального зала. Она позаботилась о том, чтобы полы были отциклеваны и заново натерты — впервые за тридцать лет. Также — впервые более чем за пятьдесят лет — двери из красного дерева были вновь облицованы, были постелены новые ковры, заново окрашены стены, а некоторые оклеены привлекательными обоями. Результат оказался просто потрясающим. Потускневший зал превратился в прекрасно обставленную гостиную со сверкающими люстрами. Но это было только начало: со временем практически каждая комната стала нести на себе отпечаток хорошего вкуса и решимости Нэнси сделать Белый дом самым красивым домом в Америке.

Налогоплательщикам это не стоило ни цента. Она собирала деньги у американцев, разделявших ее мечту о том, чтобы вновь вернуть Белому дому его былую красу. И персонал тоже стал помогать ей. Началось что-то вроде охоты за ценностями: порывшись в памяти, ветераны обслуживающего персонала рассказывали ей о предметах мебели, зеркалах, картинах и других вещах, некогда украшавших Белый дом, а теперь пылившихся по закоулкам в хранилищах Вашингтона; Нэнси искала и привозила лучшее. Так, например, она нашла бесценный антикварный восьмиугольный столик английской работы, подаренный Белому дому при президенте Джоне Ф. Кеннеди, который был скрыт под слоем пыли в одном из зданий, используемых правительством под хранилище.

Никогда не забуду, как мы однажды обедали вдвоем, и официант, проработавший более тридцати лет в Белом доме, поставив перед Нэнси тарелку и слегка повернувшись, обвел взглядом Центральный зал. "Теперь все это снова начинает походить на Белый дом", — сказал он тихо.

Некоторые средства массовой информации критиковали Нэнси за ее деятельность по обновлению Белого дома. Я никогда не соглашусь с этим. Они пытались создать впечатление, что Нэнси расточительна и тратит огромные средства из общественных фондов на ненужные изменения и новую мебель, в то время как вся эта мебель фактически возвращалась из хранилищ или же покупалась на пожертвования от частных лиц, а не на деньги налогоплательщиков.

Классическим примером может быть новый фарфоровый сервиз, заказанный специально для Белого дома. Часто для официальных обедов необходимо было накрыть стол, когда количество гостей намного превышало сто человек. В этом случае обслуживающий персонал говорил Нэнси, что сервизной посуды недостаточно, что-то было разбито, что-то унесено в качестве сувениров самими гостями. И поэтому, когда собиралось много народу, приходилось использовать разрозненные наборы фарфоровых сервизов. Зная это, Нэнси приняла в дар — специально для Белого дома — новый фарфоровый сервиз, состоящий из 4372 предметов стоимостью около 200 тысяч долларов. Но налогоплательщики не заплатили ни цента; он был куплен фондом Кнаппа и передан в дар Белому дому. И все-таки некоторые по-прежнему утверждают, что она купила его. Это самая настоящая критика, косвенным путем направленная и в мой адрес.

Одной из комнат Белого дома, преобразившейся благодаря хорошему вкусу Нэнси, был Овальный кабинет; его перекрасили, сделали новые полы, заменили ковры. А я повесил там портрет Калвина Кулиджа[30].

Я всегда считал, что его очень недооценивают. Ни его внешность, ни стиль не обладали какими-то бросающимися в глаза чертами, он спокойно делал свое дело. Он стал президентом после первой мировой войны, по окончании которой страна имела огромные долги, но вместо того, чтобы поднять налоги, он сократил налоговые ставки, и доходы правительства увеличились, что позволило ему избавиться от послевоенного долга и доказать, что принципы ибн Халдуна о том, что меньшие налоговые ставки означают большие доходы от налогов, верны и в современном мире.

Еще будучи губернатором, я начал видеть один и тот же сон. Он повторялся часто, иногда каждую ночь: я нахожусь в большом старом доме с огромными комнатами; не всегда это был один и тот же дом, но всегда с огромными комнатами. И каждый раз кто-то водит меня по нему; я знал, что он продается. Я брожу, переходя из комнаты в комнату, гляжу вверх на высокие потолки, величественные лестницы и балконы. Хотя в моем сне дом был заброшенный, но я знал, что в нем можно жить, и хотел купить его. Думаю, подсознательно во мне говорило неудержимое желание иметь большой дом с большими комнатами, и в первые минуты пробуждения этот сон еще продолжался. После того как мы купили участок земли около Сан-Диего, я сказал Нэнси, что хочу построить дом, в котором была бы одна действительно огромная комната — гостиная и столовая одновременно. Но, выяснив, что там нет ни воды, ни электричества, мы продали землю и затем купили так полюбившееся нам маленькое ранчо недалеко от Санта-Барбары. Желание же жить в доме с большими комнатами никогда не покидало меня, и я продолжал видеть один и тот же сон.

Но вот что забавно: как только я переехал в Вашингтон, этот сон мне больше не снился. Так получилось, что жизнь в Белом доме с его потолками, достигающими восемнадцати футов, излечила меня от желания жить в доме с большими комнатами, какой-то внутренний голос сказал мне: "Твоя мечта сбылась".

40

Раньше все свои речи и выступления я писал сам. Но любому президенту так часто приходится выступать и рабочий день настолько занят, что вскоре я понял, что у меня просто нет времени самому заниматься каждым выступлением и мне требуется помощь. Так как я всегда гордился своими речами, то меня это не очень устраивало, но другого выбора не было.

Я продолжал писать наиболее важные выступления сам, но в остальных случаях работал с журналистами Белого дома, излагая им вопросы предстоящего выступления, а затем они представляли мне текст на редактирование. Я дал им копии прошлых речей, чтобы они познакомились с моим стилем и тем, как я выстраиваю текст, и рассказал им о своих принципах построения фразы: я предпочитаю короткие предложения, не употребляю двусложных слов, если можно воспользоваться односложным, по возможности даю примеры. Пример лучше любого наставления.

Иногда журналисты, составляющие речи, пишут так, что на бумаге это выглядит очень выразительно и красноречиво, но если написанное произнести перед аудиторией, оно звучит витиевато и неестественно. "Говорите простым языком, — подчеркивал я. — Помните, что вас слушают люди, которые должны понять и запомнить, что я говорю".

Работая спортивным комментатором, я научился общению с людьми и никогда этого не забуду. В Де-Мойне у меня были друзья, мы все ходили к одному парикмахеру. Иногда они потихоньку удирали с работы и собирались в парикмахерской, чтобы послушать трансляцию игры, которую я комментировал; потом уже я начал как бы зрительно представлять, как они сидят и слушают меня, а зная, что они действительно слушают, пытался представить, как звучит мой комментарий и их реакцию. Я мысленно подстраивался под них и говорил так, как если бы обращался непосредственно к ним. Это были слушатели, которых я очень живо представлял и которым адресовал свои слова.

Затем произошла забавная вещь: я начал получать письма со всего Среднего Запада, в которых люди писали, что я говорю так, как будто обращаюсь именно к ним.

Потом я всегда помнил об этом и, когда теперь выступаю перед большим количеством народа или по телевидению, стараюсь не забывать, что аудитория состоит из отдельных людей, и стараюсь говорить так, как будто обращаюсь к группе друзей — не к миллионам, а к нескольким друзьям, сидящим в гостиной или в парикмахерской.

Я получал радость, разговаривая с людьми о том, что волнует меня, и часто удивлялся, насколько мало они знают о том, что, по моему убеждению, необходимо исправить. Я, наверное, стал кем-то вроде проповедника. Я говорил о наших проблемах, пытался взволновать их, чтобы каждый обратился к соседу со словами: "Послушай-ка, давай что-то делать".

Долгие годы работы в шоу-бизнесе и опыт выступлений перед людьми — а этих выступлений были тысячи — научили меня чувству времени и ритма, научили, как найти контакт с аудиторией. Вот моя формула: чтобы привлечь внимание, я обычно начинаю с шутки или какой-то забавной истории, затем поясняю, о чем собираюсь говорить, после этого я рассказываю основное, а в конце подытоживаю рассказанное.

Я всегда считал, что юмор — хороший способ привлечь внимание аудитории, и давно начал запоминать шутки и изречения, которые можно было бы использовать в выступлениях. Многие я использовал так часто, что их давно пора бы забыть, например историю о том, как нескольких христиан должны были бросить на съедение львам в Колизее на виду у публики, специально пришедшей посмотреть на это зрелище. Когда львы выбежали на арену и готовы были наброситься на несчастных, один из них вышел вперед и заговорил со львами, после чего они легли на землю, никого не тронув. Толпа пришла в ярость и буквально неистовствовала, люди кричали, что их обманывают. Тогда Цезарь велел привести человека, который разговаривал со львами, и спросил: "Что ты им сказал, что заставило их так поступить?" Христианин ответил: "Я просто сказал им, что после того, как они съедят нас, здесь будут произноситься речи".

Уже будучи президентом, обычные выступления я писал своей прежней скорописью на карточках четыре на шесть дюймов. Для более важных речей я обычно пользовался телесуфлером, с барабана которого текст проецируется на экран; он не виден зрителям, и все выглядит так, будто выступающий смотрит прямо на вас. Но передо мной всегда была копия речи, так как по опыту я знал, что телесуфлеры иногда барахлят.

Я также научился весьма ловко пользоваться контактными линзами, что позволяло мне видеть не только мои записи и текст телеподсказчика, но и все остальное вокруг. У меня сильная близорукость на оба глаза, и, как только в Америке появились первые контактные линзы, я стал их носить. Но несколько лет назад я обнаружил, что если надеваю только одну линзу, то природа как бы восполняет остальное и зрение фактически становится бифокальным. Я надеваю линзу на левый глаз, на правый — ничего; линза дает коррекцию зрения для хорошего восприятия на расстоянии, в то время как правым глазом я могу хорошо видеть с близкого расстояния, что позволяет читать мелкий шрифт. Получается равновесие, сбалансированное самой природой.

У меня было несколько случаев, когда в середине выступления вдруг начинал барахлить телесуфлер, но я всегда выходил из положения, так как передо мной была копия выступления. И все-таки даже имеющаяся речь не всегда могла спасти от досадных ошибок. Однажды, надев пальто — было уже холодно, — я пошел на Южную лужайку Белого дома на церемонию по случаю начала государственного визита президента Венесуэлы. Когда наступило время произнести приветственную речь, я достал из кармана текст, начал читать его и вдруг понял, что согласно написанному буду приветствовать "Его Королевское Высочество эрцгерцога Люксембурга".

Я немного запнулся, так как никак не мог понять, почему мне дали не ту речь. Затем, начав импровизировать, вспомнил, что последний раз надевал это пальто месяц назад, когда мы принимали эрцгерцога и герцогиню Люксембурга. Нужная речь лежала в кармане пиджака, я достал ее и, немного смутившись, продолжал приветствие.

За первые несколько месяцев нашего пребывания в Белом доме мы привыкли к распорядку, который продолжался восемь лет. Наш день обычно начинался около половины восьмого с легкого завтрака — фрукты или сок, овсяные хлопья и кофе без кофеина, потом мы читали "Нью-Йорк таймс" и "Вашингтон пост", иногда я доделывал кое-какую работу, оставшуюся со вчерашнего дня. Затем я спускался на лифте на первый этаж и проходил через колоннаду мимо Розового сада в Овальный кабинет, располагавшийся в западном крыле. По пути я проходил мимо медицинского кабинета, возле которого меня обычно приветствовал доктор.

В девять — совещание с вице-президентом и руководителями аппарата, на котором обсуждались текущие дела и новые проблемы, которые могли возникнуть за прошедшие сутки. В половине десятого к нам присоединялся мой советник по национальной безопасности и информировал нас о происшедшем в мире за ночь. Оставшаяся часть дня была заполнена встречами с членами кабинета, аппарата, иностранными представителями, конгрессменами и другими людьми; иногда надо было выступить с речью или присутствовать на каком-то событии вне Белого дома.

В первые месяцы мне приходилось проводить особенно много времени, обсуждая назначения на ключевые должности администрации. Так же как в Калифорнии, я попросил аппарат найти самых лучших и достойных людей, готовых оставить свой дом и посты, чтобы приехать для работы в Вашингтон и помочь стране. Предлагая человеку новую работу, я часто говорил: "Мы не ищем людей, которые хотят работать в правительстве, мы ищем людей слова и дела, которых надо убедить приехать сюда работать".

Обычно обед был тоже легкий — суп и фрукты; обедал я за письменным столом или в маленьком кабинете. По четвергам, как правило, мы обедали вместе с Джорджем Бушем и я давал ему дополнительную информацию обо всем, что происходило.

Примерно часов в пять — или когда работа была окончена — я поднимался к себе наверх, переодевался и через Центральный зал шел в гостевую спальню, переоборудованную в гимнастический зал, где стояли тренажеры. Я проводил там около получаса, затем принимал душ. Потом, если не было официального обеда или других мероприятий подобного рода, мы с Нэнси обычно ужинали за складными столиками в небольшой комнате рядом со спальней и смотрели программы новостей трех телесетей, записанных персоналом Белого дома.

После ужина мы оба обычно кое-что писали. Хотя мысли о книге тогда еще не было, но я решил вести дневник. Он во многом составил основу мемуаров о моем президентстве, вошедших в эту книгу. Каждый вечер я писал несколько строк о событиях дня, Нэнси тоже записывала что-то в своем дневнике.

Закончив работу, мы шли спать, прихватив роман или еще что-нибудь — иногда я читал журнал о лошадях и верховой езде, — и затем, в десять-одиннадцать, мы засыпали.

Примерно через месяц после инаугурации мы пригласили Типа О’Нила с женой и еще нескольких гостей на семейный ужин. К тому времени Нэнси уже многое успела сделать в плане обновления второго и третьего этажей, и Тип сказал: "Знаете, вот уже в течение двадцати семи лет я периодически бываю в Белом доме и никогда он не выглядел таким красивым".

Был теплый приятный вечер, и всем было очень хорошо. Под конец я был уверен, что мы с Типом просто замучили Нэнси и других гостей, пытаясь превзойти друг друга своими ирландскими историями, которые помнили по рассказам наших отцов. 14 еще я думал, что приобрел нового друга. Но дня через два я прочитал в газете заметку, в которой Тип буквально обрушился с критикой лично на меня, потому что ему не понравилась программа экономического обновления и некоторые предлагаемые мною сокращения в расходах. А некоторые выпады были просто злобными. Я был не только удивлен, но разочарован и даже задет. Я позвонил ему и сказал: "Тип, я только что прочел, что ты обо мне говорил. Мне казалось, что у нас очень хорошие отношения и…" "Послушай, дружище, — ответил он, — это все политика. После шести — мы опять друзья, до шести — политика".

Да, Тип был политиком старого закала: когда он хотел, он мог быть искренним и дружелюбным, но, когда дело доходило до принципов, словно поворачивал выключатель — и все его обаяние и дружелюбие исчезали, и он превращался в кровожадную пиранью. Он был политиком и демократом до мозга костей. До шести часов я был для него враг, и он никогда не забывал этого. 14 позже, когда бы я ни сталкивался с ним, не важно, в какое время, я всегда говорил: "Послушай, Тип, я перевожу часы — уже шесть".

41

Я всегда испытывал чувство неловкости, когда меня сопровождал кортеж автомобилей или мотоциклов. Когда бы и куда бы мы ни ехали, впереди находился полицейский эскорт, и всякий раз, проезжая перекресток на красный свет, я выглядывал из окна и, видя длинные вереницы автомобилей, забивших боковые улицы, чувствовал себя виноватым: ведь я знал, что испытывают эти люди, которым надо было столько ждать.

В середине марта, через два месяца после инаугурации, мы отправились в Нью-Йорк, и тогда я действительно воочию убедился, насколько наш кортеж может нарушить уличное движение. Мы прилетели из Вашингтона и приземлились в аэропорту "Ла-Гуардиа", затем на вертолете облетели вокруг статуи Свободы, любуясь потрясающим видом Нижнего Манхэттена на фоне неба, приземлились на вертолетной площадке в центре, и наш автокортеж понесся через город, в то время как полиция перекрыла перекрестки на всем пути следования. В течение президентской избирательной кампании нас сопровождали полицейские эскорты, но на этот раз было что-то другое, к чему я не был готов: до здания гостиницы "Уолдорф-Астория" по обеим сторонам улиц стояли толпы людей, как будто в Нью-Йорке проходил парад по случаю праздника. И вдруг до меня дошло, что парад — это я сам. Когда мы проезжали мимо, люди аплодировали и приветствовали меня, и я тоже махал им в ответ. От всего этого я испытал чувство ужасной неловкости и в тот вечер записал в своем дневнике: "Все время думаю о том, что такого больше не должно быть, и тем не менее их теплота и симпатии кажутся такими искренними, что сжимается горло. Постоянно молюсь, чтобы не подвести их".

Это была моя первая поездка в Нью-Йорк в качестве президента; выступая там, я обратился с призывом поддержать программу экономического обновления. На следующий день вечером мы отправились в театр, чтобы посмотреть наших старых друзей по Голливуду Мики Руни и Энн Миллер в спектакле "Сладкие дети". Когда занавес опустился в последний раз, Мики попросил публику оставаться на местах, мы пошли к выходу, а зал запел "Америка — прекрасная страна"[31], и у меня опять сжалось горло.

Вечером следующего дня мы смотрели в зале "Метрополитен" спектакль труппы "Роберт Джоффри балет", для участия в котором с гастролей прилетел наш сын Рон. Весь спектакль я сидел затаив дыхание, исполнение Рона было великолепным, и он не нуждался в отцовских молитвах. Он обладал грацией, напомнившей мне Фрэда Астера[32], и той естественностью, благодаря которой все его движения выглядели непринужденно.

Вернувшись в Вашингтон, я сосредоточил внимание на трудном и требующем решения вопросе: что делать с растущим потоком японского автомобильного импорта, в то время как наша экономика нуждается в помощи? Он стал основной темой совещания в Белом доме, которое состоялось 19 марта. Назначенная мною специальная группа во главе с Дрю Льюисом, занимавшаяся этой проблемой, предлагала ввести ограничительные квоты. Но несколько членов кабинета, включая министра финансов Дона Ригана и главу ведомства по управлению делами и бюджетом Дэвида Стокмана, были категорически против. Джордж Шульц, председатель общественного комитета экономических советников, также находился в оппозиции. Они аргументировали это тем, что подобные меры будут противоречить нашей политике по поддержанию свободного предпринимательства и свободной торговли.

Я был согласен с ними, но пока молчал. В Вашингтоне я придерживался той же практики, что и в Сакраменто: приглашал членов кабинета высказать свою точку зрения по всем аспектам обсуждаемого вопроса (за исключением политических последствий моего решения), и зачастую, как и на этот раз, обсуждение превращалось в ожесточенную дискуссию, и если я склонялся к какому-либо мнению, то старался не подавать виду, чтобы иметь возможность выслушать всех.

Оценивая различные точки зрения, я думал, сможем ли мы выработать какую-то общую позицию в пользу свободной торговли и в то же время сделать что-то, чтобы помочь Детройту и облегчить трудное положение тысяч безработных рабочих сборочных линий.

Японцы вели нечестную игру в торговле, но я также знал, к чему может привести введение квот; мне не хотелось начинать открытую торговую войну, поэтому я спросил, есть ли у кого-то предложения, как уравновесить эти две позиции. Джордж Буш сказал следующее: "Мы все выступаем за свободное предпринимательство. Но разве кто-нибудь из нас был бы недоволен, если бы японцы без всякой просьбы с нашей стороны объявили, что собираются сами, добровольно сократить экспорт своих автомобилей в Америку?"

Я знал, что японцы читают наши газеты и, конечно, в курсе тех настроений, которые нарастают в конгрессе в пользу введения квот на машины; мне также было известно, что в Токио должно существовать опасение, что если конгресс проголосует за введение квот на автомобили, то с большой долей вероятности он может пойти дальше и попытаться ограничить импорт и другой продукции.

Мне понравилась мысль Буша, и я сказал присутствующим, что приму решение, но не сказал какое. После совещания я встретился лично с госсекретарем Александром Хейгом и велел ему позвонить нашему послу в Токио Майклу Мэнсфилду и договориться, чтобы он провел неофициальную встречу с министром иностранных дел Японии Масаёси Ито, визит которого в Вашингтон должен был состояться через несколько дней, и сообщил ему об усиливающемся давлении конгресса по установлению ограничительных квот. Я также просил Хейга передать нашему послу, что объявление Японией о добровольном сокращении своего экспорта могло бы предотвратить эту меру.

Во время встречи с Хейгом один на один меня удивило его настроение. Он утверждал, что другие члены администрации пытаются ограничить его действия в вопросах внешней политики, что, по его мнению, является его прерогативой, и он не желает, чтобы другие вмешивались. Он был очень расстроен и сердит: стучал по столу (это повторится еще не раз) и едва сдерживался, чтобы не взорваться. Такое отношение уди вило и обеспокоило меня, но, когда я согласился встречаться с ним неофициально три раза в неделю для обсуждения вопросов внешней политики, он успокоился, и я заверил его, что никто из администрации не собирается посягать на его дела.

Через два дня мы с Нэнси впервые отправились в театр Форда в Вашингтоне, чтобы присутствовать на светском праздничном представлении, устроенном специально для сбора средств на поддержание этого исторического здания. Во время представления я поднял глаза на президентскую ложу рядом со сценой, где сидел Авраам Линкольн в тот вечер, когда его убили, и меня охватило странное чувство. Глядя на ложу, я невольно думал о событиях 1865 года: виделось, как Джон Уилкес Бут врывается в ложу, стреляет в президента, выпрыгивает на сцену и убегает на глазах у оцепеневшей публики.

Мне пришло в голову, что до того самого дня никто, вероятно, всерьез не задумывался, что кому-то захочется убить президента. И сейчас, сидя в театре, я представлял все меры безопасности, которыми окружили Нэнси, меня и детей, и думал о том, как сильно все изменилось с тех пор. Я думал о том, что, несмотря ни на какие современные способы охраны, кто-то, обладающий достаточно решительным характером, все-таки может подойти к президенту настолько близко, чтобы застрелить его.

Через три дня у меня состоялась в Овальном кабинете краткая встреча с министром иностранных дел Японии Ито, которая предшествовала запланированному на весну официальному визиту премьер-министра Дзенко Судзуки. Я сказал ему, что республиканская администрация твердо выступает против введения квот на импорт японских автомобилей, но подобные настроения среди демократов-конгрессменов продолжают расти. "Не знаю, удастся ли мне остановить их, — продолжал я, — но если вы добровольно установите ограничения на свой автомобильный экспорт в Америку, то этот шаг, возможно, остановит законопроекты, стоящие на рассмотрении конгресса, и, таким образом, никаких принудительных мер не будет".

Незадолго до этой встречи мне позвонил Александр Хейг; он был очень расстроен моим решением назначить Джорджа Буша председателем специальной группы в рамках Совета национальной безопасности, которая должна оказывать мне помощь в управлении в случае международного кризиса. Раньше председателем специальной группы Белого дома, исполняющей определенные функции во время кризисов, обычно являлся помощник президента по национальной безопасности. Но Хейг не любил и не доверял помощнику по национальной безопасности Ричарду Аллену. Предварительно я обсудил этот вопрос с тремя высшими должностными лицами аппарата Белого дома — Джимом Бейкером, Эдвардом Мисом и Майклом Дивером, и мы решили поручить эту ответственную роль Джорджу Бушу. Такой шаг уравновешивал не только проблему натянутых отношений между Хейгом и Алленом. Я также считал разумным и важным для страны, чтобы вице-президент играл бы большую роль в администрации, и не хотел, чтобы Джордж, выражаясь словами Нельсона Рокфеллера, был просто "надежным резервом".

И теперь Хейг на другом конце телефона буквально выходил из себя, заявляя, что не желает, чтобы вице-президент имел какое-либо отношение к международным делам; он говорил, что они находятся в его юрисдикции, и добавил, что думает подать в отставку. Я не мог понять, почему он так расстроен, и заверил, что ему не о чем беспокоиться.

С моей точки зрения, он создавал проблемы на пустом месте. Никто не хотел вмешиваться в его дела. Но рано утром меня разбудил звонок Майкла Дивера. Он сообщил, что вечером Хейг поднял шум в связи с новым назначением Буша и грозил подать заявление об отставке.

В восемь сорок пять я пригласил Хейга в Овальный кабинет, ожидая увидеть его заявление и намереваясь отговорить его. Но он был очень спокоен и ничего не сказал об отставке; вместо этого он передал мне заявление, в котором говорилось, что он просит меня издать документ, декларирующий, что он один отвечает за иностранные дела. Заявление носило слишком широкий характер, чтобы я мог его принять, но после его ухода я составил свой проект заявления, короткий и простой, разъясняющий очевидное: государственный секретарь является моим первым советником по иностранным делам.

Он был удовлетворен этим, и я вновь мог продолжать свои усилия, направленные на обеспечение поддержки конгрессом программы экономического обновления. Кроме того, продолжались обычные встречи, конференции и телефонные разговоры с конгрессменами. Были и другие мероприятия, выходящие за рамки моего делового расписания: состоялся банкет, устроенный теле- и радиокорреспондентами, на котором Ричард Литтл очень похоже пародировал, как я провожу пресс-конференцию; был завтрак в честь членов бейсбольной команды "Холл оф фейм", на котором я встретил Боба Лемона и Билли Хермана, — я освещал их игру, когда был спортивным комментатором; а в субботу 28 марта проходил ежегодный капустник, где репортеры шутят над президентами, конгрессменами и другими участниками политической жизни Вашингтона, и у меня была возможность также пошутить в их адрес.

В воскресенье, в чудесный весенний день, утром мы отправились в епископальную церковь святого Иоанна, молитвенный дом недалеко от Белого дома, который называют "президентской церковью". Хор военно-морской академии пел прекрасно, и его исполнение так гармонировало со всей обстановкой, что самые теплые чувства к своей стране объединяли всех присутствующих.

Основным среди запланированного на следующий день было мое выступление на промышленной конференции по строительству и сооружениям, устроенной Американской федерацией труда и Конгрессом производственных профсоюзов (АФТ — КПП), проходившей в отеле "Хилтон" в центре Вашингтона. Большую часть воскресенья я готовился к выступлению, много думал о людях, которых видел в церкви, о будущем Америки и о политике "взаимного гарантированного уничтожения", иначе говоря "безумной политике".

Мне как президенту не надо было носить ни бумажника, ни денег, ни водительских прав, ни ключей — только секретные шифры, с помощью которых можно было начать уничтожение всего живого на земле.

В день инаугурации (за несколько дней до этого меня информировали о том, что я должен делать, если возникнет необходимость начать применение американского ядерного оружия) я принял на себя величайшую ответственность всей своей жизни — ответственность за жизнь каждого человека на земле. С тех пор, где бы я ни был, при мне всегда находилась маленькая карточка с пластиковым покрытием и рядом — военный адъютант, в обязанности которого входила одна функция. Он или она (мне было приятно, когда я мог впервые назначить женщину-офицера на эту должность) имел при себе маленький чемоданчик, который окрестили "футбольным". В нем находились указания по запуску ядерного оружия в качестве ответного удара в случае ядерного нападения на нашу страну. Пластиковая карточка, которую я носил в маленьком кармашке пиджака, содержала коды, которые я должен сообщить в Пентагон; они подтверждали, что именно президент Соединенных Штатов приказывает начать применение ядерного оружия.

Я один мог принять такое решение.

Мы разработали много различных вариантов ответного удара на ядерное нападение. Но все должно было произойти очень быстро, и я думал над тем, сколько понадобится расчета или благоразумия и здравого рассудка для действий в такой кризисной ситуации. Иногда русские сосредоточивали у нашего Восточного побережья подводные лодки с ядерными ракетами, которые через шесть-восемь минут могли превратить Белый дом в груду радиоактивных развалин.

Шесть минут, чтобы решить, как реагировать на появление сигнала на экране радара, шесть минут, чтобы решить, начинать ли это великое побоище! Как может кто-то взывать к рассудку в такой момент?

В Пентагоне некоторые считали, что ядерную войну можно вести и ее можно выиграть. Мне же обычный здравый смысл говорил: ни одна из сторон не может победить в ядерной войне. Ее никогда нельзя начинать. Но что мы делаем, чтобы попытаться предотвратить войну и положить конец такому положению, при котором жизнь висит на волоске и в буквальном смысле зависит от нажатия кнопки?

Весной 1981 года, подстегиваемая "безумной политикой", гонка вооружений нарастала с безудержной скоростью. Советы накапливали все новые и новые вооружения, вкладывая в это намного больше средств, чем Соединенные Штаты. Мы не могли позволить им идти впереди, поэтому в ответ на советскую угрозу начинали коренную модернизацию своих ядерных сил и готовились к отправке в Европу новой партии ракет среднего радиуса действия, чтобы помочь нашим союзникам по НАТО защитить себя от советских ракет.

Казалось, этому не будет конца и нет выхода.

Сторонники "безумной политики" полагали, что она достигла цели: они говорили, что созданное ею равновесие страха на десятилетия предотвратило ядерную войну. Но я считал, что "безумная политика" — это само безумие. Впервые в истории человек получил власть уничтожить само человечество. Война двух сверхдержав превратила бы в пепел большую часть земного шара, а что уцелеет — было бы обречено на вечную безжизненность.

Значит, должен быть какой-то путь, чтобы устранить эту угрозу полного уничтожения и дать миру возможность выжить. В тот воскресный день, работая над выступлением, я вновь и вновь возвращался к этим мыслям: я думал о том, что в прошлом человек был в состоянии изобрести защиту против любого направленного на него оружия. Как можно разработать средства защиты против ракет или что-то иное и сделать это альтернативой фаталистическому принятию идеи полного уничтожения, которое подразумевает "безумная политика"? Я думал о том, что мы не имеем права вечно вести эту изнуряющую нейтрализацию друг друга; мы не можем снижать бдительность, но должны положить начало мирному процессу. День 29 марта подходил к концу, а я продолжал размышлять над тем, что должен сделать, чтобы такой процесс начался.

42

Для выступления на промышленной конференции я надел новый синий костюм. Но по какой-то непонятной причине перед тем, как ехать, снял свои лучшие часы и надел старые — подарок Нэнси, я обычно носил их на ранчо.

Моя речь в "Хилтоне" была принята отнюдь не восторженно: думаю, большинство присутствовавших в зале были демократы, но аплодисменты были вежливые.

После выступления я вышел через боковой выход и прошел вдоль шеренги фоторепортеров и телекамер. Уже почти подойдя к машине, слева от себя я услышал звуки, похожие на звуки фейерверка, — просто короткие хлопки: поп-поп-поп. Я обернулся и спросил: "Что это?" 14 тут же начальник охраны Джерри Парр схватил меня за руку и буквально швырнул на заднее сиденье лимузина. Я упал лицом вниз, а он прыгнул на меня сверху. Я почувствовал невероятно сильную боль в верхней части спины. Никогда в жизни я не испытывал такой мучительной боли. "Джерри, — сказал я, — слезай, ты, наверное, сломал мне ребро".

"В Белый дом", — сказал Джерри водителю, затем перебрался на откидное сиденье, и мы поехали.

Я попробовал сесть, но боль парализовала меня. Выпрямляясь, я откашлялся и увидел на ладони кровь; она была очень красная и пенилась. "Ты не только сломал мне ребро, похоже, оно проткнуло легкое", — сказал я.

Джерри взглянул на пенящиеся пузырьки и велел шоферу ехать в больницу университета Джорджа Вашингтона. К тому времени мой платок промок от крови, и он дал мне свой. 14 вдруг я почувствовал, что дышу с трудом. Как ни старался, но мне не хватало воздуха. Я испугался, меня начала охватывать паника. Я никак не мог как следует вдохнуть.

Мы подъехали к приемному отделению по оказанию первой помощи, я вышел из машины и прошел в кабинет. Меня встретила сестра, и я сказал ей, что мне трудно дышать. Затем вдруг почувствовал, что ноги у меня стали ватными, потом — что лежу на каталке и на мне разрезают мой новый в тонкую полоску костюм и снимают его.

Боль в ребрах была по-прежнему мучительной, но больше всего меня беспокоило, что мне не хватает воздуха, несмотря на то что доктора вставили дыхательную трубку. Всякий раз, когда я пытался вдохнуть, мне казалось, что воздуха становится меньше. Лежа на спине, я старался сосредоточить взгляд на квадратных потолочных плитках и молиться. Потом, помнится, я на несколько минут потерял сознание.

Едва очнувшись, я вдруг почувствовал, что лежу на каталке и кто-то держит мою руку. Державшая рука была мягкая, женская. Я чувствовал, как она сначала прикоснулась к моей руке, затем взяла ее. Даже сейчас мне трудно объяснить свои ощущения, но прикосновение этой руки успокоило меня и принесло облегчение.

Вероятно, это была одна из сестер, но я не видел ее. Я спрашивал: "Кто держит мою руку? Кто держит мою руку?" Не услышав ответа, я спросил: "Нэнси знает?"

Потом я старался узнать, кто была эта сестра, но так и не смог. Я хотел сказать ей, как много ее прикосновение тогда значило для меня.

Помню, я открыл глаза и увидел, что на меня смотрит Нэнси. "Дорогая, — сказал я, — я забыл пригнуть голову". Так сказал Джек Демпси своей жене в тот вечер, когда на чемпионате тяжеловесов его побил Юджин Ту ни.

Приход Нэнси в больницу дал мне огромную поддержку. Пока я жив, всегда буду помнить, что пронеслось у меня в голове при взгляде на ее лицо. Позже я записал это в дневнике: "Молюсь о том, чтобы никогда не дожить до того дня, когда ее не будет… Из всего, чем наградил меня Господь, она — величайший дар, больший, чем я того заслуживаю и когда-либо надеюсь заслужить".

Кто-то охранял нас в тот самый день.

Большинство врачей, работавших в больнице университета Джорджа Вашингтона, собрались днем на консилиум и находились совсем рядом от палаты неотложной помощи. Уже через несколько минут после нашего приезда туда пришли специалисты фактически по всем областям медицины. Когда один из врачей сообщил, что меня собираются оперировать, я сказал: "Надеюсь, вы республиканец." Он посмотрел на меня и ответил: "Господин президент, сегодня мы все республиканцы". Помню, на вопрос одной из сестер о моем самочувствии я ответил, что "в общем-то, предпочитаю находиться в Филадельфии" — так говорил старина У. С. Филдс[33].

Какое-то время в палате неотложной помощи я думал, что все случилось из-за того, что Джерри Парр сломал мне ребро и оно проткнуло легкое. Позднее я узнал, что произошло в действительности: у меня в легком сидела пуля; Джиму Брейди, моему пресс-секретарю, стреляли в голову; охранник Тим Маккарти получил ранение в грудь; полицейскому Тому Делианти пуля попала в шею. Всех нас ранил из пистолета молодой человек, действовавший в одиночку, его арестовала полиция.

Джим Брейди — этот забавный и независимый человек, такой же одаренный и милый, как и все сотрудники Белого дома, был без сознания. Когда его провезли мимо в операционную, кто-то сказал мне, что он ранен настолько серьезно, что, вероятно, не выживет; я помолился за него. Я чувствовал, что не могу просить Бога помочь вылечить Джима, остальных и меня и одновременно испытывать ненависть к стрелявшему в нас человеку, поэтому я молча просил Бога помочь ему справиться с дьяволами, которые подтолкнули его к этому поступку.

По мере того как мне все больше рассказывали о случившемся, я начал понимать, что, бросившись на меня сверху, Джерри Парр тем самым бесстрашно подставлял под пули себя, чтобы спасти мою жизнь, и мне было стыдно, что тогда я ворчал на него. Как и Джерри, Тим Маккарти также храбро закрыл меня собой. Через несколько недель мне показали телевизионную запись того, что произошло. В тот самый момент, когда меня толкали в машину, там, напротив камеры, непосредственно между мной и стрелявшим, раскинув руки, чтобы закрыть большее пространство, встал Тим Маккарти. Пуля попала ему прямо в грудь. Слава Всевышнему, что он жив.

Я благодарил Господа за то, что он и все остальные сделали для меня, и в ожидании операции вспоминал, как неделю назад был в театре Форда, и мысли, проносившиеся в моей голове при взгляде на задрапированную американским флагом ложу, в которой погиб Линкольн. Да, даже имея самую совершенную охрану в мире, наверное, невозможно обеспечить полную безопасность президента. Мне помогла не только самоотверженность этих двух людей, по какой-то причине Господь ниспослал мне свое благословение и позволил жить дальше.

Пуля Джона Хинкли, вероятнее всего, настигла меня в середине своей траектории в тот момент, когда Джерри Парр толкнул меня в машину. Когда пулю извлекли, мне показали ее. Она была похожа на пятицентовик, черный с одной стороны, пуля сплющилась в маленький диск и сохранила следы краски от лимузина. Сначала пуля ударилась о машину, затем рикошетом проскочила через узкую щель между кузовом и дверным шарнирным соединением и вошла в меня под левой рукой, оставив маленький порез, как от ножевой раны.

Мне всегда говорили, что нет боли мучительней, чем от сломанного ребра; когда Джерри навалился на меня всей тяжестью, я подумал, что он сломал мне ребро. Но в действительности я почувствовал не его вес; как мне объяснили врачи, пуля ударила в край ребра, затем, перевернувшись, как монета, прошла вниз по легкому и остановилась менее чем в дюйме от сердца.

Как я уже сказал, кто-то охранял меня в тот день.

Несколько раз, когда я должен был быть среди людей, охрана заставляла меня надевать пуленепробиваемый жилет. В тот день, несмотря на то что я собирался выступать перед некоторым количеством твердолобых демократов, которые были весьма невысокого мнения о моей программе экономического обновления, никто не думал о необходимости надевать защитный жилет — ведь мне надо было пройти до машины всего тридцать футов.

В "Хилтоне" я не заметил Хинкли, снаружи здания была только толпа репортеров. В больнице мне рассказали, что он когда-то посмотрел фильм "Таксист" и влюбился в одну из актрис, а потом стал колесить за ней по стране, надеясь встретиться и рассказать о своих чувствах. Я никогда не видел этого фильма, но мне рассказывали, что там есть сцена со стрельбой. По какой-то причине Хинкли решил взять пистолет и убить кого-нибудь, чтобы продемонстрировать свою любовь.

Мне также сказали, что он замышлял убить Джимми Картера и выследил его, взяв с собой пистолет туда, где должен был быть Картер, но возможности выстрелить не представилось, поэтому он выстрелил в меня. Это был запутавшийся в жизни молодой человек, причем из хорошей семьи. В ту пору я просил Господа направить его на путь истинный и по сей день прошу Его об этом.

Вернувшись из больницы в Белый дом, я сделал в дневнике запись о покушении, которая кончалась словами: "Что бы ни случилось теперь, жизнью своею я обязан Господу и постараюсь служить Ему по мере своих сил".

43

За мной прекрасно ухаживали в больнице университета Джорджа Вашингтона, до конца жизни я буду бесконечно благодарен за это. Но уже очень скоро я стал думать о том, чтобы поскорее встать на ноги, вернуться домой и вновь начать работать; боюсь, что далеко не всегда был послушным пациентом. Однажды, когда у меня все еще был постельный режим и я лежал с капельницей, мне понадобилось выйти в туалет. Я не хотел беспокоить сестер, встал и покатил за собой капельницу. Когда сестры увидели это, они отругали меня, но я убедил их позволять мне вставать почаще, и очень скоро мне разрешили выходить в коридор и немного ходить для разминки. Я решил, что, когда придет время выписываться, я уйду пешком сам, что я и сделал.

12 апреля я записал в дневнике: "Первый день дома. Я не тороплю события, по-прежнему анализы крови, рентген, внутривенные инъекции, но я дома. Перестал пить антибиотики, начинает возвращаться аппетит, и впервые получаю удовольствие от еды".

Один раз за первые недели пребывания дома после больницы я действительно поспал днем, но это был первый и единственный раз, когда мне надо было поспать днем, с тех пор как я был ребенком, хотя в газетах писали обратное.

14 апреля, через три дня после моего возвращения из больницы, совершил свое триумфальное возвращение на землю после первого полета космический корабль многоразового использования "Коламбия". Это вызвало в стране огромный отклик, больше чем когда-либо убеждая меня, что американцы вновь испытывают гордость и патриотические чувства. Я смотрел приземление по телевидению в спальне Линкольна, где на время моего выздоровления была установлена медицинская функциональная кровать. Там или в солярии на третьем этаже Белого дома я много думал о проблемах, стоящих перед страной, и о том, что надо сделать для их решения.

В конгрессе наша экономическая программа медленно начинала прокладывать путь, но я знал, что предстоит борьба, и, чтобы конгресс проголосовал за нее, надо было завоевать поддержку большого количества демократов в палате представителей. Что касается международных дел, то мысли мои возвращались к тому, о чем я думал в воскресенье перед покушением — о "безумной политике" и всем, что связано с ней. Как президент, я больше всего хотел уменьшить опасность возникновения ядерной войны. Но что нам надо сделать для этого?

Основой наших отношений с Советами была разрядка, или "детант"; это французское слово русские интерпретировали как свободу действий для проведения любой подрывной политики, агрессии и экспансионизма в любой точке земного шара. Каждый советский лидер, начиная с Ленина и кончая Леонидом Брежневым, говорил, что цель Советского Союза — сделать мир коммунистическим. В течение шестидесяти пяти лет, за исключением короткого периода во время второй мировой войны, русские де-факто были нашим врагом — все эти годы они последовательно и с религиозной фанатичностью проводили политику, подчиненную единственной цели — разрушению демократии и насаждению коммунистической идеологии.

Чтобы защитить свободу, Америка за послевоенные годы не раз противостояла угрозе советской экспансии, проникавшей в самые отдаленные уголки мира: в Турцию, Грецию, Корею, Юго-Восточную Азию. Наш долг — и в этом состояла наша политика — с помощью наших величайших демократических завоеваний нести свободу другим народам, как мы делали это после второй мировой войны, оказывая помощь нациям, освободившимся от колониального прошлого. Мы тратили миллиарды долларов, помогая странам, разоренным войной, включая наших бывших врагов, восстановить свое хозяйство. Мы тратили миллиарды на содержание наших войск в Западной Европе и Южной Корее, чтобы сдержать проникновение коммунизма. А иногда цена защиты свободы была гораздо выше — многие бесстрашные американцы принесли себя в жертву. Америка никогда не стояла за ценой, чтобы защитить свободу человека.

В конце 70-х годов я почувствовал, что страна отреклась от своей исторической роли духовного лидера свободного мира и основного защитника демократии. Наша решительность ослабла, а вместе с ней — и чувство долга защищать ценности, которые нам так дороги.

Так же как страна свыклась с тем, что время ее экономического расцвета позади и в будущем ей придется довольствоваться меньшим, так и предыдущая администрация почему-то утвердилась во мнении, что Америка больше не имеет той силы в мире, какой обладала когда-то, и больше не в состоянии влиять на ход событий. Сознательно или бессознательно, но мы дали понять миру, что Вашингтон утратил былую уверенность, идеалы и обязательства по отношению к своим союзникам и что, похоже, он принимает советскую экспансионистскую политику как некую неизбежность, особенно в бедных и слаборазвитых странах.

Не могу сказать точно, где коренилось это ощущение нашего постепенного отступления: возможно, оно было связано с вьетнамской войной, энергетическим кризисом, инфляцией и другими проблемами, вставшими перед страной во время администрации Картера, а может, оно было вызвано чувством разочарования в связи с провалом политики его администрации в Иране. Так или иначе, но я считал бессмысленным, неверным и опасным для Америки отказываться от роли сверхдержавы и лидера свободного мира.

Можно предположить, что Советы расценили наши колебания, нежелание действовать и ослабевшее чувство национального самосознания как слабость и попытались в полной мере воспользоваться этим, наращивая свои усилия по распространению коммунистической идеологии. Учитывая поразительные события, происшедшие в Восточной Европе с тех пор, довольно нетрудно понять, как обстояли дела в мире весной 1981 года — более чем когда-либо Советы были охвачены идеей претворить в жизнь ленинскую цель: сделать мир коммунистическим. Руководствуясь так называемой брежневской доктриной, они претендовали на право оказывать поддержку "национально-освободительным войнам" и путем интервенции подавлять любое сопротивление коммунистическим правительствам в любой точке земного шара.

Ежедневно мы видели практическое воплощение доктрины Брежнева. В Сальвадоре, Анголе, Эфиопии, Камбодже — повсюду, где Советы и их приспешники, такие, как Куба, Никарагуа, Ливия и Сирия, всячески стремились подорвать и разрушить некоммунистические правительства, проводя насильственные кампании подрывной деятельности и терроризма. В Афганистане танками и ракетами они пытались жестоко подавить восстание против коммунистического правления; в Польше угрожающими намеками на вторжение отвечали на любые попытки начинающегося демократического движения — именно так они сокрушили бесстрашных борцов за свободу и демократию в Венгрии и Чехословакии.

Я считал, что со всей полнотой мы должны дать понять русским — и это будет началом моей внешней политики, — что мы больше не собираемся стоять в стороне и смотреть, как они вооружаются, оказывают финансовую помощь террористам и ведут подрывную деятельность против демократических правительств. Основой нашей политики должна стать сила и реализм. Я хотел добиться мира посредством силы, а не листка бумаги.

В своих речах и на пресс-конференциях я с намеренным откровением говорил все, что думаю о русских, чтобы они знали, что в Вашингтоне появились новые люди, которые имеют вполне реальную точку зрения на их устремления и собираются покончить с этим. На первой пресс-конференции мне задали вопрос, можем ли мы доверять Советскому Союзу, и я сказал, что ответ на этот вопрос можно найти в том, что пишут советские лидеры: ложь и обман моральны во имя достижения коммунизма — такова всегда была их философия. Я ответил, что им нельзя доверять. (Позднее большинство журналистов неправильно поняли мой ответ, утверждая, что я назвал советских лидеров лгунами и обманщиками, не указав при этом, что я лишь процитировал то, что сказали сами русские.)

Я хотел дать им понять, что, продолжая политику экспансионизма, они продолжают гонку вооружений и тем самым держат мир на грани катастрофы. Они должны знать, что нас уже не ввести в заблуждение словами о том, что они изменились; мы хотим действий, а не слов. Им нужно понимать, что мы будем тратить столько средств, сколько необходимо, чтобы быть впереди в гонке вооружений. Мы никогда не согласимся на второе место.

Успешное развитие капитализма дало нам мощное оружие в борьбе с коммунизмом — деньги. Русские никогда не смогли бы выиграть гонку вооружений, мы могли опережать их в расходах до бесконечности. Более того, стимулы, органически присущие и заложенные в самой капиталистической системе, создали промышленную базу, которая обеспечивает постоянное техническое превосходство.

Советский Союз должен понять, что теперь Соединенные Штаты строят свои отношения с ним с новых позиций — позиций реализма, более того, мы понимаем, что взаимная ядерная нейтрализация бесполезна и опасна для всех, и у нас нет по отношению к нему территориальных притязаний. Если Советы ведут себя правильно, то им нечего опасаться нас. Мы хотим уменьшить напряженность, которая привела нас на грань ядерного противостояния.

Было просто нелепо, чтобы две крупнейшие нации продолжали наращивать и совершенствовать наступательные вооружения, способные уничтожить мир. Деньги, которые мы тратили на вооружение, могли найти лучшее применение. Я думал о том, что в Кремле должны быть люди, которые понимают, что мы, как два ковбоя с направленными друг на друга пистолетами, представляем смертельную опасность как для коммунистического, так и для свободного мира. Эти люди должны понять, что, вооружаясь до зубов, они еще больше осложняют серьезные экономические проблемы, стоящие перед Советским Союзом, которые являются самым ярким свидетельством провала коммунистической доктрины.

Откровенно говоря, я сомневался, смогу ли найти таких людей.

44

Вскоре после моего возвращения в Белый дом советский посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин несколько раз сдержанно дал понять госсекретарю Александру Хейгу, что русские заинтересованы в возобновлении переговоров между Востоком и Западом о контроле над ядерными вооружениями. Но он сказал, что советские лидеры недовольны моими резкими высказываниями в их адрес. Я попросил Хейга информировать Добрынина о том, что мои слова следует понимать следующим образом: новое руководство в Белом доме относится к русским с позиций реализма, и пока они ведут себя правильно, могут ожидать того же и с нашей стороны.

У меня не было большой веры ни коммунистам, ни их слову. И все-таки продолжать взаимное ядерное противостояние до бесконечности было опасно, поэтому я решил, что если русские не делают первый шаг, то его должен сделать я.

Сидя в солярии Белого дома под весенним солнцем и ожидая разрешения докторов возобновить полный рабочий день, я думал о том, как начать этот процесс сближения. По-видимому, то обстоятельство, что однажды я был так близок к смерти, заставляло меня сделать все возможное в отпущенные мне Богом годы для уменьшения угрозы ядерной войны. Может быть, поэтому смерть пощадила меня.

После раздумий я решил написать личное письмо Брежневу. Когда я был губернатором, то виделся с ним на Сан-Клементе, куда он приезжал для встречи с президентом Никсоном. Я хотел попытаться убедить его, что Америка не является нацией "империалистов" и не имеет захватнических планов, хотя советская пропаганда писала обратное. Он должен знать, что у нас реалистическая точка зрения на советские устремления; кроме того, я хотел сообщить, что мы заинтересованы в уменьшении угрозы ядерного уничтожения.

Через неделю после выхода из больницы я написал первый проект письма Брежневу, еще не будучи уверен, что отправлю его, но мне хотелось изложить свои мысли.

До покушения я склонялся к тому, чтобы снять эмбарго на поставки зерна, введенное администрацией Картера. Нашим фермерам оно наносило больший ущерб, чем русским. Я не хотел идти на уступки Советам без взаимности, но понимал, что мы можем снять эмбарго, указав при этом, что искренне хотим улучшения американо-советских отношений. Это также продемонстрировало бы нашим союзникам, что, являясь лидером свободного мира, мы хотим взять инициативу в попытке уменьшить напряженность, порожденную "холодной войной".

Александр Хейг хотел сесть с русскими за стол переговоров по контролю над вооружениями как можно быстрее, но был против встречи в верхах в ближайшее время. Отчасти это объяснялось обеспокоенностью положением в Западной Германии и европейских странах, где в политических кругах нарастали настроения в пользу одностороннего разоружения. Он возражал против каких-либо примирительных шагов по отношению к русским до тех пор, пока они в свою очередь не представят доказательства своих миролюбивых намерений. И поэтому он был против снятия эмбарго на поставки зерна, говоря, что это будет неправильно истолковано русскими. Я понимал его позицию и чувствовал, что он в чем-то прав.

Когда я сообщил Хейгу о намерении лично написать Брежневу, он выразил недовольство, что проект составляю я. Если я собираюсь направить письмо, сказал он, то его может написать госдепартамент.

Вероятно, я впервые столкнулся с тем, когда Хейг не хотел вмешательства в международные дела не только со стороны других членов кабинета и сотрудников Белого дома. Через год мне предстояло узнать, что он не хочет, чтобы даже я как президент участвовал в формировании основных направлений внешней политики: он считал это своей прерогативой. Он не хотел проводить внешнюю политику президента, а хотел формулировать и проводить ее сам.

Я восхищался Хейгом и уважал его прошлую деятельность на посту командующего объединенными силами НАТО, поэтому, учитывая его опыт работы в Вашингтоне при администрации Никсона, пригласил его на должность госсекретаря. Но он проявлял жесткость и агрессивность, защищая свой статус и сферу деятельности от постороннего вмешательства, из-за чего внутри администрации возникали определенные проблемы. В день покушения на меня Джорджа Буша не было в городе, и Хейг незамедлительно прибыл в Белый дом, заявив, что ответственность за страну ложится на него. Мне рассказали, что даже после того, как вернулся вице-президент, он продолжал утверждать, что он, а не Джордж должен принять руководство. Тогда я ничего не знал о происходящем, но позже узнал, что остальные члены кабинета были просто возмущены. Они говорили, что он вел себя так, будто имел право сидеть в Овальном кабинете, и считал, что по конституции имеет право принять на себя руководство, — такая позиция не имеет никакого правового обоснования.

Во всяком случае, я сказал Хейгу, что, несмотря на его возражения, хочу снять эмбарго на пшеницу и собираюсь направить личное письмо Брежневу просто как человеку; помимо этого, будет и официальное письмо, сообщающее, что, снимая эмбарго, Соединенные Штаты будут строить свои отношения с Советским Союзом с позиций реализма. Государственный департамент забрал проект письма и переписал его, изложив некоторые мои личные мысли официальным дипломатическим языком, что сделало его более обезличенным, чем мне хотелось. Мне не понравилось это, поэтому я отредактировал их проект и отправил письмо в основном в том виде, в каком оно было написано первоначально. 24 апреля 1981 года Брежневу было направлено от меня два письма. В официальном письме я задавал вопрос относительно "постоянного и широкомасштабного военного наращивания, происходящего в СССР в течение последних пятнадцати лет, наращивания, которое, с нашей точки зрения, превосходит требования чисто оборонительного характера и поэтому вызывает опасения, что оно направлено на достижение военного превосходства". Уведомляя его о том, что в дальнейшем мы не намерены мириться с так называемой доктриной Брежнева, я подверг критике "заявления, неоднократно повторяемые советскими ответственными официальными лицами, из которых следует, что политическая, социальная и экономическая система страны дает Советскому Союзу право, более того, обязывает его сохранять определенную форму правления. Считаю своим долгом со всей ответственностью заявить — и подчеркиваю это, — что Соединенные Штаты отказываются принять подобные декларации как противоречащие Уставу Организации Объединенных Наций и другим международным документам. Утверждения об особых "правах", как бы они ни определялись, не могут быть использованы для ущемления суверенных прав какой-либо страны устанавливать собственные политические, экономические и социальные институты".

Упоминая возможную американо-советскую встречу в верхах, я сказал, что ей должны предшествовать "тщательная подготовка и благоприятный международный климат. Думаю, что такие условия в данный момент отсутствуют, и поэтому я предпочел бы отложить такую важную встречу на более поздний срок".

Вот текст письма, написанного от руки, которое я также отослал в Москву:

"Господин Президент, в то время как я пишу это письмо, вспоминаю нашу встречу на Сан-Клементе десять лет назад. Тогда я был губернатором Калифорнии, а Вы проводили ряд встреч с Президентом Никсоном. Они приковали к себе внимание всего мира. Никогда мир и чувства доброй воли между людьми не были так близки.

Во время нашей встречи я спросил Вас, знаете ли Вы, что надежды и чаяния людей всего мира зависят от решений, которые будут достигнуты в результате переговоров.

Взяв мою руку в свою, Вы заверили меня, что знаете об этом и всей душой и помыслами стремитесь оправдать эти надежды и чаяния.

Люди всего мира по-прежнему надеются на это. Действительно, все люди, несмотря на разный цвет кожи и национальность, имеют очень много общего. Они хотят с чувством собственного достоинства быть хозяевами своей судьбы. Они хотят трудиться и торговать по своему выбору и получать по заслугам. Они хотят мирно растить детей, не причиняя никому страданий и не страдая сами. Правительство существует для того, чтобы помогать им в этом, а не наоборот. Если люди не способны управлять самими собой, как некоторые хотят это представить, то где же среди них можно найти таких, которые способны управлять другими?

Возможно ли допустить, чтобы идеологические, политические и экономические взгляды и политика правительств заслонили от нас реальные, каждодневные проблемы народов? Будет ли обычная советская семья жить лучше или даже знать, что она живет лучше оттого, что Советский Союз навязал народу Афганистана правительство по своему выбору? Разве народу Кубы живется лучше оттого, что кубинские военные диктуют, кто должен управлять народом Анголы?

Нередко подразумевается, что эти действия вызваны территориальными амбициями Соединенных Штатов; что мы имеем империалистические планы и, таким образом, представляем угрозу вашей собственной безопасности и безопасности ново-образующихся государств. Оснований в поддержку таких обвинений не только не существует, наоборот, есть веские свидетельства того, что Соединенные Штаты в то время, когда они могли господствовать над миром без всякого для себя риска, не предпринимали никаких усилий, чтобы достигнуть этого.

Когда окончилась вторая мировая война, Соединенные Штаты были единственной страной в мире с уцелевшим промышленным потенциалом. Наша военная мощь достигла своей наивысшей точки: мы одни имели абсолютное оружие — ядерное оружие — и способность, не вызывающую сомнений, доставить его в любую точку земного шара. Если бы мы тогда стремились к мировому господству, кто мог бы противостоять нам? Но мы шли по другому пути — уникальному во всей истории человечества. Мы использовали нашу мощь и благосостояние для восстановления мировой экономики, разоренной войной, включая и государства, которые были нашими противниками. Позвольте мне сказать, что обвинения Соединенных Штатов в империализме или попытках силой навязать свою волю другим странам абсолютно несостоятельны.

Господин Президент, разве мы не должны заботиться о том, чтобы убрать все преграды, мешающие нашим народам достигнуть своих самых желанных целей? Возможно ли, чтобы преграды порождались целями правительств, целями, которые не имеют никакого отношения к реальным нуждам и желаниям наших народов?

Снимая эмбарго на пшеницу, я действовал именно в этом духе, в духе помощи народам наших обеих стран. Возможно, это решение внесет свой вклад в создание условий, способствующих началу разумного и конструктивного диалога, который поможет выполнить наши общие обязательства по достижению прочного мира".

Спустя несколько дней я получил ответ Брежнева, от которого веяло ледяным холодом. Он писал, что он также против того, чтобы сразу начать планирование встречи на высшем уровне, отверг все, что я сказал о Советском Союзе, обвинил Соединенные Штаты в том, что они начали и продолжают проводить политику "холодной войны", и затем добавил, что не нам говорить Советам, что они могут, а чего не могут делать в других регионах мира.

Даже этого было многовато за мою первую попытку личной дипломатии.

В это же время возникли другие важные проблемы в области внешней политики: решение продать наши самолеты, оснащенные системой воздушного оповещения и управления (АВАКС), Саудовской Аравии для укрепления их оборонительных позиций на Ближнем Востоке, вызвало бурю протеста со стороны большого числа американского еврейского населения, который продолжался несколько месяцев. Одновременно мы продолжали переговоры с конгрессом, чтобы ослабить растущее там давление по введению квот на импорт японских автомобилей.

1 мая эта политика дала результаты, когда Япония объявила о своем решении ограничить объем экспорта своих автомобилей в США 1 680 000 штук в год. Как я и ожидал, это остановило растущее намерение конгрессменов ввести квоты, что могло бы стать первым выстрелом в тяжелой международной торговой войне.

В тот день, когда Япония объявила о сокращении своего экспорта, в Белый дом с неофициальным визитом приехал принц Уэльский. На следующий день вечером Нэнси планировала провести официальный ужин, на который был приглашен он и еще несколько гостей. Принц Чарльз мне очень понравился; он завоевал мои симпатии еще несколько лет назад, когда по телевидению я увидел интервью с ним по случаю дня рождения, ему тогда исполнился 21 год. Корреспондент неоднократно просил рассказать, что он чувствует, живя в королевском доме с матерью, являющейся королевой Англии. "Ну, не знаю, — ответил он, — я просто называю ее мамой".

Принц, как обычно, был очарователен, полон жизни и энергии. На вопрос распорядителя, желает он кофе или чаю, принц ответил, что хотел бы чаю; принесли поднос с чаем и поставили перед ним. Через несколько минут я заметил, что принц с некоторым недоумением смотрит в чашку, и мне показалось, что он несколько обеспокоен. Мы продолжали разговаривать, и атмосфера была очень сердечная, но я знал, что что-то беспокоит его, хотя не мог понять что. Он просто держал чашку, иногда заглядывал в нее, затем поставил ее на стол, так и не сделав ни глотка. Все это время я незаметно наблюдал за ним, пытаясь понять, что же было не так. Наконец до меня дошло: официанты положили ему в чашку пакетик с чаем. И я подумал, что, может быть, он никогда раньше такого не видел.

Поняв это, я решил ничего не говорить, чтобы не смущать его, но на следующий день за ужином вспомнил этот эпизод, и он пошутил по этому поводу. "Я просто не знал, что делать с пакетиком," — сказал принц Чарльз.

45

После покушения в "Хилтоне" секретная служба не разрешала мне часто ходить в церковь, и мне приходилось пропускать много церемоний, на которых президенты обычно присутствуют, как, например, поиски пасхальных яиц на лужайке перед Белым домом. Когда я выезжал куда-то на общественные мероприятия, меня заставляли надевать пуленепробиваемый жилет. Вряд ли можно чувствовать себя удобно или хорошо одетым в таком жилете, особенно если стоишь под жарким солнцем, но я следовал совету охраны.

Первое, о чем я спросил врачей больницы университета Джорджа Вашингтона, — смогу ли я вновь ездить верхом. Они заверили меня, что смогу. Через месяц после выписки врачи разрешили мне провести уик-энд на ранчо, он совпадал с Днем памяти павших в войнах. Они также разрешили мне поездить верхом, но только немного.

Когда мы летели в Калифорнию, я думал, не потеряло ли "Ранчо дель сьело" своего волшебного очарования, — ведь прошел почти год после избирательной кампании и минуло пять месяцев нашего пребывания в Вашингтоне, а за это время мы были там всего один раз, и то совсем недолго. Но я напрасно беспокоился. Погода была прекрасная и ранчо тоже. Эта дикая природа и уединенность лишний раз напомнили, как мы любили его и как скучали по жизни в Калифорнии.

Последующие восемь лет ранчо было нашим любимым убежищем. Всякий раз, когда мы взлетали с военно-воздушной базы "Эндрюс" на правительственном самолете и брали курс на запад, мы уже находились под властью его пленительных чар. Я всегда брал с собой работу, но на "Ранчо дель сьело" мы с Нэнси надевали сапоги, старую одежду и там получали новый заряд энергии. Жизнь на ранчо напоминала нам, откуда мы родом. И несколько часов я, конечно, проводил в седле, чтобы поразмышлять.

Во время первой после покушения поездки на ранчо мы вновь обрели для себя ту свободу, которую больше не ощущали, находясь в Белом доме: мы так же проводили время и в последующие поездки; утром ездили верхом, а после обеда я подрезал кусты и делал другую повседневную работу на участке; затем работал с материалами, а потом мы с Нэнси ужинали у камина.

Поскольку ранчо расположено в дикой местности, то мы чувствовали и жизнь населявших ее обитателей: раз или два люди видели медвежьи следы, и кое-кого из охранников это немного обеспокоило. Они установили несколько постов вокруг ранчо, в том числе и на вершине холма около дома, откуда могли наблюдать. Однажды один из охранников пришел оттуда буквально с круглыми глазами. Он сидел на складном стуле, наблюдая за домом, когда в нескольких футах от него прошел большой горный лев; охранник решил просто не двигаться и дать ему пройти. "Часто такое бывает?" — спросил он. "Нет, — ответил я, — это немного необычно".

Я никогда не любил охоту — просто убивать животное ради удовольствия, но мне всегда нравилось собирать необычные ружья; я обожаю стрельбу по мишени и всегда держу ружье в целях защиты. Я иногда стрелял по мишени вместе с агентами секретной службы, сопровождавшими нас на ранчо, и иногда удивлял их своей меткостью. У нас на ранчо есть маленький пруд, где иногда появляются небольшие черные змеи, время от времени они на несколько секунд высовывают из воды голову. Заметив хотя бы одну, я обычно шел в дом и возвращался с револьвером 0,38 калибра, садился на корточки и ждал, пока не покажется змеиная головка. Тогда я стрелял.

Поскольку я находился футах в тридцати от пруда, агенты поражались, что каждый раз я попадал в цель. Они качали головой и говорили друг другу: "Как, черт возьми, он это делает?"

Они не знали, что вместо обычной пули револьвер был заряжен патронами с дробью, как дробовик. Какое-то время я держал это в секрете, но потом решил раскрыть им секрет.

В воскресенье, после того как мы вернулись из Санта-Барбары, куда ездили по случаю Дня памяти павших, газетный обозреватель Джеймс Килпатрик пригласил нас с Нэнси к себе на обед в Виргинию. Служба охраны разрешила поездку, и я невольно узнал еще об одной привилегии президента, оказавшейся очень приятной.

Стоял чудесный солнечный весенний день. С Южной лужайки Белого дома мы поднялись в воздух на вертолете военно-морского флота и через двадцать минут приземлились неподалеку от дома Джека. Нас встречали, и, когда мы шли к дому, он указал мне на палатку, в которой несколько человек что-то делали. "Ваши ребята целую неделю устанавливают телефоны", — сказал он. "Что значит "мои ребята?" — "Они сказали, что работают в Белом доме, и если вы куда-то едете, то у вас должна быть возможность, в случае чрезвычайных обстоятельств, соединиться с любой точкой земного шара".

Я впервые слышал об этом. Позже я узнал, что, даже если я еду к кому-то на ужин в Вашингтоне, это означает, что к моему приезду там должны быть установлены телефоны Белого дома. Но в то воскресное утро это было для меня новостью. По пути к дому Джек подробнее рассказал мне о своем разговоре с людьми из службы связи при Белом доме. Он посчитал преувеличением их слова о том, что они могут связаться с любым человеком в любой точке земного шара из этого временного телефонного узла. Тогда они ответили ему: "Хорошо, назовите кого-нибудь".

Джек назвал имя своего сына — морского пехотинца, который охранял американское посольство в одном из африканских государств. Меньше чем через пять минут их сын был на связи, и Джек и его жена смогли поговорить с ним.

Затем сотрудник службы связи не без некоторой гордости спросил: "Кто-нибудь еще?" "Да, у меня есть сын, который служит интендантом на американском военном корабле "Прэтт", — ответил Джек, — это эсминец, входящий в средиземноморский Шестой флот".

Однако через несколько минут связисты сказали, что не могут связаться с ним, на что Джек ответил: "А вы говорили, что можете связаться с любым человеком в любой точке земного шара".

"Да, как правило, это действительно так, но "Прэтт" находится на маневрах, а пока продолжаются маневры, с ним может связаться только президент", — ответили связисты.

К тому времени как Джек кончил рассказывать, мы уже вошли в большой сельский дом и начали знакомиться с другими гостями, приглашенными к обеду; среди них была молодая жена интенданта, который служил на эсминце, участвующем в маневрах где-то в Средиземном море. Эта прелестная молодая женщина сказала, что уже несколько месяцев не видела своего мужа. Я незаметно вышел и подошел к палатке службы связи. "Правда, что вы можете позвонить отсюда любому человеку, даже интенданту Килпатрику, который находится на военном корабле "Прэтт"?" "Да, сэр", — ответили мне. "Свяжитесь с ним", — попросил я.

Вернувшись в дом, я сказал этой молодой женщине, что она будет разговаривать с мужем. Вполне понятно, она очень разволновалась. Связь была установлена после того, как мы с Нэнси уже уехали с фермы, но через пятнадцать минут позвонили Джек и его невестка и сказали, что она разговаривала с мужем и была очень рада.

Недели через две я получил письмо от интенданта Килпатрика, в котором он благодарил меня за предоставленную возможность поговорить с женой. Далее он писал, каким был тот день в Средиземном море. Поскольку шли маневры, эфир был заполнен радиообменом до предела — шла обычная в таких случаях связь между кораблями и адмиралами. Вдруг в эфире раздался голос: "Вызывает Белый дом". Другой голос ответил: "Какой код?" Затем послышался третий голос: "Может быть, нет кода, может быть, это Белый дом вызывает".

"Даже Голливуд не смог бы так быстро установить тишину в эфире, — писал молодой Килпатрик. — Затем нашли скромного интенданта и сказали, что его просят к телефону".

Молодой матрос заканчивал свое письмо словами: "Все это было так, словно сам Господь Бог звонил в Ватикан и по имени позвал служку". Он так и подписал свое письмо: "Ваш служка".

От него приходили письма и в последующие годы и всегда с той же подписью. Когда Джек сказал мне, что его сын собирается продлить срок службы и что его должны повысить, я устроил, чтобы это происходило в Овальном кабинете в присутствии его семьи.

В воскресенье вечером, в тот день, когда состоялся телефонный разговор молодой жены с мужем, я сказал Нэнси: "Ты знаешь, бывают дни, когда моя работа кажется еще интереснее".

46

В первые месяцы пребывания в Белом доме я хотел как можно быстрее выполнить некоторые пункты моей программы. Самым важным было добиться согласия конгресса на сокращение налогов и расходов. Это было необходимо, чтобы вытащить страну из экономической неразберихи и начать модернизацию военных сил. Кроме того, я также хотел назначить членом Верховного суда женщину.

Во время избирательной кампании я обещал, что одним из моих первых назначений в Верховный суд будет женщина, но чувствовал, что еще слишком рано, чтобы одну из должностей высшего юридического органа страны занимала женщина, и поэтому для своего первого назначения хотел найти женщину — специалиста самой высшей квалификации. И уже в первый месяц своего пребывания в Белом доме, задолго до того, как открылась вакансия, мы начали подыскивать такую кандидатуру. Список потенциальных кандидатов был составлен без труда, и неудивительно: в судах работало немало выдающихся женщин-юристов. В середине весны судья Поттер Стюарт уведомил нас, что в конце текущего срока он собирается уйти на пенсию, предоставляя таким образом нужную вакансию. Я попросил министра юстиции и генерального прокурора Уильяма Френча Смита начать составлять более узкий список женских кандидатур, отвечающих этой должности.

Я знал, что судьи, как только они занимали свое кресло, начинали действовать, руководствуясь своими принципами. Дуайт Эйзенхауэр однажды сказал мне, что считает своей величайшей ошибкой в пору президентства назначение Эрла Уоррена председателем Верховного суда, так как, по мнению Дуайта, он изменил своим политическим убеждениям и стал либералом, взявшим на себя право переписывать конституцию. Я столкнулся с подобным явлением в Калифорнии.

Хотя не всегда можно быть уверенным, как, надев черную мантию, поведут себя назначенные тобой судьи, но я решил приложить все силы, чтобы выбрать самых ответственных и нейтральных в политическом отношении юристов.

В Калифорнии мы ввели систему отбора судей, которой я очень гордился. Она состояла в том, что общины независимо друг от друга выдвигают адвокатов, судей и видных граждан, чтобы потом выбрать из них наиболее квалифицированного в профессиональном отношении кандидата на открывшуюся вакансию судьи. В Вашингтоне мы не могли этого сделать, так как федеральная система судоустройства была очень разветвленной и охватывала всю страну. Но я попросил Билла Смита и Эда Миса разработать в рамках министерства юстиции систему для отбора потенциальных кандидатов на судейские должности, учитывая приток юристов со стороны органов правосудия и применяя те же требования, которые мы применяли в Калифорнии. Я отметил, что подход к отбору должен быть лишен какой бы то ни было политической направленности и что для этой должности нужны самые лучшие мужчины и женщины. Единственной "лакмусовой бумажкой" в отборе должна быть честность и судейская неподкупность. Так же как и в Калифорнии, я хотел, чтобы судьи раскрывали суть конституции, а не пытались бы ее переписывать.

На совещании с Биллом Смитом 21 июня, после того как мы сузили список, включавший несколько женских кандидатур, я вынес предварительное решение назначить Сандру Дэй О’Коннор из апелляционного суда штата Аризона в Верховный суд США.

Все, что мы узнали о ней за время поисков, убедило меня в том, что эта женщина обладает большими знаниями в области права, что она беспристрастна, справедлива и неподкупна — одним словом, является полной противоположностью судье с идеологической направленностью, а это как раз то, что мне и было нужно.

1 июля я встретился с ней в Белом доме. Во время беседы ее слова звучали откровенно и убедительно, не вызывая сомнений, что она является верным кандидатом для судейской должности. Я назначил ее, и она подтвердила все мои надежды.

В начале мая агенты ФБР сообщили, что в убийстве, происшедшем в Чикаго, замешан ливийский террорист; мы ответили тем, что направили правительству Ливии, возглавляемому Муамаром Каддафи, уведомление о том, что посольство Ливии в Вашингтоне должно быть закрыто. Каддафи — это безумец, который начинал вызывать нарастающее беспокойство не только демократических стран Запада, но и умеренных режимов арабских государств и вообще всего цивилизованного мира. Методами терроризма он старался объединить страны, исповедующие ислам, в единую нацию фундаменталистов и осуществлять над ними жесткий религиозный контроль — теократию, как в Иране, где правили священнослужители и муллы, проводя внутреннюю политику на принципах мусульманского права, наиболее радикальные формы проявления которого многие на Западе считали просто бесчеловечными. Он стремился к достижению своей цели, используя ливийскую нефть, русское оружие и терроризм.

Подобно иранскому деспоту аятолле Хомейни, с которым он часто общался и находился в тесном союзе, Каддафи был непредсказуемым фанатиком. Он считал, что его цели оправдывают любые действия, какими бы ужасными и хладнокровными по своей жестокости они ни были.

Под руководством Билла Кейси, которого я назначил директором ЦРУ, мы активизировали нашу тайную разведдеятель-ность в этом регионе, и мне стали известны некоторые детали относительно того, как Советы поставляли Ливии вооружение, а Каддафи оказывал поддержку ряду неливийских террористических группировок, действовавших по всему миру. Я хотел, чтобы он знал, что Америка не намерена терпеть терроризм и что мы сделаем все для защиты своих интересов и интересов наших союзников.

Такая возможность представилась на совещании в Совете национальной безопасности в начале июня, когда я отдал приказ Шестому флоту провести летом маневры в заливе Сидра — это часть Средиземного моря, которая гигантским полумесяцем вдается в северное побережье Ливии. Корабли и самолеты Шестого флота, базирующиеся на авианосцах, заходили в залив во время ежегодных летних маневров, но с 1970 года Каддафи начал заявлять, что юридически он является частью Ливии, а не международными водами, и потребовал, чтобы иностранные суда покинули залив. Это было равносильно тому, как если бы Соединенные Штаты провели линию от южной оконечности Флориды до американской части материка и заявили бы, что весь Мексиканский залив принадлежит Америке.

В прошлом году, когда администрация Картера предпринимала попытки по возвращению американских заложников из Тегерана, маневры Шестого флота в заливе Сидра были отменены. Министр обороны Каспар Уайнбергер настаивал, чтобы я возобновил ежегодные маневры, потому что, сказал он, если мы будем по-прежнему прислушиваться к заявлениям Каддафи о том, что залив принадлежит Ливии, это создало бы прецедент, в связи с которым любое государство сможет претендовать на любой участок акватории, находящейся за пределами установленной двенадцатимильной зоны, и вводить туда свои корабли на законном основании. Я согласился с ним и отдал приказ о продолжении маневров в августе. Позже мы увидим, как Каддафи отреагировал на наше решение.

В то воскресенье, когда я решил назначить Сандру Дэй О’Коннор в Верховный суд, я принял еще одно решение: тогда же в Кемп-Дэвид приехал министр транспорта Дрю Льюис и сообщил мне, что Объединение профессиональных авиадиспетчеров (ОПАД), члены которого работают на аэродромных контрольных вышках и радарных центрах всей страны, находящихся в ведении федерального авиационного управления (ФАУ), угрожают на следующий день начать забастовку, так как получили отказ на свое требование существенно увеличить заработную плату. Хотя я был согласен с доводом, что чрезмерные нагрузки и требования, предъявляемые к работе диспетчеров, оправдывают эту прибавку, но удовлетворение их требований обошлось бы налогоплательщикам почти в 700 миллионов долларов ежегодно. Я попросил Льюиса сообщить руководителям объединения, что, как бывший президент профсоюза киноактеров, возможно, являюсь в Белом доме самым лучшим другом их организации за все время, но не могу ни санкционировать незаконную забастовку, ни начать переговоры, пока она продолжается. И надеюсь, авиадиспетчеры понимают, что я говорю то, что думаю.

ОПАД было одним из немногих национальных профобъединений, которые поддерживали меня на выборах. Инстинктивно и исходя из своего опыта я защищал профсоюзы и права рабочих объединяться и коллективно вести переговоры с предпринимателями. Шесть сроков я был президентом своего профсоюза и возглавлял первую забастовку Гильдии киноактеров. Я был первым президентом Соединенных Штатов, являющимся пожизненным членом АФТ — КПП. Но ни один президент не мог допустить незаконную забастовку федеральных служащих. Профсоюзы могут устраивать забастовки в промышленности и останавливать производство, но нельзя позволить, чтобы забастовка остановила жизненно важную отрасль обслуживания.

Правительство и промышленность, находящаяся в частных руках, — это разные вещи. Я согласен с Калвином Кулиджем, который сказал: "Никто, нигде и никогда не имеет права бастовать против собственной безопасности".

Еще раньше конгресс принял закон, запрещающий забастовки государственных служащих, и каждый член объединения диспетчеров подписал свое согласие не бастовать, подтвердив это присягой. Я также попросил Льюиса передать лидерам объединения, что ожидаю от них выполнения данного обязательства. Затем на короткое время переговоры возобновились, но утром 5 августа после того, как исполнительный комитет объединения отказался от предварительной договоренности, более 70 процентов служащих ФАУ, в котором работают около 17 тысяч диспетчеров, все же начали забастовку.

Думаю, что это была первая реальная критическая ситуация в национальном масштабе, с которой я столкнулся как президент. Забастовка ставила под угрозу безопасность тысяч пассажиров, сотен ежедневных авиарейсов и грозила нанести еще больший ущерб нашей и без того расстроенной экономике. Но у меня никогда не было сомнений относительно того, как реагировать на это. В то утро я направил директиву инспекторам ФАУ и тем диспетчерам, которые прошли сквозь линии пикетов и вышли на работу на контрольные вышки и операторские радарные установки, — я дал инструкции прежде всего поддерживать безопасность на авиалиниях. Количество полетов должно быть сокращено до такого уровня, при котором может быть обеспечено надежное функционирование всей системы координации и управления. Затем я пригласил корреспондентов в Розовый сад и зачитал написанное от руки заявление, которое составил ночью.

Цитируя обязательство диспетчеров никогда не бастовать, я сказал, что, если они не выйдут на работу в течение сорока восьми часов, это будет означать для них расторжение контракта. Мне не хотелось нарушать жизнь и ломать карьеру этих профессионалов, многие из которых долгие годы служили своей стране, я вообще не люблю увольнять с работы. Но я понимал, что если они решили не возвращаться к работе, полностью зная все, о чем я сказал, то в таком случае я не увольнял их — они сами отказывались от своей работы на основе собственного личного решения.

Я считаю, что лидеры ОПАД плохо обошлись со своими членами. Они, очевидно, полагали, что я обманываю их или веду какую-то игру, когда сказал, что диспетчеры, не выполняющие своего обязательства не бастовать, потеряют работу и обратно приняты не будут. И еще — мне кажется, они недооценили мужество и энергию тех диспетчеров, которые решили не участвовать в забастовке.

Это был трудный период как для авиалиний и всех служащих ФАУ, так и для авиапассажиров. Но с каждым днем все больше самолетов поднималось в воздух; до начала забастовки мы обнаружили, что в системе управления воздушным движением работает примерно на шесть тысяч диспетчеров больше, чем необходимо в действительности для ее надежного функционирования.

Для того чтобы обучить новую партию диспетчеров взамен решивших не возвращаться, потребовалось бы более двух лет, но наша система управления воздушным движением вышла из этой ситуации еще более надежной и эффективной, чем когда-либо.

Считаю, что забастовка и связанная с ней ситуация явились важным моментом для новой администрации, хотя в то время я об этом не задумывался. Полагаю, она всех убедила в том, что я говорю именно то, что думаю. Между прочим, я мог бы проявить точно такую же решительность, если бы считал, что руководство не право в этом споре.

47

Для того чтобы добиться принятия конгрессом нашей программ по сокращению налогов и расходов, необходимы были помощь значительного количества демократов в палате представителей, а также голоса практически всех республиканцев в обеих палатах. Весной и в начале лета 1981 года, пытаясь создать коалицию сил, чтобы начать подготовку программы национального обновления, я проводил много времени разговаривая по телефону с конгрессменами и встречаясь с ними лично. Из-за последствий, вызванных неправильным управлением в течение многих лет, экономический спад углублялся с каждым днем. Я понимал, что до тех пор, пока не начнет действовать новая экономическая программа, положение дел не улучшится. Я проводил множество встреч с конгрессменами обеих партий как на Капитолийском холме, так и в Белом доме, стараясь разъяснить суть того, к чему мы стремимся, опровергая ошибочные сообщения прессы о нашей программе, распространяемые Типом О’Нилом.

Иногда мне удавалось переубедить человека и привлечь его на свою сторону, иногда нет. Мне вспоминается случай очень эффективной работы телефонных операторов Белого дома. Предстояло важное голосование по предлагаемому’ нами сокращению бюджета, и я попросил соединить меня с одним конгрессменом. После довольно большой задержки раздался телефонный звонок, и я весело спросил: "Где же мы вас нашли?" "В Новой Зеландии", — последовал ответ. "А который сейчас час в Новой Зеландии?" — "Четыре утра". Сначала я просто хотел положить трубку, но потом, извинившись, рассказал о цели своего звонка. Когда конгрессмен вернулся в Вашингтон, он проголосовал в нашу поддержку.

Опрос общественного мнения показал, что девяносто пять процентов американцев выступают за предлагаемые сокращения расходов и почти столько же — за 30-процентное сокращение налогов в течение трех лет. Но Тип О’Нил и другие демократические лидеры конгресса использовали любые процедурные уловки, которым они научились за долгие годы, чтобы блокировать готовящийся закон. Это означало, что мне придется воспользоваться приемами из арсенала Франклина Делано Рузвельта и обратиться к народу.

Тип, надо отдать ему должное, удовлетворил мою просьбу выступить на объединенной сессии конгресса через неделю после выписки из больницы. Мое появление было встречено невероятной овацией, продолжавшейся несколько минут. Я объяснил, почему считаю необходимым сокращение бюджета и налогов: чтобы покончить с экономическим кризисом в стране. В одном месте моего выступления около сорока демократов встали со своих мест и начали аплодировать. Меня это потрясло. Про себя я подумал: "Вот это да! На это ведь надо решиться, может быть, у нашей экономической программы есть шанс". Позже, в разговоре с кем-то, я пошутил, что "такой прием почти оправдал покушение".

Поскольку Тип был убежден, что я решил разрушить все, во имя чего он трудился всю свою жизнь, то после моего выступления демократическое руководство всерьез принялось за дело. Тип повсюду распространял слух, что любого демократа, который только подумает поддержать нашу программу сокращения налогов и бюджета, могут ожидать безжалостные дисциплинарные меры со стороны партийного руководства. При любой возможности он публично называл меня воплощением зла, обвиняя в агрессивности и попытках уничтожить нацию. Мне никогда не удавалось убедить Типа, что я отнюдь не хочу лишать действительно нуждающихся той помощи, которую общество должно оказывать им; я просто хочу сделать правительственные программы более эффективными и положить конец ненужным тратам, чтобы на каждый доллар из тех ассигнований, которые выплачиваются в виде социальной помощи, мы не расходовали бы два.

Через несколько дней после моего выступления в конгрессе стало казаться, что мы можем добиться своего. В начале мая я записал в дневнике: "Больше встреч с конгрессменами. По вопросу о бюджете демократы на нашей стороне; интересно слышать, как некоторые, находящиеся здесь десять и более лет, говорят, что приходят в Овальный кабинет в первый раз. Похоже, мы действительно создаем коалицию".

На следующий день мы получили тому реальное подтверждение. Шестьдесят три демократа бросили открытый вызов Типу и вместе с абсолютно всеми республиканцами палаты представителей проголосовали за бюджетную резолюцию Грэмма — Латта, первую из серии акций конгресса, резко сокращающей федеральные расходы в 1981 году на миллиарды долларов. "Мы никогда не могли предвидеть такого резкого изменения в голосовании, — писал я в дневнике. — Мы чувствовали, что выигрываем благодаря консервативному демократическому блоку, но мы ожидали, что часть республиканцев выпадет, и мы могли бы победить с перевесом в один-два голоса. Уже давно республиканцы не одерживали такой победы".

В голосовании к республиканцам присоединилась группа демократов, которые, как член палаты представителей от штата Техас Фил Грэмм, называли себя "жучками-долгоносиками" и разделяли нашу точку зрения, что правительство слишком много расходует национальных средств, и выступали за сокращение расходов. Без поддержки этой группы нам никогда не удалось бы добиться принятия программы экономического обновления.

Как ни сладка была эта первая победа, нам предстоял еще долгий путь по двум направлениям — сокращение расходов и снижение налогов.

Я вполне отдавал себе отчет, что мне придется пойти на компромисс и остановиться на менее чем тридцатипроцентном сокращении налогов в течение трех лет, но совершенно неожиданно я получил подарок: в конце мая группа демократов объявила о том, что они разработали свои предложения в связи с нашим планом налогового сокращения; они отвергали тридцатипроцентное трехлетнее сокращение и выступали за меньшее сокращение ставок индивидуальных подоходных налогов, одновременно предлагая снижение максимального тарифа непроизводственного дохода с семидесяти до пятидесяти процентов. Сначала я тоже хотел ввести такой пункт, но предположил, что демократы будут критиковать нас за пособничество богатым слоям общества, и поэтому мы исключили его из нашего пакета предложений. Чтобы показать свое участие в разработке победившей новой налоговой реформы, некоторые демократы также выступали за введение индексации тарифов подоходного налога, чтобы тарифы ежегодно понижались вместе с ростом инфляции, а это перекроет пути "переползанию" из одной налоговой группы в другую.

Я согласился с их предложениями и принял 20-процентное сокращение тарифов, которое должно происходить поэтапно в течение трех лет — на пять, десять и еще раз десять процентов; я приветствовал его, назвав величайшим двухпартийным решением вопроса. В дневнике я записал: "Ч. т! Это больше, чем мы могли рассчитывать. Я доволен понижением с семидесяти до пятидесяти процентов. Единственное, от чего нам пришлось отказаться, — это первое десятипроцентное понижение, которое должно было начаться в январе прошлого года; вместо него мы получили пятипроцентное, начинающееся в октябре нынешнего года. Таким образом, вместо тридцатипроцентного сокращения в течение трех лет будет двадцатипятипроцентное в течение двух лет и трех месяцев".

Я старался сохранять создавшуюся атмосферу в конгрессе и ковать железо, пока горячо. В начале июля я вылетел в Чикаго якобы для того, чтобы выступить там с целью сбора средств в фонд избирательной кампании губернатора Джима Томпсона, но использовал эту поездку для посещения округа Дэна Ростенковски, председателя постоянной бюджетной комиссии палаты представителей; я сказал избирателям, что судьба предложений по сокращению налогов находится в его руках. И убедил их написать ему: "Если все вы и ваши соседи направите такое же обращение в Вашингтон, то мы получим сокращение налогов, и получим его уже в этом году". Позже мне сказали, что после этой встречи Ростенковски получил сотни писем и по мере того, как наша борьба за налоговое сокращение подходила к концу, стал чем-то вроде примиряющего посредника между демократическими лидерами в палате представителей.

Наступал такой момент, когда все развитие событий вскоре должно было достигнуть критической точки. В середине июля Нэнси вылетела в Лондон, чтобы присутствовать на бракосочетании Его Королевского Высочества принца Уэльского и леди Дианы Спенсер. "Я чувствую себя неспокойно, когда не вижу ее несколько минут, — писал я в дневнике в тот вечер. — Как же я продержусь несколько дней? Без нее даже солнце светит не так ярко и тепло". Но масса дел отвлекала меня от этих мыслей.

В понедельник, 27 июля 1981 года, начиналась решающая неделя, на которой должна была определиться судьба нашей программы. Почти все, кто следил за событиями, от членов аппарата Белого дома до корреспондентов, говорили, что схватка слишком близка, чтобы объявлять о ней.

Всего полгода назад я приехал в Вашингтон, чтобы на практике осуществить идеи, в которые верил долгие годы. Теперь же у меня оставалось лишь несколько часов — конгрессу предстояло рассмотреть две налоговые программы: программу администрации и программу, составленную руководством демократов, направленную на удовлетворение требования народа о снижении налогов. Она предусматривала пятнадцатипроцентное сокращение налогов в течение двух лет, распределение большей части связанных с этим льгот среди населения с низким уровнем дохода и исключала многие моменты, связанные с помощью федерального правительства, необходимой для того, чтобы способствовать и поощрять капиталовложения в развитие промышленности и бизнеса и дать толчок всей экономике. Я был убежден, что если план экономического обновления будет работать, то конгресс должен в национальном масштабе выделить средства на социальную помощь всем американцам в равной степени в течение трех лет. Я считал, что это обеспечит занятость миллионам американцев и положит начало экономическому возрождению.

Но я знал также, что если наш план будет принят, то этого будет недостаточно, чтобы заставить конгресс увидеть свет в конце тоннеля; мне надо было заставить конгрессменов почувствовать его тепло. В тот понедельник практически весь день, с раннего утра до семи тридцати вечера, я был либо на телефоне, либо встречался с конгрессменами, агитируя их за нашу программу снижения налогов. В восемь я выступил по национальному телевидению и, сравнивая план демократов с нашим, сказал: "Вся правда состоит в том, что мы должны сделать выбор не между двумя планами по сокращению налогов; мы должны сделать выбор между сокращением или повышением налогов". (В соответствии с их программой общая сумма налогов, которую должны будут выплатить американцы, не уменьшилась бы, а увеличилась.) Затем я обратился к народу с просьбой сообщить свою точку зрения своим избранным представителям. Телефонная станция Белого дома разрывалась от звонков со всей страны — их было больше, чем когда-либо после моих выступлений; из каждых семи человек шесть высказывались в поддержку налогового законопроекта администрации.

Утром на следующий день я опять звонил конгрессменам: большинство говорили, что после выступления их телефоны буквально разрывались и что звонившие поддерживают программу администрации. "Завтра наступает решающий день, — писал я в дневнике 28 июля перед тем, как лечь спать, — и уже поздно думать об этом, но не сомневаюсь, что народ с нами". Вот следующая запись в дневнике:

"Среда, 29 июля:

Весь день был посвящен телефонным звонкам конгрессменам за исключением нескольких звонков послам.

Теперь я не боялся, что мы не пробьемся, не преодолеем даже самое худшее, что можно ожидать. Проходили часы, и у меня возникло ощущение, что происходит что-то хорошее. Во второй половине дня мне сообщили, что сенат принял законопроект (наш) 89 голосами против И. Затем, когда настал решающий момент в палате представителей, мы победили в соотношении 238:195. Мы получили 40 голосов демократов. При окончательном утверждении к нам присоединилось еще почти 100 голосов, таким образом, мы получили перевес в соотношении 330 к 107 или около того. Вместе с нашей победой по бюджетному вопросу это явилось величайшим политическим завоеванием за последние пятьдесят лет.

Мне позвонил Тип О’Нил и лидеры его партии и в самых любезных выражениях поздравили с победой.

Теперь мы должны заставить нашу программу работать, и мы это сделаем".

Экономическая программа, с которой полгода назад я приехал в Вашингтон, была принята. Мне предстояло воплотить в жизнь еще одну мечту: ослабить угрозу ядерной войны.

48

В начале августа в Белый дом приехал один из высокопоставленных адмиралов, чтобы проинформировать меня и кабинет министров о маневрах, которые должны были начаться в заливе Сидра в конце месяца. Он сообщил, что время от времени ливийские самолеты летают над нашими кораблями в северной части залива, выходящей в Средиземное море, и в воздушном пространстве, в котором находятся наши самолеты, и что с началом маневров подобные случаи могут участиться. Совершенно ясно, что он хотел получить рекомендации, как должен реагировать флот, если ливийские самолеты откроют огонь по нашим самолетам или кораблям или каким-то другим способом будут препятствовать свободе передвижения в открытом море.

Мой ответ был простым: если по нашим кораблям или самолетам будет открыт огонь или каким-то иным способом будут ущемляться права, которыми обладают суверенные государства в международных водах, флот должен отвечать тем же. "Всякий раз, когда мы посылаем американских граждан в любую точку земного шара, где на них может быть совершено нападение, они имеют право давать отпор", — сказал я.

Один из членов кабинета спросил: "А что вы скажете о праве преследования?"

Он хотел знать, на какое расстояние наши самолеты могут вести преследование ливийских самолетов в случае нарушения последними международного права.

Адмирал сделал паузу, откашлялся и в ожидании ответа посмотрел на меня, и вдруг в комнате стало очень тихо.

"Вплоть до самого ангара", — сказал я.

На лице адмирала появилась улыбка, и он ответил: "Слушаюсь, сэр".

Через несколько дней в Вашингтон прибыл с государственным визитом президент Египта Анвар Садат. Беседуя с ним в Овальном кабинете, я рассказал о планах проведения маневров. Не дав мне докончить, он почти воскликнул: "Великолепно!"

Садат был очень симпатичным человеком, с чувством юмора и собственного достоинства, он прекрасно разбирался в событиях на Ближнем Востоке, знал государственных деятелей этого региона. Он был не только верным союзником Соединенных Штатов, но и мужественным государственным деятелем, так как усилия по достижению мирных отношений с Израилем поставили его в изоляцию со стороны большинства арабских стран. Так же как и Картер, я считал его выдающейся фигурой на Ближнем Востоке и полагал, что он, возможно, держит ключ к урегулированию долгой и ожесточенной борьбы между арабами и евреями в этом регионе.

Помимо обсуждения сложной задачи по разрешению арабо-израильских разногласий, визит Садата имел и другие цели. Связанные с Каддафи и аятоллой Хомейни террористы и радикально настроенные мусульманские круги, стремясь создать исламское фундаменталистское государство, старались свергнуть правительство Садата. Кроме того, они совершали весьма крупные вторжения в соседние Судан и Чад. Садат говорил, что целью фундаменталистов и ливийского руководства является отстранение его от власти и создание в Египте правительства, сходного с иранским режимом. Он также сказал, что Советский Союз ведет активную деятельность, чтобы добиться влияния среди членов и сторонников исламского фундаменталистского движения, и в качестве своего представителя в этом регионе использует Ливию, поставляя ей крупные партии вооружений, которые Ливия в свою очередь переправляет террористическим группировкам Ближнего Востока и других стран. Еще раньше, узнав, что имеются признаки сосредоточивания Ливией военных сил вдоль своей границы с Египтом, Соединенные Штаты согласились оказать Египту ограниченную техническую помощь и другие виды поддержки, если Каддафи и впрямь совершит нападение.

Я заверил Садата, что мы будем продолжать оказывать посильную помощь Египту, и, когда он уехал, у меня осталось хорошее ощущение от его визита. Вечером я записал в дневнике: "Рад, что, может быть, вместе мы сможем что-нибудь сделать в плане установления мира на Ближнем Востоке".

Спустя две недели, 20 августа, по приказу Каддафи несколько его самолетов открыли огонь по двум нашим реактивным самолетам "F-14", базирующимся на американском авианосце "Нимиц", который принимал участие в морских маневрах. Инцидент произошел в заливе Сидра примерно в шестидесяти милях от ливийского побережья, далеко в международных водах, и в соответствии с моими инструкциями "F-14" развернулись, открыли ответный огонь и сбили два ливийских самолета.

Соединенные Штаты направили Каддафи ноту, в которой говорилось, что мы не намерены позволять ему самовольно устанавливать права на огромном участке Средиземного моря, так как это является полным пренебрежением международным правом. Этим самым я хотел довести до сведения других, что теперь в Белом доме новое руководство и что впредь, когда под угрозу ставятся их законные интересы, Соединенные Штаты намерены действовать без колебаний.

Через несколько дней после инцидента в заливе сотрудниками службы безопасности была получена секретная информация, гласящая, что Каддафи сообщил кому-то из своих коллег о том, что намерен организовать на меня покушение. Поэтому мне опять пришлось надевать пуленепробиваемый жилет, появляясь при большом скоплении народа.

Позднее агенты службы безопасности получили информацию, которую они считали в высшей степени достоверной, о том, что не только я, но и Джордж Буш, Каспар Уайнбергер и Александр Хейг являются целью покушений ливийских ударных групп, нелегально проникших в Соединенные Штаты. С этого момента меры безопасности стали еще более жесткими — я не только был обязан носить пуленепробиваемый жилет, но был предпринят ряд других мер, о которых не могу говорить даже сейчас. Единственное, о чем могу сказать, что если мы отправлялись куда-то на вертолете, то маршрут следования выбирался всего за несколько минут до взлета, так как разведка сообщила, что с целью сбить президентский вертолет в страну проникла ливийская группа, вооруженная ракетой с инфракрасной головкой наведения, которую можно запустить вручную.

Спустя два месяца с тех пор, как мы с Нэнси простились с Анваром Садатом и его женой Джехан в Белом доме, меня разбудил ранний телефонный звонок Александра Хейга. Он сказал, что в Садата стреляли, но надеются, что он останется жив.

Через несколько часов мы узнали, что Садат только что скончался; его убили мусульманские фундаменталисты. Я должен был продолжать работу, следуя обычному расписанию, но было очень трудно сосредоточиться.

Это известие явилось тяжелейшим ударом для нас с Нэнси: за два дня мы провели с Садатом и его женой только несколько часов, но в душе осталось чувство, что между нами возникли глубокие дружеские отношения, которые будут продолжаться очень долго. И вот теперь, совершенно неожиданно, не стало этого выдающегося деятеля, такого доброго, теплого, веселого человека; это была большая трагедия для всего мира и ужасная, горькая потеря лично для нас.

Спустя несколько часов я смотрел выступление Муамара Каддафи по телевидению. Он чуть ли не плясал, радуясь смерти Садата, а ливийцы веселились на улицах. Позже мы узнали, что даже до официального подтверждения смерти Садата Каддафи выступил по радио и от имени исламского фундаментализма призывал к священной войне; эта пропаганда имела прямое отношение к убийству Садата и должна была быть подготовлена еще до того, как в Каире прозвучали выстрелы. Он наверняка знал заранее, что готовится убийство Садата.

Молясь за Садата, я старался подавить в себе ненависть, которую испытывал к Каддафи, но не мог, презирая его за случившееся в Каире.

В Ливии проживают сотни американцев, и это ограничивало нас в действиях, которые мы могли предпринять по отношению к этому злобному человеку. По скрытым дипломатическим каналам мы дали знать Каддафи, что любые акты терроризма в отношении американских граждан будут рассматриваться как акты военных действий, на что мы отреагируем соответственным образом.

Я надеялся, что после воздушного боя в заливе Сидра он понял, что мои слова не расходятся с делом.

49

18 ноября 1981 года я выступил в национальном пресс-клубе в Вашингтоне с обращением, транслировавшимся по телевидению, в котором заявил о своем обязательстве уменьшить риск ядерной войны и обратился с призывом к Советскому Союзу объединить наши усилия на пути к достижению этой цели. Обращение передавалось в прямом эфире по системе космической связи, разработанной директором Информационного агентства США Чарльзом Уиком. Выступая, я не мог отделаться от иронической мысли: я говорил о мире в пуленепробиваемом жилете. Агентами разведки была получена информация о том, что в стране находится убийца по имени Джек, замысливший покушение на меня в день выступления. Вероятно, в национальном пресс-клубе в тот день было больше агентов службы безопасности, чем журналистов, и я был больше всех рад этому: если Джек находится в зале, то он не сможет пробиться через стену, образованную агентами безопасности, и выполнить свое задание, а я могу выступить с самой важной речью, посвященной внешней политике, которую когда-либо произносил.

Принципы, содержащиеся в выступлении, обрели конкретную форму за долгие месяцы дебатов внутри администрации. Надеясь, что это будет воспринято Москвой как искренняя попытка начать процесс сокращения вооружений, я призвал к уничтожению всех видов ядерных вооружений среднего и меньшего радиуса действия (РСМД) в Европе обеими сторонами; это предложение потом стало известно как нулевой или двойной нулевой вариант.

Кроме того, я пригласил Советский Союз начать новый раунд переговоров, направленных на сокращение запасов стратегических ядерных вооружений дальнего радиуса действия до равного и поддающегося проверке уровня. Я также предложил называть новые переговоры не переговоры по ограничению стратегических вооружений (название в основном тщетных предыдущих переговоров по контролю над межконтинентальными ядерными вооружениями) — а посмотреть на них с точки зрения нового подхода и назвать их переговоры СТАРТ — СОЛТ по сокращению стратегических вооружений[34].

Мной также было предложено начать переговоры по достижению паритета в области обычных вооруженных сил между Востоком и Западом, что являлось очень важным шагом, если мы собирались сокращать наши ядерные арсеналы в Европе.

Нам предстоял долгий и нелегкий путь к сокращению вооружений. И я понимал, что этот процесс должен начаться с увеличения вооружений. За несколько недель до своего выступления я окончательно одобрил план модернизации наших стратегических вооруженных сил, предусматривающий многомиллиардные ассигнования. Для того чтобы гарантировать восстановление и удержание Соединенными Штатами военного превосходства над Советским Союзом, который вот уже в течение десяти лет, вкладывая колоссальные средства, вел наращивание самого крупного за всю историю человечества воен ного потенциала, мы решили построить сто бомбардировщиков "В-1В" на смену приходящим в негодность бомбардировщикам "В-52" (администрация Картера отменила разработку бомбардировщика, В-1"). Также было принято решение построить сто новых межконтинентальных баллистических ракет MX "Писки-пер"; развернуть новые ядерные подводные лодки и разработать новую ракету "Трайдент" для их оснащения; провести разработку бомбардировщика "Стелс", который нельзя было бы обнаружить советскими радарными установками; и наконец, создать несколько видов кораблей, истребителей и космических спутников для нужд связи и других военных целей. В течение следующих пяти лет многие, кто критиковал мою политику, будут утверждать, что с моей стороны это было противоречием и даже ханжеством — в ядерный век взять на себя миссию поисков мира методами наращивания ядерного оружия. Но совершенно очевидно, что, если мы собирались добиться каких-то результатов, убеждая русских пойти по пути сокращения вооружений, мы должны были разговаривать с ними с позиции силы, а не слабости. Если хочешь подойти к русским с голубем мира в одной руке, то в другой обязательно должен быть меч.

Почти все время, начиная со второй мировой войны, мы были впереди Советского Союза в области ядерного оружия. Но в конце 70-х Советы догнали и перегнали нас по ряду критически важных нововведений, включая разработку необыкновенно мощных межконтинентальных баллистических ракет (МБР), способных доставлять разделяющиеся ядерные боеголовки и производить огромные разрушения на большом расстоянии. Русские построили новые подводные лодки, оснащенные пусковыми установками, армаду современных кораблей, десятки тысяч танков и другие виды обычного оружия. Все это изменило соотношение сил не в нашу пользу.

Во время кубинского кризиса в начале 60-х годов противостоять Советам было относительно легко: по численности ядерного оружия мы превосходили их почти в десять раз; Хрущев отступил, и Советы убрали с Кубы свои ракеты. Но к началу 80-х соотношение сил совершенно изменилось. Советский Союз быстро увеличивал количество ракет, и его ядерные вооруженные силы по численности превзошли наши.

За то время, когда военный потенциал Советского Союза достиг огромных размеров, мы не построили ни новых бомбардировщиков, ни новых ракет, а моральный дух и боевая готовность наших вооруженных сил упали. Если мы собирались покончить с тем тревожным положением в мире, которое Советы создавали своей политикой, нам нужно было убедить их выступить с требованием мира. И поэтому, готовясь к новым переговорам по контролю над вооружениями, мы начали исправлять ситуацию, сложившуюся в результате долгого пренебрежительного отношения к своим вооруженным силам.

Предлагая двойной нулевой вариант, я исходил из реальностей, образовавшихся вследствие ядерной политики, проводимой в Западной Европе: в 1979 году Советы начали развертывание новых мобильных ракет "СС-20" с тремя боеголовками и радиусом действия три тысячи миль; за одну неделю проводилось развертывание двух таких ракет. Специальная разработка ракеты предусматривала возможность достижения из Советского Союза крупных городов Западной Европы. Тогда наши союзники по НАТО попросили Соединенные Штаты предоставить им ядерное вооружение аналогичного радиуса действия, которое они могли бы использовать в случае нападения из Москвы. Администрация Картера предложила развернуть ракеты "Першинг-11" и крылатые ракеты. Наряду с этим, проводя, как ее тогда называли, "политику параллельного реагирования", члены НАТО высказались за предложение начать с русскими переговоры по сокращению ядерных вооружений в Европе.

Теперь, когда я был президентом и ядерные ракеты РСМД американского производства готовились к отправке в Европу, у некоторых европейских лидеров появились сомнения относительно этой политики. Тысячи европейцев, подхлестываемые советской пропагандой, вышли на улицы с протестами против планов размещения дополнительных контингентов ядерного оружия, выдвигая тот довод, что из-за его присутствия ядерные войны будут вестись в Европе. (Я удивляюсь, почему эти антивоенные группировки обращают свой гнев против собственных лидеров — ведь именно Советы направили на Европу ядерное оружие.)

Во время своего визита в Белый дом лидер оппозиционной партии Германии Гельмут Коль сказал мне, что методы советской пропаганды становятся все более утонченными и эффективными, убеждая европейцев в том, что Соединенные Штаты — это милитаристски настроенная и жаждущая крови страна. Такой взгляд на Америку просто шокировал меня: американцы — самые нравственные и великодушные люди; в течение тридцати пяти лет после второй мировой войны мы помогаем нашим бывшим союзникам и врагам восстанавливать экономику, в самых отдаленных уголках света мы защищаем свободу и демократию, а вот теперь — по словам Коля — нам отводится роль каких-то преступников и злодеев. Совершенно ясно, что нам надо приложить больше сил к тому, чтобы все узнали о наших моральных ценностях и нравственности и о наших обязательствах по созданию мирного будущего, свободного от ядерной угрозы.

После детального обсуждения проблемы с кабинетом министров и нашими военными экспертами я решил выступить с предложением двойного нулевого варианта, который поддерживал и тогдашний канцлер Западной Германии Гельмут Шмидт: я сказал русским, что если они ликвидируют свои ракеты "СС-20", два вида ракет меньшего радиуса действия — "СС-4" и "СС-5", нацеленные на Западную Европу, то мы откажемся от плана развертывания "Першингов-II" и крылатых ракет. Тогда в Европе не останется ядерного вооружения РСМД.

Александр Хейг не был приверженцем двойного нулевого варианта. Он считал, что для противостояния советской угрозе НАТО нужны новые ракеты, а предлагаемый вариант, по его мнению, не оставлял нам свободы действий в споре с русскими; он предлагал, что, выступая с планом двойного нулевого варианта, мы должны указать, что хотели бы рассмотреть возможность для обеих сторон оставить в Европе по нескольку ракет РСМД, то есть предложить вариант "ноль плюс". С другой стороны, Каспар Уайнбергер решительно выступал в поддержку двойного нулевого варианта; он считал, что в этом случае переговоры по контролю над вооружениями будут продвигаться вперед на реалистической основе и поставят Советы в оборонительную позицию в европейской пропагандистской войне.

Это был один из многих моментов, с которыми я сталкивался как президент, когда, следуя своему правилу, предлагал членам кабинета высказываться откровенно и отстаивать свою точку зрения, что помогало мне потом прийти к единственно правильному в данном случае решению. Труднее всего принять решение бывает именно в тех ситуациях, когда с обеих сторон звучат веские аргументы; обдумывая проблему, необходимо взвесить все преимущества и недостатки двух вариантов и сравнить их между собой. Обычно шел яростный спор, потом совещание заканчивалось и я говорил: "После того как я еще раз все обдумаю, я приму решение". Иногда я мог назначить еще одно совещание, сказав, что хотел бы услышать больше аргументов с обеих сторон по данному вопросу; тогда возникала новая дискуссия, и это помогало мне прийти к решению. Пока шел спор, я сохранял непроницаемое выражение лица. Затем я заканчивал совещание, уходил и принимал решение. Если была возможность, я ездил верхом, это всегда помогало, а иногда я мог просто стоять под душем и думать или обдумывать проблему сидя за столом или просто перед тем как заснуть.

В данном конкретном случае у меня было время, чтобы сделать выбор: я совершал перелет через страну на уникальном, специально оборудованном самолете "Боинг-747". Иногда его называли "Судный день", потому что это был огромный реактивный самолет без окон, напоминающий подводную лодку, буквально нашпигованный коммуникационным оборудованием. Я узнал, что если брифинг намечалось проводить в самолете, то где бы я ни находился, этот самолет был всегда рядом: предполагалось, что в критический момент я должен находиться в нем и руководить действиями правительства во время начала ядерной атаки. И в этом стремительно мчавшемся вперед самолете я принимал решение по контролю над ядерными вооружениями.

Идея Александра Хейга выдвинуть гибкое предложение имела свои достоинства, но еще в то время, когда я вел переговоры с компаниями от имени профсоюза, я понял, что никогда нельзя заранее открывать все карты. Если бы мы сначала объявили, что нашей целью является полное запрещение ядерного оружия среднего и меньшего радиуса действия в Европе, а потом дали понять, что хотели бы оставить несколько ракет, то подошли бы к итоговому моменту нашей позиции на переговорах еще до начала самих переговоров. Я считал, что нашей целью должно быть полное запрещение всех видов вооружений РСМД в Европе, и тем самым мы бы со всей очевидностью показали Советскому Союзу, нашим союзникам, людям, протестующим на улицах Западной Германии и других стран, что, выступая с этой инициативой, мы действительно хотим сокращения ядерного оружия.

В конце концов мы достигли своей цели — двойного нулевого варианта в вопросе о запрещении ядерных вооружений средней и меньшей дальности в Европе. Но на это ушло больше времени, чем я предполагал, и все оказалось намного труднее.

50

Первый год моего пребывания в Белом доме подходил к концу. По многим вопросам я мог чувствовать удовлетворение: начался первый этап сокращения налогов — самого большого сокращения за всю историю нации, что позволило американцам сохранять и тратить больше из зарабатываемых ими средств, а это уже были первые признаки возрождения экономики. Конгрессом были одобрены большие сокращения федеральных расходов, чем за все предыдущие годы; при этом сохранялась широкая система социальной помощи безработным, нетрудоспособным и нуждающимся американцам. Исходные процентные ставки упали на шесть пунктов отчасти благодаря жесткой денежной политике со стороны федерального резервного управления (которую я поддерживал), уровень инфляции впервые за три года снизился на десять процентов.

Как я и обещал в своем инаугурационном выступлении, мы приступили к осуществлению нашей задачи с того, что заставили правительство работать вместе с нами, а не только осуществлять руководящую функцию, действительно быть рядом с нами и помогать, а не только, выражаясь фигурально, погонять нас. Ежегодный рост федеральных расходов сократился почти наполовину и составил семь с половиной процентов по сравнению с примерно четырнадцатью процентами предыдущих трех лет. Теперь, когда вице-президентом стал Джордж Буш, мы начали борьбу с ненужными ограничениями, тормозящими развитие нашей экономики, постепенно ликвидируя тысячи страниц бюрократических правил и инструкций. Мы начали восстанавливать узурпированные чиновниками права и полномочия штатов и городов, не ограничивая использование "целенаправленных субсидий" жесткими рамками, что дало возможность учителям и местным властям более эффективно распоряжаться федеральными ассигнованиями, так как до этого основные решения принимались чиновниками из Вашингтона; они устанавливали и диктовали штатам и городам свои правила и спускали распоряжения, на что именно и как должны быть потрачены выделенные субсидии.

В области внешней политики мы вновь вернулись к столу переговоров с русскими, чтобы начать нелегкий процесс уменьшения угрозы ядерной войны, одновременно, впервые за последние двадцать лет, приступив к коренной модернизации наших стратегических и обычных вооруженных сил. Чтобы поднять престиж военной карьеры, мы начали привлекать в добровольную наемную армию лучших и наиболее образованных молодых людей.

В результате, как мне кажется, в самой нации начался долгожданный процесс духовного возрождения. В людях вновь появилось стремление увидеть Америку такой, какой более трехсот лет назад, стоя на палубе маленького суденышка в заливе Массачусетс ее видел Джон Уайнтроп. Тогда собравшимся на пороге Нового Света он говорил о том, что они получили возможность создать новую цивилизацию, которая, в отличие от всех предыдущих, будет основана на принципах свободы, создать неповторимый и ни на что не похожий "сияющий город на вершине".

Но еще много должно быть сделано во имя нашего прогресса.

Экономический спад, которого страна не знала с 30-х годов, углублялся, и в мире было очень неспокойно. Леонид Брежнев резко отклонил мои попытки установить более теплые отношения между нашими странами. На Ближнем Востоке чувства недоброжелательности и ненависти, подспудно тлевшие еще с библейских времен, вылились в жестокую войну. В Афганистане безжалостными методами, граничившими с варварством, Советы пытались подавить ветер свободы, а в Польше марионеточное правительство готовилось ввести военное положение, чтобы задушить растущее профсоюзное движение. Цинично отвергая основные права человека, советские лидеры (а некоторые их них, действуя в духе антисемитизма, берущего начало в кровавых погромах России прошлого) сделали пленниками режима тысячи евреев, отказывая им в эмиграции. Каждый день приносил новые свидетельства того, что Фидель Кастро — "уполномоченный Москвы" — переправляет все большие партии вооружения и своих коммунистических советников в страны Центральной Америки, а Никарагуа превращается в базовый лагерь "коммунизации" этого региона. В 1979 году, после свержения диктатора Анастасио Сомосы, к власти там пришло сандинистское правительство, торжественно пообещав народу и Организации американских государств, что начнет в стране демократические преобразования. Оно говорило о свободных выборах, свободной прессе, свободном предпринимательстве и независимом судебном праве. Но через несколько недель после свержения Сомосы сандинисты начали заменять одну диктатуру другой: они захватили теле- и радиостанции, ввели цензуру, а любые демократические настроения стали подавляться еще более насильственно и жестоко, чем при Сомосе. Одновременно они вступили в союз с Кастро, Москвой и странами восточного блока.

Придя к власти, сандинисты начали предпринимать попытки экспортировать идеи марксистской революции в соседний Сальвадор и другие страны Централънои Америки. Они оказались настоящими мастерами пропаганды, изображая себя в глазах европейцев и американцев хорошими и добрыми, говоря при этом, что осуществлению их демократических реформ мешает "великий северный колосс", то есть мы.

В начале моего пребывания в Белом доме мы выступили с инициативой оказать помощь странам Карибского бассейна и Центральной Америки в преодолении тех огромных экономических и социальных трудностей, которые создают во многих из них благоприятную почву для возникновения революции и ведения подрывной деятельности. Но вскоре стало совершенно очевидно, что этого будет недостаточно, чтобы остановить приверженцев марксизма, финансируемых Кастро и Брежневым. И хотя раньше наши друзья в Мексике и Венесуэле дали понять, что будут всячески содействовать нашим усилиям, направленным на то, чтобы препятствовать проникновению марксистской идеологии в Латинскую Америку, становилось ясно, что они не готовы взять на себя необходимые для этого обязательства, и получалось, что в основном только США должны будут оказывать такое противодействие, но не вводя свои войска. Со своей стороны я никогда не рассматривал подобного варианта.

Билл Кейси и еще несколько сотрудников ЦРУ разработали план противостояния коммунистической угрозе в Центральной Америке. Он включал в себя программу тайных операций на несколько месяцев вперед по оказанию поддержки никарагуанцам, выступающим против сандинистского правительства и пытающимся остановить переправу советского оружия с Кубы в Никарагуа и Сальвадор. Вначале их было немного, но они составили ядро никарагуанских борцов за свободу.

Через месяц, после более детальной проработки программы, я одобрил план, надеясь, что с его помощью можно будет остановить проникновение коммунистических идей в страну, находящуюся в семистах милях от наших границ. Как будут развиваться события — покажет время.

На фоне всех этих событий началось разрушение "железного занавеса". В Польше наступал процесс прозрения и освобождения от идей советского коммунизма — тогда мы еще не осознавали, что это стало предвестником грядущих великих исторических событий в Восточной Европе. Польские смельчаки выступили с требованием одного из основных прав человека — права организации профсоюза вопреки правительству, запрещающему образование любого другого органа власти или влияния, кроме него самого.

Но, увидев, что волна героического и стихийного свободолюбия не утихает, коммунистические лидеры Польши были вынуждены минимально удовлетворить требование "Солидарности", созданной Лехом Валенсой, признав профсоюз действительным выразителем интересов рабочих; под неослабевающим давлением правительство даже заявило, что собирается провести крошечную демократическую реформу польской коммунистической партии.

На подобные акты неповиновения Москва ответила весной 1981 года началом военных маневров вдоль польской границы. В Варшаве было введено чрезвычайное положение и был отдан приказ остановить начавшийся процесс либерализации. К тому времени в силу несостоятельности коммунистической доктрины польская экономика приближалась к развалу и была уже не способна прокормить народ, и тогда же, резко сократив кредиты, Москва поставила ее на грань полного краха.

Как мне кажется, в Польше происходили волнующие события. За "железным занавесом" пробивало себе дорогу к жизни одно из основных и неукротимых стремлений человека — стремление к свободе. Это была первая трещина в оплоте коммунистического тоталитаризма.

Я хотел занять такую позицию, которая бы ни в коей мере не препятствовала начавшемуся процессу и в то же время всячески бы ему способствовала. Именно его мы ждали после окончания второй мировой войны. То, что происходило в Польше, могло захватить и всю Восточную Европу.

Но мы были ограничены в своих действиях, и поэтому перед нами встал ряд проблем.

Несмотря на наше желание дать знать польскому народу о нашей поддержке в их борьбе за свободу, мы не могли допустить каких-либо действий, в результате которых у них сложилось бы неверное впечатление о нашей готовности оказать военную помощь во время революции (некоторые считают, что Соединенные Штаты так же поступали незадолго до обреченного на неудачу восстания 1956 года в Венгрии). Как бы ни было велико желание помочь, но наши люди могли поддержать далеко не все действия, имевшие место в Польше, особенно в той непонятной ситуации, когда польское правительство, по всей видимости, потребовало ввода советских войск.

Мы хотели помочь накормить голодающих поляков и в то же время не хотели делать ничего, что поддерживало бы хиреющее правительство и продлевало бы жизнь коммунистической идеологии. Мы не хотели способствовать сохранению коммунистического правительства, подпирая разваливающуюся экономику страны, и в то же время мы понимали, что если наступит экономический крах, то он может вызвать бурное народное восстание, для подавления которого будут введены советские танки, и, таким образом, зарождающееся демократическое движение будет обречено. Летом того же года наше правительство поддержало усилия американских и европейских банков в переговорах по продлению сроков выплаты Польшей своего международного долга, чтобы избежать экономического краха; также было принято решение об отправке в Польшу продовольствия на несколько миллионов долларов. Мы поддерживали очень сложное равновесие.

Почти сразу же после моего вступления в должность президента мы информировали Москву о том, что любыми имеющимися дипломатическими средствами будем оказывать сопротивление советскому военному вмешательству в дела Польши. В конце весны разведслужба доложила о готовящемся вторжении в Польшу. Поэтому я написал Брежневу, что подобные действия вызовут очень негативную реакцию у Соединенных Штатов и стран Запада, и заявил, что в этом случае Советы могут забыть о новых соглашениях в области ядерных вооружений, а также об улучшении торговых отношений с Соединенными Штатами и ожидать самых жестких экономических санкций, если такое вторжение будет предпринято. Брежнев ответил, что происходящие в Польше события являются внутренним делом польского правительства и Советский Союз не интересует отношение Соединенных Штатов к положению в Польше.

После начала переписки, последовавшей в апреле вслед за моей выпиской из больницы, мы обменялись с Брежневым еще несколькими холодными письмами, в которых выражалась заинтересованность в продолжении нашего диалога. Но в них всегда звучал отказ отступить от доктрины Брежнева (хотя сам он ее так не называл), а я со своей стороны продолжал говорить о бесперспективности попыток улучшения наших отношений до тех пор, пока Советский Союз не прекратит политику экспансионизма и подрыва демократических правительств. Одно из моих писем заканчивалось фразой, что "в итоге Соединенные Штаты более заинтересованы в действиях, способствующих делу мира, нежели в словах".

Отважные польские докеры вели борьбу за свободу в течение всей осени 1981 года. Развитие событий порождало упорные слухи и сообщения о готовящемся советском вторжении, одновременно мы продолжали выражать свое негативное отношение к подобной возможности. И вот в воскресенье, 13 декабря, Польша и Москва предприняли конкретные действия. Без всякого предупреждения польское военное правительство закрыло границы, прекратило связь с остальным миром, арестовало лидеров "Солидарности" и ввело в стране военное положение.

Такой развязки было недостаточно для военного вторжения, о котором мы предостерегали, но наши эксперты-разведчики установили, что вся акция была подготовлена Москвой и проводилась по ее приказу.

Дня через два после этого Александр Хейг конфиденциально сообщил мне, что посол Польши в Вашингтоне Ромуальд Спасовский просит политического убежища. Нашим людям удалось тайно увезти его, чтобы до него не добрался КГБ, — посол, его жена, дочь и зять были переправлены в безопасное место.

Спустя два дня я записал в дневнике:

"На сегодняшнем заседании Совета национальной безопасности я сказал, что для нас это может быть последней возможностью при жизни видеть перемены в колониальной политике советской империи в Восточной Европе. Мы должны заявить, что до тех пор, пока в Польше не будет отменено военное положение, не будут освобождены арестованные и не возобновятся переговоры между Валенсой и польским правительством, мы подвергнем как Советы, так и Польшу изоляции в торговле и прекратим с ними всякую связь. Также следует призвать наших союзников по НАТО и другие страны поддержать эти санкции, в противном случае они рискуют пойти на разрыв отношений с нами. Выступление по телевидению готовится".

22 декабря я встретился с послом Спасовским и его женой в Овальном кабинете; лица обоих выражали одновременно отчаяние и облегчение. Они просияли, когда я сообщил им, что Америка приветствует их как истинных польских патриотов. Спасовский рассказал мне, что уже несколько лет они думали о том, чтобы не возвращаться на родину, постепенно утверждаясь в своем решении, и вот теперь, после введения в стране военного положения и падения "Солидарности", они решились на этот шаг.

Встреча взволновала нас, но оставила в моей душе чувство сильнейшего раздражения по отношению к людям в Кремле, считавшим себя вправе держать в плену целую нацию.

Позднее я узнал, что генералы, которые правили Польшей, приговорили Спасовского к смерти.

Вечером того же дня я закончил свое обращение к нации; хотя это было рождественское обращение, я решил выразить в нем свое осуждение Советов за их действия в Польше. "Мы не можем не протянуть руку помощи и допустить, чтобы революция против коммунизма потерпела провал, — записал я потом в дневнике. — При нашей жизни, вероятно, у нас больше не будет такой возможности". Затем я направил послание Леониду Брежневу, где в более жестких выражениях осуждал роль Советского Союза в недавних событиях; послание было направлено из Вашингтона в Москву по "горячей линии", в Белом доме ее называли "молинк"[35]. В нем говорилось:

"Недавние события в Польше ясно показывают, что они не являются ее "внутренним делом", и, обращаясь к Вам как к главе советского правительства, я обращаюсь по нужному адресу. В течение многих месяцев, предшествовавших недавним трагическим событиям, ваше государство неоднократно вмешивалось в дела Польши… В отношениях между нашими двумя странами имелись и имеются как сходство мнений, так и разногласия. Но с момента вашего вторжения в Афганистан ничто так не оскорбляло нашего общественного мнения, как давление и угрозы со стороны вашего правительства по отношению к Польше, направленные на удушение любых проявлений свободомыслия. Попытки подчинить польский народ — либо с помощью польской армии и полиции, действующей под советским нажимом, либо с помощью прямого использования военной силы, — безусловно, не вызовут в Польше долговременной стабильности, а, напротив, могут положить начало процессу, который уже ни вы, ни мы не сможем контролировать".

Далее я писал, что в ходе нашей переписки мы оба выражали желание улучшать американо-советские отношения, но этому мешают "политический террор, массовые аресты и кровопролитие в Польше… Советский Союз должен решить, сможем ли мы продвигаться вперед по пути улучшения отношений, или же наши пути разойдутся".

Утром на Рождество, когда у елки мы развернули подарки, мне передали ответ Брежнева на мое послание; это была короткая сухая записка, также переданная по линии "молинк", в которой Брежнев писал, что это Соединенные Штаты, а не его страна вмешиваются в польские дела.

"Если откровенный обмен мнениями между коммунистическими партиями и то, как они выражают свое мнение друг другу, кому-то не нравится в Соединенных Штатах, — писал Брежнев, — то в ответ на это мы должны твердо заявить: это является делом самих партий, и только их самих. И никто не может навязывать своего решения и оценок польскому народу". Вероятно, имея в виду некоторые из моих недавних выступлений, Брежнев обвинил меня в "клевете на нашу социальную и государственную систему, на наш внутренний порядок" (в этом я признал себя виновным).

"Попытки диктовать собственную волю другим государствам находятся в вопиющем противоречии с элементарными нормами международного права, — писал далее Брежнев. — И мне бы хотелось сказать следующее: они глубоко безнравственны. И никакая игра слов по отношению к правам человека не может скрыть это. Мы отвергаем любые обвинения в том, что Советский Союз вмешивается в события, происходящие в Польше. Вы, господин Президент, намекаете на то, что если в дальнейшем события в Польше будут развиваться в неугодном для Соединенных Штатов духе, то это нанесет серьезный урон советско-американским отношениям в целом. Но если говорить откровенно, то именно Ваша администрация сделала уже достаточно, чтобы разрушить или, по крайней мере, нанести ущерб тому положительному, что было достигнуто ценой огромных усилий со стороны предыдущей администрации в области отношений между нашими странами. На сегодняшний день, к сожалению, от позитивных политических завоеваний, достигнутых ранее с обеих сторон, остается весьма немного… Нельзя не заметить, что общий тон Вашего письма не соответствует тому духу, в котором лидеры таких держав, как Советский Союз и Соединенные Штаты, должны разговаривать друг с другом, в особенности учитывая их влияние и положение в мире, а также ответственность за состояние международной обстановки вообще. Таково наше мнение".

Какой хороший подарок к Рождеству, подумал я: Брежнев понял меня правильно.

В ответе, направленном Брежневу в день Рождества, я писал, что мы не будем вмешиваться в дела Польши, если и русские не будут вмешиваться, а также предложил, чтобы польскому народу было дано право на самоопределение, обещанное ему самим Иосифом Сталиным на Ялтинской конференции. Я напомнил, что в Ялте Сталин пообещал Польше и другим странам Восточной Европы право на самоопределение, но Советы так и не выполнили этого обещания.

Перед Новым годом мы подтвердили наши слова конкретными действиями: я объявил, что мы вводим санкции против Польши и Советского Союза, выражая тем самым свое отрицательное отношение к нарушению прав человека, имеющему место в Польше. Мы временно приостановили переговоры по новому долговременному соглашению о продаже зерна; запретили рейсы "Аэрофлота" в Соединенные Штаты; отменили действие нескольких программ по обмену специалистами; кроме того, ввели эмбарго на перевозку в Советский Союз ряда исключительно важных для него промышленных товаров, включая трубоукладчики, которые должны были использоваться при сооружении транссибирского газопровода. Но меня ждало разочарование, когда я обратился к нашим европейским союзникам с просьбой поддержать эту политику. Они согласились с тем, что мы должны выразить неодобрение русским, но не вызывая прекращения работ по строительству газопровода. Реакция некоторых союзников наводила на мысль о том, что деньги для них важнее принципов. Они заявили, что желают свободы польскому народу, но одновременно хотят расширять торговлю со странами восточного блока, и отказались поддержать наши усилия, блокирующие сооружение нового газопровода, по которому природный газ из Сибири пойдет в Западную Европу.

Вновь возвращаясь мыслями к письму, которое я направил Брежневу после покушения на меня, я понимал, что за первый год своего пребывания в Белом доме в отношениях с русскими мне не многого удалось добиться в области уменьшения напряженности, вызванной "холодной войной". Несмотря на то что рождественская записка Брежнева ясно говорила о том, что они понимают, что в политическом курсе Вашингтона произошли изменения, Советы тем не менее более чем когда-либо продолжали действовать в духе международного бандитизма.

К сожалению, итоги первого года показали, что мы не достигли существенного прогресса на пути оздоровления нашей экономики. Подобно неуправляемому поезду, стремительно несущемуся вперед, хотя в котлах паровоза уже давно нет пара, наша экономика продолжала по инерции двигаться все дальше по пути спада, явившегося результатом многолетней неправильной политики федерального правительства, тем самым лишая миллионы американцев средств к существованию. Хотя банковская учетная ставка уже не достигала 21,5 процента, как в январе, но все же составила 15 процентов и оставалась еще слишком высокой для экономики, которой необходим был мощный толчок. За этот год страна предоставила 250 тысяч новых рабочих мест, но общий процент безработицы продолжал расти и достиг отметки 8,4 процента — самой высокой за последние шесть лет. В промышленных штатах Мичиган и Пенсильвания уровень безработицы был еще выше и сотни фабрик и заводов закрылись. Резко сокращалась продажа новых домов и автомобилей. Не имели работы в общей сложности более девяти миллионов американцев.

При любой возможности Тип О’Нил выступал с нападками, называя меня "президентом богатых", которого не волнуют проблемы "маленького человека", безработных и бедняков; он говорил, что моя экономическая программа — это "грубое надувательство". Пресса писала, что медовый месяц с конгрессом окончен и программа провалилась и теперь мне придется отказаться от всего, что было задумано в течение первого года. Опросы общественного мнения показали, что многие американцы согласны с этим: в экономическом спаде обвиняли нас, а не администрацию Картера.

На собственном опыте я ощутил последствия "великой депрессии": я помнил все так явственно и живо, что не мог не чувствовать величайшего огорчения и сострадания по отношению к тем американцам, которые оставались без работы; пережив самое ужасное время 30-х годов, я знал, какое чувство испытывает человек, когда его лишают зарплаты, и то чувство гордости и удовлетворения, когда он ее зарабатывает; я знал, что значит видеть искаженное болью лицо любимого человека, потерявшего ферму или магазин.

В те дни я много молился, и не только за свою страну и ее безработных граждан; я просил Господа помочь мне и направить меня на путь верных действий, чтобы я смог оправдать ту веру и доверие, которые американцы оказали мне в ноябре прошлого года.

В своей инаугурационной речи я сказал, что Америка находится на пороге "нового начала". Когда-то мы начали все сначала. И теперь — я верил в это — мы должны держаться до конца.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Не сбиваясь с курса

51

Впереди были тяжелые времена и для меня и для страны. Но я всегда был убежден, что уменьшение налогов вызовет вспышку энергии, которая выведет нас из состояния упадка и явится стимулом экономического роста.

Когда я теперь оглядываюсь на те дни, понимаю, что поворот занял несколько больше времени, чем я ожидал. Но я всегда верил, что он наступит. Я верил в программу экономического возрождения, потому что верил в уменьшение налогов и в американцев. Я чувствовал, что мы непременно решим свои проблемы, потому что обладаем "особым" секретным оружием в борьбе за их решение. Наши рабочие, фермеры, предприниматели смогут вновь проявить свои уникальные способности упорно и неустанно трудиться над решением своих проблем и делать лучше свою жизнь, жизнь своих детей и своей страны; если освободить эти силы от оков, налагаемых на них властями, они выведут страну из кризиса.

В 1981 году на церемонии по поводу двухсотой годовщины нашей победы над британскими войсками при Йорктауне я сказал: "У нас есть экономические проблемы внутри страны, и мы живем в тревожном и жестоком мире. Но у нашего народа есть моральные свойства, придающие нам более чем достаточно сил, чтобы выдержать ожидающие нас впереди испытания".

Я был прав. Но процесс этот затянулся дольше, чем я ожидал, многое из того, на что я рассчитывал, не сбылось, и меня постигли большие разочарования.

Программа экономического возрождения предусматривала три вида мероприятий: уменьшение налоговых ставок, устранение правительственного регулирования экономики и сокращение государственных расходов. По первым двум мероприятиям нам удалось достичь прогресса, но по третьему он был слишком незначителен.

Мы сократили расходы за первый год на 40 миллиардов долларов. Это было самое большое сокращение из когда-либо осуществленных. Но в ту осень, ожидая, что уменьшение налогов окажет воздействие на экономику, я понял, как был прав, говоря о невозможности быстрого решения наших экономических проблем. Дефицит не только не уменьшался, но вырос, и я понял, что нам не сбалансировать бюджет в 1984 году. Из-за более быстрого, чем ожидалось, снижения уровня инфляции федеральные доходы оказались ниже предполагаемого уровня, что осложнило сбалансирование бюджета.

После обсуждения в кабинете министров в декабре 1981 года бюджета на 1982/83 финансовый год я сделал в моем дневнике следующую запись, которая отражает испытываемое мною тогда чувство разочарования:

"Взяв на себя сбалансирование бюджета, мы оказались перед величайшим бюджетным дефицитом, какой когда-либо существовал. И все же в процентном выражении он будет меньше по отношению к валовому национальному продукту. Однако спад привел к росту цен и сокращению доходов, так что даже при условии сокращения аппарата у нас сохраняется огромный дефицит".

За несколько недель до совещания я пригласил некоторых ведущих экономистов в Белый дом, чтобы спросить их о причинах такого резкого экономического спада и о возможностях его прекращения. Все они ответили по-разному, напомнив мне слова, сказанные однажды Гарри Трумэном: "Найдите мне какого-нибудь одностороннего экономиста, потому что все, кого я знаю, всегда говорят: "Но, с другой стороны…"

Я рассказал одному из экономистов анекдот о том, как три человека очутились однажды вместе у врат Царства небесного. Поскольку у святого Петра было место только для одного, он обещал отдать его представителю самой древней профессии. Один из троих, выступив вперед, сказал: "Думаю, это я, поскольку я хирург. Всем нам известно, что Бог создал мир за шесть дней, а потом, сотворив Адама, он из ребра его сотворил женщину — а ведь это была хирургическая операция". Но, прежде чем первый успел переступить порог рая, вперед выступил другой: "Одну минуту. Я инженер, до сотворения человека везде царил Хаос. Всевышнему пришлось тру-диться шесть дней и шесть ночей, чтобы преодолеть его, а для этого без инженерного искусства не обойтись". Не успел святой Петр ответить, как вперед выступил третий: "Ну а я экономист. А откуда, вы думаете, взялся весь этот Хаос?"

Томас Джефферсон однажды сказал о юристах: "По каждому вопросу юристы расходятся во мнениях примерно половина на половину. Если бы мы действовали только в тех случаях, когда мнения совпадают, мы бы никогда ничего не сделали". Думаю, то же самое можно сказать и об экономистах.

Одно было абсолютно ясно: для сокращения дефицита нам следовало вытопить жир, накопившийся в федеральном бюджете за десятилетия плохого управления и непродуманных, расточительных программ, и убедить конгресс прекратить ежегодно добавлять его к бюджету. Но как раз в тот момент, когда стало ясно, что нам необходимы новые сокращения, коалиция, образованная для того, чтобы провести проект уменьшения налогов за три года на 25 процентов и сокращения бюджета, начала распадаться.

До выборов 1982 года оставалось меньше года. Многие демократы, ценой риска поддержавшие эти законопроекты, вернулись в лоно своей партии; Тип О’Нил и другие лидеры демократов вернули их к повиновению, предупредив о возможности потери ими важных постов в комитетах конгресса, а также лишения финансовой поддержки партии во время избирательной кампании.

Даже многие консерваторы-республиканцы опасались неудачи на выборах из-за экономической ситуации. Не разделяя моей веры в то, что уменьшение налогов сможет оживить экономику, они начали оказывать на меня давление, чтобы вынудить увеличить налоги и государственные расходы. Короче говоря, как писали тогда некоторые журналисты, казалось, что период моих безоблачных отношений с конгрессом завершился.

Нам пришлось отказаться от намерения сократить миллиарды, мошеннически растрачиваемые в системе социального обеспечения. Среди прочих вопиющих нарушений обнаружилось, что ежемесячные пособия рассылались восьми тысячам пятидесяти гражданам, которых не было в живых в среднем уже более шести лет. Причем демократы обвиняли нас, что мы обрекаем стариков на голодную смерть. (Позднее мы общими усилиями обеих партий разработали программу, гарантировавшую надежность системы на годы вперед.) Затем "Атлантик мансли" опубликовал статью с критическими высказываниями Дэвида Стокмана, директора департамента управления и бюджета, о бесполезности программы экономического возрождения. Эд Мис и другие ответственные работники аппарата Белого дома (а также Нэнси) убеждали меня потребовать отставки Стокмана как ренегата.

Я пригласил его на завтрак в Белый дом. Я свой завтрак съел, он к своему не притронулся. Стокман выразил готовность уйти в отставку, но сказал, что автор статьи, его друг, опубликовал замечания, сделанные им в частном порядке; я его отставку не принял. Хотя я и не сожалею о своем решении, он впоследствии написал о нашей программе экономического возрождения нечто совсем не соответствующее действительности. В своей книге он изобразил себя борцом — в том числе и со мной — за сокращение расходов.

В первые месяцы нашей администрации Стокман неплохо поработал в департаменте управления и бюджета, но был одним из первых в нашей команде, кто выступил за увеличение налогов, прежде чем их уменьшение могло сказаться на состоянии экономики. Более того, много раз, когда я предлагал подтолкнуть конгресс сократить расходы на какую-то определенную программу, он неизменно отвечал, что это безнадежное дело, что на Капитолийском холме оно обречено на провал. Стокман был одним из тех, кто за несколько дней до Рождества в 1981 году убеждал меня отказаться от моей программы и увеличить налоги. Я записал тогда в дневнике:

"Спад углубился, опрокинув наши прежние расчеты. Теперь моя команда настаивает на увеличении налогов, чтобы препятствовать росту дефицита. Я сопротивляюсь. Нахожу, что уменьшение налогов приведет путем стимулирования экономики к росту доходов. Я намерен дождаться результатов".

В течение трех последующих лет меня постоянно вынуждали отказаться от экономической программы. Я пошел на некоторые компромиссы. Чтобы добиться поддержки конгрессом дополнительных сокращений расходов и показать финансовым кругам наше твердое намерение сократить дефицит в 1982 году, я заключил соглашение с демократами в конгрессе, предусматривающее некоторое увеличение налогов (что должно было составить свыше 98,3 миллиарда долларов за три года) при условии их согласия на сокращение за то же время расходов на 280 миллиардов. Позднее демократы отказались выполнить это условие, и сокращения расходов не произошло. Я также согласился на осуществление программы военной модернизации более медленными темпами, чем мне этого хотелось. Но за этими исключениями я был твердо намерен осуществлять свою программу до конца, преодолевая всякое сопротивление.

Нэнси иногда называет меня упрямым. Что ж, в данном случае я действительно проявил упрямство. Я считал себя правым. Для того чтобы уменьшение налогов привело к экономическому возрождению, необходимому для снижения процентных ставок, инфляции и безработицы, требовалось время. Я твердо верил, что нам следовало только ждать.

Противоречия в этом вопросе определяли мой первый срок в Белом доме. Подождем, пока начнут сказываться результаты уменьшения налогов и расходов, говорил я. Они не дают никаких результатов, они ни к чему не приведут, давайте увеличим налоги, возражала другая сторона.

Записи в моем дневнике за 1982 год иллюстрируют эту борьбу, какой она представлялась мне из Овального кабинета:

"11 января

В Белом доме побывали республиканские лидеры палаты представителей. Все они, кроме Джека Кемпа, твердо стоят за новые налоги и сокращение расходов на оборону.

Похоже, что год предстоит не из легких.

20 января

Первая годовщина (вступления в должность президента). День был тяжелый. Совещание по бюджету и всеобщие требования об увеличении акцизных сборов… В конце концов я уступил, но против своего желания.

21 января

Встретился с представителями Торговой палаты США. Они убедительно просили меня не увеличивать налоги. Меня задели за живое их слова, что, поступив таким образом, я отрекусь от своей собственной программы. Именно это я и сам чувствую. После встречи я сказал Эду (Мису), Джиму (Бейкеру) и Майку (Диверу), что нам следует вернуться к нашим планам. Я просто не могу согласиться на увеличение налогов. Мы снова этим займемся с утра…

22 января

Я сказал своим, что не пойду на увеличение налогов. Если меня станут критиковать, то пусть уж лучше критикуют за дефицит, чем за отступление от нашей экономической программы. Отправляюсь в Кемп-Дэвид работать над обращением к конгрессу о положении в стране.

26 января

Интересно, привыкну ли я когда-нибудь выступать перед обеими палатами конгресса. Я произнес миллионы речей во всех возможных местах, перед самой разной аудиторией, но тут меня бросает в дрожь. Однако все обошлось. Обращение было принято хорошо, и, я думаю, речь имела успех.

28 января

…Пресса пытается представить дело так, что якобы я стараюсь свести на нет результаты "нового курса". Я напомнил им, что голосовал за ФДР четыре раза. Якобы я пытаюсь уничтожить "великое общество". К нашему теперешнему безобразию нас привела война, объявленная бедности Линдоном Джонсоном… Надеюсь, что я не становлюсь чрезмерным оптимистом, но некоторые экономические показатели обнаруживают тенденцию к увеличению, так что, может быть, спад уже достиг своего предела и ситуация начнет улучшаться. На рынке самое большое повышение с марта прошлого года.

22 февраля

Деловой завтрак. Я убежден в необходимости обратиться к стране по поводу нашего бюджета и состояния экономики. Пресса нам порядком навредила, и результаты сказываются в опросах общественного мнения. Люди плохо разбираются в экономической программе. Им внушили, что она провалилась, а она только что начинается.

23 февраля

Встречался сегодня утром с республиканскими лидерами в конгрессе. Они нервничают из-за дефицита и, похоже, убеждены в необходимости отступления от нашей программы — налоги и расходы на оборону. И все же они вроде бы не склонны пойти на сокращения бюджета, которых мы добивались…

26 марта

Получил информацию о советской экономике. Дела у них плохи, и, если мы урежем им кредит, им придется признать свое поражение или голодать.

Состоялись заседания кабинета по проблемам нашей собственной экономики. Дальнейшие сокращения бюджета абсолютно необходимы. Демократы пока что никак себя не проявляют. Наша стратегия заключается в том, чтобы прийти к межпартийному соглашению по привилегиям, только там можно найти реальные источники экономии.

30 марта

Пресс-конференция. Несколько конгрессменов явились для фотографирования. Один из них из округа Тампико принес сувениры с моей родины и фотографию, которая произвела на меня фантастическое впечатление. За день до выборов, 3 ноября 1980 года, кто-то сфотографировал радугу, одним своим концом уходившую прямо в дом, где я родился… Сенаторы Боб Доул и (Рассел) Лонг заходили поговорить о дефиците. Мне нравится сенатор Лонг, он демократ, который всегда нас поддерживал, но теперь он считает, что единственный способ борьбы с дефицитом — значительное увеличение налогов. Я никак не могу с этим согласиться…

14 апреля

Встречался с нашей командой для обсуждения бюджета. Мне кажется, мы близки к выработке приемлемой позиции, но для этого Кэп У. должен будет урезать военный бюджет на 5 миллиардов долларов плюс сокращение на 2 миллиарда фонда зарплаты, затрагивающее уже всех без исключения. Кэп недоволен, я тоже, но ставки слишком высоки, чтобы не пойти на это.

15 апреля

День подоходного налога. Против уплаты налогов организуются демонстрации, а демократы в конгрессе требуют, чтобы мы отменили, хотя бы частично, программу уменьшения налогов.

19 апреля

Встреча с республиканскими лидерами в конгрессе. Речь шла о бюджете. Мне кажется, они испытали облегчение, узнав о моей готовности пойти на некие компромиссы ради соглашения между партиями по выработке единой программы. Я позвонил Типу О’Нилу. Не уверен, что он пойдет на это. Тип настоящий либеральный приверженец "нового курса". Он искренне верит, что мы добиваемся процветания для богатых.

23 апреля

…Группа, занятая обсуждением бюджета, похоже, неспособна прийти к какому бы то ни было единству мнений. Если мы не сможем прийти к соглашению перед лицом грозящего нам дефицита, я обращусь к стране по телевидению, и тогда — жди кровопролития.

26 апреля

…В 10.15 выступил перед 2000 представителей Торговой палаты. Какая отличная поддержка. Они прерывали меня с десяток раз. Я говорил о бюджете и о нашей экономической программе, (позже) совещание по бюджету. Наша команда завтра снова встречается по этому поводу с демократами. Чувствую, что наши приустали, а демократы добиваются новых уступок. Демократы идут на уловки — они хотят, чтобы я аннулировал программу уменьшения налогов на третий год. Ни за что на свете!

27 апреля

Итак, похоже на то, что три недели переговоров о бюджете ни к чему не привели. Демократам нужен какой-то лозунг в предвыборной кампании, и, судя по тому, что заявляли журналистам Тип и Джим Райт, это будет провал моей программы оздоровления экономики (к ее осуществлению так и не приступали). Что ж, завтра повидаюсь с Типом.

28 апреля

Самое крупное событие дня — встреча с Типом, Говардом Боулингом, Джимом Райтом, Джимом Бейкером, Эдом Мисом, Доном Риганом и Дэйвом Стокманом. Это все результат моего звонка Типу. Мнения "банды семнадцати" относительно бюджета и дохода сблизились. Сочетание сокращения бюджетных ассигнований и увеличения дохода достигло у республиканцев 60 миллиардов долларов и у демократов — 35. Нужно было торговаться, тем более что наш первоначальный пакет предусматривал 101 миллиард. Я даже не упоминал этой цифры, но начал с 60 миллиардов. Спустя три часа мы так ничего и не добились. Наконец, я предложил разделить разницу пополам, но они отказались. Тем все и кончилось.

29 апреля

…Писал текст для сегодняшнего вечернего выступления по телевидению. Закончил в 5 часов. В 8 часов выступил. Надеюсь, что результаты будут…

30 апреля

После вчерашнего телевизионного выступления количество звонков и телеграмм, поступивших в Белый дом, побило все рекорды. К трем часам дня было 2723 телеграммы "за" и 373 "против", из телефонных звонков 4745 "за" и 1103 "против". Встретился с некоторыми из "банды семнадцати", они собираются вместе приступить к бюджету.

4 мая

…(как показал опрос общественного мнения) мою речь слушала меньшая, чем обычно, аудитория, возможно, потому, что выступление состоялось неожиданно и без предварительных объявлений. Люди запутались с этой бюджетной проблемой, и мой рейтинг упал.

5-7 мая

До сегодняшнего дня, пятницы, не доходили руки до дневника. В среду начали происходить события. Мы собрались вместе с бюджетной комиссией, возглавляемой сенатором Питом Доменичи, и выработали компромиссное решение. Голосование было 11:9. Получился неплохой бюджет, дефицит сократится до 106 миллиардов в будущем году, до 69 — в 84 году и до 39 — в 85-м. Демократы вопят и бессовестно лгут, обвиняя нас в подрыве социального обеспечения; наши меры его не затрагивают.

11 мая

Демократы выступили в палате представителей с предложением по бюджету. Согласно этому предложению, сумма налогов должна увеличиться на 151 миллиард, а почти вся экономия должна осуществиться за счет… обороны.

18 мая

Сенат как будто склоняется к согласию с нашей программой бюджета, и палата представителей тоже близка к компромиссному решению.

19 мая

Нэнси очень подавлена состоянием здоровья отца, что вполне понятно. Мне так хочется поговорить с ним о вере. Он всегда был агностиком и теперь, думаю, в первый раз в жизни узнал, что такое страх. Я верю, что для него настал момент обратиться к Богу, и очень хочу помочь ему.

20 мая

День рождения Рона. Но день очень трудный, большую часть времени провел в телефонных разговорах с конгрессменами на тему о бюджете. Многие на нашей стороне, но кое-кто из тех, с кем я говорил, разделяя нашу точку зрения, будут тем не менее голосовать против, так как компромисс им не по вкусу. Компромисс никогда не бывает никому по вкусу, но это — лучшее, чего можно достичь и что может отчасти служить оправданием сделанных вами уступок.

21 мая

Борьба началась. Бескровная, но неприглядная. Целый день звоню конгрессменам. Предполагается, что сенат примет сегодня вечером бюджет, не слишком отличающийся от моего. В палате представителей рассматривается 5 проектов, один из которых, под названием межпартийный бюджет экономического возрождения, похож на сенатский билль. Голосование в палате в следующий понедельник. Звонил Дон Риган; уровень инфляции последние полгода — 2,8 процента, а в прошлом году — 8 процентов.

22 мая

Билль о бюджете принят сенатом 49 против 43. Теперь дело за палатой представителей, где представлено семь проектов, и только один из них подходящий… Голосование начнется в понедельник. Сначала голосуется наш проект, но потом (в соответствии с правилами)… даже если (наш) пройдет, действительным будет считаться принятый последним.

24 мая

Ненавижу понедельники. Дни, когда встречи, консультации, интервью накладываются друг на друга, так что я даже не могу просмотреть собственные заметки, сделанные для памяти, которыми у меня завален весь стол. Провели заседание по вопросу о санкциях (в связи с ограничениями свободы в Польше), по сокращению советских кредитов и версальскому экономическому совещанию на высшем уровне. Было много разговоров о том, как избежать конфронтации с союзниками. Я твердо сказал, что это наш последний шанс отрезвить Советы, а для них — определиться по отношению к нам.

25—30 мая

С прошлого вторника в Калифорнии. Со среды до субботы — на ранчо. Я звонил конгрессменам по поводу бюджета, который у нас не прошел, но и у демократов тоже, поэтому бюджета нет вообще. В четверг, пятницу и субботу ездил верхом. Только в субботу вечером показалось солнце…

22 июня

Целый день работал без перерыва. (Встречался) с лидерами конгресса, что, вероятно, сыграло свою роль, потому что бюджет прошел в палате 211 против 208… Встречался с сенаторами (Ричардом) Люгером и (Джейком) Гэрном по поводу билля о субсидиях при выплате ссуд на покупку домов. Оба они наши друзья и сторонники, но мне все-таки придется наложить вето на их билль… Хинкли был сегодня оправдан по причине психической невменяемости… По этому поводу было много шума.

29 июня

Рост экономических показателей свидетельствует о начале перемен. Процесс будет медленным и мучительным.

12 июля

…Действительно сложная и до сих пор нерешенная проблема — оборонный бюджет и предположения, которые должен представить конгрессу Дэйв Стокман в отношении дефицита в ближайшие пять лет. Сокращение расходов на оборону будет способствовать созданию как у союзников, так и у врагов впечатления, которое мне совсем не нравится. Но сообщения Дэйва о дефицитах поразят всех в мире как раз тогда, когда дела у нас начинают идти на лад.

4 августа

Решение о поправке к конституции, где речь идет о сбалансировании бюджета, принято 69 голосами против 31. Решающий голос принадлежал Расселу Лонгу. Встретился с Джеком Кемпом (наедине) и затем на общем совещании с руководством. Он непоколебимо убежден, что мы сделали ошибку, увеличив налоги. (Я в конце концов одобрил увеличение на 98,3 миллиарда за три года акцизных налогов и налогов с предпринимателей в ответ на согласие демократов на сокращение бюджета за тот же срок на 280 миллиардов.) Фактически он сам не прав. Увеличением налогов мы платим за сокращение бюджета.

7 августа

Вернулись в Белый дом. Продолжал начатое в субботу длинное письмо Лойалу, написать которое чувствую своим долгом. Я за него боюсь. Здоровье его резко ухудшается. (В молодости у отца Нэнси было переживание, подорвавшее в нем веру в Бога. Я твердо верю в высшую силу и хотел доказать ему, что он заблуждался, и убедить его увидеться со священником перед концом, чтобы вновь обрести веру, поэтому я не мог не написать ему.)

9 августа

…вернувшись, застал Нэнси в слезах. Ее отец опять в больнице. Она едет к нему в среду. Желал бы я разделить с ней ее боль…

10 августа

Большую часть дня провел во встречах с членами конгресса по поводу билля о налогах. У нас сложное положение, и нам придется нелегко…

15 августа

Работал над речью. Около тридцати членов конгресса (республиканцы) и наши сотрудники присутствовали на завтраке. Обсуждался билль о налогах. Встреча была полезной, и достигнут некоторый прогресс. Вновь занялся речью. Говорил с Нэнси. Она в очень подавленном состоянии, считает, что Лойал может умереть в ближайшие несколько дней. Желал бы я быть с ней сейчас и помочь ей.

17 августа

Лучшая реакция на мое вчерашнее выступление — рынок… второй такой подъем за всю историю, продано 93 миллиона акций — это почти рекорд. Сити-Бэнк присоединился к остальным, установившим 14-процентные ставки. Проценты по вкладам поднялись до 7,9 процента после 10 лет упадка.

18 августа

Завтра решающий день в палате. Большую часть дня провел в беседах с конгрессменами, в группах и индивидуально. Встречался с закоренелыми консерваторами в парадной столовой. Затем с 20 демократами-консерваторами, представителями южных штатов. Они во многом на моей стороне. Затем серия встреч один на один. Нэнси говорит, что прошлой или позапрошлой ночью Лойал просил позвать к нему священника.

19 августа

Доктор Лойал умер сегодня утром. Слава Богу, Нэнси была не одна. Там были Рон и Дори (жена Рона). Ужасно, что я здесь, а не там с ней. Весь день звонил конгрессменам по поводу билля о налогах, и сегодня он был принят. За — 103 республиканца и больше половины демократов (225), против — 207. Тип О’Нил обратился с речью к республиканцам, объяснив им, почему им следует меня поддерживать. Мне это показалось странным. Мы оба разделяем одну позицию. Сегодня голосование в сенате, и билль принят 53 голосами против 47. Некоторые наши ультраконсерваторы снова нам изменили. Собираюсь в Финикс к своей любимой. (Пакет налоговых законов принят, но наши экономические проблемы отнюдь не решены.)

23 сентября

Экономическое совещание в кабинете. Ни плохо, ни хорошо. Ясно одно, спад прекратился. Индекс цен в августе — треть одного процента, что означает годовой уровень инфляции меньше 3,3 процента.

1 октября

Собирался уехать пораньше в Кемп-Дэвид, но в палате началась возня вокруг поправки о сбалансировании бюджета. Сначала они представили ее как прямой законодательный акт, что было должным образом отвергнуто подавляющим большинством голосов. Затем она была представлена как поправка к конституции, для чего требовалось большинство в две трети голосов. Большинство было внушительным, но двух третей не набралось. Выступив перед представителями прессы, я напустился на демократических лидеров в палате представителей, которые несут за это ответственность.

16-17 октября. Кемп-Дэвид

…Субботнее обращение к стране было посвящено экономической ситуации. Я процитировал ФДР и сказал, что самая большая наша проблема — страх.

2 ноября

День выборов!

У меня не было времени думать о выборах. Консультация по национальной безопасности… об "МХ", затем заседание комитета… затем консультация по возможному развитию ситуации с бюджетом. Дела у нас плохи. Наши предположения оказались несостоятельными, и нам угрожает дефицит в 200 миллиардов, если мы не сотворим каких-нибудь чудес. Кстати, о чудесах — подъем на рынке более чем на 20 пунктов.

Выборы: потеря 25 мест в палате, чего и следовало ожидать, могло быть хуже. В сенате положение не изменилось — 54:46. К сожалению, выбыла Миллисмент Фенвик. Но самое приятное: в Калифорнии губернатор и сенатор — наши. Прощай, Браун!

3 ноября

Пресс-конференция в Розовом саду по результатам выборов. Я уверен, их встревожил мой счастливый вид. Прибыл премьер-министр Италии (Джованни) Спадолини. Он мне нравится. Приятная встреча и затем завтрак… при нем Италия стала надежным союзником… Длительное совещание по бюджету. Нам предстоят нелегкие решения, если мы в самом деле намерены сократить дефицит… Тем временем экономика по-прежнему на подъеме. Сегодняшний день на Уолл-стрит побил все рекорды — 1065. Причина — результаты выборов, демократам не удалось преуспеть настолько, чтобы изменить наш курс.

12 ноября

Почти вся вторая половина дня прошла в обсуждении бюджета. Нам предстоит бой, но мы должны осуществить серьезные сокращения.

18 ноября

Встретился с сенаторами Бейкером и Бобом Майклом. Они меньше расстроены, чем я ожидал, экономической ситуацией и результатами выборов. И все же они предсказывают осложнения в связи с тем, что нам придется сделать ввиду продолжающейся безработицы и ожидаемого бюджетного дефицита.

14 декабря

Почти всю вторую половину дня выслушивал информацию по вопросу дефицита и о том, как мало у нас шансов осуществить новые сокращения бюджета".

Наверно, правда, что темнее всего бывает перед рассветом. Хотя мне это было неизвестно, но, когда я делал последние записи в дневнике, в стране уже начался самый длительный за мирное время период экономического роста. Экономисты-исследователи говорят, что поворот начался в ноябре 1982 года, как раз через год после того, как осуществилась первая фаза рассчитанного на три года 25-процентного сокращения налогов.

Прошел еще год, прежде чем экономическая экспансия набрала полный ход, но мы уже вступили на этот путь. Мы начали постепенно освобождать инициативу и средства людей от правительственного гнета и получили в ответ взрыв экономической активности, который должен был привести к уменьшению безработицы, уровня инфляции и процентных ставок.

Когда экономика начала оживать, я начал шутить со своими в Овальном кабинете: "Вы заметили, они уже больше не называют ее "рейганомикой"?" До начала процесса возрождения "рейганомика" была уничижительным синонимом экономики.

Я считал президентские выборы 1984 года важнейшим делом — не потому, что мне хотелось пожить еще четыре года в Белом доме, но потому, что, по моему убеждению, наши завоевания предыдущих четырех лет были под угрозой. Хотя она никогда об этом не заговаривала, я думаю, Нэнси предпочла бы, чтобы я не выставлял свою кандидатуру на новый срок. Но у меня не было на этот счет ни малейших сомнений. Я хотел сохранить достигнутое нами и сделать еще многое, чего не успел осуществить. В области внутренней политики речь шла в первую очередь о сокращении дефицита и сбалансировании бюджета.

Хотя прогресс был налицо, появилась возможность еще более стимулировать экономику за счет более простой и справедливой системы налогов. Я хотел убедить конгресс уменьшить лишние расходы в бюджете и продолжить процесс ограничения правительственного вмешательства в нашу жизнь, я по-прежнему надеялся за предстоящие четыре года сбалансировать бюджет.

На мой взгляд, бывший вице-президент Уолтер Мондейл, кандидат демократов на выборах 1984 года, был еще одним типичным либералом нового толка в демократической партии, выступающим за высокий уровень налогов и расходов. Он явно расходился во взглядах с основателями партии — Томасом Джефферсоном и его друзьями, убежденными в том, что лучшее правительство — это малочисленное правительство и что "правительства не есть господа, но слуги управляемого ими народа".

В 1984 году Демократическая партия превратилась в конгломерат блоков и объединенных узкими интересами группировок, в конкретные цели которых входило присвоение общественного богатства в возможно больших количествах ради своего собственного блага. Партия Томаса Джефферсона стала партией больших обещаний, большого правительства и больших налогов — чем больше, тем лучше.

И все же, когда я наблюдал за выступлением Мондейла на съезде Демократической партии в Сан-Франциско, мне показалось (за одним важным исключением), что он старался походить на республиканца. Явно чувствуя консервативный дух аудитории, по горло сытой огромным составом правительства, он заговорил о прежних ценностях, о повышении эффективности правительства и пообещал осуществить кое-что из того, что уже делалось нами. Но у него это прозвучало так, как будто он вынужден прибегнуть к таким мерам ради выхода из экономического кризиса. Только раз он показал себя в истинном свете, пообещав увеличить налоги на богачей в целях сокращения дефицита, — после того как его представил сенатор Эдвард Кеннеди, поносивший меня как друга богачей.

Мондейл пытался изобразить дело так, словно он совершенно изменился. Но я-то знал, что, став президентом, он сразу же обретет свое подлинное лицо и объединится с конгрессом, чтобы резко увеличить налоги, что подорвет начавшееся возрождение и уничтожит все созданное нами за четыре года.

Через несколько дней после съезда Демократической партии я принимал участие в церемонии открытия летних Олимпийских игр в Лос-Анджелесе. Находясь там, я вновь ощутил возродившуюся национальную гордость американцев, от чего у меня стало тепло на душе. Ожидаемое мной духовное возрождение шло так же бурно, как и экономическое развитие. Америка вновь обрела свою национальную гордость и уверенность в будущем. Более чем когда-либо я сознавал, что мы должны все преодолеть и возврата к прошлому быть не может.

Из Лос-Анджелеса Нэнси и я направились на ранчо, где провели почти две недели без перерыва — раньше мы никогда так подолгу там не жили. Погода была великолепная, кроме одного туманного дня, но даже и в этот день мы, как обычно, ездили утром верхом. Всю вторую половину дня я проводил, подрезая деревья и занимаясь всякими другими хозяйственными делами.

В то время в газетах много писали о том, что в случае переизбрания я собираюсь увеличить налоги. "Они ищут любой повод, чтобы обвинить меня в увиливании, — записал я тогда в дневнике. — Так нет же, при мне не будет новых налогов, а Мондейлу теперь никуда не деться от своего предвыборного обещания увеличить подоходный налог".

После того как кандидатуры Джорджа Буша и моя были предложены на второй срок в Далласе, среди всеобщего ликования и возбуждения я сказал в своей речи, что у избирателей был самый четкий выбор между двумя партиями за пятьдесят лет: несмотря на попытки демократов в Сан-Франциско переменить тон, выбор по-прежнему оставался между правительством "пессимизма, страха и ограничений и правительством надежды, уверенности и развития". После моего выступления Рэй Чарльз спел "Америка — прекрасная страна", и я думаю, что не было никого среди присутствовавших, кто бы не прослезился.

Убежден, что когда-нибудь, может, еще при моей жизни, у нас президентом будет женщина, и я часто думал, что лучший способ подготовить для этого почву — выдвинуть и избрать женщину вице-президентом. Но мне кажется, Мондейл сделал серьезную ошибку, объединившись с Джеральдиной Ферраро. По-моему, он промахнулся, избрав для этой цели члена конгресса, о которой никто никогда не слышал, и выдвинув ее кандидатуру на этот пост. Множество женщин-губернаторов в нашей стране доказали свою способность выступить в этой роли, но он ими пренебрег. Думаю, если бы республиканцы пошли на такой шаг, например с Джин Киркпатрик (нашим представителем в ООН), в этом было бы больше смысла. Не знаю, кто из демократов подошел бы больше, но Мондейл выбрал Джеральдину Ферраро просто потому, что в моем окружении не было женщин. Тем не менее выбор оказался не самым удачным.

В ходе каждого дня избирательной кампании Мондейл все более злил меня. Его основной темой было то, что я — лжец. Он утверждал, что я лгу, обещая не увеличивать налоги, если меня выберут, что на самом деле я как раз собираюсь их увеличить и что у меня даже готов план на этот счет. Я повторял все время, что не буду увеличивать налоги, а он твердил, что я лгу и ввожу людей в заблуждение.

Многие из наших основных сторонников говорили Джорджу Бушу и мне, что нам нечего опасаться Мондейла с Ферраро, так как экономика процветает, а путь к избирательным урнам определяется кошельком. Уровень инфляции упал до 4,6 процента, безработица резко сократилась, учетные банковские ставки были намного ниже, чем четыре года назад, и в опросах общественного мнения я намного опережал Мондейла.

Но, несмотря на все это, я не позволял себе излишней самоуверенности. Я никогда не любил проигрывать и теперь взялся за избирательную кампанию всерьез. Победа никак не представлялась мне легкой, и все лето и осень мне было немного не по себе.

В избирательной кампании я всегда предпочитаю действовать так, как будто я отстаю на один голос; самая большая ошибка кандидата — избыток уверенности в себе. В избирательной кампании может случиться все; так что оно и к лучшему, что я побаивался, поскольку, по мнению многих, я чуть было не загубил все дело в ту осень в первых дебатах с Мон-дейлом.

В начале октября по завершении дебатов в Луисвилле я записал в дневнике:

"Должен признаться, я проиграл. Мондейл то и дело повторял самые бессовестные вещи, я же, вероятно, так был напичкан фактами и цифрами, что в дискуссии просто не потянул. Во всяком случае, я себе не понравился. И все же Мондейл не смог опровергнуть ни одного из представленных мной фактов, а только повторял все время абсолютно лживые измышления. Но в прессе уже два дня подряд называют его победителем".

Готовясь к встрече, я провел слишком много часов над инструкциями, в натаскиваниях и прикидочных дебатах и в день настоящих дебатов просто переутомился.

Не думаю, чтобы кто-нибудь мог удержать в своей голове все те факты, которыми набивали мою голову в предшествующие дебатам дни; пару раз я действительно сказал глупость.

Хотя я и не обвиняю их в этом, но в каком-то смысле желавшие помочь мне люди мне только навредили. Дебаты приближались, и все вокруг меня начали говорить: "Вам нужно знать это… и это…" И они забивали мне голову всякого рода подробностями, формальностями и статистикой, как будто мне предстояло сдавать экзамены. И наконец, когда дебаты начались, я осознал, что не в состоянии владеть всей этой информацией и в то же время быть на высоте как полемист.

Я не часто прихожу в уныние, но горжусь своей способностью выступать публично — в конце концов, я оратор. Общее суждение, что дебаты я проиграл, не слишком меня порадовало. Многие мои сторонники пытались меня поддержать. Но я знал, что споткнулся два-три раза на глазах у миллионов, и это меня смутило.

После Луисвилля у меня были основательные причины для беспокойства по поводу исхода кампании. В нескольких опросах общественного мнения, проведенных после дебатов, некоторые мои сторонники усомнились во мне, а некоторые всесве-дущие личности заявляли в газетах, что мои ошибки доказывают, что я слишком стар, чтобы быть президентом. Один из корреспондентов телевидения при Белом доме утверждал даже, что дебаты в Луисвилле выявили якобы то, что он назвал "фактором дряхлости".

Вторые дебаты — по внешней политике — должны были состояться в Канзас-Сити через две недели, так что у меня был еще один шанс. Еще одна неудача — и отправляться бы нам с Нэнси навсегда к себе на ранчо.

Я решил больше так не готовиться, как перед первыми дебатами, и правильно сделал, потому что на вторых дебатах произошло нечто, чего, я думаю, никогда бы не могло произойти, если бы я переутомился перед этим. Один журналист спросил меня, не будет ли мой возраст помехой в избирательной кампании. Я полагаю, это был вежливый способ напомнить о моих семидесяти трех годах и моих затруднениях в предыдущих дебатах.

Ответ получился у меня как-то сам собой. Я не ожидал такого вопроса и не продумывал заранее ответ на него. Я просто сказал: "Я не намерен воспользоваться в политических целях молодостью и неопытностью моего оппонента".

В толпе захохотали, и телевизионные камеры запечатлели смеющегося Мондейла. Я уверен в том, что, будь я так же напичкан фактами, как и перед первыми дебатами, я никогда бы не нашелся так ответить; пропитавшись фактами, как накануне экзамена, человеческий ум теряет гибкость.

По подсчетам некоторых журналистов, в ходе дебатов в Канзас-Сити Мондейл двадцать два раза выступил с жесткими личными выпадами против меня, главным образом подвергая сомнению мои способности руководителя. Но, по свидетельству прессы, большинство следивших за дебатами в тот вечер запомнили именно этот мой ответ. Полагаю, они убедились, что я не настолько одряхлел. После моих ошибок в предыдущих дебатах, кажется, хотя я и не уверен, мне удалось поправить дело этими словами. Но этот инцидент вновь напомнил мне, какое огромное значение в жизни могут иметь непредсказуемые, даже мелкие подробности.

Помимо дебатов от избирательной кампании 1984 года в моей памяти сохранились еще два момента. Первый — энтузиазм неквалифицированных рабочих, традиционно поддерживавших моих прежних соратников по Демократической партии. В то время как Уолтер Мондейл, Тэд Кеннеди и Тип О’Нил все время твердили, что я "кандидат богачей", везде, где бы я ни был, толпы рабочих шумно выражали свое одобрение, когда я спрашивал, не лучше ли им теперь живется, чем четыре года назад. Страна была вновь на подъеме, и они получили свою долю плодов экономического возрождения.

И еще одно я запомню навсегда: совершенно неожиданные для меня симпатии и поддержка со стороны студентов университетов и колледжей. Хотя в посещаемых мною университетах всегда встречались несколько крикунов, подавляющее большинство студентов с энтузиазмом приветствовали политику прошедших четырех лет, и это меня действительно удивляло. Студенты 80-х годов совершенно не походили на тех, кого я знал, будучи губернатором за десять лет до того.

Через два дня после дебатов в Канзас-Сити, после насыщенной программы предвыборных мероприятий, начавшейся в университете штата Орегон и завершившейся огромным митингом на территории университета штата Огайо, я записал в дневнике: "Студенты университета Огайо были полны энтузиазма, небольшая кучка смутьянов только прибавила оживления всему происходящему. От любви к американской молодежи у меня перехватило горло. Мы завтракали в моем старом колледже. Эти четыре дня были самыми замечательными и останутся навсегда в моей памяти".

По мере приближения выборов опросы общественного мнения показывали, что после вторых дебатов я намного опережал Мондейла. Но мне по-прежнему было тревожно. Что, если, думал я, ознакомившись с опросами общественного- мнения, мои сторонники решат, что в их голосах нет необходимости? Я нажимал на своих сотрудников, побуждая их не щадить меня и организовывать как можно больше моих выступлений до выборов.

За два дня до выборов мы вылетели из Милуоки, чтобы принять участие в митингах в Миннесоте, Миссури и Чикаго, а затем прибыли в Сакраменто, где митинг должен был состояться на следующий день. Нэнси и я остановились в гостинице "Красный лев". Кровать в наших апартаментах помещалась на возвышении. Около половины четвертого утра Нэнси встала, чтобы взять еще одно одеяло, и полетела с этого возвышения так, что набила себе шишку на левой стороне головы величиной с яйцо.

Утром она с трудом могла двигаться, я очень за нее испугался, но осмотревший ее врач сказал, что ушиб, хотя и болезненный, обойдется без последствий. Все еще встревоженный, я приступил к выполнению своей программы. Выступая перед огромной толпой на ступенях собрания штата, я испытал приступ ностальгии— дважды на этом месте я приносил присягу перед вступлением в должность губернатора.

Оттуда мы вылетели в Южную Калифорнию на завершающую стадию предвыборной кампании и для участия в традиционном приеме в ночь выборов, когда все ожидают объявления результатов. Нэнси все еще ощущала последствия ушиба, но чувствовала себя лучше.

Во время обеда меня позвали к телефону — звонил Уолтер Мондейл, чтобы признать свое поражение.

На следующий день вместе с Нэнси, еще не оправившейся после падения, мы вылетели на "Ранчо дель сьело", где провели три дня, катаясь по утрам верхом и по вечерам занимаясь распиливанием упавших деревьев. Это было счастливое время. У меня было приподнятое настроение после выборов. Мы завоевали сорок девять штатов и пятьдесят один процент голосов. В результатах выборов я видел одобрение всему сделанному мной и мандат на продолжение своей политики.

Десять недель спустя в очень холодный день в ротонде Капитолия я дал торжественную клятву следовать этому курсу. Джордж Буш и я принесли присягу, как этого требует конституция, в воскресенье 20 января в Белом доме. На следующий день должна была состояться церемония инаугурации и парад. Но в воскресенье вечером представители инаугурационного комитета явились в Белый дом и предложили отменить парад и церемонию на открытом воздухе, поскольку прогноз на следующий день предвещал температуру минус 20° и ниже; врачи предупредили, что при такой температуре через 15 секунд наступает обморожение открытых участков кожи. Мы не могли подвергнуть такому испытанию оркестрантов и всех прибывших в Вашингтон для участия в параде, поэтому все было отменено и на следующий день около полудня Джордж и я вторично принесли присягу в присутствии почти тысячи человек в ротонде Капитолия.

Затем на традиционном завтраке с членами конгресса Тип О’Нил счел нужным сказать мне с глазу на глаз о том, что он отлично сознает значение того, что мы получили пятьдесят один процент голосов. Я воспринял его слова как признак готовности с его стороны проявлять большую уступчивость на этот раз. Но мои надежды не оправдались.

В тот вечер в честь инаугурации состоялось одиннадцать балов. Нэнси и я посетили их все и на каждом немного потанцевали.

На следующий день, 22 января, вновь началась работа. В области экономики моей главной целью в новом четырехлетии было сделать федеральный налог менее сложным и менее обременительным для тех американцев, которые являются истинными созидателями нашей экономики. Налоговая реформа, по моему мнению, не только способствовала бы экономическому росту, но и сделала бы всю налоговую систему более справедливой.

В 1986 году, после почти двухлетней борьбы с конгрессом, мы получили билль о налоговой реформе таким, каким хотели.

52

Многое из того, что свершилось за период моего президентства, принесло мне глубокое удовлетворение, но больше всего я горжусь экономикой. В 1981 году самой серьезной проблемой в стране был экономический кризис — даже не необходимость модернизировать наши вооруженные силы, потому что, не возродив экономику, мы не могли сделать страну снова могущественной или серьезно попытаться уменьшить опасность ядерной войны. Без экономического возрождения Америка не могла вновь обрести уверенность в себе и подняться на былой уровень. Только оздоровление экономики могло создать для нас такие возможности.

Экономический рост, начавшийся в октябре 1982 года, спустя год после осуществления первой фазы рассчитанного на три года сокращения налогов, к моменту моего ухода способствовал созданию более восемнадцати миллионов новых рабочих мест — самое крупное увеличение за такой период в истории. Тем временем число американцев, занятых на высокооплачиваемой работе, достигло рекордной цифры. Сейчас, когда я пишу эти строки, экономический рост продолжается уже восьмой год и по-прежнему идет в полную силу.

Двадцатипятипроцентное сокращение налогов и последовавшая за ним реформа налоговой системы создали предпосылки для такого экономического подъема, который привел к снижению уровня инфляции и процентных ставок, уменьшению безработицы и росту дополнительных доходов для федеральной казны. Сознавая, что они могли оставлять у себя большую часть своего заработка, люди старались зарабатывать больше. Эти деньги шли на покупку большего числа домов, мебели, бытовой техники, автомобилей.

Система налогов на личные доходы и доходы корпораций была упрощена, и сами налоги уменьшены до самого низкого с 1941 года уровня. Увеличение инвестиций в оборудование и производство значительно повысило конкуренцию среди рабочих. Вместо того чтобы тратить деньги на всякого рода уловки для избежания налогов, частные лица и предприятия начали продуктивно их использовать с целью обеспечения роста производительности труда и создания новых рабочих мест.

Хотя упрощение налоговой системы и не оправдало всех моих ожиданий, но закон о налоговой реформе 1986 года сократил число налоговых ставок в сфере личного дохода с четырнадцати до трех и уменьшил высшую ставку для большинства американцев (составлявшую в 1981 году 70 процентов) до 28 процентов — самого низкого уровня с 1931 года.

Зная, что они могли теперь удерживать за собой 70 процентов заработка вместо того, чтобы отдавать эту сумму правительству, наиболее состоятельные американцы вкладывали свои средства в новые проекты; но, вопреки предсказаниям некоторых либералов, приверженцев идеи больших налогов и больших расходов, налоговая реформа не принесла еще большего обогащения богачам за счет бедняков — дело обстояло совсем наоборот.

По новым законам более 80 процентов американцев платили самый низкий налог (15 процентов) или вообще никакого. Четыре миллиона семей с низким доходом были вообще освобождены от федерального подоходного налога. В то же время сумма подоходного налога, выплачиваемая одним процентом американцев с самым высоким доходом, возросла за период с 1981 по 1987 год более чем на одну треть — с 17,9 процента до почти 25 процентов. За тот же период сумма налогов, выплачиваемая беднейшей частью американских налогоплательщиков, сократилась почти на 20 процентов — с 7,4 процента до 6,1. Более 80 процентов дохода, поступающего от подоходного налога, с 1981 года взималось с налогоплательщиков, чей доход составлял свыше 100 тысяч долларов в год, в то время как сумма подоходного налога с тех, чей ежегодный доход был менее 50 тысяч долларов, сократилась на миллиарды долларов.

В общем и целом, рабочие места, созданные в период экономического роста, были выгодные. Более 90 процентов из них обеспечивали полную занятость. Свыше половины гарантировали заработную плату, превышающую 20 тысяч долларов, причем большинство из них было в управленческой и профессиональной сферах, принося средний доход более чем в 27 тысяч долларов. Значительная часть лучших вновь созданных рабочих мест досталась женщинам и представителям национальных меньшинств. За эти шесть лет средний доход американских семей возрос на 12 процентов по сравнению с уменьшением на 10,5 процента за предыдущее десятилетие. Валовой национальный продукт (стоимость всех товаров и услуг в США с поправкой на инфляцию) увеличился на 27 процентов, уровень промышленного производства возрос на 33 процента. Увеличение производительности труда американских рабочих способствовало росту конкурентоспособности американских товаров на мировых рынках.

Мы устранили государственное вмешательство и начали процесс приватизации экономики, но я отнюдь не хочу поставить это в заслугу себе — это сделали сами американцы, отреагировав тем самым на стимулы, присущие системе свободного предпринимательства. Я с изумлением и восхищением наблюдал за тем, как они это восприняли, как взялись за дело и превзошли все возможные ожидания. Поистине нет пределов тому, чего может достичь гордый свободный народ.

Уменьшив налоги в 1981 году и проведя закон о налоговой реформе в 1986-м, я осуществил многое из тех замыслов, с которыми пришел в Белый дом.

Но, с другой стороны, что касается сокращения федеральных расходов и сбалансирования бюджета, то тут мне удалось достичь меньшего, чем я желал. Это явилось одним из величайших разочарований для меня как для президента. Я не исполнил всех своих обещаний.

Я никогда не считал, что мы сумеем так быстро сократить расходы, чтобы молниеносно сбалансировать бюджет. Я знал, что на это потребуется время. В ходу было слишком много программ, на которых строилась жизнь и предпринимательская деятельность населения; нельзя было сразу их все отменить. Но мне хотелось возможно больше сократить расходные статьи бюджета правительства, которыми он оброс, как обрастает жиром входящий в возраст человек.

У меня не было иллюзий насчет легкости этого процесса. Мне уже пришлось выдержать такую борьбу в масштабах одного штата, и я знал, во что она обходится. Я знал, что сделать это будет нелегко, но возможно.

Со временем мы все-таки вытопили из правительственного бюджета немало жирку: уменьшили штаты аппарата, темпы его роста и расходы на него — и я горжусь этим. Но интересы крупного предпринимательства, имеющие влияние в конгрессе, не позволили нам сократить расходы в той мере, в какой я надеялся это осуществить и насколько этого требовало положение в стране.

На протяжении многих лет я утверждал, что сокращение налогов ведет к увеличению государственного дохода, потому что низкие налоги стимулируют экономический прогресс. И что же: за первые шесть лет с начала осуществления программы сокращения налогов, к концу 1981 года, доходы федерального правительства за счет налогообложения возросли на 375 миллиардов долларов — более чем в четыре раза по сравнению с предполагаемым увеличением. Этого было более чем достаточно, чтобы выделить 140 миллиардов на развитие военных программ. Но за тот же самый период конгресс увеличил расходы на 450 миллиардов долларов, так что шанс покончить с дефицитом был упущен.

Дефицит, как я часто повторял, порождается не слишком малыми налогами, но слишком большими расходами. Его создает не президент, а конгресс. Президенты не присваивают себе ни цента из средств налогоплательщиков; это могут делать только конгрессмены, а конгресс податлив на всякого рода влияния, никакого отношения не имеющие к разумному управлению.

Президенты могут предложить бюджет, организовать ему поддержку и сделать все от них зависящее, чтобы правительственные учреждения, находящиеся в их ведении, не расходовали деньги попусту. Они могут наложить вето на программу расходов, одобренную конгрессом. Но при нашей системе разделения власти именно конгресс утверждает финансируемые правительством программы и размеры ассигнований, необходимых для их осуществления.

Сорок восемь процентов федеральных расходов составляют средства, выделенные конгрессом на различные программы еще в прошлом и уже все равно что истраченные до того, как новая администрация приступит к составлению бюджета. Многим членам конгресса до этих денег уже не добраться. Раз программа пущена в ход, ни отменить ее, ни сократить на нее расходы невозможно. Каждая из этих программ, большинство из которых возникли и чудовищно разрослись в 60—70-х годах за счет поддержки со стороны определенных групп избирателей, способствует образованию в конгрессе влиятельных фракций и аппарата, обеспечивающего их существование. Как я однажды сказал в одной из своих речей, в тенденции правительства и его программ к разрастанию мы видим ближайшее подобие вечной жизни, какое нам дано узреть на земле.

Президенты могут добиваться сокращения расходов путем убеждения, но, помимо разговоров с членами конгресса и вынесения проблемы на суд общественности, их возможности ограничены. На протяжении многих лет партия, составляющая большинство в конгрессе (за последние пятьдесят девять лет пятьдесят пять это были демократы), изобрела множество ловких приемов для того, чтобы успешно препятствовать всем усилиям исполнительной власти как-то сократить расходы. Члены конгресса могут составить жизненно необходимый законопроект, а затем привязать к нему дополнительную статью, позволяющую в узких интересах чьей-то политической выгоды выбросить на ветер миллионы, отлично зная, что президент будет вынужден согласиться на неодобряемый им проект ради сохранения того, в чем он заинтересован.

Конгресс может помешать осуществлению такой важной меры, как принятие федерального бюджета, что он и делает из года в год. В каждом бюджете, представленном мной конгрессу, я предлагал сокращение расходов; если бы, например, были проведены сокращения, предложенные мной в 1981 году, совокупный дефицит с 1982 по 1986 год оказался бы на 207 миллиардов долларов меньше. Но мне никогда не удавалось провести бюджет целиком. Вместо этого у нас была серия резолюций, позволяющих правительству оставаться при деле и продолжать тратить деньги без официального бюджета. А тем временем конгресс, цинично пренебрегая истиной, возлагал вину за дефицит на Белый дом. Единовременные резолюции по расходам являлись ценными подарками представителям самых различных интересов и препятствиями на пути к реальному сокращению дефицита.

Когда какая-либо из таких резолюций поступала в конгресс, она обычно была толщиной в фут и длиной в тысячу четыреста страниц (как-то раз я растянул себе связки на руке, подняв одну из таких увесистых резолюций). Я никогда не поверю, что кто-либо из конгрессменов читал все эти тысячу четыреста страниц. Пресса, от чьего всевидящего ока в Вашингтоне не ускользнет ничто, редко вникает в этот процесс. Однако в этих резолюциях часто бывает нечто, обходящееся налогоплательщикам в миллиарды.

Буквально каждый представленный мной проект бюджета конгресс отвергал, выдавая мне вместо него очередную резолюцию. Если бы я наложил на нее вето, правительство было бы не в состоянии платить зарплату служащим или выделять средства на социальное обеспечение. Вся его деятельность тут же застопорилась бы, и ребенка выплеснули бы вместе с водой. Таким образом, я был у них в руках. Мне приходилось подписывать одну резолюцию за другой, и в результате мне так и не удалось добиться значительного сокращения расходов и я не смог убедить конгресс сбалансировать бюджет.

На мой взгляд, мы до тех пор не разрешим проблему дефицита, пока не будут выполнены три условия: нам необходимо больше контроля за расходами в конгрессе: нам необходима поправка к конституции, требующая от конгресса сбалансирования бюджета; необходимо также дать право президентам налагать вето на отдельные статьи законопроекта.

По-моему, первый американец, высказавшийся за поправку к конституции, был основатель Демократической партии Томас Джефферсон. После того как закончилось обсуждение конституции и она была одобрена, подписана и ратифицирована, он указал на вопиющее в ней упущение: там не были предусмотрены меры, не позволяющие федеральному правительству делать займы и входить в долги. Время ничего не изменило, вопиющее упущение так и осталось в конституции.

На протяжении последних пятидесяти девяти лет бюджет был сбалансированным только восемь раз. Пятьдесят один год он был дефицитным, и, как я уже говорил, пятьдесят пять лет из пятидесяти девяти демократы составляли в палате представителей большинство.

Каждый год в период моего президентства я просил конгресс внести поправку в конституцию, обязывающую федеральное правительство иметь сбалансированный бюджет, как это делается в любом налаженном хозяйстве или на предприятии. Но конгресс (и я должен признать, что обе партии проявляли оппозиционные настроения) сопротивлялся такому ограничению своей расточительности. Некоторого существенного прогресса удалось достичь: ограничение расходов согласно закону Грамма — Рудмена — Холлингса помогло умерить аппетиты конгресса. Но никогда не следует переоценивать готовность конгрессменов действовать в обход ими же установленных правил и стремление людей пользоваться для достижения своих целей чужими деньгами.

Я не возлагаю вину целиком на конгресс. Частично эта проблема определяется политическими реальностями. Всем известно, что участие в политической деятельности в США обходится очень дорого; добившись избрания, конгрессмены держатся за свои места, потому они и обращаются за поддержкой к группам, представляющим особые интересы и требующим от кандидатов за деньги, предоставляемые ими на финансирование избирательной кампании, особых услуг. После избрания конгрессмены расплачиваются за такие одолжения — из карманов налогоплательщиков.

Это одна из причин, почему президент должен иметь право налагать вето на отдельные статьи бюджета. Такое право я имел, будучи губернатором Калифорнии, обладают им и губернаторы еще сорока двух штатов. Когда ко мне поступал проект бюджета, я мог взять карандаш и сократить расходы по отдельным статьям до уровня, доступного для налогоплательщиков. Если в проекте было что-либо положительное, я мог его подписать, но при этом запретить какие-то преследующие чисто политические выгоды статьи. У законодателей была возможность отвергнуть мое решение, но ни в одном из 943 случаев применения мною права вето в Сакраменто они этого не сделали. Они не желали публично, на виду у своих избирателей, отстаивать проекты, выдвигаемые ими из личных соображений, или те, которые они провели через свои комитеты благодаря влиянию своих покровителей. Пока у президентов не будет такого права вето и не будет принята поправка к конституции, стране не избавиться от дефицитов, накапливаемых расточительным конгрессом, неспособным или нежелающим принять твердые решения, необходимые для сокращения расходов до приемлемого для страны уровня.

Хотя я и был разочарован тем, что не смог сделать большего, мы все же достигли прогресса в ограничении роста правительственного аппарата. Несмотря на сопротивление со стороны конгресса и бюрократии и продолжающийся рост народонаселения, число сотрудников федеральных ведомств сократилось за мои восемь лет в Вашингтоне на пять процентов. В некоторых ведомствах оно уменьшилось вдвое. В то время как мы сокращали объем аппарата в целом, занятость в нем представителей национальных меньшинств возросла на 27 процентов, а число работающих в нем женщин увеличилось на 34 процента.

Множество сокращений явились просто результатом предоставления работникам правительственных учреждений средств и возможностей трудиться столь же эффективно, как и их коллеги в частном секторе. В 1982 году я попросил демократа Дж. Питера Грейса, главного администратора фирмы "В.Р. Грейс и К°", образовать комиссию в составе бизнесменов высшего ранга для изучения деятельности сотрудников федерального правительства с целью выработки рекомендаций для сокращения лишних расходов и повышения эффективности их работы. Комиссия Грейса, известная также под названием "Оценка представителями частного сектора правительственных расходов", была сформирована по образцу комиссии, назначенной мной в мою бытность губернатором Калифорнии для рационализации деятельности правительства штата. В Сакраменто эта идея принесла свои плоды, почему бы не применить ее и в Вашингтоне?

Комиссии предстояла большая работа. Как отмечал Грейс, федеральное правительство является крупнейшим в мире производителем энергии, страховщиком, банкиром, заведующим больницами, землевладельцем, арендатором, владельцем пахотных земель, лесоторговцем, поставщиком зерна, управляющим складов, судовладельцем и организатором перевозок. Он привлек более двух тысяч добровольцев из числа бизнесменов со всей страны для изучения всех аспектов деятельности федерального правительства и в результате представил доклад, содержащий 2478 рекомендаций, позволяющих сделать все вышеперечисленные операции более эффективными. Всякому, кто интересуется тем, как функционирует федеральное правительство, следует с ним познакомиться.

Эти добровольцы обнаружили, что в процессе управления имеют место факты, давно уже изжитые в частном предпринимательстве. Представленных ими примеров плохого управления и напрасных расходов настолько много, что из них одних можно составить целый том. Приведу лишь некоторые из них:

— Ведомству по делам ветеранов обходилось в 100–140 долларов оформить заявку на пособие по линии здравоохранения, тогда как то же самое в частных страховых компаниях стоило от 3 до 6 долларов.

— В армии расходы на выдачу зарплаты обходились в среднем в 4 доллара 20 центов на человека по сравнению с одним долларом на частном предприятии.

— Хотя федеральное правительство отвечает примерно за одну четверть экономической деятельности в стране, отсутствие у него централизованной системы управления финансовыми операциями ведет к лишним затратам, неэффективности и проблемам, постоянно возникающим, когда правая рука не знает, что делает левая. В правительственных учреждениях применялись 132 различные системы платежных ведомостей и 380 разных и несовместимых систем отчетности. Одно только использование допотопных средств регулирования движения денежной наличности вместо современных электронных систем обходилось налогоплательщикам в 2,3 миллиарда долларов в год. В некоторых ведомствах были по-прежнему в ходу картонные чеки, давно уже вышедшие из употребления в мире бизнеса.

— Из 17 тысяч компьютеров, находящихся в пользовании федерального правительства, половина настолько устарела, что фирмы-изготовители отказывались их ремонтировать. Процесс приобретения новых компьютеров занимал в среднем более двух лет, что надежным образом гарантировало их устаревание.

— Несмотря на 80 тысяч страниц инструкций по закупкам и добавляющиеся к ним ежегодно еще двадцать тысяч страниц, у федеральных служащих не было практически никаких стимулов стараться приобретать что-либо для правительства по возможно более низкой цене или находить возможным исполнять свои обязанности с наименьшей затратой средств. В системе федерального правительства просто не существовало никаких побудительных мотивов к достижению большей* эффективности ценой меньших затрат.

— Если уровень зарплаты федеральных служащих был не выше, чем у занятых на такой же работе служащих частного сектора, дополнительные выплаты были у них на 76 процентов выше, чем у их коллег в частном секторе.

— Пенсии правительственных служащих были вдвое выше, чем у служащих, исполнявших подобные обязанности в частном секторе.

— В правительственных программах процветали мошенничество и расточительство. В одной только программе продовольственных купонов такие расходы составили по меньшей мере миллиард в год, сумма, равная подоходному налогу с 450 857 семей со средним уровнем доходов. Ведомство социального обеспечения, как выяснилось, выплатило ошибочно с 1980 по 1982 год 14,6 миллиарда долларов.

Из 2478 рекомендаций, составленных комиссией Грейса, мы смогли осуществить только 800, что дало возможность налогоплательщикам сэкономить десятки миллиардов долларов и предотвратило еще больший рост дефицита. Основываясь на этих (и других) рекомендациях, мы упразднили, например, семьдесят пять совершенно ненужных федеральных типографий (а также около половины правительственных публикаций, в числе которых были бестселлеры вроде "Как покупать яйца"). Внедрив в некоторых ведомствах систему регулирования движения денежной наличности в объеме двух триллионов в год, мы заработали для налогоплательщиков миллиарды долларов в виде дополнительных процентных доходов. Число систем учета было сокращено с 380 до менее чем 250. В то время как бюрократический аппарат уменьшился благодаря введению современных административных методов, сроки получения страхового свидетельства сократились с сорока девяти дней до десяти; паспорт стало возможно получить за десять дней вместо сорока трех; а экспортную лицензию — за семнадцать вместо семидесяти пяти. Число федеральных контрактов, предоставляемых на конкурентной основе, увеличилось с менее чем сорока процентов до пятидесяти восьми. Объем новых правил и инструкций, ежедневно публикуемых в "Федерал реджистер", сократился на сорок три процента, то есть в среднем на 149 страниц в день. В общем и целом, среднее количество предписаний, издаваемых правительством, за время нашей администрации уменьшилось на сорок один процент по сравнению с количеством, выпущенным предыдущей администрацией.

Мы старались осуществить все рекомендации комиссии Грейса и других групп советников, назначенных мной с целью наилучшим образом возместить американцам деньги, выплачиваемые ими в форме налогов, но многие предложения должны были быть закреплены законодательным порядком, а разнообразные влиятельные группировки в конгрессе помешали нам в этом. Однако, несмотря на такое сопротивление и мое разочарование из-за невозможности достичь большего, мы все же добились ощутимого прогресса: в 1980 году федеральные расходы увеличивались в год в среднем более чем на четырнадцать процентов; к 1987 году их среднегодовой прирост сократился до одного процента, а с учетом инфляции мы впервые с 1973 года добились сокращения расходов.

Надеюсь, что 80-е годы войдут в историю не только как период экономического возрождения и прекращения разрастания государственного аппарата, но и как время перемен в нашей экономике и момент возрождения духа традиционной американской щедрости, выразившегося в беспрецедентном расцвете благотворительности. Еще в ранней молодости в Диксоне я пришел к заключению, что, когда речь заходила о решении общественных проблем, никому это не удавалось лучше, чем простым людям. Когда моя мать относила еду впавшей в бедность семье или мой отец организовывал поиски работы для безработных, или наши соседи собирались вместе, чтобы выстроить заново сгоревший у фермера амбар, я убеждался, что людская взаимопомощь может быть более эффективным средством решения общественных проблем, чем правительственные программы. Имея это в виду, я создал в Белом доме сектор частных инициатив под руководством Фрэда Райана, адвоката из Лос-Анджелеса, чьей задачей было оживить великий американский дух соседской взаимопомощи. Благодаря усилиям сотрудников сектора, огромное количество американцев вступило в добровольные объединения по осуществлению такого рода программ, а частные пожертвования на дела благотворительности за период с 1980 по 1988 год более чем удвоились. Общая сумма таких пожертвований в 1988 году составила 103,87 миллиарда долларов по сравнению с 48,73 миллиарда в 1980 году, то есть произошел прирост на 101,2 процента.

С развитием экономического кризиса в начале 80-х годов для многих американцев наступили тяжелые времена. Я полностью отдаю себе отчет в пережитых ими трудностях, когда мы общими усилиями вытаскивали страну из самого глубокого за полстолетия экономического спада. Для тех, кто в период упадка потерял свои фермы или предприятия или лишился работы, жизнь была так же тяжела, как и для американцев, переживших потрясения "великой депрессии". Многие из этих людей писали мне письма, кто с осуждением, кто с сочувствием и поддержкой. В большинстве писем я нашел нечто весьма интересное: несмотря на испытываемые ими трудности и осложнения, большинство авторов выражали в своих письмах оптимизм и веру в будущее, уверенность в том, что переживаемое ими тяжелое время минует.

Например, двадцатисемилетняя мать троих детей из Орегона, писала, что муж ее, строительный рабочий, уже больше года без работы, с автомобилем пришлось расстаться и вся семья, не будучи в состоянии платить за квартиру, была вынуждена поселиться с дедом и бабушкой молодой женщины. "Когда мы уже думали, что все пропало, — писала она, — мой дед и бабушка научили нас некоторым способам выживания, которые сами они усвоили в период депрессии. Мы научились шить и стегать одеяла, мы оценили удовольствие проводить долгие зимние вечера в тесном семейном кругу за обсуждением истории нашего рода; но главное в том, что мы познаем добрые старые ценности — смирение и независимость, сделавшие нашу страну великой".

Несмотря на переживаемые семьей испытания, она желала мне успеха в осуществлении нашей экономической программы и усилиях администрации сократить государственные расходы, хотя это и могло еще больше осложнить им жизнь. "Я думаю, что пора уж нашей стране перестать носиться со своими проблемами, — писала она, — и зажить независимо и гордо, по своим возможностям. Пора нам, вместо того чтобы спрашивать: "Сколько нам причитается?", начать спрашивать: "Сколько это стоит?"

Несмотря на все испытания, мне кажется, что за период экономических трудностей, начавшийся при Картере и продолжавшийся до тех пор, пока не начала приносить плоды программа экономического возрождения, мы многое узнали и о себе и о нашей стране, и в конечном итоге Америка стала сильнее, чем когда-либо. Взять, например, сельское хозяйство. Десятки лет оно изумляло весь мир. На протяжении почти всего послевоенного периода относительно небольшое число людей производило достаточно продуктов не только для себя, но и для растущего населения Америки и для большей части остального мира. Однако за это время увеличилась их зависимость от субсидий и искусственного регулирования цен.

Франклин Д. Рузвельт предложил вначале платить фермерам (в качестве чрезвычайной меры в самый тяжелый период депрессии) за то, чтобы они не обрабатывали землю. Но в 1933 году он сказал, что субсидии должны быть временными: правительству не следует платить фермерам за то, что они ничего не производят и держат землю под парами.

Тем не менее за это время, в основном из-за влияния, которым пользовались в конгрессе штаты с преимущественным аграрным развитием и предприятия, связанные с сельским хозяйством, практика субсидий закрепилась в Вашингтоне так же твердо, как и другие разорительные программы. Правительство выплачивало фермерам миллиарды за выращивание и так уже имевшихся в избытке продуктов, а иногда еще и финансировало за счет налогоплательщиков и затраты на ирригацию. Затем оно платило им за то, чтобы они не выращивали эти продукты, и тратило миллионы на хранение излишков, порожденных субсидиями. Фермеры обнаружили, что вместо урожая они могли собирать деньги в карманах федерального правительства, то есть в наших общих карманах. В каком-то смысле их и осуждать нельзя. Почему бы и не взять, если дают.

Нашим фермерам всегда доставалось от капризов природы — наводнений, засухи, ураганов. Но в конце 70-х — начале 80-х годов их захлестнул вал проблем, созданных человеческими руками: стремительный рост инфляции, высокие процентные ставки, снижение цен на зерно в связи с эмбарго на поставки в Советский Союз, затем дефляция. Многим это грозило разорением.

За годы роста инфляции, прекратившейся только в 1981 году, цены на землю и продукты сельского хозяйства колоссально возросли. В это время фермеры прибегали к миллиардным займам, используя в качестве залога свое имущество. Многие при этом превзошли свои возможности в надежде расплатиться обесценившимися долларами. По мере того как снижался уровень инфляции, снижалась и стоимость их земли, а в некоторых случаях и цена поставляемой ими продукции. Им пришлось выплачивать свои займы из десяти процентов, а через некоторое время банки начали требовать назад ссуды, указывая, что цена земли была меньше, чем ее определяли раньше фермеры.

Тем временем у американских фермеров появились новые конкуренты. Ранее они были основным поставщиком продуктов в города и снабжали также значительную часть населения земного шара. Но в 60—70-е годы и другие страны, зачастую с помощью лучших наших специалистов, начали создавать свою сельскохозяйственную базу, способную не только прокормить свое население, но и производить достаточно зерна и других продуктов на экспорт. Многие страны, в том числе наши союзники, игнорировали экспортные цены, устанавливаемые на свободном рынке: они выделяли своим фермерам субсидии, дававшие тем возможность производить излишки продуктов, перенасыщать рынок и сбивать цены наших фермеров.

Усиливающаяся конкуренция на мировом рынке вкупе с засухой и другими природными бедствиями внутри США, взятые фермерами на себя долговые обязательства принесли многим разорение в начале и в середине 80-х годов. Более всего пострадали те из них, кто создавал избыток продуктов под стимулирующим влиянием миллиардных правительственных субсидий.

Около половины всех американских фермеров, например производители овощей и фруктов, действуют независимо от системы субсидий. Хотя они, как и все остальные фермеры, подвержены причудам природы, их финансовое положение зависит в основном от их индивидуальных решений. Руководствуясь условиями рынка, они решают, какую часть своей земли обрабатывать, сколько урожаев собирать. В годы экономической чумы, разорившей американское сельское хозяйство, многие, если не большинство из них, процветали.

Во время кризиса середины 80-х годов мы выделили фермерам больше средств, чем любая другая администрация в истории страны. Откровенно говоря, я был не в восторге, отдавая столько денег из средств налогоплательщиков, особенно в то время, когда мы сражались за уменьшение дефицита бюджета. Но фермеры оказались в критическом положении, и, поскольку правительство было ответственно за большую часть их проблем, я считал, что его долг помочь своим жертвам, чтобы потом вернуть их в лоно свободного рынка.

В решении сельскохозяйственных проблем мы достигли некоторого прогресса. Согласно подписанному мною в 1985 году биллю, конгресс изъял из обработки большие территории, на которые распространялись программы субсидий, понизил получаемые фермерами субсидии и внес другие предложения, уменьшившие надежды фермеров на субсидии. Вместе с улучшением общего состояния экономики — уменьшением безработицы, снижением уровня инфляции и процентных ставок — закон помог американскому сельскому хозяйству совершить исторический поворот: в течение года по принятии этого закона доходы от ферм, прибыль и экспорт оказались на подъеме, в то время как сумма федеральных субсидий сократилась.

В период между 1986 и 1989 годами субсидии уменьшились с 25 до 10 миллиардов в год. Очень сожалею, что совсем с ними не покончил. Я по-прежнему вижу решение вопроса в свободной конкуренции. Но я понял, что в Вашингтоне редко можно добиться желаемого, и мне приходится довольствоваться тем, что удалось сделать.

Во время длительного периода упадка Америка переживала и другие трудности. Среди изумрудной зелени лесов Северо-Западного побережья тысячи лесорубов и рабочих лесопилен потеряли работу из-за затянувшегося кризиса в жилищном строительстве, вызванного раздутыми процентными ставками. Текстильные фабрики в десятках тенистых южных городов, нередко являющиеся единственным источником заработка для местного населения, закрывались из-за неудовлетворительного спроса и зарубежной конкуренции, выбрасывая на улицу тысячи рабочих. Повсеместно — от промышленных штатов Северо-Востока до покрытых угольной пылью городов Запада — ликвидировалось все больше и больше рабочих мест.

Времена были в самом деле для американцев нелегкие. Но, как говорила моя мать, неприятности всегда несут в себе семена чего-то лучшего. Это были тяжелые годы, но трудности вынудили американскую промышленность присмотреться к себе и стать более экономичной, эффективной и конкурентоспособной. А благодаря новому налоговому законодательству у предприятий появились стимулы вкладывать средства в свое будущее и увеличивать производительность труда.

Вспоминаю посещение огромного деревообрабатывающего комбината в штате Вашингтон, где, как и на многих других предприятиях, из-за уменьшения спроса вынуждены были уволить почти половину рабочих. Когда я приехал туда, сокращение налогов и снижение процентных ставок уже вело понемногу к оживлению торговли недвижимостью. Деревообрабатывающий комбинат возрождался, уволенных ранее рабочих принимали обратно, но теперь они уже производили на 25 процентов больше продукции из расчета на одного рабочего, чем раньше, благодаря мерам по улучшению производительности труда, разработанным и осуществленным руководством под давлением тяжелых обстоятельств.

Другой пример стойкости американской промышленности я наблюдал на заводе по производству мотоциклов в Йорке, штат Пенсильвания.

Одно время мотоциклы производились на десятках предприятий, но теперь оставалось только одно "Харли Дэвидсон". До середины 80-х годов будущее его было неопределенным в основном из-за конкуренции с производившей дешевые мотоциклы Японией. Ради сохранения последней в стране компании по производству мотоциклов мы ввели временные тарифы на японские мотоциклы, повысив на них цену в США. Но когда я побывал на заводе "Харли Дэвидсон" в Йорке весной 1987 года, мне сообщили, что тарифы могут быть отменены на год раньше установленного срока, поскольку, благодаря осуществленным на заводе преобразованиям, компания не нуждалась более в протекционизме, ограждающем ее от конкуренции.

Я много слышал о том, что американская промышленность становилась все более конкурентоспособной, но на заводе фирмы "Харли Дэвидсон" я впервые воочию увидел, как это происходит, и был потрясен, я всегда верил, что подавляющему большинству американских рабочих, независимо от их специальности, свойственно прирожденное чувство собственного достоинства, побуждающее их к совершенствованию, и если этому чувству и запасу энергии дать возможность свободно развиваться, то нас никому не превзойти.

Мы не ленивы, мы изобретательный, практичный, трудолюбивый народ и за два столетия неоднократно это доказывали. На заводе фирмы "Харли Дэвидсон" мне рассказали, как рабочие сборочного конвейера объединились с руководством для борьбы с японской конкуренцией. Собравшись за одним столом, рабочие сборочного цеха и их руководители говорили о своей работе. Они обсудили ситуацию с заказами и поставками составных частей и то, как эти части используются на линии сборки. Рабочие приняли деятельное участие в обсуждении и высказали ряд предложений по повышению эффективности своего труда и улучшению качества продукции. Участие рабочих в принятии решений привело к существенным изменениям в ходе операций и в результате к увеличению эффективности всего производства. Если компания раньше производила одну-единственную модель, теперь она разработала несколько моделей разных размеров, способных конкурировать с японскими машинами.

Рабочие сказали мне, что готовы соревноваться с кем угодно на свете. Какое сравнение, подумал я, между здешним рабочим и рабочим в коммунистической стране, у которого нет выбора и нет стимулов, побуждающих его создавать товары лучшего качества или как-либо совершенствоваться. Рабочие "Харли Дэвидсон" заражали и вдохновляли других своей гордостью и энтузиазмом.

Это не производство, сказал я кому-то после поездки туда, это религия.

То, что мне довелось увидеть на мотоциклетном заводе и на лесообрабатывающем комбинате, были только отдельные проявления совершающейся в стране незаметной революции.

Мало от кого мне и конгрессу приходилось слышать столько жалоб, как от нашей текстильной промышленности. Они требовали введения торговых санкций, которые оградили бы их от жесткой конкуренции со стороны зарубежных предпринимателей. Мы на это не пошли. В результате американская текстильная промышленность впервые за десятки лет осуществила свою первую основательную программу модернизации: компании закрыли устаревшие предприятия, выстроили новые, более эффективные, и установили новое оборудование на миллионы долларов, значительно снизившее стоимость производства и повысившее производительность труда каждого рабочего в среднем более чем на двадцать пять процентов. Хотя потребность в неквалифицированных рабочих в текстильной промышленности и уменьшилась, значительно возросло число высокооплачиваемых рабочих мест, где рабочим предоставлялась более напряженная, более интересная, более ответственная работа.

Почти вся американская промышленность подверглась подобной трансформации. Столкнувшись с усиливающейся конкуренцией и реагируя на условия свободного рынка, наши компании начали создавать продукцию лучшего качества и притом более эффективным способом, о чем свидетельствует статистика: с 1982 по 1987 год производительность труда в американской промышленности увеличивалась на 4,2 процента в год, превосходя средний показатель послевоенного периода в полтора раза, в то время как личная производительность труда росла в среднем на 1,8 процента в год, превосходя средний уровень роста в 70-е годы на 50 процентов.

Трудности закалили нас. Конкуренция заставила нас работать еще упорнее.

Опять-таки я не ставлю это в заслугу себе. Это дело рук американцев. Не только рабочие и управляющие предприятиями способствовали возрождению Америки. Своим расцветом она обязана не гигантам индустрии, а небольшим предприимчивым компаниям, наполнившим новые рынки новой продукцией, полученной за счет их собственной изобретательности. Из миллионов новых рабочих мест, образовавшихся в период экономического роста, большая часть была создана предпринимателями — независимыми бизнесменами, воплощающими давнюю американскую мечту.

Будучи президентом, я встречался со многими из них; общаясь с ними, легко можно было понять, почему капитализм процветал, а коммунизм терпел поражение. Эти люди и были творцами капитализма. Я слышал бесчисленные рассказы о том, как кто-нибудь приходил в банк со своей идеей, получал ссуду, упорно работал и потом радовался процветанию своего дела. Это были простые американцы, одержимые идеей или мечтой или стремлением к экономической независимости, и они добивались ее. Они рисковали, упорно трудились и достигали цели. Не все они преуспели, но Америка дала каждому из них возможность осуществить свою мечту.

Я знал одну женщину, которая окончила колледж, надеясь стать пианисткой. Но у нее развился артрит рук, и она не могла больше играть. И вот она задумалась над тем, что же ей делать в жизни. Одна из ее теток сказала: "Ты всегда пекла замечательное печенье с орехами. Почему бы тебе не продавать его соседнему бакалейщику? По крайней мере у тебя будет на расходы, пока ты не определишься". Она занялась этим и вскоре уже продавала такого печенья на миллион в год и имела штат из тридцати пяти человек.

Я встречался и переписывался с американцами, воплотившими и другие мечты: отец и сын, используя семейные кулинарные рецепты, создали компанию по производству мороженных продуктов, приносившую 10 миллионов дохода в год. В маленьком городке Иллинойса десятки людей потеряли работу, когда закрылась местная фабрика. Исключительно ценой собственной одержимости и труда, с небольшим капиталом, предоставленным им кем-то, поверившим в них, они создали процветающее дело по производству металлоизделий… И это всего лишь несколько примеров деятельности незаметных героев, способных возродить нашу промышленность.

Как я часто повторял, не правительства обеспечивают экономический рост, а народ. Все, что может сделать правительство, это поощрить людей полнее использовать их предприимчивость и оживить в них дух предпринимательства, а потом просто уйти с дороги и не мешать.

Уменьшение налогов и налоговая реформа дали людям возможность скопить деньги для создания новых предприятий. По мере проведения в жизнь новых налоговых законов, число таких предприятий возрастало, не только обогащая их владельцев, но и внося вклад в создание национального богатства и способствуя процветанию всей страны.

Помогло также и ограничение правительственного вмешательства. Хотя я не смог сократить бюрократию до таких размеров, до каких я этого желал, мы все-таки уменьшили вмешательство правительства в экономику и высвободили тем самым средства для будущих капиталовложений.

Остальное, как я уже сказал, сделали сами американцы.

53

Летом 1981 года я вылетел в Оттаву на свою первую встречу на высшем уровне по экономическим вопросам — ежегодное собрание глав семи высокоразвитых промышленных стран, созываемое поочередно в каждой из них. Перед отъездом мои "сопровождающие" — так называли специалистов и помощников, готовивших президентов к встречам на высшем уровне, — сказали мне, что США наверняка подвергнутся в Оттаве нападкам из-за наших высоких процентных ставок, в чем некоторые главы государств видели источник своих экономических затруднений. Маргарет Тэтчер, Пьер Трюдо, Зенко Судзуки, Гельмут Шмидт, Франсуа Миттеран, Джованни Спадолини и я откровенно обсудили состояние мировой экономики. Никому из нас оно не внушало особого энтузиазма. Особенно мрачен был социалист Шмидт. Хотя Миттеран и высказался в том духе, что наши процентные ставки осложняли положение в мире, способствуя выкачиванию капитала из других стран, остальные его не поддержали. Все знали, что я только что приступал к делу, а когда я представил программу экономического оздоровления, которую пытался провести через конгресс, мне пожелали успеха. Однако я подозреваю, что некоторые все же не одобряли наиболее радикальные из моих идей относительно сокращения налогов и ограничения вмешательства правительства в экономические вопросы.

Два года спустя экономическое совещание семерки состоялось в ослепительно красивом Вильямсбурге, в Виргинии, как раз в тот момент, когда экономика в США пошла на подъем. Была моя очередь председательствовать, и я немного нервничал. За обедом в первый же вечер, когда мы все семеро сидели за большим круглым столом и настало минутное молчание, кто-то, по-моему, Гельмут Коль, сменивший Шмидта на посту западногерманского канцлера, вдруг сказал: "Расскажите нам об американском чуде".

Он хотел знать, каким образом нам удалось преодолеть инфляцию и безработицу, в то время как остальной промышленный мир продолжал еще оставаться в тисках спада.

Глядя на разместившийся передо мной полукруг лиц, я пустился вновь в подробности, которые повторял годами. Сначала я высказал свои соображения по поводу того, как чрезмерные налоговые ставки убивают производственную инициативу и как низкие налоговые ставки в конечном счете стимулируют экономический рост и приносят правительству больший доход. Затем я рассказал о том, что мы сделали для понижения налоговых ставок, а также о некоторых других предпринимаемых нами мерах, таких, как сокращение государственного аппарата, упразднение излишних инструкций, прекращение вмешательства в стихию рынка и передачу частному предпринимательству некоторых функций от правительственных органов. Присутствовавшие выслушали меня внимательно.

Вскоре после этого мне стали попадаться сообщения о сокращении налогов и в других странах семерки. На последующих встречах на высшем уровне некоторые лидеры говорили мне о введении у них экономической и налоговой политики по нашему образцу, предусматривавшей не только сокращение налогов, но и ограничение правительственного вмешательства в экономику. Всякий раз при очередной нашей встрече они говорили мне, что такая политика стимулирует изменения в экономике, подобные тем, что произошли у нас.

Больше всех здесь постаралась Маргарет Тэтчер. Не могу поставить себе в заслугу, что именно я убедил ее в преимуществах свободного предпринимательства и сокращения государственного аппарата. Она была не менее чем я тверда в своем намерении не давать правительству сидеть на шее населения и черпать из его кошельков. С момента первого знакомства между нами всегда было полное взаимопонимание. При каждой встрече она говорила, что возможность ссылаться на наш успех позволила ей с большей легкостью убедить британцев в достоинствах нашей политики. Как всем теперь известно, осуществляемый ею курс принес процветание народу Великобритании. Она более нас преуспела в переводе государственных предприятий в частный сектор и создала образец, которому последовали и многие другие страны. Желал бы я, чтобы и мы могли сказать то же самое о себе. Различия в возможностях президента и премьер-министра объясняются, вероятно, тем, что последний опирается на большинство в парламенте, тогда как президент не имеет такой поддержки в конгрессе. В течение всех восьми лет моего президентства большинство в палате представителей имела оппозиция.

Перед моей первой встречей на высшем уровне я задумывался о том, что может представлять собой собрание в одной комнате глав семи государств? К какой напряженности могут привести столкновения личностей и положений? Как я покажу далее, у нас действительно возникали конфликты. Но, когда началась наша первая встреча, я с удивлением услышал, как другие обращались друг к другу по имени. Свое первое выступление я начал словами: "Меня зовут Рон…"

Хотя я никогда об этом не спрашивал, но мне кажется, обращение по имени во время встреч на высшем уровне ввела в обиход Маргарет Тэтчер. Это удивительным образом способствовало созданию сердечной и творческой атмосферы. Меня все называли "Рон", и я тоже обращался ко всем по имени.

Освоившись в этом кругу, я взял на себя миссию знакомить с нашим обычаем новичков. Например, когда новый японский премьер-министр Ясухиро Накасонэ впервые принимал участие в такой встрече, я спросил его: "Как зовет вас дома жена?" "Ясу", — сказал он.

"Так вот, Ясу, — продолжал я, — меня зовут Рон, и все мы здесь зовем друг друга по именам".

Обычай этот мне так понравился, что после встречи в Оттаве, когда я встречался с главами государств во время их официальных визитов в Вашингтон, я всегда предлагал (если этому не противоречили культурные факторы) перейти на такую форму обращения. Это замечательно способствовало созданию непринужденной атмосферы. Вдруг вместо официальных лиц, сидящих напротив друг друга, оказывались просто двое обычных людей.

В Вильямсбурге не все проходило так гладко, как в тот первый вечер, когда меня просили объяснить "американское чудо".

Как я уже говорил, в ноябре 1981 года я внес предложение ликвидировать все ядерное оружие среднего радиуса действия в Европе. Затем мы положили это предложение на стол переговоров с СССР, возобновившихся в Женеве. Но год спустя переговоры зашли в тупик. Советы отказались убрать свои ракеты среднего радиуса, нацеленные на европейские города, и установить паритет с НАТО. Я по-прежнему считал, что соглашение о ликвидации всех ядерных ракет среднего радиуса действия в Европе было единственно приемлемым. Если бы Советы отказались убрать свои ракеты, то единственный способ их убедить, по моему мнению, заключался в том, чтобы осуществить наши планы размещения "Першингов-II" в противовес их ракетам в Европе.

Во время нашей встречи в Вильямсбурге новые ракеты были почти готовы к размещению в Европе. Я открыл дебаты напоминанием о тупике в женевских переговорах. Я считал, что нам следует приступить к размещению нового вооружения НАТО, как это и планировалось, чтобы, оказав тем самым давление на Советы, вынудить их принять нулевой паритет. После продолжительной дискуссии мы пришли к соглашению относительно принципов, которые должны были найти отражение в коммюнике, и уполномочили наших министров иностранных дел составить заявление, где бы выражалась поддержка политики, предусматривающей размещение новых ракет и в то же время продолжение переговоров, имеющих целью ликвидацию ракет среднего радиуса действия в Европе.

Казалось бы, все было согласовано. Однако на следующее утро Франсуа Миттеран и Пьер Трюдо заявили, что не поддерживают такое заявление, и фактически назвали тех из нас, кто выступал за размещение новых ракет, поджигателями войны. Очевидно, они сговорились накануне и решили отойти от достигнутого ранее соглашения.

Дискуссия была очень ожесточенной, мы отстаивали свою позицию, а те двое — свою. Их отступничество меня разозлило, и я произнес двадцатиминутную речь, защищая наше соглашение.

Из-за этого спора мы на час опоздали к завтраку. Когда мы направлялись к зданию, где должен был быть сервирован стол, наша группа и те двое держались особняком. За завтраком обе стороны воздерживались от разговоров. Во время последующего заседания было решено поручить министрам иностранных дел заняться составлением нового варианта соглашения, которое удовлетворило бы Миттерана и Трюдо, но не ослабило бы основного смысла коммюнике. Затем мы приступили к выработке заявления об экономической политике, утверждавшего либерализацию торговых отношений. И опять неожиданно Миттеран и Трюдо выступили с возражениями.

Вечером я записал в своем дневнике: "В какой-то момент мне показалось, что Маргарет Тэтчер собиралась поставить Пьера в угол. Трудно было поверить, что этот день начался молитвой в маленькой церкви. Но, может быть, именно поэтому нам удалось закончить его разрешением обоих спорных вопросов и восстановлением атмосферы сердечности, где не было ни победителей, ни побежденных".

Год спустя подобный спор разразился на экономическом совещании в Лондоне, где Миттеран и Трюдо вновь объединились против нас. Пьер взъелся на Маргарет, председательствующую на совещании, обвиняя ее в деспотичности и недемократичном отношении к их возражениям.

Меня ужаснула его грубость и оскорбительный тон, которым он говорил с ней. Но она пренебрегла всем этим, сохраняя полнейшее хладнокровие. Когда заседание окончилось, я подошел к ней и сказал: "Маргарет, он не имел никакого права говорить с Вами подобным образом, это ни на что не похоже". На что она спокойно заметила: "Женщины отлично знают, когда мужчины впадают в ребячество".

В тот вечер за ужином в Букингемском дворце Пьер вспомнил, что читал где-то, что я знаю на память "Смерть Дэна Макгру" канадского поэта Роберта Сервиса. По-моему, он не верил, что я действительно мог прочитать его наизусть; вероятно, он просто хотел испытать меня и посмотреть, как я выйду из положения. Между Пьером и мной сидела королева-мать, которой, как выяснилось, очень нравилось это стихотворение и одно из действующих лиц — "леди по имени Лу". Поэтому, услышав слова Пьера, она обратилась ко мне: "Так Вы знаете "Смерть Дэна Макгру" наизусть?"

Я ответил утвердительно, и она стала просить меня прочитать его. Она не отставала, и все за столом замолчали, ожидая, что я стану делать. Напротив нас сидели королева и принц Филип. Все ждали. Мне ничего не оставалось делать, и я принялся читать "Смерть Дэна Макгру", стихотворение, которое я выучил еще подростком в Диксоне, и каждый раз, когда я доходил до слов "леди по имени Лу", королева-мать повторяла их вместе со мной. Когда мы кончили, все зааплодировали.

В общем и целом, это был памятный вечер.

Хотя на экономических совещаниях на высшем уровне и возникали проблемы, в основном такие встречи были весьма продуктивными в плане откровенных дискуссий по экономическим вопросам, для которых в современном мире не существует границ.

Одним из неизменно обсуждаемых вопросов был протекционизм в торговле.

Принципы, на которых основывается моя поддержка свободной и честной торговли, довольно просты. Функционирование свободного рынка основано на концепции, что люди производят продукты и услуги в надежде, что другие люди станут их покупать. Затем миллионы потребителей решают, какие продукты и услуги они хотят купить и когда и сколько они намерены заплатить. Свободная конкуренция и закон спроса и предложения определяют цены и выявляют победителей и побежденных в процессе конкуренции. Если потребители перестают приобретать продукцию какого-то предприятия, поскольку она не соответствует определенным стандартам, это предприятие либо улучшает качество своей продукции, либо становится неконкурентоспособным.

Если потребители в одной какой-то стране намерены покупать продукцию, произведенную в какой-то другой стране, их страна должна иметь на это средства, создаваемые за счет продажи своих товаров и услуг за границей. Мы не можем им сказать: "Мы хотим продавать вам то, что мы производим, но вы нам своей продукции не посылайте".

Для того чтобы свободный рынок действовал, все должны соревноваться на равных. Тогда цены и спрос растут или падают в зависимости от свободного выбора людей. При системе свободной конкуренции есть победители и проигравшие, но способствуют ее успеху в конечном счете потребители. Свободная конкуренция ведет к производству продуктов лучшего качества и к более низким ценам. Однако, когда правительство устанавливает или контролирует цены, определяет квоты, субсидирует промышленность или фермеров или так или иначе вмешивается в свободный рынок с искусственными ограничениями, это уже не свободный рынок, и он не будет работать, как ему следует.

На всех восьми экономических совещаниях на высшем уровне, где я присутствовал, я старался проповедовать достоинства свободной торговли. В принципе остальные лидеры выражали подобную же точку зрения и порицали торговые ограничения, устанавливаемые другими странами. Но на самом деле все мы в той или иной степени оставались протекционистами.

Я уже говорил, что многие страны (включая и нашу) субсидировали фермеров, а это вело к переизбытку товаров на рынке зерна и других сельскохозяйственных продуктов и к падению экспортных цен по сравнению со стоимостью производства. Каждая страна (включая нашу) создает препятствия для свободной торговли в целях создания благоприятных условий для отдельных отраслей, обычно уступая политическому давлению со стороны определенных групп, материально заинтересованных в ограничении конкуренции. Барьеры также иногда устанавливаются как реакция на протекционизм, проявляемый другой страной.

Я пришел в Белый дом в 1981 году с надеждой сделать международную торговлю более свободной и справедливой. Нам удалось достичь существенного прогресса. Мы заключили двустороннее торговое соглашение с Канадой, нашим крупнейшим торговым партнером, приведшее к созданию самого большого открытого рынка в мире. Мы сократили число ограничений на торговлю с Израилем и Мексикой и, в меньшей степени, с некоторыми другими странами. В 1986 году мы и наши основные торговые партнеры начали исторический раунд широкомасштабных международных торговых переговоров в рамках Генерального соглашения о тарифах и торговле, направленных на фактическую ликвидацию сельскохозяйственных субсидий во всем мире в течение десятилетнего срока (осуществить это быстрее было невозможно, не подрывая благосостояния нашего сельского хозяйства и промышленности, чей прогресс был неразрывно связан с существующим протекционизмом).

На каждом экономическом совещании на высшем уровне я чувствовал изменения настроений в пользу свободной торговли, хотя все мы понимали, что в практическом плане нарушение статус-кво могло осуществляться только в определенных пределах. Даже с Японией, с которой у нас были самые сложные торговые отношения, нам удалось достичь некоторого успеха. Вслед за добровольным сокращением Японией экспорта автомобилей в 1981 году премьер-министр Накасонэ пошел на серьезный политический риск, отстаивая уменьшение ограничений на отдельные продукты нашего экспорта, и японские промышленники стали производить некоторые свои автомобили в США.

При моем президентстве были введены торговые ограничения в виде ответных мер, в том числе и против своих союзников. Но такая политика не служит решению проблем протекционизма, она лишь способствует его сохранению. Многие страны, включая Японию, продолжают создавать препятствия, дающие им несправедливые преимущества в международной торговле, и до тех пор, пока они не проявят готовности конкурировать на равных условиях, они не могут рассчитывать, что протекционизм с нашей стороны будет ослабевать.

Увеличение нашего внешнеторгового дефицита в 80-е годы было в значительной степени следствием бурного развития экономики. Когда наша экономика пошла на подъем в конце 1982 года, она развивалась гораздо энергичнее, чем у наших основных торговых партнеров. Доллар поднялся в цене, и некоторые американские товары и услуги были вытеснены с мирового рынка. Возникший в результате разрыв между импортом и экспортом принес осложнения для многих наших производителей, рассчитывающих на экспорт как основной источник своего дохода.

И опять мне кажется, что и в данном случае трудности привели к положительным результатам. Все эти осложнения ускорили модернизацию и реконструкцию нашей индустриальной базы и в конечном счете привели к росту производства и увеличению конкурентоспособности нашей страны. После нескольких лет спада наш экспорт начал расти с 1986 года, и к 1989 году торговый дефицит сократился до самого низкого уровня за пятилетний срок. В 1990 году экспорт продолжал увеличиваться и принес нашим экспортерам большие доходы.

Правда, что у нас теперь за границей более сильные партнеры, но и Америка стала сильнее. Мы доказали в очередной раз, что можем соревноваться. Конкуренция всегда была и будет основой нашего процветания как нации.

На протяжении восьми лет моего президентства самые тесные связи были у США с Великобританией. Дело было не только в моей личной дружбе с Маргарет Тэтчер и близости наших взглядов на задачи правительства. Наш союз был скреплен особыми отношениями, длительное время существовавшими между нашими странами, порожденными общностью демократических ценностей, англосаксонского происхождения, языка и дружбой, углубившейся и созревшей за годы сражений бок о бок в двух мировых войнах. Эти особые отношения не позволяли нам сохранять нейтралитет во время войны Британии с Аргентиной из-за Фолклендских островов в 1982 году. Но и участвовать в нем мы не могли. Поэтому приходилось все время придерживаться золотой середины.

В конце марта 1982 года аргентинские морские пехотинцы в штатском высадились на острове Южная Джорджия, британском владении в южной Атлантике в шестистах милях к востоку от Фолклендов. Примерно в то же самое время, по донесениям нашей разведки, Аргентина готовилась к вторжению на Фолкленды, архипелаг, состоящий примерно из двухсот островов и расположенный в 250 милях от берегов Аргентины. Британия управляла островами в течение почти полутора столетий.

После высадки на Южной Джорджии Маргарет Тэтчер позвонила мне и сказала, что Британия никогда не примирится с захватом одного из своих владений. Она попросила меня позвонить Леопольдо Гальтиери, президенту правившей в Аргентине военной хунты, и убедить его отказаться от вторжения, предупредив, что Британия использует для защиты своей колонии любые необходимые средства.

Я говорил с Гальтиери минут сорок, но безрезультатно. Он утверждал, что Фолклендские острова (он называл их Мальвинскими) в силу исторических, культурных и территориальных причин являются законной собственностью Аргентины, а отнюдь не европейской колониальной державы, и восстановление суверенитета над ними является для Аргентины делом чести.

Уже во время нашего разговора приготовления к вторжению шли полным ходом. На следующее утро аргентинские войска в составе тысячи человек высадились на Фолклендах, население которых, преимущественно британского происхождения, составляло менее двух тысяч. Через несколько дней к Фолклендам устремилась британская военная армада, и обе стороны просили нашей помощи в случае, если дело дойдет до войны.

Руководители хунты пытались захватить эти острова ради спасения своего правительства. Их политическое положение внутри страны было шатким ввиду растущих экономических трудностей и распространяющихся слухов о серьезных нарушениях в Аргентине прав человека. Гальтиери полагал, что мы будем на стороне Аргентины из-за нашего соседства и обращения к хунте за помощью в борьбе с коммунизмом в нашем регионе.

Я действительно придавал первостепенное значение улучшению отношений с нашими латиноамериканскими соседями, и Аргентина являлась одной из стран, где мы прилагали наибольшие усилия для осуществления демократических реформ. Но хунта недооценила не только твердость Маргарет Тэтчер, но и прочность наших связей с Англией и наш протест против вооруженной агрессии, где бы она ни имела место, пусть даже на пустынных берегах нескольких скалистых островов в Южной Атлантике.

Несмотря на некоторое сопротивление со стороны Джин Киркпатрик, нашего представителя в ООН, мы частным порядком уведомили хунту, что, хотя не окажем военной помощи ни одному из противников, наши симпатии целиком на стороне Британии. Мы оставались надежным союзником Великобритании и поддерживали ее право защищать свою колонию. Мы также заверили Маргарет Тэтчер в своей полной поддержке. Однако я решил, что внешне было разумнее всего проявить сдержанную реакцию, используя в то же время свои возможности для того, чтобы попытаться уладить конфликт между дружественными нам странами.

С этой целью я просил Эла Хейга взять на себя роль посредника для предотвращения вооруженного столкновения. В течение последующих трех недель он курсировал между Вашингтоном, Лондоном и Буэнос-Айресом, делая героические усилия, чтобы не дать вспыхнуть войне. Однако 1 мая военные действия все же начались. Эл оказался между несдвигаемым объектом с одной стороны и непреодолимой силой — с другой. Хунта, находившаяся в состоянии раскола и пытавшаяся спасти свою падавшую популярность разжиганием агрессивного шовинизма, отвергала все планы урегулирования, кроме безоговорочного признания суверенитета Аргентины над Фолклендами. Маргарет Тэтчер была готова пойти на ограниченные уступки, чтобы избежать кровопролития, но оставалась тверда в своей решимости отстаивать интересы Британии.

В то время когда британский флот приближался к Фолклендам, мы узнали, что советские корабли следили за его продвижением и передавали секретную информацию Аргентине через Кубу. Нам также стало известно, что Советы предлагали Аргентине в случае начала войны дешевое оружие, на что хунта, следует отдать ей должное, ответила отказом (в чем мы ее поддержали).

Несмотря на сообщения, появившиеся в "Вашингтон пост" и других источниках, мы все это время сохраняли подлинный, так же как и официальный, нейтралитет. Хотя Лондон пользовался одним из наших военных спутников для связи со своим флотом, направлявшимся к Фолклендам, это имело место в соответствии с соглашением, вступившим в силу задолго до фолклендского кризиса. Никакой другой военной помощи Британии мы не оказывали. Однако, как только начались военные действия, после того как Аргентина вновь отвергла разумные соглашения, мы заявили о своей полной поддержке Британии и предоставили ей все имеющиеся в нашем распоряжении средства.

Война нервов и словесные сражения вскоре уступили место подлинно кровавым сражениям. Война стоила Британии и Аргентине потери военных судов и самолетов и почти тысячи человеческих жизней с обеих сторон.

Через несколько дней после начала военных действий президент одной латиноамериканской страны сказал мне о полученных им через его посла в Буэнос-Айресе сведениях о подготовке Британией нападения на военные базы, находящиеся на территории Аргентины. Это привело бы к значительной эскалации войны. Наша разведка подтвердила, что такие приготовления действительно велись. Я позвонил Маргарет Тэтчер и сказал ей, что, хотя мы целиком поддерживаем усилия Британии, направленные на возвращение Фолклендов, мы считаем, что было бы опасно перенести военные действия на Южноамериканский континент. Маргарет меня выслушала, но, демонстрируя свою прославленную железную волю, осталась непоколебима. Мне не удалось убедить ее отказаться от вторжения, так что в течение последующих нескольких суток мы ожидали по ночам нападения британских самолетов на материк, нападения, которое так и не последовало.

В конце мая я снова позвонил Маргарет, на этот раз — чтобы предложить урегулирование, предусматривающее прекращение военных действий до полной победы Британии над Аргентиной. Такая победа наверняка привела бы к падению аргентинского правительства и, по мнению некоторых в нашей стране, к созданию обстановки хаоса и насилия, которую левые силы могли бы использовать в своих интересах. Но она ответила мне, что Британия потеряла уже слишком много жизней, чтобы отступить, не добившись полной победы. Она убедила меня. Я понимал, что это значило.

Вскоре аргентинские войска уступили Фолкленды значительно превосходящим британским силам. Президент Гальтиери был свергнут, и на следующий год с избранием президентом Рауля Альфонсина в Аргентине установилась демократия.

Я нахожу, что у Маргарет Тэтчер не было другого выбора, кроме как противостоять генералам, цинично пожертвовавшим жизнями молодых аргентинцев исключительно ради продления существования коррумпированного и жестокого тоталитарного режима. По-моему, она поступила так не потому, как некоторые считали в Британии, что ее правительство в противном случае не удержалось бы у власти, но потому, что она, безусловно, верила в моральную справедливость своих действий и в обязательство, данное Британией горстке людей, населявших Фолкленды, гарантировать их право на самоопределение.

Когда спустя несколько недель я принял отставку Александра Хейга с поста государственного секретаря, он считал, что причиной тому являлась его неспособность содействовать разрешению фолклендского кризиса и предотвращению войны. На самом же деле я считаю, что он неплохо поработал, причем в очень трудных условиях. Причины, по которым я принял его отставку, были гораздо глубже.

Как я уже говорил, всего после нескольких месяцев моего пребывания во главе администрации я понял, что Эл на посту государственного секретаря желал единолично влиять на внешнюю политику, даже без моего участия. Этих притязаний он никогда не скрывал. Весной 1982 года после брифинга по одной международной проблеме я записал в своем дневнике:

"Эл Хейг очень толково со всем этим разобрался. Поразительно, как здраво судит он о сложных международных вопросах и каким параноиком он ведет себя с людьми, с которыми ему приходится работать".

Я впервые встретился с Элом Хейгом в 70-е годы, когда он был командующим вооруженными силами НАТО, и уже тогда он произвел на меня большое впечатление. Он пользовался большим уважением как военный руководитель Северо-атлантического блока, и именно поэтому я сразу же назначил его на пост государственного секретаря. Но Александр Хейг — государственный секретарь был совсем не тот Эл Хейг, с кем я познакомился в бытность его в НАТО. Он эффективно начал проводить нашу новую политику реализма и мира с позиции силы, но у нас были разногласия по другим вопросам. Хотя при мне он так не высказывался, но я слышал от других, как он шокировал нескольких конгрессменов, дав им понять, что, будь его воля, он бы решил некоторые наши проблемы на Кубе и в Центральной Америке бомбежкой или вторжением. Мы расходились с ним во мнениях и относительно Тайваня. В моем представлении Тайвань являлся надежным, демократичным, давним союзником, по праву рассчитывавшим на нашу безоговорочную поддержку. Хейг и другие лица в государственном департаменте, стремясь улучшить отношения с КНР, вынуждали меня отказаться от этой поддержки. Я чувствовал, что у нас имеются обязательства по отношению к народу Тайваня, и никто не мог заставить нас их нарушить.

На протяжении первого года Хейг несколько раз угрожал отставкой, но мне удавалось его отговорить. В июне 1982 года, когда фолклендский кризис был близок к завершению, он высказал ту же угрозу некоторым ответственным работникам аппарата Белого дома, утверждая, что покушались на его прерогативы. Когда на следующий день он пришел в Овальный кабинет, я был готов принять его отставку, но он не обратился с таким прошением. Вместо этого он с обидой напустился на высокопоставленных сотрудников моего аппарата и представил мне целый список жалоб с просьбой их удовлетворить. Некоторые его претензии были вполне обоснованны, кто-то один или несколько сотрудников Белого дома пытались навредить ему, злонамеренно допуская утечку информации в прессу. Но все же недоброжелательство и стычки зашли уже слишком далеко. Двумя днями позже, после того как он явно решил, что я не намерен реагировать на его требования, он снова зашел ко мне в кабинет и на этот раз подал прошение об отставке. Мне кажется, он надеялся, что я ее не приму, но, когда я принял, он, по-моему, не удивился. Я просил сотрудников выяснить у Джорджа Шульца, согласится ли он принять пост государственного секретаря. Я вызвал его, и он согласился.

"Это было тяжкое бремя, — записал я в дневнике 25 июня. — Прибыли в Кемп-Дэвид, как раз когда Эл выступил по телевидению с заявлением о своей отставке. Мне говорили, что это уже четвертый вариант. Очевидно, первый был составлен в чересчур сильных выражениях и он счел за благо изменить редакцию. Должен сказать, все было вполне прилично. Он выставил только одну причину и сказал, что речь шла о разногласиях по поводу внешней политики. На самом деле единственное разногласие заключалось в том, кому определять внешнюю политику: мне или государственному секретарю".

Несколько лет спустя после фолклендской войны мы столкнулись с другим кризисом, где фигурировал еще один наш союзник.

В сентябре 1984 года кардинал Джейм Син, католический прелат в Маниле, прибыл в Вашингтон и рассказал мне, что многие филиппинцы считают, что Маркос организовал убийство своего политического соперника Бенигно Акино. По его словам, антиправительственные настроения набирали силу и, если дать им развиться, они могли бы привести к оживлению деятельности коммунистических повстанцев на Филиппинах. По мнению кардинала, Маркосу следовало уйти, и мне показалось, что он искал в Америке поддержки для тех элементов в Маниле, которые добивались свержения президента. Меня удивила горячность его суждений, но я не дал никаких конкретных обещаний.

Будущее Филиппин имело для США большое значение. Наши крупнейшие в мире военные базы на Филиппинах, военно-воздушная "Кларк" и военно-морская "Субик-Бей", являлись основой нашей обороны в западной части Тихого океана, и у нас не было более надежного союзника, чем Маркос. В феврале, вслед за визитом кардинала Сина, американские дипломаты в Маниле сообщили о развитии у Маркоса серьезного заболевания почек и о снижении у него работоспособности до двух часов в день. По их сведениям, жена Маркоса — Имельда никого к нему не подпускала, принимая сама все ответственные решения за президента. Но они признавали, что Маркос по-прежнему является нашим лучшим средством противодействия коммунистам и что нам следует продолжать его поддерживать.

Позже, в том же году, ко мне стали поступать сообщения от нашего посла в Маниле Стивена Босуорта о политических успехах мятежных коммунистов на Филиппинах и недооценке Маркосом влияния его политики на филиппинцев. Для проверки этих сообщений я послал в Манилу сенатора Пола Лаксолта. Он подтвердил факт растущего общественного возмущения против Маркоса, силы, воплотившейся впоследствии в так называемую "народную власть". Пол убедил Маркоса назначить президентские выборы на следующий февраль, чтобы доказать своему народу и всему миру, что он не диктатор. Его соперником выступила Корасон Акино, вдова бывшего соперника Маркоса. Всех тогда занимал один вопрос: допустит ли Маркос свободные и справедливые выборы?

Пока разворачивалась политическая кампания за контроль над Филиппинами, за тысячи миль от Манилы другой народ также выступил за утверждение своей власти: революционные ветры повеяли над Гаити, островом в Карибском море. На протяжении более четверти века Гаити управляли диктаторы, отец и сын Дювалье. Теперь диктатура была на грани краха. Гаитянский народ не мог долее выносить нищету и тиранию, на которые его обрекало правление Дювалье.

На совещании Совета по национальной безопасности 6 февраля 1986 года, накануне выборов в Маниле, я принял два решения: чтобы освободить народ от диктатуры и избежать гражданской войны, мы предложили тайно вывезти Жана-Клода Дювалье ("бэби дока") с его семьей и группой друзей с Гаити и отправить их военным самолетом в Париж. Я также согласился на обмен арестованных советских шпионов на диссидентов из СССР, в результате чего получил свободу Анатолий Щаранский.

Через пять дней Щаранский эмигрировал в Израиль, и тогда же стало ясно, что нам придется вывозить с Филиппин Фердинанда Маркоса, чтобы избежать, как это мы сделали в Гаити, кровавой гражданской войны. Я пришел к этой необходимости во время встречи с представителями делегации конгресса, посетившей Манилу, чтобы удостовериться в справедливости организованных Маркосом выборов. Они заявили, что налицо были неопровержимые свидетельства фальсификации избирательных бюллетеней.

Я послал в Манилу нашего специалиста по улаживанию международных угрожающих ситуаций Фила Хабиба. Он подтвердил, что Маркос обманом обеспечил себе победу на выборах и что переворот в пользу законной победительницы, госпожи Акино, был неизбежен. События в Маниле стали развиваться с неимоверной быстротой: два высших военных руководителя, министр обороны Хуан Понсе Энрили и генерал-лейтенант Фидель Рамос, подали в отставку, выступили в поддержку Акино, взяли под свой контроль часть филиппинской армии и призвали Маркоса оставить свой пост.

23 февраля в Кемп-Дэвиде мне сказали, что Маркос и преданный ему генерал Фабиан Вер подняли войска и танки против частей, верных Энрили и Рамосу. Сотни тысяч людей преградили дорогу танкам и вынудили их повернуть назад — в другой раз такое могло привести к огромному числу жертв. Я написал обращение к Маркосу с призывом отказаться от использования силы и на вертолете вернулся в Вашингтон на совещание в Ситуационной комнате в Белом доме, маленькой комнате в цокольном этаже, где мы собирались во время серьезных международных кризисов. На совещании присутствовали Джордж Буш, Джордж Шульц, Кэп Уайнбергер, Дон Риган, Фил Хабиб, Билл Кейси и помощник по национальной безопасности Джон Пойндекстер, а также эксперты из государственного департамента и других ведомств.

С учетом всех фактов принять решение мне было нетрудно, но и особого удовольствия мне это тоже не доставило. Присутствовавшие согласились, что должно быть сделано все возможное для избежания кровопролития в Маниле; нельзя было доводить до гражданской войны. Я хотел при этом убедиться, что мы не обойдемся с Маркосом так же некрасиво, как некогда с другим бывшим нашим союзником, шахом Ирана. В то же время я сознавал важность установления хороших отношений с новым правительством Филиппин.

Я знал, что Маркос человек гордый и очень важно найти к нему правильный подход. Диктовать ему было невозможно, следовало изложить ему факты и дать время прийти к нужному нам решению. Я решил предложить Маркосу покинуть Филиппины и предоставить ему с семьей убежище в США. Я сказал, что мы должны обрисовать ему всю безнадежность и безысходность его положения и убедить добровольно отказаться от власти. В качестве главного аргумента следовало выдвинуть необходимость избежать гражданской войны, которая разорила бы большую часть любимой им страны.

Приведу выдержки из моего дневника за те дни, начиная с вышеупомянутого совещания в Ситуационной комнате:

"23 февраля

Совещание было длительным, без разногласий, но зато с множеством осложнений. Президент Маркос упрямится и отказывается признать свою неспособность управлять страной. Я заявил, что мое личное послание может подействовать на него, потому что, если совершится насилие, я не смогу продолжать оказывать Филиппинам поддержку. Мы не должны навязывать свою волю. Все, что мы можем сделать, это отправить послание… и молиться.

24 февраля

День начался в 5.30 с телефонного звонка.

Ситуация на Филиппинах ухудшается. Семейства Маркоса и генерала Вера покинули дворец и направились в аэропорт. Затем генерал Вер, видимо, отговорил их уезжать. Вернувшись во дворец, президент и генерал выступили по телевидению. Между ними завязался спор. Генерал настаивал на расправе с военными, перешедшими на сторону противников Маркоса. Президент категорически против. После этого у меня пропал сон.

В девять часов я в кабинете. Совещание сотрудников аппарата и Совета национальной безопасности по тому же вопросу. Я одобрил текст послания президенту с призывом против насилия. Затем звонок Нэнси — что сказать Имельде Маркос, которая позвонила ей? Тем временем Пол Лаксолт, Джордж Шульц, Джон Пойндекстер и Дон Р. явились по поводу звонка Пола Маркосу. Мы решили сказать ему, что я рекомендую ему уйти, а мы займемся переговорами о его безопасности и предоставлении ему убежища в США. Он хочет кончить свои дни на Филиппинах. Что ж, постараемся это устроить. Конец дня у зубного врача. Рутинный осмотр. У меня все в порядке.

25 февраля

На этот раз телефонный звонок в 6.45. Президент Маркос, его семья и ближайшее окружение находились, как мне сказали, на нашей авиабазе "Кларк". Нам еще неизвестно, куда он собирается отправиться, но он говорит, что хочет остаться на Филиппинах. У него есть поместье в северной части острова Лусон. В кабинете меня встретили Джордж Шульц, вице-президент, Кэп, Джон, Дон и другие. Мы дали указание послу войти в контакт с Акино и попытаться убедить ее позволить ему остаться на островах при условии гарантий безопасности.

В течение дня выяснилось, что она на это не пойдет. Между прочим, он серьезно болен и прикован к постели. К вечеру стало известно, что он вместе с близкими лицами вылетел на остров Гуам. В самолет его внесли на носилках.

Поселившись на Гавайях, Маркосы несколько раз пытались связаться с Нэнси, со мной и Полом Лаксолтом, чтобы убедить нас, что они по-прежнему президент и первая леди Филиппин. Но мы не могли ничего сделать. Мы признали Корасон Акино (к которой, после первоначального скептицизма относительно ее решимости бороться с мятежниками, я проникся большим уважением и восхищением) в качестве законно избранного президента Филиппин и предложили ей свою помощь.

Фердинанд и Имельда неоднократно просили нас помочь им дожить свои дни на острове Лусон. Маркос дал понять, что видит себя в роли советника нового правительства. Мы несколько раз осведомлялись у госпожи Акино, позволит ли она ему вернуться, если он возвратит в казну Филиппин деньги, в похищении которых его обвиняли. Но она боялась, что по возвращении на Филиппины он может сплотить своих сторонников и вновь захватить власть. Принимая во внимание происшедшие впоследствии события, она была, вероятно, права. Маркос не пробыл на Гавайях и нескольких дней, как до нас стали доходить сообщения о телефонных звонках в Манилу и другие места, причем в ходе разговоров он выражал сожаление, что покинул страну без сопротивления, и всячески побуждал своих сторонников устроить переворот с целью свержения Акино и своего возвращения к власти. Однажды нам удалось сорвать попытку переправить его сторонникам крупную партию оружия.

Жизнь на Гавайях пришлась Маркосам не по вкусу главным образом, мне кажется, потому, что пребывание их в США да вало возможность правительству Акино и другим возбуждать против них судебные иски. По их желанию мы обращались к нескольким государствам, в том числе к Панаме, Испании, Мексике и другим, с просьбой принять их к себе. Но никто не пожелал этого сделать.

Последний раз мы говорили с ними по телефону во время остановки на Гавайях, когда я и Нэнси направлялись на экономическое совещание на высшем уровне в 1986 году. Им не нравилось на Гавайях, и они с тоской говорили о своем желании вернуться на Филиппины, где Фердинанд желал быть похороненным. Даже тогда, мне кажется, они не понимали всю остроту неприязни к себе не только со стороны филиппинцев, но и многих американцев из-за процветавшей на Филиппинах коррупции. Имельда продержала Нэнси на телефоне целый час. Всем нам было очень неловко. Мы не могли не вспомнить, как хорошо им жилось во дворце "Малакананг", когда мы впервые приехали на Филиппины еще в бытность мою губернатором, и как не похожа была их теперешняя жизнь на прежнюю.

Для Нэнси и для меня этот телефонный разговор был последним, печальным расставанием, где светлые воспоминания смешались с грустью. Больше мы с ними не разговаривали.

До самой своей смерти осенью 1989 года Маркос продолжал утверждать, что он являлся президентом Филиппин, а Имельда именовала себя первой леди этой страны.

54

Когда я был президентом, мы с Нэнси совершали заграничные поездки, оставившие у нас незабываемые воспоминания. Весной 1984 года состоялся визит в Китай. Последующие события на площади Тяньаньмэнь несколько поубавили энтузиазм, вызванный у нас этим путешествием, но, когда мы были там в ту прекрасную весну, казалось, что события, происходившие в Китае и Польше, были провозвестниками конца коммунистической эры.

В тот год в марте министр финансов Дон Риган вернулся из Пекина с интригующим сообщением: Китайская Народная Республика медленно, но верно шла к свободному рынку и приветствовала иностранные инвестиции. Многие сельскохозяйственные коммуны были расформированы, а китайские фермеры получили право на долгосрочную аренду и возможность извлекать доход от продажи выращенной продукции.

Обычно перед моими заграничными поездками Совет национальной безопасности подготавливал короткий фильм, давая возможность увидеть места, которые предстояло посетить, и людей, с которыми мне предстояло встретиться. Фильм, увиденный мной накануне визита в Китай, подтвердил, что в основании коммунизма китайского образца действительно стали появляться заметные трещины.

В день Пасхи, 22 апреля, после краткого визита на "Ранчо дель сьело" первый этап нашего путешествия начался с посещения Гонолулу. Во время двухдневного пребывания там я встретился с Барри Голдуотером, возвращавшимся в Вашингтон после поездки на Тайвань. Барри не скрывал своего огорчения по поводу моего визита в Китай. Хотя я сказал ему, что дал ясно понять китайским руководителям, что мы не хотим покидать старых друзей ради приобретения новых, он подозревал меня в намерении уступить китайской стороне в вопросе о Тайване, и мне не удалось убедить его в обратном.

Наш шестидневный визит в Пекин начался в туманное облачное утро после еще одной остановки на острове Гуам. Мы проследовали в зал Великого народного собрания, где состоялась церемония приема, был дан салют из двадцати одного залпа, и в тот же самый вечер состоялся первый из множества обедов из двенадцати блюд. Благодаря специальным урокам, полученным в Вашингтоне, Нэнси и я довольно ловко управлялись с палочками для еды. Мы следовали совету, данному нам накануне отъезда Ричардом Никсоном, побывавшим в Пекине в 1972 году: не задавайтесь мыслью о том, что вам подают на парадных обедах, — просто ешьте и все. И все же в этот первый вечер мне было трудно определить содержимое моей тарелки, так что я размазывал его по краям в надежде скрыть свое к нему отвращение.

На следующее утро моя встреча с помощниками проходила под громкую музыку в магнитофонной записи. Это была предосторожность против подслушивающих устройств. Принятая мера не была напрасна: впоследствии мы нашли пять таких устройств в помещении для приема гостей, где мы останавливались, один из членов нашей делегации развинтил выключатель у себя в комнате, обнаружил подслушивающее устройство, извлек его и захватил с собой домой в качестве сувенира.

Во время моей первой встречи с китайскими руководителями, полуторачасовых переговоров с премьером Чжао Цзыяном я подчеркнул, что мы не ищем союза с Китаем и одобряем его статус неприсоединившегося государства, но в то же время находим, что как друзья и соседи по Тихоокеанскому региону мы могли бы общими силами способствовать миру и стабильности в нем. Это обусловило, на мой взгляд, успешное начало встречи. Позже в тот же день я обратился с речью к группе китайских руководителей. Моя речь была впоследствии в записи передана по китайскому радио, исключая некоторые мои замечания о Советском Союзе, религии и преимуществах свободной экономики. Затем последовала еще одна встреча с Чжао и некоторыми другими партийными лидерами, на которой мы обсудили проблемы торговли и инвестиций. Во время этой встречи маленький сварливый идеолог пытался давать мне наставления относительно вывода наших войск из Южной Кореи. Я постарался ответить ему в том же духе. Если Северная Корея действительно желает улучшить отношения с нами, как он это утверждал, пусть перестанут рыть туннелй под демилитаризованной буферной зоной между двумя корейскими государствами.

В тот вечер состоялся еще один обед из двенадцати блюд. На этот раз дело пошло лучше, я уже действительно следовал совету Дика Никсона.

Следующий день был отмечен самым большим событием в ходе моего визита — встречей с верховным правителем Китая, председателем Дэн Сяопином.

Маленький человечек, плотный в плечах, с темными выразительными глазами, Дэн продемонстрировал во время нашей встречи игривый юмор. На официальной церемонии знакомства со мной была Нэнси, и Дэн, улыбаясь, пригласил ее как-нибудь посетить Китай без меня, чтобы он мог показать его ей. Но позже, когда мы перешли к делу, улыбка исчезла с его лица, и он начал критиковать США за целый ряд предполагаемых прегрешений: за нашу поддержку Израиля, препятствовавшую, по его утверждению, стабильности на всем Среднем Востоке; за нашу неспособность прийти к соглашению с Советами по ядерным вооружениям.

По праву хозяина первый выстрел был за ним. Затем наступила моя очередь. Я постарался опровергнуть почти все, сказанное им, исправляя факты и цифры. Он задел меня за живое, и, несмотря на его положение хозяина, я на него напустился всерьез. После этого, к моему большому удивлению, он неожиданно смягчился, к нему вернулась улыбка, и он явно был готов расслабиться и проявить большую сердечность. Но это все же не помешало ему вспомнить нашу дружбу с Тайванем, рассматривая ее как вмешательство во внутренние дела Китая. Я сказал ему, что конфликт между КНР и Тайванем должен быть разрешен самими китайцами, но что США желают, чтобы он был разрешен мирным путем. Всякая попытка военного решения, предпринятая КНР, нанесла бы непоправимый вред нашим отношениям.

Когда настало время перерыва для завтрака, напряженность, ощущавшаяся в начале переговоров, уступила место непринужденной приятной атмосфере с тостами за всех присутствующих. К тому времени, как мне кажется, я понял его и он понял меня. После завтрака ко мне присоединилась Нэнси, и мы отправились осматривать Великую Китайскую стену. На всем протяжении пути нас приветствовали огромные толпы людей. Хотя я видел раньше фотографии Великой Китайской стены, ее вид произвел на меня огромное впечатление, которое даже теперь я не в состоянии полностью выразить.

Во время наших поездок по Пекину мы видели повсюду множество велосипедов — все черного цвета. Буквально все автомобили, как мне сказали, были собственностью государства. Одна семья как раз в то время приобрела собственный автомобиль, и вместо того, чтобы подвергнуть их наказанию, власти передали сообщение об этом по телевидению. Правительство, казалось, имело целью выставить их поступок в героическом свете, давая тем самым понять народу, что частная собственность — это не так уж плохо. Работайте лучше, экономьте деньги — и вы также сможете приобрести автомобили.

В течение нескольких дней, отведенных на осмотр достопримечательностей, мы имели возможность наблюдать происходящие в Китае перемены и знакомиться с его прошлым. Мы прибыли самолетом в Сиань, древнюю столицу Китая, и почти полтора часа добирались на машине до гробницы первого китайского императора, где археологи откопали сотни терракотовых фигур солдат, выполненных в полный рост. Они стояли рядами, вместе с лошадьми и колесницами, охраняя гробницу. "Известно, что более семи тысяч таких фигур еще не обнаружены, — записал я в тот вечер в дневнике. — Это была незабываемая картина. Так же как и сама поездка мимо деревень, окруженных бесконечными полями пшеницы с разбросанными там и тут могильниками и памятниками древности, оно останется в нашей памяти надолго".

Мы выразили желание посетить один из китайских свободных рынков, где крестьяне могут продавать свою продукцию в нарушение коммунистической идеологии. Сначала китайские официальные лица воспротивились этому из соображений безопасности, но потом они предложили устроить показательный рынок, где Нэнси купила у одной девушки елочные украшения и подарки для внуков. Всего она заплатила 5 юаней — около двух с половиной долларов. Я дал ей десятиюаневую банкноту. Обнаружив, что у нее нет сдачи, девушка растерянно оглядывалась по сторонам в поисках помощи.

Меня предупреждали, что чаевые в Китае давать не принято, но, пожалев оглядывавшуюся в смятении девушку, я сказал "сдачи не нужно", и мы пошли дальше. Через несколько минут она догнала нас и вручила мне сдачу, которую ей удалось как-то набрать.

Тут уже смутился я. Получилось так, что, желая пойти ей навстречу, я как бы дал ей на чай. Так, не подумав, я невольно ошибся.

После поездки в Сиань официальная часть нашего визита завершилась прощальной церемонией в Пекине, где нас провожал председатель Чжао, и мы вылетели в Шанхай. Там мы осмотрели фабрику, которую китайцы модернизировали с помощью американской технологии. Затем мы встретились со студентами Шанхайского университета (где половина профессорско-преподавательского состава обучалась в Америке). Я обратился к ним с речью, которая транслировалась по шанхайскому телевидению. На следующий день мы поехали в коммуну "Радуга" (о переменах, происходящих в Китае, свидетельствовала замена в названии слова "коммуна" на "район"), где мы посетили частный дом, в котором жили молодая пара с маленьким сыном и родители мужа. Годами собирая деньги, муж сам построил дом, и семья этим очень гордилась. Мы также побеседовали с несколькими женщинами, работавшими на полях коммуны. Они рассказали нам, что согласно новой политике, проводимой в Китае, им разрешалось свободно продавать все излишки, остававшиеся у них после обязательной сдачи продуктов государству. Это зарождало в них инициативу, без которой существование свободного рынка невозможно. Из Шанхая мы вылетели в Фербенкс (Аляска), где остановились на сутки для кратковременной встречи с папой Иоанном Павлом II, направлявшимся в Южную Корею, а затем вернулись домой в Вашингтон.

Все остававшиеся мне еще четыре с половиной года в Белом доме я продолжал интересоваться происходящими в Китае медленными переменами. Он по-прежнему оставался вполне коммунистической страной, но поощрение малых предприятий и освобождение крестьян от коллективной формы хозяйствования, предоставление им возможности арендовать обрабатываемую ими землю и получать свою долю дохода от обработки вело к образованию в стране класса предпринимателей. Как бы они эту систему ни называли, это было начало свободного предпринимательства, и такими методами они увеличили продуктивность сельского хозяйства в некоторых провинциях почти в четыре раза.

Я не претендую на обладание даром, который дал бы мне возможность предвидеть в 1984 году огромные перемены, постигшие впоследствии коммунистический мир. Но события в Китае и Польше внушили мне оптимизм; это был первый блеснувший на горизонте огонек, первое открытое признание в коммунистическом мире, что коммунизм не работает… предвестник его краха.

Только дальнейший ход истории может дать ответ на вопрос, каким путем пойдет дальше Китай. Зверская расправа китайского руководства со студентами, выступившими за элементарные демократические права, затрудняет дальнейшие прогнозы. Мужество студентов, погибших под танками на площади Тяньаньмэнь, подтвердило мое неизменное убеждение: ни одно тоталитарное общество не в состоянии подавить инстинктивное стремление людей к свободе, и, если дать невольникам вкусить немного свободы, они непременно потребуют больше. И все же, следя за ходом этой драмы и узнав о судьбе студентов, я не мог не подумать: а не было бы лучше им немного подождать с выступлением? Как и всякий другой, я понимал их и сочувствовал им, но знал, что среди китайского руководства есть люди, пытающиеся, пусть и медленно, способствовать развитию свободы и демократии, и студенческое выступление, при всем проявленном его участниками мужестве, в конечном счете могло затруднить этим людям выполнение их намерений.

Как я уже сказал, трудно предсказать будущее Китая, хотя я уверен, что волны свободы, бушующие в современном мире, докатятся и туда.

Через несколько недель по возвращении из Китая я отправился в Лондон на экономическое совещание в верхах, сделав по пути две незабываемые остановки.

В Ирландии мы посетили на вертолете деревню Беллипорин в графстве Типперери. Оттуда в середине XIX века, тяжелое для Ирландии время, отправился в Америку мой прадед Майкл Рейган. Мой отец остался сиротой, когда ему еще не было шести лет, и ему и мне мало что было известно о предках со стороны Джека. Но положение президентов дает им иногда некоторые дополнительные привилегии, и на этот раз по случаю нашего визита ирландское правительство откопало мою родословную и познакомило меня с ней.

В Беллипорине священник показал мне запись о крещении Майкла Рейгана в 1829 году. Затем мы зашли в церковь, где оно состоялось. Потом я прошел по городку, где он вырос, стараясь обменяться рукопожатиями с возможно большим количеством людей, к пабу, носящему мое имя. Там я выпил пива и получил в подарок свою родословную, установленную "Книгой пэров Берка". Выяснилось, что я состою в отдаленном родстве не только с Елизаветой II, но и с Джоном Кеннеди.

На встречу в пабе наши хозяева пригласили, по их словам, нескольких моих дальних родственников, в том числе одного якобы очень похожего на меня. Мне часто говорили, что такие люди встречаются, хотя особого сходства мне никогда не случалось видеть. Но в тот день я был потрясен. Я просто глазам не поверил, когда передо мной предстал молодой человек лет двадцати. Изумительно, насколько мы с ним походили друг на друга: его глаза, волосы, овал лица — все, как у меня. Если учесть, что мой прадед уехал из Беллипорина в Америку более ста лет назад, впечатление было сверхъестественное.

Посетив в качестве президента США эту деревню, откуда пошла моя ветвь семейства Рейганов, узнав, что некоторые мои предки были похоронены на кладбище для бедных, я был глубоко тронут. Хотя тяготение к прошлому всегда было мне чуждо, при виде узкой улочки маленького городка, откуда эмигрант по имени Майкл Рейган отправился на поиски своей мечты, на меня нахлынули мысли не только о Майкле Рейгане, но и о его сыне, моем деде, которого я никогда не видел. Я думал о Джеке, о его ирландских рассказах и постоянном стремлении преуспеть в жизни. Думал я и о своем детстве в Диксоне, как я попал из этого маленького городка в Голливуд, а потом и в Вашингтон.

Что за удивительная у нас страна, если правнук иммигранта из Беллипорина смог стать президентом! Мне невольно пришла мысль о том, как горд был бы Джек в тот день. Никогда я так не жалел, что его и Нел уже не было в живых и они не могли порадоваться за меня.

После Ирландии и краткой остановки в Лондоне мы направились на вертолете через Ла-Манш во Францию для участия в церемонии по поводу сороковой годовщины высадки союзников в Нормандии. Первая остановка была в Пуауэнт-дю-Ок, где 225 американских десантников в первые часы после высадки, преодолев сопротивление немцев, вскарабкались на стофутовую скалу, захватив важный плацдарм. Больше ста из них погибли или были ранены во время этой операции. Шестьдесят два оставшихся в живых ее участника прибыли на празднование годовщины. Поседевшие люди, на чьи лица возраст и жизненные испытания наложили свой отпечаток, они походили на пожилых бизнесменов, кем они, возможно, и являлись. Но это были те самые парни, тогда еще только впервые испробовавшие бритву, которые сделали так много, проявили такое мужество на рассвете исторического дня.

После этого Нэнси и я вошли в массивную бетонную коробку, откуда с наступлением рассвета немецкие солдаты впервые увидели 5 тысяч судов приближающегося противника. Затем мы вылетели в Омаха-Бич, где перед нами предстало надрывающее сердце зрелище — бесконечные ряды белых крестов и звезд Давида. Их было более девяти тысяч, и это только часть всех потерь того дня.

Прибыл президент Миттеран, и мы оба возложили венки к памятнику, а затем я произнес речь, где процитировал письмо, полученное мной за несколько недель до этого от жительницы Калифорнии Лизы Занатта-Хенн, чей отец, рядовой Питер Занатта, когда ему не было еще и двадцати, находился в числе первых, высадившихся на Омаха-Бич 6 июня 1944 года.

Лиза писала, что ее отец всегда мечтал побывать в Нормандии. "Когда-нибудь, Лиз, я вернусь туда, — говорил он, — вернусь и увижу все это вновь, увижу пляж, баррикады и могилы. Я положу цветок на могилу ребят, которых знал, и на могилу неизвестного солдата — всех, с кем я воевал". Но он умер от рака за несколько лет до того, так и не осуществив свою мечту. И его дочь обратилась ко мне с просьбой дать ей возможность принять участие в празднестве как представительнице своего отца.

"Мой отец видел гибель многих своих друзей, — писала она, — какая-то часть его самого умирала вместе с ними. Но, как он мне говорил, мы исполняли свой долг и шли вперед".

По словам Лизы, она всю жизнь слышала рассказы отца о высадке в Нормандии. "Он никогда не считал себя особенным и не думал, что совершил что-то особенное, — отмечала она. — Он был обычным человеком, сыном итальянских иммигрантов, которым всегда не хватало на жизнь. Но он был гордый, гордился своим наследием, своей страной, своим участием в мировой войне и в событиях дня высадки".

Мы предоставили Лизе и ее семье места в составе нашей делегации, и слова, сказанные ею об отце, относились ко всем тем, кто в то далекое утро рисковал жизнью ради свободы, и тем, кто лежал под бесконечными рядами белых крестов. "Он передал мне страх, пережитый им в ожидании высадки, — сказал я, цитируя письмо Лизы. — Я могла почувствовать запах моря и приступы морской болезни. Я видела лица его друзей, страх, томительное ожидание, неуверенность в том, что ждало их впереди. А когда они высадились, я ощутила силу и мужество этих людей, сделавших первые шаги в волнах прилива навстречу смерти…"

Через несколько минут я с трудом мог продолжать. Голос начал срываться. Но я сумел справиться с собой и был рад, когда подошел к заключительной части: "Словами своей любящей дочери, присутствующей среди нас сегодня, участник этого события показал нам его значение намного лучше, чем это мог бы сделать любой президент. Достаточно будет для нас сказать о рядовом Занатта и всех тех отважных и благородных людях, кто сражался с ним рядом четыре десятилетия назад: мы всегда будем их помнить. Мы всегда будем ими гордиться. Мы всегда будем наготове, чтобы всегда оставаться свободными".

Менее чем через полгода я выступал на другом военном кладбище в Европе. Это событие запомнилось мне по другой причине.

Когда я принял приглашение канцлера Гельмута Коля посетить с официальным визитом Западную Германию вслед за экономическим совещанием в верхах, запланированным на весну 1985 года, я согласился с ним, что это подходящий момент отметить не только сороковую годовщину окончания второй мировой войны, но и начало сорокалетия мира и дружбы между двумя бывшими врагами. После того как я выразил согласие нанести такой визит, я получил приглашение от одного немецкого политического деятеля, представлявшего прилегающий к Мюнхену округ, посетить Дахау, печально известный концентрационный лагерь, располагавшийся близ Мюнхена. Поскольку официальное приглашение исходило от федерального правительства и выбор маршрута определялся не мной, я отклонил это приглашение (впоследствии мне сказали, что письмо прислал один из соперников Коля, желавший из политических соображений, чтобы я посетил его округ).

Когда западногерманское правительство объявило, что мой предполагаемый маршрут включает посещение военного кладбища в Битбурге, еврейские организации в США заявили, что среди двух тысяч похороненных там людей было сорок восемь эсэсовцев, — факт, оставшийся неизвестным лицам, занимавшимся с нашей стороны программой визита и выразившим согласие на такое посещение. Представители еврейских организаций утверждали, что мне следовало настоять на отмене визита в Битбург и посетить вместо этого Дахау.

Даже Нэнси была на этот раз против меня. Следующие отрывки из дневника дадут читателю представление о том, что я делал в этот период моей жизни:

"4—14 апреля

Почти всю неделю расходившаяся пресса преследовала меня за то, что я принял приглашение Гельмута Коля посетить во время визита в Бонн немецкое военное кладбище. Я отклонил неофициальное приглашение от одного из политических деятелей Западной Германии посетить Дахау, находящийся в его округе. Все это было преподнесено как желание почтить память бывших нацистов и стремление забыть о массовом уничтожении нацистами евреев. Гельмут имел в виду отметить окончание второй мировой войны как начало периода мира и дружбы, длившегося уже сорок лет. Я вновь и вновь говорил, что мы никогда не забудем о зверствах нацистов и не допустим, чтобы они когда-либо повторились. Но некоторые наши еврейские друзья пришли в воинственное настроение. Я никак не могу отступить и отказаться от намеченного плана. Однако Гельмут очень расстроен и опасается, что поднявшийся шум может повлиять на ход экономического совещания. Может быть, он изменит программу визита. Поживем — увидим. Я все-таки считаю, что мы правы. Да, немецкие солдаты были нашими врагами и частью ненавистного нацистского режима.

Но мы победили и мы убили этих солдат. Что плохого в том, чтобы заявить: "Давайте никогда больше не будем враждовать"! Разве Гельмут дурно поступил бы, если бы во время визита в США он бы посетил Арлингтонское кладбище?

Сегодня звонил Уолтер Анненберг. Он получил сообщение о статье в "Правде", где меня поносят за оскорбление, нанесенное евреям отказом посетить Дахау. Я хочу ответить "Правде", указав, что сегодня, сорок лет спустя после геноцида против евреев, только Советы открыто проявляют антисемитизм.

15 апреля

…Пришла телеграмма от Гельмута Коля, и Майк Дивер вылетел в Германию. Гельмут решил наши проблемы. Отклоненное мной приглашение посетить Дахау было частным. Гельмут делает его официальным. Он приглашает меня посетить и лагерь, и кладбище. Теперь, поскольку это все официально, я могу принять оба приглашения.

16 апреля

После завтрака с вице-президентом выступил в здании исполнительного ведомства при Белом доме на конференции по вопросу свободы религии. Перед этим снова занялись моей германской проблемой. Пресса в нее вцепилась и изо всех сил осложняет ситуацию. В заключение своей речи я выступил с заявлением, объяснив, что с Дахау вышло недоразумение и что я собирался посетить и кладбище в Битбурге, и концентрационный лагерь.

19 апреля

День начался с краткой церемонии подписания, затем вновь мое "дело Дрейфуса" — посещение немецкого кладбища. Я сказал, что не могу отступить перед нападками, становящимися все более резкими, по мере того как пресса поднимает все больше шума.

Вернулся Майк Дивер и сказал, что Коль будет мне звонить. Наш посол Артур Бернс имел с Колем многочасовую встречу. Наши хотят, чтобы вместо военного кладбища я посетил памятник жертвам войны. Я согласен, если только это не осложнит положение Коля. Во время совещания раздался звонок. Гельмут сказал мне, что вместо Дахау он предлагает Берген-Бельзен. Он сказал также, что мои слова о погибших солдатах, ставших в такой же мере жертвами нацизма, как и евреи, были очень хорошо приняты в Германии. Он подчеркнул, что отмена посещения кладбища произвела бы катастрофическое впечатление и оскорбила бы чувства немцев. Я сказал ему, что отмены не будет.

Во время разговора с Колем вице-президент, присутствовавший тут же вместе со всеми нашими, слышал все, что я говорил. Он написал мне записку такого содержания:

"Господин президент, я горжусь занятой Вами позицией. Если я могу помочь разрядить ситуацию, располагайте мной. Это нелегко, но Вы правы!

Джордж".

Затем появились Эли Визель, переживший геноцид, и другие, прибывшие по случаю церемонии начала недели еврейского наследия, где я вручил Эли Золотую медаль конгресса. Я объяснил им ситуацию и кое-чего добился, хотя Эли в заранее приготовленной речи и умолял меня не посещать кладбище. Мы пригласили Эли сопровождать меня в поездке. Он согласился при условии, что на кладбище присутствовать не будет.

20—21 апреля, Кемп-Дэвид

Замечательная погода — два дня купался и в субботу ездил верхом. В воскресенье вернулся рано. Нэнси поехала в Калифорнию на один день — посмотреть дом. Это значит, что пришла пора заботиться о будущем. Мэрми (моя дочь Морин) обедала со мной.

26 апреля

Сенатор Метсенбаум и другие… принята ни к чему не обязывающая резолюция просить Германию освободить меня от посещения кладбища в Битбурге. К несчастью, присоединились и некоторые республиканцы. Я не хочу ничего отменять. Я считаю, что морально я прав.

27 апреля

Читал материалы по подготовке к визиту, пока чуть не ослеп. Пресса все еще носится с посещением Битбурга. Буду только молиться.

28 апреля

Продолжал чтение. Прекрасный день, завтрак на балконе Трумэна. Позвонил Джерри Форду поблагодарить его за то, что он сказал по поводу Битбурга. Беспокоюсь о Нэнси. Она взвинчена из-за настоящей ситуации, и что бы я ни говорил, на нее не действует. Буду молиться и об этом.

29 апреля

День отъезда. Просматриваю черновики четырнадцати речей, которые мне предстоит произнести в Европе. Провели совещание кабинета, еще одно по поводу планов упрощения налоговой системы. Мы добились некоторого успеха. Затем короткая встреча с тремя нашими главными представителями на женевских переговорах, где сейчас перерыв. Сказать особенно нечего…

Надеюсь, что я не проявляю чрезмерный оптимизм, но, кажется, битбургская ситуация начинает меняться…

9.25 вечера. Заявление для прессы перед отлетом в Бонн. Мы испробовали новый способ борьбы с утомлением, вызываемым разницей во времени. Между Бонном и Вашингтоном она составляет 6 часов. Мы вылетели в 10 вечера по вашингтонскому времени, когда в Бонне было уже 4 часа утра. Полет длился 7 часов 25 минут. Поднявшись на борт, мы сразу же легли спать. Не могу сказать, чтобы мы хорошо спали, но отдохнуть с закрытыми глазами мы смогли. Часы мы перевели на боннское время, и получилось так, что мы легли в 4 утра, а прибыть должны были в 11.25 утра. Такой способ оказался удачным. Нас встретили посол Бернс с супругой и министр иностранных дел с супругой. Затем мы отправились на вертолете в замок Гюмниш, обычно предоставляемый правительством в качестве резиденции для гостей. Мы останавливались там во время нашего визита в 1982 году…"

По мере того как приближалось время посещения кладбища, критика в мой адрес становилась все более резкой. Некоторые высказывания имели такой подтекст, что мой отказ отменить посещение доказывал, что я антисемит и симпатизирую нацистам. Моя решимость не отступать от намеченного плана никого так не огорчала, как Нэнси; она называла это упрямством.

Вопреки всем разговорам на этот счет, Нэнси крайне редко пыталась оказывать на меня какое-либо влияние в бытность мою президентом. Но по поводу Битбурга она высказалась недвусмысленно. При наших разногласиях она никогда не спорит и не повышает голос. Чаще всего, например за обедом, она просто высказывает свое мнение и затем в своей спокойной манере замечает: "Тебе не кажется, что было бы неплохо так поступить?" или "На твоем месте я бы этого не сказала…" Когда она так говорит, я знаю, что она по-своему оберегает меня; она не вмешивается в мои дела, она просто хочет уберечь меня от неприятностей.

Я всегда дорожил ее мнением и, откровенно говоря, я не уверен, что можно быть хорошим президентом, не имея жены, всегда готовой высказать свое мнение с прямотой, являющейся плодом надежного союза. В счастливом браке муж и жена — лучшие друзья; если не доверять своей жене, кому же тогда можно вообще доверять? Она скажет тебе то, чего не скажет никто другой, иногда то, что неприятно слышать, но ведь так и быть должно. Я бы не хотел иметь жену, которая, сидя напротив меня за обедом, мысленно расходилась бы со мной во взглядах, но боялась выразить вслух свое мнение. Нэнси — мой лучший друг, и я желал знать ее мнение.

Она утверждала, что мое посещение кладбища в Битбурге нанесет оскорбление евреям и будет выглядеть как проявление равнодушия к жертвам нацизма. Я сказал ей, что раз уже принял приглашение, то не могу поставить Гельмута Коля в неловкое положение, отменив посещение. Но это была не единственная причина, почему я отказался его отменить.

Мне казалось несправедливым продолжать наказывать немцев, в том числе поколение, еще не родившееся во времена Гитлера, за массовые убийства. Не думаю, что всех немцев следует заклеймить за его преступления. Как я уже говорил, в последние дни войны я видел документальный фильм, где были потрясающие эпизоды, когда жителям немецких деревень показывали находившиеся рядом с их домами лагеря смерти. Они впервые увидели тогда, что творил Гитлер. Это было заметно по выражению недоверия и отвращения на их лицах. Многие немцы не знали о происходящем до самого конца войны. Послевоенное правительство Германии попыталось бороться с ужасами чудовищных гитлеровских преступлений постоянным напоминанием о них. Оно превратило бывшие концентрационные лагеря в музеи смерти, содержащие самые ужасающие свидетельства, какие можно было бы себе представить, и поощряло школьников посещать эти музеи и осматривать их экспонаты.

Приведу еще несколько отрывков из моего дневника за ту весну, начиная с нашего приезда в Германию перед экономическим совещанием:

"2 мая

День начался рабочим завтраком со всей нашей делегацией. Затем в 9.35 к нам присоединилась Нэнси. Мы отправились на вертолете в Бонн, а оттуда на машине — на виллу Хар-мершмидт, резиденцию президента (Рихарда) фон Вайцзеккера. Нас встречали президент с женой, сотрудники нашего посольства и официальные лица с германской стороны. Это была официальная церемония (функции германского президента в основном представительские). Мы с ним обошли строй почетного караула и т. п. После этого Нэнси покинула нас, чтобы отправиться в Рим, где ее ожидает аудиенция у папы и программа, которая займет ее время до 4 мая.

Президент и я вместе с представителями обеих сторон провели получасовую встречу, а затем мы отправились в ведомство федерального канцлера на встречу с канцлером Гельмутом Колем. 45 минут мы беседовали один на один. Я заверил его, что меня не расстроила шумиха, поднятая прессой по поводу возложения венка на Битбургском военном кладбище. Он сказал, что своей твердой позицией по этому вопросу я завоевал сердца немцев. Следующая встреча была с президентом Франции Миттераном. Он по-прежнему настаивает на конференции для обсуждения валютных курсов и пр. В течение двух лет после совещания в Вильямсбурге наши министры и специальные уполномоченные занимались обсуждением и изучением финансовых вопросов. В июне они должны представить свой доклад. Я предложил подождать до июня и затем посмотреть, что еще потребуется. Миттеран не удовлетворен таким планом и хочет привязать совещание по финансовым проблемам к торговым переговорам на любом уровне. Я также вкратце рассказал ему о нашей стратегической оборонной инициативе и почувствовал с его стороны желание участвовать в этом в какой-либо степени. Затем я вернулся в Гюмниш, где встретился с нашим верным союзником Маргарет Тэтчер. Мы провели полчаса, обсуждая главным образом предстоящую встречу в верхах. Затем на вертолете — в замок Аугустберг на встречу с Гельмутом и прием, где было много народу. (Позднее) на машине с эскортом — в замок Фалькенбуст на обед с участниками экономического совещания. За обедом я рассказал им об успешной встрече Нэнси с семнадцатью другими первыми леди, посвященной борьбе с наркотиками. Они заинтересовались этим, и мы решили заняться выработкой программы сотрудничества в решении проблемы наркотиков.

3 мая

Встреча на высшем уровне началась. Надо отметить, что улицы, по которым мы проезжали, были заполнены людьми, приветствовавшими нас аплодисментами, жестами, возгласами… Я уверен, они хотели дать мне знать, что не согласны с продолжающимися выпадами из-за предстоящего визита в Бит-бург. Встреча проходила очень хорошо, по большинству пунктов повестки дня было достигнуто согласие, что найдет отражение в заключительном документе. Затем мы подошли к вопросу об ускорении сроков 86-го раунда торговых переговоров. Президент Миттеран высказался против протекционизма, но был категорически против 86-го раунда торговых переговоров о дальнейшем сокращении или упразднении существующих в настоящее время протекционистских мер. Все мы виновны в их применении. Его проблема в том, что Франция субсидирует свое сельское хозяйство, чтобы экспортировать продукцию по более низким ценам, чем на мировом рынке. Если к этому добавить приближающиеся в 1986 году во Франции выборы, то все станет понятно.

Мы старались как только могли, вновь и вновь переписывая условия соглашения. Спор становился все более ожесточенным, Миттеран обвинил США во вмешательстве в. европейские дела и пр. Завтрак задержался. Наконец мы приняли текст, где прямо говорилось, что большинство из нас считает, что такая встреча должна состояться, и наши министры встретятся в июле, чтобы выработать план. Завтрак состоялся в 2.30. На обеде вечером присутствовали только главы государств. Вместо делового обсуждения мы пустились рассказывать всякие истории. (Премьер-министр Канады) Брайан Малруни начал, я продолжил, и в итоге мы все неплохо провели время.

5 мая

Наступил день, о котором уже много недель говорил весь мир. В 9 утра мы вместе с Колем и его супругой отправились на могилу Конрада Аденауэра. Наши супруги возложили на могилу цветы. Прессу предупредили об этой церемонии только за час. Мы не хотели разговоров о том, что этим шагом мы желали смягчить критические настроения в связи с Битбургом. Оттуда на вертолете — в концентрационный лагерь Берген-Бельзен. Это было волнующее переживание. Мы побывали в небольшом музее, где видели увеличенные фотографии происходивших там ужасов. Затем мы обошли поросшие вереском холмы, под каждым из которых было похоронено не менее 5000, главным образом евреев, но также и множество христиан, католических священников и цыган, убитых там или умерших от голода. Я произнес речь, в которой, надеюсь, опроверг выдвигаемые против нас ложные обвинения. Я заявил, что мы не должны забывать о прошлом и должны дать обещание, что оно никогда не повторится. До конца дня появились сообщения, что моя речь оказала свое воздействие. Она транслировалась по германскому и европейскому телевидению.

Позже, во второй половине дня, мы посетили Битбург. Улицы были полны народа — большинство было дружески расположено, но наблюдались и враждебно настроенные демонстранты. Мы прибыли на кладбище, где встретили 90-летнего генерала (Мэтью) Риджуэя, последнего из оставшихся в живых американского военного руководителя высшего ранга в период войны, и немецкого генерала Штайнхофа. Его самолет был сбит, и американский военный врач в конце войны сделал ему пластическую операцию по восстановлению лица. Коль, я и генералы прошли по маленькому кладбищу к памятнику, где генералы возложили венки. Раздались звуки военной траурной мелодии, и затем настал поистине драматический момент, когда генералы пожали друг другу руки. Об участии генералов в церемонии прессе не было известно заранее. После этого мы отправились на военно-воздушную базу, где расположены германские и американские части. Собралось несколько тысяч людей — семьи военных, жители Битбурга, мэр города, члены городского совета и др. Немецкий военный оркестр исполнил наш гимн. Затем наш оркестр исполнил их гимн. Моя речь представляла собой нечто вроде продолжения речи, произнесенной мной в Бельзене. Она была восторженно принята, говорят, что она способствовала перемене в общественном мнении. Мне было очень приятно. Позже мне сказали, что оба генерала сидели держась за руки. Генерал Риджуэй с женой вернулись с нами в Бонн на президентском самолете. В Гюмнише нас ожидал официальный обед, которому предшествовал небольшой прием. После обеда получасовые развлечения, камерная музыка. Так прошел день, который все — нет, пожалуй, не все, но большая часть прессы — обрекали на катастрофический провал.

Одно из самых памятных мгновений я пережил не на кладбище, а на следующий день, наш последний день в Германии, когда Нэнси, я и Гельмут Коль с супругой прибыли на вертолете в очаровательное лесное местечко, а затем по горной дороге направились на машине к древнему германскому замку. По пути следования нас собрались приветствовать огромные толпы. Когда мы подъехали к замку, у его стен нас ожидали около десяти тысяч подростков. Я сказал несколько слов, а вся эта молодежь, усыпавшая склоны возвышавшегося надо мной холма, неожиданно запела: десять тысяч голосов на превосходном английском языке исполнили американский гимн. Они разучивали его неделями, готовясь к моему визиту. Когда они закончили, я стоял молча, прислушиваясь к эху их голосов, раздававшемуся в моем сердце. Если бы я попытался что-нибудь сказать, то не смог бы в тот момент вымолвить ни слова.

Я никогда не пожалел о том, что не отказался от поездки в Битбург. Уверен, что посещение мною кладбища и неожиданный драматичный жест ветеранов, представляющих обе воевавшие стороны, помог укрепить наш союз с Европой и навсегда залечить многие старые раны, нанесенные войной.

Генерал Риджуэй выразил готовность поехать со мной в Битбург, когда разразилась вся эта шумиха по поводу моего плана посещения кладбища. Пришла пора, сказал он, один из славнейших наших воинов, пора примирения.

55

В деятельности президента есть и приятная функция, которая не имеет никакого отношения к экономическим проблемам или международным кризисам. Она заключается в возможности иногда помочь людям.

Однажды в мае 1982 года я был ужасно возмущен, прочитав в газете о негритянской семье, проживавшей около Мэрилендского университета. Муж и жена работали в типографии. Они нередко страдали от враждебных выходок, и на лужайке перед их домом сожгли крест.

Я освободил себе один вечер и позвал с собой Нэнси. Она с удовольствием согласилась навестить вместе со мной этих жертв нетерпимости. Это была симпатичная пара с четырехлетней девочкой. С ними жила и бабушка, очень милая женщина. У них был комфортабельный и со вкусом обставленный дом. Визит доставил нам большое удовольствие, и, когда настало время уходить, они проводили нас до машины. Наша машина с сопровождением, естественно, привлекла внимание, собралась толпа соседей, и наше прощание на улице сопровождалось аплодисментами. Понятно, что у этой славной семьи больше не было неприятностей.

В другой раз я прочел в "Нью-Йорк таймс" о двадцатидевятилетнем отце восьмерых детей, в худший период экономического спада тринадцать месяцев остававшимся безработным. Возвращаясь однажды домой после поисков работы, он увидел, как слепой, случайно сломав свою трость, упал на рельсы подземки. Молодой человек храбро спрыгнул на рельсы и спас слепого. Мы узнали номер его телефона, и я позвонил ему. Я спросил, получил ли он место, которое искал до этого происшествия. Он ответил, что как раз собирается на второе собеседование по этому поводу. Я позвонил в компанию, куда он хотел поступить. Сначала телефонистка не поверила, что это я, и отказалась соединить меня с управляющим. Но в конце концов я с ним связался. Не знаю, имел ли мой звонок к этому отношение, но молодой человек получил работу.

Овальный кабинет был также удобным наблюдательным пунктом, откуда я мог видеть глубоко волнующие меня проявления доброты и щедрости американцев. Это заметно в увеличении числа благотворительных программ по стране и в той действенной помощи, которая оказывается при наводнениях, ураганах или любых других бедствиях: американцы стремятся прийти на помощь другим американцам. Бесчисленное число раз я наблюдал это же явление и в меньших масштабах. Супружеская пара из Коннектикута взяла на воспитание двенадцать отсталых и больных детей из тех, кто часто, к несчастью, становится жертвами убийств. Я позвонил родителям и затем поговорил со всеми детьми, чувствуя при этом, как любовь и радость, царившие в этом доме, согревают меня по телефону, как солнечный луч. Если бы нашлись люди, сомневающиеся в том, что Бог посылает определенную цель каждому из нас, я бы познакомил их с этой семьей.

Однажды группа детей спросила меня, нравится ли мне быть президентом, и я ответил, что очень люблю свою работу. Бывают иногда очень тяжелые минуты, сказал я. Самое трудное — посылать молодых людей, мужчин и женщин, в места, где им угрожает опасность, а потом объяснять семьям некоторых из них, почему они не вернулись. Но бывает и много радостных моментов, и мне очень нравится быть президентом.

Отчасти дело тут в том, сказал я, что после многих лет, которые я провел, проповедуя свои идеи относительно проблем управления, я могу, наконец-то кое-что реально осуществить.

Мне даже нравится сражаться с конгрессом — и с Типом О Нилом в том числе. Но это еще не все. Лучше всего то, сказал я детям, что, получив от кого-нибудь письмо с просьбой или жалобой, я могу снять трубку и сказать кому-то из сотрудников: "Уладьте это". Это самая большая радость, которая останется со мной навсегда.

Мне нравится и чисто внешняя сторона моего положения. Даже после восьми лет президентства, когда я вхожу в переполненный зал палаты представителей, чтобы произнести речь, у меня по спине пробегает холодок. Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем смотреть на развевающийся на ветру американский флаг, слушая в исполнении хора мою любимую песню "Боевой клич республики". Во время заграничных поездок меня всегда трогает исполнение нашего национального гимна в самых отдаленных уголках земли. Никогда не забуду, как однажды в Ватикане после встречи с папой Иоанном Павлом II я слышал, как группа священников-армян пела "Америка — прекрасная страна". Подобное исполнение мне редко доводилось слышать. Нэнси и я прослезились.

Было очень много впечатляющих встреч, делающих мою работу удовольствием, — таких, как посещение скромного, укромно расположенного дома премьер-министра Ясу Накасонэ в лесах близ Токио и настоящий японский завтрак на полу в типичном японском интерьере или приземление нашего вертолета на газоне Виндзорского замка, где состоялся мой сказочный визит к королеве Елизавете и всему королевскому семейству. Высшей точкой этого визита была прогулка верхом с королевой, а Нэнси и принц Филип ехали в экипаже. Я должен сказать, что королева — великолепная наездница. Нам навсегда запомнится наше пребывание в Виндзорском замке благодаря теплому приему и гостеприимству со стороны королевы и принца Филипа. Они были как нельзя более любезны. Королева и принц Филип посещали нас позднее на "Ранчо дель сьело", это было в феврале в разгар дождей, и Санта-Барбару сотрясал ужасный шторм. Мы ожидали их на ранчо, пока они семь часов с трудом пробирались по невообразимой дороге. В трех местах дорогу пересекали потоки, которые их лимузины не могли преодолеть. Наши встречали их с тягачами.

Наконец они взобрались на гору, но, когда подъехали к дому, был такой туман, что видимость едва достигала нескольких футов. Я попытался объяснить, какое это на самом деле красивое место, и извинился за погоду. Но королева сказала: "Да, при других обстоятельствах это было бы грустно, но ведь это приключение". Несмотря на унылую погоду, Нэнси и я гордились своим ранчо не меньше, чем они Виндзорским замком. Еще один особый для нас момент был, когда Нэнси и я гостили на королевской яхте "Британия" в тридцать первую годовщину нашей свадьбы. Королева и принц Филип угощали нас пирогом и подарили серебряную шкатулку с надписью в память об этой дате. Когда начались тосты, я сказал: "Я много чего обещал Нэнси, когда мы поженились, но что я смогу ей предложить после сегодняшнего?" Для Нэнси особенно памятным было присутствие ее на свадьбе принца Уэльского и леди Дианы Спенсер. Когда Нэнси вернулась домой, она сказала мне: "Никто так не умеет устроить королевскую свадьбу, как англичане". Мы оба были очень расположены к принцу Чарльзу. Он очень вдумчив и умен и обладает тонким чувством юмора, всегда доставлявшим нам удовольствие при общении с ним.

Нэнси и я побывали во многих странах, и среди самых приятных впечатлений — короткие поездки к нашему северному соседу. Премьер-министр Брайан Малруни был наш вы-сокоценимый союзник, и мы стали добрыми друзьями с ним и его прелестной женой Милой. Разумеется, наши встречи с Маргарет Тэтчер и ее мужем Денисом всегда были для нас событиями совершенно особого рода.

Мне всегда доставляло удовольствие приветствовать в нашей стране зарубежных лидеров, и один из них навсегда останется мне особенно памятен. Это президент Италии Алессандро Пертини, восьмидесятичетырехлетний, живой, сердечный, с внешностью и манерами джентльмена, итальянский патриот, влюбленный в Америку. По пути в Белый дом он остановился около морского пехотинца, державшего наш флаг, потянулся к нему и поцеловал флаг.

Неизменное удовольствие доставляли мне военные парады, и надеюсь, что здесь я положил начало новой традиции. Будучи главнокомандующим, я обнаружил, что люди в форме привыкли отдавать мне честь. Спускаясь по трапу из вертолета, например, я всегда замечал приветствующего меня морского пехотинца. Мне сказали, что президенты не отдают честь, и поэтому я не отвечал тем же, но это всегда вызывало у меня чувство неловкости. Обычно человек, отдавший честь, дожидается, пока ему ответят, и только после этого опускает руку. Иногда я замечал, что солдат, моряк, морской пехотинец или летчик, отдавая мне честь, не знали, когда им следует опускать руку.

Сначала я кивал, улыбался и говорил "хелло", думая, что этого достаточно, чтобы рука опустилась, но, как правило, она не опускалась. Наконец однажды вечером, когда Нэнси и я были на концерте в штабе морской пехоты, я сказал командующему: "Я знаю, что президенту положено отвечать на такое приветствие, но я был когда-то офицером и понимаю, что лицам в гражданской одежде не принято отдавать честь. Тем не менее полагаю, что должно быть правило, позволяющее президенту отвечать отданием чести, поскольку он является главнокомандующим, и гражданская одежда есть, в сущности, его мундир".

"Ну, если бы вы и ответили, — сказал генерал, — не думаю, чтобы кто-либо стал возражать".

В следующий раз, когда мне отдали честь, я отвечал тем же. Лицо морского пехотинца расплылось в широкой улыбке, и он опустил руку. С тех пор я всегда отвечаю так на приветствия военных.

Сменившему меня в Белом доме Джорджу Бушу я советовал поддержать эту традицию.

Первые леди, как я заметил, больше чем кто-либо нравятся налогоплательщикам: они работают бесплатно, причем с полной нагрузкой, и постоянно в разъездах. Борясь с наркоманией, возрождая красоту Белого дома, помогая мне представлять нашу страну за рубежом, Нэнси была одной из самых больших тружениц среди всех наших первых леди. О том, что это знали и ценили многие американцы, свидетельствуют тысячи полученных нами писем с похвалами в ее адрес. Но я никогда не мог понять или привыкнуть к нападкам на нее, становившимся иногда настолько резкими, что, приходя наверх в конце дня, я заставал ее в слезах.

Получалось так, что я — президент — был не в состоянии оградить свою жену от неприятностей. Мне трудно было примириться с тем, что Нэнси принуждена была страдать просто потому, что она моя жена. Мое отношение, которое я иногда открыто высказывал, таково: черт возьми, если вам хочется к кому-то прицепиться, цепляйтесь ко мне, но не к ней. Это моя работа, а не ее. Даже когда Нэнси старалась привести все в ясность при помощи фактов, это часто не имело успеха.

За восемь лет, прожитых нами в Белом доме, он действительно стал для нас домом, потому что таким его сделала Нэнси. Я никогда не переставал скучать по Калифорнии. Я часто говорил, что калифорниец (даже кто-нибудь вроде меня, пересаженный туда со Среднего Запада), которому приходится покинуть родные места, постоянно по ним тоскует. Калифорния, как я люблю повторять, — это не местность, это — образ жизни. Я однажды сказал Маргарет Тэтчер, что выходцы из Англии должны были пересечь другой океан, чтобы попасть в Америку — тогда бы столица США была в Калифорнии. Но Нэнси превратила Белый дом в замечательный дом для нас, обставив его нашими собственными вещами, и я чувствовал в нем себя очень уютно, действительно как дома. После того как был отреставрирован бесцветный главный зал на втором этаже, мы редко закрывали двери, ведущие в него из гостиной, и зал сделался ее продолжением. Сидя в гостиной и глядя оттуда на открывающуюся передо мной перспективу, я всегда думал, как великолепно выглядит здание.

Нэнси хотела, чтобы парадные обеды проходили в Белом доме в более непринужденной обстановке, как обычные домашние обеды. Она много трудилась над выбором гостей, приглашая людей из самых различных сфер: ученых, спортсменов, бизнесменов, артистов и других. Обычно эти обеды следовали заведенному порядку: после приема наверху мы вместе с почетными гостями спускались по большой лестнице, затем здоровались с прибывавшими гостями и направлялись в парадную столовую. Если почетного гостя сопровождала жена, я сидел с ней под портретом Линкольна, а на другой стороне столовой Нэнси сидела с ним самим за своим столом; таким образом, гости с той и с другой стороны чувствовали себя в равном положении. Когда подавали десерт, в столовую являлась группа военных музыкантов-скрипачей под названием "Строллинг стрингс", затем я произносил тост, почетный гость отвечал на него, и мы направлялись в Голубую комнату пить кофе, после чего следовал концерт в Восточной комнате. Оттуда все переходили в фойе, где оркестр морских пехотинцев играл танцевальную музыку.

На обеде в честь президента Италии Пертини, когда "Строллинг стрингс" начали прохаживаться между столиками, я заметил, как одна из них, очень хорошенькая молодая женщина, подошла очень близко к Пертини. Поскольку я слышал, что этот учтивый джентльмен до сих пор не мог равнодушно видеть хорошеньких женщин, я поймал взгляд сидевшей рядом с ним Нэнси и улыбнулся ей. Когда после обеда мы поднялись наверх, я спросил у нее, заметил ли Пертини красотку, и объяснил ей, почему я старался привлечь ее внимание.

— Да ты шутишь, — сказала она.

— То есть что ты хочешь сказать? — спросил я.

— К тому времени он успел уже дважды поцеловать ей руку.

На обеде в честь Франсуа Миттерана он вместе с женой, Нэнси и я, поздоровавшись с гостями, направились из Восточной комнаты в парадную столовую. По обычаю, все стояли, пока Нэнси с Франсуа и я с мадам Миттеран не займем свои места на противоположных концах столовой.

Нэнси и Франсуа направлялись к своему столику, но мадам Миттеран не двигалась с места. Я сказал ей шепотом: "Нам нужно пройти к столику на другой стороне". Но она по-прежнему стояла как вкопанная. Она тихо сказала мне что-то по-французски, чего я не понял. Потом сказала еще что-то, но я только покачал головой, так как опять ничего не понял. Тут к нам подбежал переводчик и сказал: "Она говорит, что вы наступили ей на платье".

Помимо того, что Нэнси сделала обстановку парадных обедов более непринужденной, она стала устраивать небольшие обеды наверху для некоторых из наших гостей, в число которых входили принц Чарльз и наследный принц Японии. Обычно на эти обеды в семейной столовой наверху мы приглашали человек тридцать. Здесь порядки были как в обычном доме: сначала коктейль в желтой овальной комнате, затем обед в столовой и иногда несколько музыкальных номеров в конце.

Я должен подчеркнуть, что чаще всего наши обеды были куда более скромными, хотя иногда перед каким-нибудь парадным обедом мы устраивали в семейной столовой "репетицию". Нэнси делала это из желания убедиться в достоинствах меню.

Одной из профессиональных трудностей для президента являются рукопожатия. На некоторых приемах в Белом доме — для конгрессменов и их семей, для прессы и прочих — мне приходилось пожимать до тысячи рук за вечер. Хотите верьте, хотите нет, но после этого рука просто начинала болеть.

Еще одна проблема: я плохо запоминаю имена и лица. Политическому деятелю приходится встречать такое количество людей, что запомнить их всех невозможно, и поэтому я всегда боялся задеть чьи-то чувства. За время избирательной кампании мне случалось иногда бывать в пяти-шести штатах в день и при каждой остановке встречаться с многочисленными группами местных республиканских лидеров. При следующей встрече эти люди, вполне естественно, ожидали, что я их всех запомнил.

Иногда было довольно трудно запомнить имена даже сотрудников Белого дома, которых сотни. Я знакомился с новым сотрудником, слышал один раз его имя и потом, встречая его в Белом доме, испытывал подчас неловкость, будучи не в состоянии вспомнить его имя. В жизни я видел такое количество людей, что, когда передо мной предстает кто-то, я исхожу из того, что, вероятно, с ним уже встречался раньше. Прежде чем как-либо проявить себя, я обычно ищу какие-то опознавательные знаки, которые подсказали бы мне, кто бы это мог быть, и веду себя соответственно, но иногда такой прием приводит к обратным результатам. Однажды, когда я еще работал в Голливуде, в вестибюле отеля "Плаза" в Нью-Йорке ко мне подошел человек и протянул руку со словами: "Вы меня не знаете…' Я слышал эти слова так часто, что сказал: "Ну конечно, знаю, одну минуту, я как раз стараюсь вспомнить…' "Нет, вы меня не знаете, — сказал он. — Я только хотел сказать вам, как мне понравилась ваша программа по телевидению".

Думаю, я не единственный, у кого существует такая проблема. Я слышал о всякого рода приемах, к которым люди прибегают, чтобы выйти из положения. Когда Бейб Рут не был уверен, встречался ли он ранее со своим собеседником, он дружески улыбался ему, говоря: "Ведь вы… я что-то никак не могу вспомнить…" Если собеседник подсказывал "Джон", то Бейб говорил: "Ну конечно, Джон, я только фамилию вашу забыл". Если же собеседник говорил "Смит", Бейб менял свою тактику: "Я знаю, что вы Смит, я только не помню, как вас зовут".

Встречая на приеме приближающихся вереницей гостей, я обычно протягиваю руку и улыбаюсь в надежде, что следующий, кто подойдет, окажется знакомым, и, если человек говорит: "Последний раз виделись мы в…", — я живо откликаюсь: "о да!"

Приходится вести себя так, чтобы не обидеть людей. Как президент США я принимал в среднем до восьмидесяти человек в день, от президентов и премьер-министров до детей, страдающих рассеянным склерозом. Иногда в моем расписании было более двадцати встреч, с 9 утра до 5 часов вечера по крайней мере. В течение дня приходилось в считанные секунды перестраиваться после совещания по поводу серьезного международного кризиса на встречу с последней "мисс Америка" или с группой спортсменов в Розовом саду или на фотографирование после надрывающей сердце встречи с больным ребенком. Приходилось знакомиться с сотнями людей, слышать однажды их имена с тем, чтобы уже через минуту быть не в состоянии связать лицо с именем.

Годами я слышал вопрос: "Как может актер быть президентом?' Иногда я задумывался над тем, как можно быть президентом, не будучи актером.

Человек моей бывшей профессии привыкает к критике в прессе — заслуженной и незаслуженной, справедливой и несправедливой, — и все, что ему приходится читать о себе, воспринимает скептически. Светские хроникеры и критики становятся частью его жизни. Критик может разнести его фильм, а он говорит себе: "А фильм-то неплохой и публике нравится". Это приучает его к мысли, что пресса не всегда права, и готовит его к восприятию критики и политического характера. У него развивается скептическое отношение ко всему, что он читает, и он воспринимает все как должное. Такой опыт в прошлом помогает, когда становишься президентом.

Что касается прессы, то я всегда считал, что свобода печати так же жизненно важна для Америки, как конституция и билль о правах. При серьезном, ответственном отношении к делу пресса не только информирует публику о том, что происходит в правительстве, но и разоблачает коррупцию, неоправданные траты и плохое управление.

Но после "уотергейта" в Вашингтоне укоренился нездоровый дух. Вполне понятно, что пресса, особенно ее представители при Белом доме, скептически относилась ко всему, что им говорили о поведении президента. Некоторые журналисты в Вашингтоне с особым усердием занялись всякого рода расследованиями, убежденные, что раз был один скандал, то найдется и еще что-нибудь.

Как я уже сказал, для здоровой демократии необходима свободная и энергичная пресса. Если не она оповестит нас, то кто же? Но с такой свободой сочетается и особая ответственность, требующая справедливости и точности. Журналисты должны помнить о том огромном воздействии, какое их слова могут оказать на человеческую жизнь. К сожалению, в умах читателей и слушателей слова "подвергнуть сомнению" истолковываются часто как "признать виновным". Это не значит, что журналисты не должны заниматься своим делом, но они должны при этом быть очень осторожны.

Я понимаю, что в обязанности вашингтонских корреспондентов входит держать президента под прицелом и сообщать народу обо всем происходящем в Белом доме. Отсюда неизбежность столкновений между прессой и президентом. Однако я всегда сожалел об этом. Мы ничего не скрывали, и меня мучило, что мне никогда не удавалось убедить в этом прессу.

Меня раздражали и старания некоторых журналистов поймать меня на какой-нибудь ошибке. Я не знаю ни одного человека, который не совершал бы ошибок время от времени и не делал бы ошибочных заявлений. Особенно это относится к президенту, вынужденному постоянно произносить речи и отвечать на вопросы. Некоторые журналисты, казалось, всячески старались "ловить" меня, особенно во время пресс-конференций. Если они хотели подвергнуть сомнению нашу политику или наш подход к решению какой-то проблемы — прекрасно. Но разве это не мелочность — каждый раз цепляться к пустякам?

Нэнси и я никогда не позволяли таким обстоятельствам испортить наши отношения с прессой. Каждый год на Рождество мы устраивали для состоящих при Белом доме корреспондентов прием и каждое лето устраивали пикник в Санта-Барбаре для сопровождавших нас туда журналистов. Мы сохранили самые лучшие воспоминания о встрече с семьями и друзьями журналистов, фотографов и технических специалистов, сопровождавших нас в заграничных поездках. Хотя обязанности наши в этих поездках были различны, нас каждый раз объединяло сознание участия в замечательном приключении.

Думаю, в мире не найдется сегодня политика, который бы не имел своей доли неприятностей с прессой. У нас бывали иногда осложнения, но мы вместе пережили удивительные моменты, и лично мне большинство журналистов при Белом доме всегда были по душе.

56

Хотя я постоянно встречал все новых и новых людей и присутствовал на общественных мероприятиях среди тысяч людей, но у президента, как оказалось, есть еще одно неожиданное измерение — чувство изолированности, испытываемое птицей в золоченой клетке. За восемь лет, прожитых мной в Белом доме, я не раз стоял у окна, глядя на отделенных от меня широкой лужайкой и черной железной оградой пешеходов на Пенсильвания-авеню, и завидовал их свободе. Я говорил себе: "А я ни в магазин не могу зайти, ни на журналы на витрине взглянуть. Смогу ли я когда-нибудь снова это сделать?"

В 1981 году накануне нашего первого Валентинова дня в Вашингтоне я решил купить "валентинку" для Нэнси и сказал агентам секретной службы, что хочу выйти ненадолго за покупками. В ответ они изумленно подняли брови. Но я сказал им, что вот уже скоро тридцать лет покупаю Нэнси "валентинки" и не намерен нарушать свой обычай. Они отвезли меня в маленький магазин подарков неподалеку от Белого дома, и я купил для нее несколько открыток.

Втайне от меня Нэнси проделала то же самое, и в тот вечер мы поднесли друг другу сюрприз нашими "валентинками".

Но это был мой последний выход за покупками из Белого дома. Он вызвал такую суматоху в магазине, что я решил не причинять более владельцу столько беспокойства.

Еще в Голливуде я узнал, как может досаждать внимание публики, если ваше лицо знакомо многим. Когда я был губернатором, Нэнси и я почувствовали, как соображения безопасности ограничивают нашу свободу передвижения. Ко всему этому мы привыкли. Но все это было ничто по сравнению с жизнью в Белом доме, особенно после покушения на меня в отеле "Хилтон".

Что бы мы ни делали, где бы мы ни были, требовались сложные меры по обеспечению безопасности, осуществление которых планировалось за много недель вперед. Каждый наш выезд представлял собой кортеж из пяти или шести машин среди моря красных огней и визга сирен. Если даже секретная служба охраны разрешала нам посетить церковь, мы прибывали туда под визг сирен в сопровождении толпы корреспондентов и агентов службы безопасности. Выход в церковь перестал быть приятным моментом воскресного утра, он превратился в событие. Всех присутствовавших в церкви, прежде чем дать им войти, пропускали через магнитометр. И часто, уже сидя на месте, Нэнси и я испытывали большую неловкость, потому что многие на соседних скамьях смотрели на нас, вместо того чтобы слушать проповедь.

Положение еще более осложнилось, когда стали приходить сообщения о деятельности террористов. Нам сказали, что во время посещения церкви может произойти попытка покушения, которая повлекла бы за собой гибель множества людей. С большим сожалением мы вынуждены были совсем отказаться от посещений церкви, которых нам действительно не хватало.

Даже внутри Белого дома наши передвижения были ограничены. Мне приходилось держаться подальше от некоторых окон из опасения стать мишенью для снайпера. Около Белого дома мы могли прогуливаться только в особых местах, окруженных живой изгородью или строениями, поскольку на остальной территории мы могли оказаться в поле зрения преступника, засевшего в соседнем доме.

Но тем не менее я не жалуюсь. Утраченную свободу нам компенсировало многое — в первую очередь Кемп-Дэвид, райский уголок в получасе лету от Белого дома на вертолете, где мы провели множество уик-эндов среди ста пятидесяти акров прекрасного леса.

Пэт Никсон сказала однажды Нэнси: "Без Кемп-Дэвида можно было бы помешаться". Теперь я понимаю, что она имела в виду.

В бытность мою президентом я больше всего терпеть не мог дни, когда одна встреча, одно совещание следовали за другим, где мне приходилось выступать с замечаниями или краткими речами, и у меня не оставалось времени в промежутке, чтобы собраться с мыслями. Мои любимые дни были пятницы, когда я мог оторваться от дел пораньше, часа в три, в половине четвертого, и отправиться в Кемп-Дэвид.

Дом президента в Кемп-Дэвиде под названием "Эспен" — это прекрасный деревенский дом с массивными потолочными балками, панелями на стенах и большими окнами, выходящими в лес. В Кемп-Дэвиде так же, как и на "Ранчо дель сьело", мы ощущали чувство раскрепощенности, никогда не испытываемое нами в Вашингтоне. Поскольку вся территория охранялась, мы могли просто открыть дверь и выйти погулять. Такую свободу, кстати говоря, начинаешь полностью ценить, только утратив ее.

Мне говорили, что Линдон Джонсон снимал психологическое напряжение от изоляции в Белом доме, гоняя на большой скорости свой "линкольн" неподалеку от своего ранчо в Техасе. Однажды его задержали за превышение скорости. Подошедший полицейский, узнав за рулем президента Соединенных Штатов, произнес: "О, Боже всемогущий!", — на что Линдон ответил: "И не забывайте об этом впредь". Кто-то рассказал мне еще одну историю про Линдона, происшедшую на Южной лужайке у Белого дома. Собираясь уезжать, Линдон направился было не к тому вертолету. Его догнал агент секретной службы: "Господин президент, ваш вертолет там". Линдон повернулся и заметил: "Сынок, эти вертолеты все мои".

Я обычно брал с собой домашнее задание и готовил в Кемп-Дэвиде свое еженедельное обращение к стране. Но у меня всегда находилось там время отдохнуть с книжкой у камина. В хорошую погоду мы купались. Летом часто пользовались вместо столовой внутренним двориком. С нами там всегда было около дюжины сотрудников Белого дома, и по вечерам в пятницу и субботу мы обычно смотрели вместе фильмы, поставив перед собой большие корзины с жареными кукурузными хлопьями.

В каком-то смысле мы представляли собой большую семью. В ее состав входили глава секретной службы, старший пилот нашего вертолета и мои помощники по военным вопросам и связи; Марк Уайнберг из отдела печати; Эдди Серрано, наш главный эконом; доктор Джон Хаттон с женой Барбарой и мой личный помощник Джим Кун с женой Кэрол, обычно привозившие с собой своих двух детей. Сначала мы смотрели новые фильмы, последнюю голливудскую продукцию. Потом я попробовал раз-другой вставить в программу старые фильмы еще моего поколения. Очень скоро все присутствующие, большинство из них люди относительно молодые, пожелали смотреть только фильмы доброго старого времени, так что каждую субботу мы показывали какой-нибудь старый фильм с Кларком Гейблом и Барбарой Станвик, Хэмфри Богартом и Джимми Кэгни, а иногда и с Рейганом и Дэвис.

Каждый месяц в Белый дом приходили тысячи писем, адресованных президенту. Ими занимался штат добровольных помощников, и каждую неделю они отбирали около тридцати писем на просмотр мне лично. Я пытался отвечать на большую их часть в Кемп-Дэвиде.

Письма касались всевозможных тем, среди них были и несерьезные, как свидетельствует мой ответ одному молодому человеку из Южной Каролины:

"Дорогой Энди!

Извини, что задержался с ответом на твое письмо, но, как тебе известно, я был в Китае и нашел твое письмо только по возвращении.

Твое обращение о помощи терпящим бедствие должным образом зарегистрировано, но я должен указать на одну чисто техническую подробность: за помощью должны обращаться власти, объявившие о катастрофе, в данном случае — твоя мама.

Однако, помимо этого, должен также упомянуть и более важную проблему, а именно проблему средств. Текущий год был годом катастроф: 539 ураганов, многочисленные наводнения, лесные пожары, засуха в Техасе и землетрясения. Хочу сказать этим, что средств у нас очень мало.

Могу предложить следующее. Наша администрация, находя, что правительство делает многое, что могло бы быть с большим успехом сделано добровольцами на местном уровне, выступила спонсором программы частных инициатив, призвав народ принять посильное участие в разрешении проблем на местах.

Твоя ситуация идеально подходит под такую категорию. Уверен, что твоя мама была совершенно права, объявив твою комнату бедствием. Поэтому ты с успехом можешь основать еще одну программу добровольческой помощи — наряду с тремя тысячами уже действующих в нашей стране.

Поздравляю тебя.

Привет твоей маме.

Искренне Ваш, Рональд Рейган.

Другое письмо я получил от священника из нью-йоркского пригорода. В нем содержалась просьба о пожертвовании в пользу фонда, учреждаемого сенаторами-республиканцами. Компьютер по какой-то причине выбрал форму обращения к священнику "Дорогой мистер God"[36]:

"Я просил Бога о многом, в особенности с тех пор как занимаю свой теперешний пост, но никогда о взносе в избирательную кампанию, — написал я священнику. — Быть может, я попрошу о помощи, чтобы справиться с жадным компьютером. Надо сказать, что он берет все выше. Об уникальном в своем роде случае нам сообщила женщина, получившая такое письмо на имя своей завоевавшей приз лошади".

Когда позволяла погода, мы ездили верхом. Иногда мы открывали заднюю калитку и ехали через пышный зеленый лес по старой дороге мимо развалин бывшей летней гостиницы. В начале 30-х годов она принадлежала молодой женщине по имени Бесси Дарлинг, за которой ухаживал местный врач. Однажды ночью, как рассказывала ее горничная, жившая по-прежнему неподалеку, врач, которому наговорили, что Бесси встречается с кем-то еще, явился в гостиницу и потребовал хозяйку. Горничная поднялась наверх доложить Бесси, мирно спавшей в одиночестве. Но врач, очевидно в припадке ревности и ожидая застать там другого, пошел за ней вслед с револьвером в руках. Бесси вскочила с постели и достала револьвер, который она держала под подушкой; он был у нее в руке, когда любовник убил ее на глазах у горничной выстрелом в голову. Его арестовали, и он заявил, что действовал в целях самообороны, но, так как курок револьвера в руке Бесси не был взведен, его осудили и посадили в тюрьму.

Во время второй мировой войны дом использовался как убежище, где президент Рузвельт встречался иногда тайно с агентами иностранных разведок. Позднее он сгорел почти до основания, и осталась только груда развалин. Ходили разговоры, что в развалинах бродит призрак убитой женщины, и, проезжая мимо, я каждый раз говорил: "Привет, Бесси".

Единственно, чего мне не хватало в Кемп-Дэвиде, — это возможности пойти в церковь. Но в своих молитвах я просил Бога внять моим чувствам, потому что, когда я был в этом чудесном лесу, чувствовал себя как в Его храме.

Между прочим, Бесси Дарлинг была не единственным призраком, о котором мы слышали, живя в Вашингтоне.

Вскоре после того как мы переехали в Белый дом, Нэнси, зайдя в спальню Линкольна на втором этаже, обратила внимание, что одна из картин, как говорили, любимая картина Линкольна, висела как-то криво. Нэнси начала поправлять ее, а бывшая в это время в комнате горничная сказала: "Опять он приходил".

Позднее один из дворецких говорил, что слышал звуки рояля, доносившиеся из холла, но, когда он подошел ближе, звуки прекратились.

Мы слышали легенды о духе Линкольна, появляющемся в некоторых помещениях второго этажа, но не очень-то им верили. Но потом одно происшествие с участием нашей собаки Рекса чуть было не убедило меня в истинности этих рассказов.

Однажды вечером мы сидели у себя в гостиной, когда Рекс вдруг уставился в глубь главного зала в направлении другого конца здания. Глаза его были устремлены прямо, а уши встали торчком.

Я пригляделся, но ничего не увидел. Рекс громко залаял и медленно двинулся по залу. Я наблюдал за ним. Остановившись почти посередине зала, он, казалось, вглядывался во что-то перед собой. Может быть, там было что-нибудь, подумал я, чего я со своего места не видел.

Мне стало действительно любопытно, я подошел к собаке и позвал: "Назад, Рекс, назад", пытаясь заставить его вернуться в гостиную. Но он не двинулся с места, а так же упорно глядел перед собой и непрерывно лаял. К тому времени я был уже около спальни Линкольна и вошел туда. Рекс пошел было за мной, но у двери остановился. Он перестал лаять и, глухо рыча, стал пятиться от двери. Когда я попытался заставить его войти в спальню, он сопротивлялся и наконец бросился бежать, напуганный чем-то, находившимся в комнате.

В другой раз я работал в своем кабинете в противоположном конце здания, когда Рекс вдруг поднялся на задние лапы, чего он никогда не делал раньше, и начал в таком виде передвигаться по комнате, глядя на потолок. Похоже было, что он следил за чем-то. Он обошел мой письменный стол, затем перешел на другую сторону комнаты и потом вышел. На другой день я рассказал о происшедшем сотрудникам секретной службы. Мне говорили представители нашей разведки, что в нашем посольстве в Москве русские использовали электронные устройства для подслушивания и улавливания информации, содержавшейся в письмах и сообщениях, печатавшихся на электрических машинках. Поэтому я спросил, не могло ли поведение Рекса быть реакцией на какие-то электронные сигналы. Наши специалисты обследовали комнату, но не нашли ничего необычного, кроме едва уловимого шума от телевизора, находившегося там еще со времен Линдона Джонсона.

Все это показалось мне довольно странным, но я хочу сразу же сказать, что отнюдь не утверждаю, что дух Эйба Линкольна обитает в Белом доме. Я не хочу породить еще один миф.

Как я уже говорил, миф обо мне самом, всегда более всего меня раздражавший, заключался в том, что я фанатик, втайне сочувствующий расовым предрассудкам. В Сакраменто мне удалось развеять такое представление назначением большего количества людей с темной кожей на ответственные должности, чем это сделали все другие калифорнийские губернаторы, вместе взятые. Но почему-то этот миф воскрес, когда я стал президентом.

В Вашингтоне мы всячески старались бороться с лишними расходами и мошенничеством во всех правительственных программах. Я хотел вообще ликвидировать некоторые из них, так как считал, что руководство штатов и местные органы власти могут гораздо успешнее планировать и контролировать такие программы, чем федеральное правительство. Я всегда утверждал, что любая система квот, основанная на национальности, религии или цвете кожи людей, безнравственна. Из-за такой моей политики многие темнокожие лидеры утверждали, что если я и не фанатик, то, по меньшей мере, не сочувствую стремлениям негров и других национальных меньшинств.

Ни то ни другое не соответствовало действительности, как, на мой взгляд, свидетельствует история. Это верно, что я был против квот при найме на работу, в образовании и других областях. Я считаю, что квоты, в чью бы они ни были пользу, белых или цветных, мужчин или женщин, — это не что иное, как еще одна форма дискриминации. Но наша администрация выступала в защиту гражданских прав населения столько же раз, если не больше, сколько любая другая администрация до нас. Расходы на финансирование законов, гарантирующих осуществление гражданских прав, за восемь лет моего президентства выросли в восемь раз. Мы выступили с инициативой о развитии законодательства в этой сфере, приведшей к ужесточению закона 1968 года, запрещающего дискриминацию при продаже или найме жилья. Соответственно и наша экономическая политика доставила темнокожему населению больше благ, чем какой-либо другой расовой категории.

По-прежнему существует большой разрыв между средним доходом негров и средним доходом других американцев. Но в 80-е годы этот разрыв значительно сократился: в период с ноября 1982 года до ноября 1988 года занятость среди негров возросла на 29 процентов, в то время как число негритянских семей с доходом от 50 тысяч долларов и выше увеличилось на 86 процентов. За этот период к рабочей силе страны добавилось 2,6 миллиона негров, занятость негров на высокооплачиваемых должностях подскочила почти до 40 процентов, а безработица среди них упала с 20,2 процента в начале экономического подъема до чуть более 10 процентов.

При предыдущей администрации доход на душу населения вырос на 2,4 процента — у белого и на 10 — у чернокожего населения. С 1982 по 1988 год он поднялся соответственно на 14 процентов и более чем на 18 процентов.

Каковы бы ни были причины, способствовавшие созданию мифа о расизме, я из себя выхожу каждый раз, когда об этом слышу. В 1987 году верховный судья Торгуд Маршалл дал понять в телевизионном интервью, что в Белом доме не было большего расиста, чем я, со времен Герберта Гувера. Нам после этого была устроена встреча.

Мы проговорили около часа у меня наверху, и я буквально рассказал ему свою биографию: как Джек и Нел приучили меня с детства считать расовую и религиозную дискриминацию самым страшным грехом, как я сам подвергался дискриминации, будучи ирландцем-католиком в протестантском городе; как в качестве спортивного комментатора я одним из первых включился в кампанию по организации многонационального бейсбола; как в бытность свою губернатором я старался создать для негров новые возможности. В тот вечер, мне кажется, я обрел друга.

Трехлетний Рональд с родителями и старшим братом Нилом

Рональд Рейган (справа) — капитан команды пловцов колледжа "Юрика"

С родителями в начале артистической карьеры в Голливуде

С матерью, женой Нэнси и ее родителями. Начало 50-х годов

На посту губернатора Калифорнии

Нэнси Рейган поздравляет мужа с избранием на пост президента США на выборах 1980 года

В Белом доме. Весна 1981 года

Выражение соболезнования родным американских морских пехотинцев, погибших в Ливане в 1987 году

День памяти американских солдат, погибших при высадке в Нормандии в июне 1944 года

Рейган и госсекретарь Шульц беседуют с премьер-министром Доминиканской Республики госпожой Евгенией Чарльз

Президент США Р.Рейган с женой, детьми, внуками и родственниками в Белом доме. 1985 год

С Нэнси на своей ферме "Ранчо дель сьело"

Завтрак в Белом доме с вице-президентом Джорджем Бушем

Встреча с матерью Терезой

Беседа с федеральным канцлером ФРГ Гельмутом Колем

В Западной Германии в дни празднования 40-летия окончания войны в Европе. Май 1985 года

С Маргарет Тэтчер в Кемп-Дэвиде. 1986 год

На прогулке в Виндзорском замке с английской королевой Елизаветой II

Прием в Белом доме принца Уэльского Чарльза с супругой, принцессой Дианой

Нэнси со своей матерью

На балконе Белого дома после длительной болезни Нэнси

Визит Дэвида Якобсена в Белый дом после его освобождения из заложников в Бейруте

Обсуждение кризисной ситуации в Персидском заливе с генералом Колином Пауэллом

На встрече со студентами и преподавателями МГУ. Май 1988 года

С внучкой Эшли Мэри и внуком Камероном на ферме "Ранчо дель сьело"

Президент Рональд Рейган уходит в отставку. На заднем плане новый президент США Джордж Буш с супругой Барбарой. 20 января 1989 года

На Красной площади в Москве. 31 мая 1988 года

В мои обязанности во время войны входило извещать родителей фронтовых операторов, погибших в бою, о гибели их сыновей. Я понял тогда, как мало утешения можно принести людям в такой ситуации, но пытаться было все же необходимо. Я только мог им сказать, что у них были сыновья, которыми они могут гордиться, и нужно верить, как сказал нам Господь, что когда-нибудь мы соединимся с любимыми.

Как президенту, мне часто приходилось беседовать с семьями людей, погибших на службе своему отечеству. После пережитого мной во время войны эта обязанность была мне не нова, но я никогда не мог к ней привыкнуть, и она тяготила меня, подобно тоннам железа.

В один трагический день в январе 1986 года, после обычных встреч с сотрудниками аппарата, мое рабочее утро началось с совещания с лидерами обеих партий в конгрессе, где у нас возникло разногласие с Типом О’Нилом из-за моих продолжающихся (и по-прежнему безрезультатных) усилий сократить федеральные расходы. Затем сенатор от штата Аляска Фрэнк Мурковски привел семью своих избирателей, которых он хотел мне представить. Затем явился пресс-секретарь Лэрри Спикс с информацией. Через несколько минут у меня должна была состояться встреча с представителями ведущих телевизионных компаний перед обращением к нации, которое должно было состояться в тот вечер. Наше совещание с Лэрри было в разгаре, когда ворвались несколько сотрудников аппарата с сообщением о только что происшедшем взрыве (сразу после старта) космического корабля "Челленджер".

Мы все устремились к телевизору и вместе с миллионами других американцев в тот скорбный день увидели вновь и вновь демонстрируемые кадры, запечатлевшие взрыв.

Одна из астронавтов на борту "Челленджера", Криста Мак-Олифф, посетила Белый дом в составе группы учителей, желавших слетать в космос, и я объявил, что этот шанс выпал именно ей. Это личное соприкосновение с трагедией сделало ее для меня еще острее и больнее. Отложив приготовленную речь, я обратился к народу с пятиминутным заявлением, выразив нашу общую скорбь по поводу трагедии. Я сказал, что это не отвратит нас от нашего стремления в небеса. На этом ничто не кончается, наши надежды живут, и наш путь продолжается.

Весь остальной день мне пришлось выполнять намеченную программу. Это был один из самых тяжелых дней, когда-либо проведенных мной в Овальном кабинете.

На следующий день я позвонил семьям семи астронавтов и пытался найти для них слова утешения. Все они просили меня сделать все возможное для продолжения программы космических исследований. По их словам, таково было бы желание их погибших близких.

Три дня спустя в Вашингтоне выпал снег. Нэнси и я вылетели с авиабазы "Эндрюс" в Центр космических исследований в Хьюстоне, где должна была состояться заупокойная служба. Это было тяжелое время для всех, но особенно для членов семей астронавтов. Нэнси и я сидели между вдовой Фрэнсиса Скоби, командира экипажа "Челленджера", и вдовой одного из членов экипажа — Майкла Смита. Я не мог найти слов. Все, что мы могли сделать, — это обнять их и пытаться сдержать слезы.

Катастрофа с "Челленджером" принесла боль и скорбь всем американцам. Но, после того как в результате продолжительного и тщательного исследования причина взрыва была установлена, мы возобновили программу "Шаттл" и создали новую с целью создания в космосе постоянно действующей станции. Не сомневаюсь, что со временем этот проект не только расширит наши знания о Вселенной, но и будет способствовать усовершенствованию американской технологии, что в конечном счете приведет к неслыханной еще экономической отдаче и на Земле.

Больше чем когда-либо я убежден теперь, что семеро астронавтов, погибших на борту "Челленджера", желали бы продолжения космической программы. Во время службы миссис Смит вручила мне карточку, где ее муж написал несколько слов из Герберта Уэллса, которые он собирался прочитать из космоса. Эти слова объяснят лучше, чем это мог бы сделать я, почему семь астронавтов поднялись в небо утром 28 января 1986 года:

"Для человека нет ни отдыха, ни срока. Он должен идти дальше — сначала над своей маленькой планетой и всеми ограничивающими его законами разума и материи — от победы к победе. Затем над другими планетами к безмерно далеким звездам. И когда он покорит все глубины Вселенной и все тайны времени, он все еще будет только в начале пути".

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ближний Восток, Ливан, Гренада

57

Вce президенты США, начиная с конца второй мировой войны, считали, что ни один регион мира не ставил перед Америкой таких трудных и запутанных проблем, как Ближний Восток. В этом районе ненависть поселилась на заре человечества, бессмысленное кровопролитие во имя веры идет с библейских времен, а современные события уходят корнями в прошлое, начиная с исхода евреев из Египта и кончая гитлеровским геноцидом.

Когда я в 1981 году пришел в Белый дом, у меня не было иллюзий, что отношения с Ближним Востоком будут складываться гладко, но я надеялся, что мне удастся продлить умиротворение, начатое Джимми Картером в Кемп-Дэвиде, где Египет и Израиль подписали договор, положивший конец состоянию войны между этими двумя государствами, которое продолжалось тридцать лет. Но, когда спустя восемь лет я покидал Белый дом, этот район продолжали раздирать непримиримые противоречия — хотя моей администрации и удавалось достичь прогресса в некоторых вопросах и сдерживать хотя бы на время извержения кипящей лавы, которая таится под песками Ближнего Востока. За эти восемь лет Ближний Восток не раз причинял мне большие огорчения.

В этом кипящем котле ненависти и раздора можно различить два взаимосвязанных конфликта: из-за территории и из-за религии. И тот и другой уходят корнями в далекое прошлое.

К первой категории относится спор арабов и евреев относительно обладания землей, которая называется Палестиной. Три тысячи лет тому назад, во времена Авраама и Моисея, здесь расцвела великая еврейская цивилизация. Впоследствии по этой земле поочередно прокатились ассирийские, вавилонские, персидские, греческие, римские и арабские армии.

В конце XIX века некоторые евреи, жившие в Европе и Америке, которые получили название сионистов, решили искать спасения от распространенного в большинстве европейских стран антисемитизма на земле своих предков и заявили права на Палестину. В 1948 году, когда весь мир находился под впечатлением злодеяний гитлеровцев против еврейской нации, требования сионистов получили международное признание и было основано государство Израиль. Но теперь, когда евреи основали в Палестине свое государство, арабы, жившие здесь в течение столетий, оказались бездомными — и исполнились решимости вернуть себе свою родину.

Арабский мир трижды объявлял войну Израилю — в 1948, 1967 и 1973 годах, и все три раза крошечное новое государство геройски отразило натиск врагов. В течение всей своей недолгой истории Израиль находился в непрерывном состоянии войны и был постоянной жертвой террористических нападений со стороны палестинцев. Поклявшись стереть его с лица земли, арабские соседи категорически отказывались признать за Израилем право на существование.

Одно это уже превращало Ближний Восток в пороховой погреб. Но опасность взрыва усугублялась летящими во все стороны искрами взаимных предубеждений, разногласий и претензий между самими арабскими странами. Во-первых, между арабскими племенами издавна идет националистическое и политическое соперничество. Арабская нация отнюдь не представляет собой сплоченное и политически единое целое. Затем, существуют глубокие и ожесточенные противоречия между самими палестинцами. Хотя Организация освобождения Палестины, требующая создания независимого палестинского государства, и претендует на выражение интересов всех палестинцев, на самом деле она расколота на соперничающие группировки, среди которых есть и довольно умеренное крыло, и кровожадные фанатики. Кроме того, многие арабские лидеры вовсе не хотят создания независимого палестинского государства под эгидой ООП, хотя официально они и поддерживают эту идею.

Добавьте к этому противоречия религиозного характера — между самими арабами и между арабами и выходцами из Ирана и Афганистана, у которых есть с арабами лишь одно общее — стремление уничтожить Израиль.

Много столетий назад в исламе произошел раскол на две секты, по-разному толкующие тексты пророка Мухаммеда, — суннитов и шиитов. Затем шииты в свою очередь раскололись на множество соперничающих группировок, в том числе на несколько крайних фундаменталистских сект, которые требуют отмены светской власти и замену ее церковной теократией. Эти секты узаконили убийства и терроризм во имя Аллаха, обещая своим сторонникам, что, погибнув за веру или убив врага, который отрицает эту веру, они немедленно попадут в рай. За последние годы по вине этих фанатиков Америка дважды теряла верных союзников на Ближнем Востоке — шаха Ирана и Анвара Садата. Подъем исламского фундаментализма несет огромную угрозу всему миру, особенно если, как сейчас уже представляется возможным, наиболее ярые фанатики завладеют ядерным и химическим оружием и средствами его доставки.

Кроме конфликтов между арабами и евреями и между различными исламскими группировками, столь же яростная борьба идет уже несколько столетий между христианскими сектами и между христианскими и исламскими сектами. Это особенно относится к Ливану. В 1943 году в этой бывшей французской колонии была достигнута довольно непрочная договоренность о разделе власти между мусульманами и христианами, которые согласно переписи 1932 года были в большинстве. Эта договоренность предусматривала, что президент, который назначает кабинет и премьер-министра, должен быть христианином-маронитом, премьер-министр — мусульманином-суннитом, а председатель палаты депутатов (парламента) — мусульманином-шиитом. Однако эта договоренность не могла предусмотреть быстрый рост исламского населения в Ливане после второй мировой войны. Тем не менее она могла предугадать возникшую на этой почве гражданскую войну.

Все эти противоречия создали обстановку неустойчивости на Ближнем Востоке, которую Советский Союз стремился обратить себе на пользу, истратив на это миллиарды рублей. Москва и ее союзники по восточноевропейскому блоку поставляли Сирии, Ливии и ООП оружие, тем самым не только подкладывая поленья под бурлящий котел на Ближнем Востоке, но и подстрекая террористов в других регионах мира. Сирия, возглавляемая президентом Хафезом Асадом, превратилась в буквальном смысле слова в советского сателлита на Ближнем Востоке. Ее армия полностью обучалась и вооружалась Советским Союзом. Русское влияние росло во всем регионе.

В 70-х и начале 80-х годов быстрое распространение в Иране и арабских государствах наиболее фанатичных сект исламского фундаментализма, ставящих своей целью свержение светских правительств и их замену теократическими режимами по образцу иранского, создало еще более непредсказуемую обстановку на Ближнем Востоке, которую Советы постарались максимально использовать. Поскольку экспорт нефти из этого региона жизненно важен для Запада, Соединенные Штаты не могли наблюдать это сложа руки, и все американские президенты послевоенного периода, в том числе и я, считали своим долгом добиваться ослабления напряженности на Ближнем Востоке.

В своей деятельности я руководствовался убеждением, что Соединенные Штаты не имеют права допустить уничтожения Израиля.

Я считал, что Соединенные Штаты несут моральную ответственность за то, чтобы бедствия, обрушившиеся на евреев в Европе, никогда не повторились. Мы обязаны это предотвратить. Цивилизованный мир в долгу перед народом, который оказался жертвой гитлеровского безумия.

Покидая Белый дом, я оставался так же предан идее сохранения Израиля, как и при вступлении в должность президента, хотя этот крошечный союзник, с которым мы разделяем приверженность демократии и другим общечеловеческим ценностям, причинил мне за эти восемь лет немало огорчений.

Я окунулся в волнения, без которых не обходится почти ни одно решение, относящееся к Ближнему Востоку, в первые же недели после инаугурации. В последние месяцы пребывания у власти Джимми Картера его администрация приняла решение, которое, однако, не было обнародовано, продать Саудовской Аравии несколько самолетов системы АВАКС — летающих радарных станций, которые способны обнаружить приближающийся самолет или ракету и управлять запуском ракет оборонительного или наступательного характера. Сразу после моего избрания группы американских евреев стали требовать, чтобы я отменил это решение. Придя в Белый дом, я затребовал подробный отчет о предполагаемой сделке и решил, что она должна состояться, поскольку, как меня заверили, она не внесет существенных изменений в соотношение сил в арабо-израильском конфликте. Я надеялся, что арабский мир расценит этот шаг как свидетельство нашей готовности учитывать интересы обеих сторон.

Хотя Саудовская Аравия и выступала против кемп-дэвид-ских соглашений, я считал необходимым закрепить связи с этой относительно умеренной арабской страной не только из-за того, что мы нуждались в ее нефти, но и потому, что, как и Израиль, Саудовская Аравия противостояла советской экспансии на Ближнем Востоке. В какой-то мере интересы Саудовской Аравии совпадали с нашими. На ее богатейшие нефтяные месторождения зарился коммунистический мир и соседний Иран, а для их защиты Саудовская Аравия располагала лишь небольшой армией и нуждалась в дружбе и помощи великой державы. Мы считали своей задачей не допустить Советский Союз в этот регион, а также предотвратить распространение на Саудовскую Аравию антиамериканской иранской революции со всеми вытекающими из этого для нашей экономики последствиями. Короче говоря, я не хотел, чтобы Саудовская Аравия стала вторым Ираном. Поэтому, оставаясь верным нашему обязательству обеспечить выживание Израиля, я считал необходимым убедить умеренных арабов, что в нашем лице они найдут надежного союзника, который не будет действовать им во вред.

Предыдущее американское правительство не воспрепятствовало свержению шаха Ирана. Я же хотел дать понять нашим союзникам, а также Москве, что Соединенные Штаты будут поддерживать всех своих друзей и не намерены ограничивать свое влияние на Ближнем Востоке помощью Израилю. Более того, я считал, что, укрепляя связи с умеренными арабскими странами, мы можем в конечном итоге добиться разрешения некоторых сложных проблем Ближнего Востока. Чтобы убедить враждующие стороны сесть за стол переговоров, нам надо было доказать арабам, что мы не оказываем предпочтения ни одной из сторон. И вот в 1981 году предполагаемая продажа Саудовской Аравии летающих радарных станций АВАКС стала для арабских стран символом нашей беспристрастности и надежности. К сожалению, Израиль и некоторые его сторонники в американском конгрессе без всякого на то основания расценили сделку как предательство Израиля Соединенными Штатами. Они объявили бой администрации и устроили в конгрессе шумное противостояние. Я считал, что для дела мира на Ближнем Востоке этот бой правительству необходимо выиграть. Я также считал, что поражение в битве за АВАКС подорвет шансы на одобрение конгрессом правительственной экономической программы и плана реорганизации наших вооруженных сил.

Не успел я вступить в должность, как на меня обрушилась лавина телефонных звонков и визитов представителей американских еврейских организаций и их сторонников в конгрессе, которые требовали отказа от намеченной сделки с Саудовской Аравией. В середине апреля, когда я еще не окончательно оправился после покушения в "Хилтоне", меня буквально обстреливали со всех сторон по поводу программы АВАКС, и мне приходилось уделять ей почти столько же времени, сколько и программе экономического оздоровления. Тогда я сделал в дневнике следующую запись:

"Меня беспокоит столь сильное противодействие (предполагаемой сделке АВАКС). Неужели им не ясно, что в моем лице Израиль имеет надежного друга? Мы стараемся уменьшить напряженность на Ближнем Востоке и предотвратить распространение влияния Советов в этом регионе. Для этого необходим мир между Израилем и арабскими странами. От Саудовской Аравии зависит очень многое. Если ее удастся уговорить последовать примеру Египта, за ней могут последовать и другие. Мы начнем поставлять ей радарные системы не раньше 1985 года. До тех пор можно успеть сделать многое для распространения духа Кемп-Дэвида.

Я заверил Израиль, что помощь арабским государствам не нарушит баланса сил на Ближнем Востоке".

В то время как в конгрессе разгорались страсти по поводу АВАКС, на Ближнем Востоке происходила эскалация военных действий. Израиль постоянно подвергался набегам террористов со стороны Ливана. А сирийские войска, которые были введены в Ливан в 1976 году как часть межарабских сил "сдерживания" и так там и остались, вели бои в долине Бекаа с фалангой — вооруженными христианскими формированиями. В связи с тем, что сирийцы стали устанавливать в Ливане ракеты "земля — воздух" советского производства, начали поступать сообщения, что Израиль намеревается нанести удар по формированиям ООП и сирийским ракетным установкам в Южном Ливане, которые, по его мнению, угрожают его северным провинциям.

Для того чтобы предотвратить новое обострение обстановки на Ближнем Востоке, я обратился к Филипу Хабибу, который неоднократно выступал в качестве посредника от Соединенных Штатов в конфликтных ситуациях на Ближнем Востоке, но который к тому времени ушел в отставку, с просьбой отправиться со специальной миротворческой миссией в Сирию, Ливан и Израиль. В течение всего 1981 года он пытался примирить враждующие стороны; тем временем палестинские террористы продолжали набеги на территорию Израиля, сирийцы наращивали число ракетных установок, которые угрожали жизненно важным центрам северного Израиля, а Израиль засылал через границу карательные отряды десантников.

В конце весны 1981 года Саудовская Аравия выразила согласие помочь Хабибу в переговорах с Сирией и ООП. Появилась надежда, что войну удастся предотвратить. Хабиб, который всегда изумлял меня своей способностью творить чудеса, добился заключения соглашения о прекращении огня, которое продержалось с перерывами почти до конца года, несмотря на взрыв антиизраильских настроений в арабском мире после июньского налета израильских бомбардировщиков (американского производства) на строящийся в Ираке атомный реактор.

Премьер-министр Израиля Менахем Бегин, который информировал нас об этой акции только постфактум, утверждал, что, по их сведениям, реактор должен был производить расщепляющиеся материалы для ядерного оружия, которое будет использовано против Израиля. Он сказал, что из Франции вскоре ожидалось поступление груза "горячего" урана-235 и тогда он уже не смог бы дать приказ о бомбежке, потому что волна радиации накрыла бы столицу Ирака Багдад.

Девятого июня 1981 года я записал в дневнике:

"Мне понятны его опасения, но, на мой взгляд, он принял неверное решение. Он должен был предупредить о своих намерениях и нас, и французов. Мы приняли бы меры для устранения этой угрозы Израилю. Однако, если мы ополчимся на Израиль, арабы воспримут это как сигнал к нападению. Пора бросить все силы на урегулирование ближневосточной проблемы. Эта акция — следствие страха и подозрительности с обеих сторон. Нам надо взяться за дело умиротворения всерьез…

По закону я обязан обратиться к конгрессу с просьбой провести расследование и решить, имело ли место нарушение закона, запрещающего использование построенных в Америке самолетов для нападения. Честно говоря, если конгресс решит, что такое нарушение было, я воспользуюсь своим правом вето. Ирак формально все еще находится с Израилем в состоянии войны, и я склонен думать, что он в самом деле решил делать у себя атомную бомбу".

Формально Израиль действительно нарушил соглашение о неиспользовании произведенного в Соединенных Штатах оружия для нападения, и некоторые члены кабинета настаивали, чтобы я применил к нему соответствующие санкции. Мы послали израильскому правительству ноту, в которой осудили налет на реактор, и в знак своего неодобрения приостановили на некоторое время запланированные поставки военных самолетов. Я понимал, почему Бегин принял решение бомбить реактор, и в глубине души считал, что он был прав. Я не сомневался, что Ирак на самом деле пытался сделать атомную бомбу.

Однако в Саудовской Аравии и других арабских странах налет вызвал взрыв негодования. Саудовская Аравия стала еще более настойчиво требовать радарные системы АВАКС. Отмечая, что по пути в Ирак израильские самолеты нарушили ее воздушное пространство, Саудовская Аравия заявила, что налет лишний раз показал, какую угрозу Израиль представляет для всех арабских стран, и что ей нужны системы АВАКС, которые бы заблаговременно оповещали о налете израильской авиации.

Вопрос о продаже радаров Саудовской Аравии тлел в конгрессе все лето и вспыхнул жарким пламенем в начале осени. Согласно правилам, конгресс мог запретить продажу самолетов большинством голосов обеих палат. Сторонники Израиля уже заручились поддержкой палаты представителей. Так что основные бои должны были развернуться в сенате, где у нас было незначительное большинство, но где было много и друзей Израиля.

В начале сентября в Вашингтон прибыл премьер-министр Израиля Бегин. Конгресс только что одобрил сокращение налогов — стержневую меру в нашей программе экономического оздоровления. Никаких других законопроектов на рассмотрении конгресса не было, и продажа АВАКСов вдруг оказалась в центре внимания. После официальной встречи на Южной лужайке мы с Бегиным удалились в Овальный кабинет для предварительной беседы. Я предложил ему называть меня Рональдом, а он в свою очередь согласился, чтобы я называл его Менахем. Позднее мы встретились с ним в комнате для заседания кабинета министров в присутствии своих советников, и, как я и ожидал, Бегин обратился ко мне с просьбой не продавать радары Саудовской Аравии. Он сказал, что в Кемп-Дэвиде Израиль пошел навстречу арабам. В обмен на признание Египтом права Израиля на существование (за эту уступку Анвар Садат был изгнан из Лиги арабских государств) он согласился вернуть Египту в апреле 1982 года Синайский полуостров, захваченный Израилем во время войны 1967 года, и дать автономию палестинцам, живущим в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан (эти территории также были захвачены Израилем во время войны).

Бегин настаивал, что все это накладывает на Соединенные Штаты обязанность всеми мерами обеспечивать безопасность Израиля. Мне была понятна его тревога. Израиль — маленькая страна, со всех сторон окруженная врагами. Международное сообщество требовало от него, чтобы он выполнил решение 242 Совета Безопасности и отвел войска из всех районов, захваченных им в течение войны 1967 года, включая Западный берег реки Иордан. Без Западного берега Израиль местами тянется такой узкой полоской, что снаряд, выпущенный из орудия с одной стороны его территории, может перелететь на другую.

Бегин говорил мне, что опасается любого изменения баланса сил на Ближнем Востоке. Наши военные эксперты, отвечал я, уверены, что радарные системы АВАКС практически не повлияют на баланс сил. Я еще и еще раз заверил его, что Соединенные Штаты верны своему обязательству обеспечить существование Израиля и никогда не совершат действий, которые ослабили бы его военное превосходство над арабскими странами, но для того, чтобы обеспечить прочный мир на Ближнем Востоке, нам необходимо содействие умеренных арабских режимов. Вечером я записал у себя в дневнике: "Я объяснил ему, как важно для нас привлечь на сторону мира Саудовскую Аравию. Сотрудничество с Израилем не менее полезно для нас, чем для Израиля, и мы не допустим, чтобы возникла угроза его существованию. Бегин не снял своих возражений против продажи радаров, но несколько успокоился. К концу обеда он сказал, что благодарен мне за дружественный прием. По-моему, дело мира на Ближнем Востоке сдвинулось с мертвой точки. Я считаю, что лучший путь к его достижению — через двусторонние договоренности между Израилем и арабскими странами, как это было с Египтом. Поэтому мы и намерены начать с Саудовской Аравии".

Мне казалось, что Бегина убедили мои заверения и что мы расстались друзьями, но вскоре я узнал, что из Белого дома он направился в Капитолий и принялся настраивать конгрессменов против меня, моей администрации и продажи радаров, хотя и обещал мне этого не делать.

Я был против того, чтобы представитель другой страны-любой страны — вмешивался в наш внутренний политический процесс и пытался диктовать нашу внешнюю политику. Через государственный департамент я известил Бегина, что не одобряю его действий и что, если он их не прекратит, наши отношения с Израилем могут сильно пострадать. Я был возмущен тем, что Бегин нарушил данное мне слово. К концу следующего месяца сенат небольшим числом голосов провалил попытки отменить продажу систем АВАКС. Тем самым мы доказали умеренным арабским странам, что вовсе не предубеждены против них. Израиль направил нам ноту, очевидно, продиктованную Бегином, в которой обвинял мою администрацию в антисемитизме и предательстве.

Битва, которая разыгралась в сенате из-за продажи радаров Саудовской Аравии, была, пожалуй, одной из самых трудных за все время моего президентства. У Израиля была могучая поддержка в конгрессе. В течение нескольких недель мне пришлось вести бесконечные переговоры с сенаторами один на один и по телефону. Только голосование по пакету законов о сокращении налогов и правительственных расходов потребовало от меня таких же усилий. В начале месяца нам не хватало в сенате двадцати голосов, а в конечном итоге голоса разделились в нашу пользу: 52 против 48.

Это было первым серьезным испытанием, которое выпало на мою долю в связи с Ближним Востоком.

58

После трагического убийства Анвара Садата в октябре 1981 года будущее Ближнего Востока предстало в еще более мрачном свете. Грозовые тучи, нависшие над Ливаном, сгущались с каждым днем. Вступивший в должность президента Египта вице-президент Хосни Мубарак унаследовал от своего предшественника клубок проблем: серьезные экономические трудности, изоляция Египта от арабского мира, вызванная подписанием соглашения в Кемп-Дэвиде и признанием Израиля, политическая неустойчивость внутри страны, связанная с растущим движением мусульман-фундаменталистов. Мубарак отдавал себе полный отчет, чего стоил Садату избранный им курс. Он сидел рядом с Садатом на трибуне, когда того убили заговорщики. У нас не было никакой уверенности, что он сочтет целесообразным продолжать курс Садата. Мы были готовы к тому, что, как только Египет получит назад Синай, он откажется от кемп-дэвидских договоренностей, вернется в Лигу арабских стран и, может быть, даже восстановит тесные связи с Советским Союзом, которые поддерживал предшественник Садата Гамаль Абдель Насер.

Была и такая вероятность, что Менахем Бегин, который не имел оснований доверять новому руководству Египта и который был сильно обеспокоен ростом военных формирований ООП в Ливане, примет решение отказаться от кемп-дэвидских соглашений и начнет новую войну с арабами.

Почему все эти события, происходившие за тысячи миль от берегов Америки, были небезразличны для американского народа? Во время правления Леонида Брежнева Советский Союз не упускал ни одной возможности расширить свое влияние на Ближнем Востоке и занять место Соединенных Штатов в качестве доминирующей сверхдержавы в этом богатом нефтью и имеющем большое стратегическое значение регионе. В конце XX века любая ошибка или просчет на Ближнем Востоке грозили началом третьей мировой войны.

Мы обязались обеспечить существование и территориальную целостность Израиля, и это обязательство было для нас свято. Кроме того, как лидер свободного мира, Америка считала своим долгом постараться прекратить кровопролитие между народами, которые были нашими друзьями и союзниками. Я намеревался выполнить этот долг. Да собственно говоря, никто другой и не мог выступать в качестве миротворца в этом раздираемом противоречиями регионе. Почти все враждующие стороны — исключая палестинских экстремистов и мусульман-фундаменталистов — надеялись, что Соединенные Штаты помогут им найти выход из тупика. 14 надо было искать такой выход.

В течение зимы и весны 1981 года соглашение о прекращении огня, которого сумел добиться Филип Хабиб, все еще оставалось в силе, несмотря на такие осложняющие факторы, как налеты палестинцев-террористов на Израиль, поставки новых советских ракет, артиллерии и другого вооружения в Сирию и силам ООП, ответные удары Израиля по палестинским лагерям в Ливане и бесконечные столкновения между сирийцами, христианами и мусульманами, пытавшимися установить свой контроль в Бейруте и во всем Ливане.

Сирия утверждала, что предки современных сирийцев жили на священной земле еще до библейских иудеев и потому эта земля по праву принадлежит им. Она отрицала право Ливана на самостоятельное существование, поскольку эта страна была искусственно создана Францией из своих бывших колоний. Сирия ставила себе конечной целью превратить Ливан в свою колонию де-факто и устранить христиан от политической власти.

В декабре, после того как Израиль — в нарушение резолюции 242 ООН — объявил о присоединении к своей территории стратегически важных Голанских высот, которые он отобрал у Сирии во время войны 1967 года, и без того взрывоопасная обстановка на Ближнем Востоке еще более обострилась. А Израиль тем временем, пренебрегая резолюцией ООН и мировым общественным мнением, основывал все новые поселения евреев на оккупированных территориях и тем подливал масла в огонь.

В знак нашего осуждения аннексии Голанских высот мы приостановили работу над готовившимся соглашением с Израилем (так называемым "меморандумом взаимопонимания"), в котором предполагали подробно определить условия более тесного военного сотрудничества между нашими странами. В ответ Бегин направил гневное письмо в мой адрес, в котором утверждал, что после Вьетнама Соединенным Штатам не пристало указывать Израилю, как ему следует поступать. "Народ Израиля жил без меморандума взаимопонимания три тысячи семьсот лет и как-нибудь проживет без него еще три тысячи семьсот лет", — заявил Бегин, категорически отказываясь поступиться Голанскими высотами.

Тем временем из надежных источников поступали сообщения о том, что Бегин, руководствовавшийся библейским принципом "око за око", и его министр обороны Ариель Шарон, которому, по-видимому, не терпелось начать войну, готовят вторжение в Ливан и ждут лишь, чтобы Организация освобождения Палестины дала им для этого хотя бы незначительный повод. Я убеждал Бегина, что за последний год в результате налета на иракский реактор, бомбежки палестинских лагерей, во время которых гибли палестинские женщины и дети, аннексии Голанских высот и других действий, направленных против арабов, Израиль в значительной мере утратил поддержку в неарабском мире. Тем не менее во всех своих обращениях я подчеркивал, что Соединенные Штаты и я лично остаемся верными нашему обязательству поддерживать Израиль. Я признавал право Израиля защищаться, но призывал его воздержаться от нападений на арабские страны — разве что он станет жертвой столь серьезной провокации, что ответный удар будет оправдан в глазах мирового сообщества.

Суть ответа Израиля сводилась к следующему: не суйтесь в чужие дела и предоставьте Израилю самому решать, как защищать свое право на существование.

Тем временем мы старались достичь взаимопонимания с новым руководством Египта. В посланиях Мубараку мы выражали готовность укреплять связи, которые возникли между нашими странами во время правления Садата, а также развивать процесс, начатый в Кемп-Дэвиде. В начале 1982 года Мубарак сам сделал нам как бы косвенное предупреждение, приняв предложение Москвы прислать в Каир советских технических советников для оказания помощи в промышленном развитии. Мы задумались: уж не собирается ли Мубарак восстановить те отношения с Москвой, которые у Египта были при Насере? Принимая советских советников, Мубарак как бы давал нам понять, что не считает себя безвозвратно связанным обязательствами Садата. Это было очень похоже на политику руководителей Израиля, которые старались использовать напряженность между Соединенными Штатами и Советским Союзом для того, чтобы закрепить свои собственные позиции в отношениях с Соединенными Штатами.

В начале февраля 1982 года Мубарак прибыл в Вашингтон с государственным визитом. В ответ на мой вопрос: как понимать его соглашение о советниках из СССР — он заверил меня, что Египет останется верным другом Америки и отнюдь не собирается идти на сближение с Советами. Однако было очевидно, что Египет, которому уже была обещана значительная американская помощь, собирался продать свою дружбу подороже. Ранее у нас был заключен с ним договор о продаже оружия на сумму 1,3 миллиарда долларов, из которых 300 миллионов выделялись в качестве безвозмездной ссуды. Мы решили увеличить эту ссуду до 400 миллионов долларов: это явилось бы подтверждением успеха визита и свидетельством нашей дружбы.

Приближалась дата, когда Израиль, согласно кемп-дэвид-ским соглашениям, должен был вернуть Египту Синайский полуостров, а столкновения между Израилем и палестинцами и сирийскими войсками в Ливане все учащались. Выполнит ли Израиль договоренность о возвращении Синая? К тому времени стало уже ясно, что механизм предоставления автономии палестинцам, живущим на оккупированных территориях, которая предусматривалась в кемп-дэвидских соглашениях, не был достаточно разработан и что эта часть соглашения выполнена не будет. Но приближалась дата, когда Израиль должен был вернуть Синайский полуостров Египту, и я предполагал, что для Бегина это будет личной трагедией.

Конечно, Синайский полуостров был военной добычей, захваченной у других стран, но Израиль захватил его в войне, которую развязали эти самые другие страны. Отдав его, Израиль лишится стратегически важного буфера; кроме того, за истекшее с 1967 года время израильские поселенцы построили здесь дома, разбили сады, возвели школы, вырастили детей.

Хотя в Израиле шла активная кампания за отказ от кемп-дэвидских соглашений, Бегин оказался человеком слова. Передача Синайского полуострова Египту была закончена в срок — 25 апреля 1982 года. В этот день я позвонил Мубараку и Бегину, поздравил их с историческим событием и пожелал им дальнейших успехов на пути к миру.

Меня особенно порадовал Бегин. За годы президентства я имел с ним немало столкновений, но это был убежденный патриот, который думал прежде всего о благополучии своей страны. Он страстно верил, что древние земли иудеев по праву принадлежат современному Израилю. Он сам испытал ужасы гитлеровского концлагеря и лишь чудом избежал гибели. По собственному опыту он знал, какая ненависть обрушивается на евреев просто за то, что они евреи. Как-то он сказал мне, что поклялся не допустить больше безнаказанного пролития еврейской крови.

Голос Бегина в телефонной трубке звучал грустно — видимо, этот день дался ему нелегко. Америка будет делать все возможное, чтобы мирное урегулирование, начатое в Кемп-Дэвиде, нашло свое продолжение, заверил я Бегина и Мубарака. Я ощущал прилив оптимизма — дело, казалось, пошло на лад.

К сожалению, как только Израиль передал Египту Синайский полуостров и мы приступили к согласованию взаимных претензий Израиля и Египта по вопросу об автономии палестинцев на оккупированных территориях, обстановка в Ливане резко обострилась. Переговоры о палестинской автономии были приостановлены, и процесс умиротворения оборвался. Согласно сообщениям Филипа Хабиба, который трудился не покладая рук, чтобы не дать рухнуть шаткому соглашению о прекращении огня, крайние элементы в Организации освобождения Палестины, не согласные с курсом ее лидера Ясира Арафата, пытались взорвать кемп-дэвидские соглашения и засылали террористов в Израиль, надеясь спровоцировать его на ответные меры на территории Ливана. Тогда, по их замыслу, начнется война, арабские силы и Советский Союз сплотятся на защиту палестинцев, будет подорвано влияние более умеренного Арафата и положен конец всяким попыткам продолжить процесс, начатый в Кемп-Дэвиде.

Мы изо всех сил пытались убедить Бегина и Шарона, что не следует поддаваться провокациям палестинских экстремистов. Бегин и Шарон слушали нас, но не слышали. По их убеждению, любой террористический акт, проведенный палестинцами в любой точке земного шара, являлся нарушением соглашения о прекращении огня в Ливане, и они считали себя вправе принимать любые ответные меры. Когда я в начале июня собирался во Францию на совещание глав европейских государств по экономическим проблемам, мне уже было очевидно, что Израиль ждет лишь предлога, чтобы начать военные действия.

Вторжение Израиля в Ливан началось 5 июня. Предлогом послужило убийство израильского дипломата в Лондоне. Израильские самолеты бомбили палестинские укрепления в Ливане. В ответ Арафат обстрелял приграничные районы Израиля. После этой прелюдии Израиль начал массированное вторжение в Ливан. Официальная цель была создать свободную от отрядов ООП буферную зону шириной в двадцать миль на границе Израиля с Ливаном и таким образом обезопасить жителей северной провинции Израиля Галилеи.

Вторжение Израиля в Ливан привело в ярость Леонида Брежнева. В первом обмене мнениями со мной по телефонной "горячей линии" Москва — Вашингтон он обвинил Соединенные Штаты в потворстве нападению или, во всяком случае, в предварительной осведомленности. "Факты доказывают, — заявил он, — что вторжение Израиля было запланировано заранее и Соединенные Штаты не могли не знать о его подготовке". Я ответил, что хотя мы и признаем право Израиля защищать свои северные границы, но не одобряем его вторжение в Ливан. А обвинение в предварительной осведомленности совершенно беспочвенно.

"В то же время, — продолжал я, — вынужден отметить, что Ваше правительство несет немалую долю ответственности за очередной кризис на Ближнем Востоке, поскольку вы отказались поддержать кемп-дэвидские договоренности и использовать свое влияние в Сирии и ООП для стабилизации обстановки в Ливане".

Прилетев в Париж, я продиктовал послание Бегину, призывая его отвести войска из Ливана. Соединенные Штаты голосовали за резолюцию ООН, требующую вывода израильских войск и прекращения огня. Однако танки и пехота Шарона, встречая лишь слабое сопротивление, продолжали продвигаться на север, и он, по-видимому, решил, что Израилю предоставилась историческая возможность полностью изгнать ООП из Ливана. Вооруженные силы Израиля приближались к Бейруту. Затем вдруг Шарон провел налет на сирийские ракетные установки в долине Бекаа, в результате чего в военный конфликт был втянут новый противник.

Таким образом, ограниченная военная операция, которая поначалу, если верить Бегину и Шарону, имела целью лишь укрепить безопасность живущих у северной границы израильтян, вдруг превратилась в кампанию по уничтожению отрядов ООП и войну между Израилем и его заклятым врагом Сирией.

После нескольких дней израильского наступления тысячи боевиков ООП оказались загнанными в Западный Бейрут — мусульманский сектор города. Одновременно израильская авиация нанесла сокрушительное поражение военно-воздушным силам Сирии (оснащенным советскими "МИГами") и разбомбила в пух и прах десятки сирийских ракетных установок.

Израильтяне побеждали, но при этом незаметно для себя увязали в трясине. После того как вооруженные формирования ООП вынуждены были укрыться среди гражданского населения Бейрута, Шарон и Бегин предприняли действия, которые ошеломили многих своей жестокостью и вызвали широкое возмущение мировой общественности.

В тот момент, в середине июня, мы пришли к решению, что для прекращения кровавого конфликта надо попытаться убедить соперничающие христианские и мусульманские группировки в Ливане объединить усилия (хотя мы знали, что добиться этого будет нелегко — слишком долго они враждовали) и совместно разоружить отряды ООП, а затем потребовать, чтобы ООП, Израиль и Сирия вывели свои войска с территории Ливана. Со своей стороны международное сообщество взялось бы каким-то образом гарантировать соблюдение этого соглашения.

Мы разработали этот стратегический план, заранее зная, что осуществить его будет нелегко. 16 июня я записал в дневнике:

"У меня такое чувство, будто я иду по канату. В Бейруте укрылись около шести тысяч вооруженных членов отрядов ООП. Президент Ливана Саркис, видимо, хочет, хотя он и не говорит этого вслух, чтобы израильские войска оставались вблизи Бейрута до тех пор, пока не будут разоружены отряды ООП. Затем он намеревается восстановить центральную власть в Ливане, предоставить палестинцам права гражданства и добиться вывода из Ливана всех иностранных войск. Весь мир надеется, что Америка под угрозой санкций прикажет Израилю убраться из Ливана. Мы этого сделать не можем — такой шаг будет идти вразрез с намерениями Саркиса, но мы не можем и открыто заявить об этом. Дела пока что обстоят из рук вон плохо".

Через пять дней Менахем Бегин прибыл в Вашингтон. В это время израильские самолеты, военные суда и артиллерия предприняли наступление на окраине Западного Бейрута, обстреливая без разбору жилые кварталы, в которых жили ливанские граждане, не имевшие никакого отношения к конфликту между Израилем и ООП. Израиль к тому же отключил подачу в эти кварталы воды и электричества и тем еще более усугубил положение гражданского населения.

Мы с Бегином все еще звали друг друга по имени — Менахем и Рональд, но атмосфера была значительно более прохладной, чем на нашей предыдущей встрече. Час с лишним в присутствии наших послов между нами шла настоящая перепалка. Я заявил ему, что злодейское убийство израильского дипломата в Лондоне не дает оснований обрушивать жестокости на население Бейрута. Бегин упорно отказывался это признавать, утверждая, что наступление на Бейрут полностью оправдано артиллерийскими обстрелами израильских поселений с территории Ливана. Затем он перешел в контрнаступление, заявив протест по поводу предполагаемой продажи Иордании американских истребителей. В ответ на мои слова, что я поставил себе целью создать "еще несколько Егип-тов" — арабских стран, которые пошли бы на примирение с Израилем, Бегин отрезал, что это невозможно и что ни одна другая арабская страна не последует примеру Египта и не признает Израиль.

Однако мне показалось, что, несмотря на свою воинственную и непримиримую позицию, Бегин был не прочь прекратить военные действия в Ливане. Конечно, Израиль сокрушил своих врагов — сирийцев и палестинцев, — но за этот успех он платил дорогую цену. Израильская армия несла ощутимые потери, и Бегин, кажется, почувствовал, что воинственный Шарон несколько зарвался. Он загнал палестинские отряды в Бейрут, но, видимо, не осознавал, какие это будет иметь последствия.

По возвращении в Израиль Бегин высказался в поддержку разработанного нами плана вывода из Ливана отрядов ООП и всех иностранных войск, и израильский кабинет министров вскоре выдвинул немало меня удивившее предложение, чтобы Соединенные Штаты взяли на себя инициативу в организации переговоров о выводе формирований ООП из Ливана. До тех пор, по настоятельным просьбам Израиля, мы воздерживались от установления контактов с ООП, поставив условием, чтобы они сначала признали право Израиля на существование, чего они не сделали до сих пор.

В течение последующих недель Хабиб вел переговоры, а в Ливане то возобновлялось, то снова нарушалось соглашение о прекращении огня. На пути соглашения вставали все новые препятствия: палестинцы требовали, чтобы некоторым из них было позволено остаться в Ливане, а арабские страны не хотели допустить на свою территорию отряды ООП, которые согласно нашему плану будут эвакуированы из Ливана. А в Бейруте тем временем гибли люди.

В конце июня Брежнев прислал мне письмо, в котором выражал протест по поводу гибели невинных гражданских лиц при обстрелах Бейрута израильтянами и предупреждал меня, что улучшение советско-американских отношений окажется невозможным, если мы будем продолжать поддерживать Израиль. Я ответил, что мы пытаемся убедить Израиль вывести свои войска из Ливана, и просил его использовать советское влияние, чтобы убедить Сирию сделать то же самое. "Я также должен отметить, — писал я, — что Ваша озабоченность бедствиями гражданского населения Ливана представляется мне не совсем уместной, учитывая, что Советский Союз поставил огромное количество оружия тем самым элементам, которые подорвали политическую стабильность Ливана и спровоцировали Израиль на вторжение обстрелом его северных провинции".

Израиль продолжал наступление на Бейрут, и Брежнев возлагал вину за это на Соединенные Штаты. Получив в середине июля его очередное послание, я снова отверг его обвинения и информировал, что правительство Ливана обратилось к Соединенным Штатам и другим западным государствам с просьбой создать международные вооруженные силы для поддержания мира в Ливане. Я сообщил Брежневу, что мы, наверное, это сделаем, но что это будет временная мера и ее не следует рассматривать как попытку нарушить баланс сил между Востоком и Западом на Ближнем Востоке.

В конце июля Хабиб сообщил, что надеется на скорое заключение соглашения. Но вскоре события приняли неблагоприятный оборот. Хотя официально соглашение о прекращении огня оставалось в силе, обе стороны беспрерывно его нарушали, и обстановка стала взрывоопасной.

К началу августа войска Шарона фактически окружили Бейрут и беспрерывно вели огонь на западной окраине города. 2 августа я получил еще одно послание Брежнева, на которое отправил следующий ответ: "Надеюсь, что Советский Союз не предпримет шагов, которые бы затруднили разрешение этого трагического конфликта. Хотел бы добавить, что, хотя Соединенные Штаты поддерживают дружеские отношения с Израилем, они не несут ответственности за действия этого суверенного государства. Все возражения по поводу этих действий советую направлять правительству Израиля".

И вот в полседьмого утра 4 августа, через два дня после моей встречи с министром иностранных дел Израиля Ицхаком Шамиром, во время которой я сделал все что мог, чтобы убедить его в необходимости сдержанности, меня разбудил помощник по национальной безопасности. Он сообщил, что израильские вооруженные силы вошли в Западный Бейрут и ведут ожесточенный орудийный обстрел города. Число жертв среди гражданского населения растет. Хабиб, вне себя от негодования, позвонил мне из Бейрута и сказал, что из-за обстрела у него сорвались встречи по мирному урегулированию.

Я решил обратиться к Бегину с личной просьбой соблюдать соглашение о прекращении огня и позволить Хабибу закончить свою работу. Я дал ему понять, что если он этого не сделает, то может ожидать значительного ухудшения отношений с Соединенными Штатами. В моем послании говорилось: "Обстрел Бейрута влечет за собой неоправданные человеческие жертвы и срывает переговоры об урегулировании". Действия Израиля, писал я, опровергают наши утверждения, что американское оружие поставляется Израилю исключительно для целей обороны. Решение надо искать за столом переговоров, а не военными средствами. Я напомнил Бегину, что всего два дня назад мы с Шульцем говорили Шамиру, что переговоры Хабиба о выводе отрядов ООП из Бейрута продвигаются успешно, но что в этот критический момент обострение вооруженного конфликта может свести их к нулю. "Ввод тяжелой артиллерии в Западный Бейрут показал, что наши просьбы не были услышаны, — писал я далее. — Надо положить конец бессмысленному кровопролитию, особенно среди мирного населения. Я настаиваю, чтобы Вы прекратили огонь и воздержались от военных действий до тех пор, пока части ООП не покинут Бейрут".

На следующий день я получил ответ Бегина. Он заявлял, что политика Израиля в Ливане основывается на двух принципах. Первый принцип: безоговорочное соблюдение соглашения о прекращении огня обеими сторонами. "Однако террористы в Бейруте и его окрестностях не считают себя им связанным, — писал Бегин. — У нас уже было, по крайней мере, десять таких соглашений, и все они были нарушены не Израилем, а террористами". Бегин заявил, что не может "запретить израильским вооруженным силам защищаться, когда на них совершают вооруженное нападение".

Второй принцип: достижение политического урегулирования, которое бы предусматривало изгнание формирований ООП с территории Ливана. Однако Израиль оставляет за собой право применить силу, поскольку иначе у него не будет сильной позиции для поисков политического решения. Резолюция ООН, призывающая Израиль вывести войска из Ливана, и официальные заявления Вашингтона, требующие от Израиля того же, служат лишь интересам ООП, давая палестинцам возможность затягивать переговоры и отказываться уходить из Ливана. Поэтому Израиль считает необходимым оказывать на ООП военное давление. Бегин писал, что только что получил письмо от Филипа Хабиба, который сообщил, что ООП "склоняется к мысли" о необходимости ухода из Бейрута, но тут же оговорился, что в течение ближайших суток или двух вопрос останется неясным — руководителям ООП надо еще рассмотреть его новые предложения и, кроме того, нужно найти арабские страны, которые согласились бы принять руководство и отряды ООП. "Ваш представитель Хабиб, несмотря на его энергию и добрую волю, — писал Бегин, — все еще не знает, насколько серьезны намерения ООП, и также, по-видимому, еще не выяснил, куда смогут направиться палестинские руководители. Такова реальная ситуация на сегодня, 5 августа. За 45 дней Хабиб не сумел завершить переговоры об эвакуации террористических организаций из Бейрута и Ливана, которые Вы, господин президент, ему поручили. На карту поставлены безопасность Израиля и жизни его граждан".

По существу, Бегин сказал, чтобы я не вмешивался в чужие дела.

Из сообщений, которые поступали в течение следующих дней от Хабиба, вытекало, что еще не все потеряно и что его неустанные усилия еще могут принести плоды, несмотря на все усиливающееся военное давление Израиля и растущее число жертв среди женщин и детей Бейрута. 9 августа Ариель Шарон прислал мне телеграмму, в которой просил о встрече на следующий день для обсуждения кризиса в Ливане. По всей видимости, он собирался приводить резоны в защиту наступления Израиля. Джордж Шульц ответил, что я отказываюсь с ним встретиться, чтобы не поставить под удар Хабиба, и предлагаю ему переговорить с ним, Шульцем. На следующий день у меня произошла в Овальном кабинете встреча с лидером израильской оппозиции Шимоном Пересом. Он был настроен гораздо менее агрессивно, чем Бегин, и был склонен поддаваться доводам разума. Он признал, что арабо-израильский конфликт может быть разрешен, только если соглашение будет предусматривать автономию для палестинцев на приемлемых для всех сторон условиях. В отличие от Бегина, он одобрял мои дружественные акции в отношении Иордании и других умеренных арабских государств и разделял мою надежду, что они могут оказать помощь в урегулировании арабо-израильского конфликта.

Несмотря на наши призывы соблюдать сдержанность, 12 августа израильские войска предприняли новое массированное наступление на густонаселенные районы Бейрута и учинили там жестокую бойню, которая привела в негодование и меня, и многих членов моей администрации. Я потребовал от Бегина немедленного прекращения кровопролития. Привожу несколько отрывков из своего дневника:

"12 августа

Только что узнал, что израильтяне бомбили и обстреливали из орудий Западный Бейрут в течение 14 часов подряд. Хабиб прислал отчаянную телеграмму, в которой сообщает, что достиг соглашения по основным вопросам со всеми сторонами, но в условиях артобстрела не может договориться о подробностях отвода палестинцев.

Король Саудовской Аравии Фахд позвонил мне по телефону и умолял что-нибудь предпринять. Я сказал, что немедленно буду звонить Бегину. И позвонил. Я был возмущен.

Я сказал Бегину, что, если он не хочет лишиться расположения Соединенных Штатов, он должен немедленно прекратить бойню. Я сознательно употребил слово "бойня" и сказал ему, что символом его страны становится "семимесячный младенец с оторванными взрывом руками".

Он ответил, что уже приказал прекратить бомбардировку. "А как с артобстрелом?" — спросил я. Тут он заявил, что артобстрел начали палестинцы и что израильские силы понесли от него потери. На этом наш разговор окончился. Через двадцать минут он позвонил опять, сказал, что распорядился прекратить артобстрел Бейрута, и просил меня не лишать его своей дружбы".

Мои телефонные звонки остановили — по крайней мере на время — кровопролитие в Бейруте. Я сознательно употребил слово "бойня", потому что знал, что это слово в сознании Бегина ассоциируется с избиением евреев в гитлеровской Германии.

После этих телефонных переговоров Израиль прекратил массированный обстрел Бейрута, но зато предпринял наступление в Северном Ливане — по-видимому, с целью уничтожить опорные пункты ООП в этом районе. Опять Израиль вставлял палки в колеса Хабибу в его сложных переговорах с палестинцами и сирийцами.

В подкрепление тех резких слов, которые я сказал Бегину по телефону, я послал ему на другой день следующее письмо:

"Посылаю Вам это письмо в продолжение нашего телефонного разговора, чтобы еще раз подчеркнуть свою глубокую озабоченность военными действиями Израиля в Ливане и их разрушительными последствиями… В решающий момент миссии нашего посредника Хабиба, когда он был близок к завершению переговоров о выводе отрядов ООП из Бейрута, Израиль предпринял бомбардировки, артобстрел и другие военные акции, которые сорвали договоренность. Я не могу этого понять и принять. Израиль должен немедленно прекратить огонь. Заверения, которые мы слышим из Иерусалима, должны быть подкреплены действиями. Оборонительные силы Израиля должны воздерживаться от массированных карательных акций по малейшему поводу. Хочу, чтобы Вы поняли, насколько я озабочен создавшейся ситуацией. На карту поставлены будущие отношения между нашими странами… Вы должны дать Хабибу возможность завершить свою миссию. По-видимому, теперь уже будет невозможно внести какие-либо изменения в уже согласованный пакет мер. Если это так, мы ждем от Израиля принятия пакета в целом: страданиям Бейрута должен быть положен конец… Ваше новое наступление, на мой взгляд, никак не согласуется с обещанием вывести войска из Ливана и помочь образованию прочного ливанского правительства…"

Ответ от Бегина пришел лишь на следующий день. Он объяснял, почему не ответил сразу: мое послание было получено поздно ночью, когда он спал после долгого и трудного дня, и жена решила не будить его. Дальше он писал, что всегда был со мной откровенен и потому хочет откровенно сказать мне, что глубоко оскорблен тоном моего письма:

"Я бы понял этот тон, если бы письмо было написано после нашего первого телефонного разговора, когда Вы были в гневе и когда Вы обидели меня лично, употребив слово "бойня"… Но наш второй разговор Вы закончили словами: "Менахем, шалом"[37]. Какой "шалом" может быть у меня на душе после Вашего послания?"

В ответ на мое требование, чтобы Израиль принял выработанный Хабибом пакет соглашений в том виде, в каком он есть, поскольку в результате наступления израильских войск в Северном Ливане внести в него какие-либо дальнейшие изменения, видимо, не удастся, Бегин заявил: "Мы не примем никакого пакета соглашений, если нас полностью не ознакомят с его содержанием до завершения работы над ним". Относительно израильского наступления на севере Ливана он писал следующее:

"Мы ввели войска в Ливан — о каком бы районе ни шла речь — для того, чтобы покончить с терроризмом, и это не имеет никакого отношения к нашему обещанию уйти из Ливана, согласно плану мистера Хабиба, одновременно с выводом сирийских сил.

Искренне Ваш, Менахем Бегин".

За две последующие недели Хабиб наконец добился согласия всех заинтересованных сторон, и был принят наш план, предусматривавший новое соглашение о прекращении огня, вывод из Ливана под международным надзором всех вооруженных формирований ООП и вслед за тем вывод из Ливана сирийских и израильских армий. По просьбе руководителей Ливана я согласился направить в Бейрут на три-четыре недели отряд морской пехоты в составе международных сил по поддержанию мира, которые будут осуществлять наблюдение за выводом отрядов ООП в Тунис и другие страны.

С прекращением военных действий в Ливане опять появилась надежда найти долгосрочное решение проблем этого региона, и мы с Шульцем решили выступить с новой мирной инициативой.

На наш взгляд, долгосрочное мирное урегулирование на Ближнем Востоке должно было опираться в первую очередь на признание арабским миром права Израиля на существование и надежные гарантии его безопасности и неприкосновенности границ. Оно также должно было предусматривать завершение процесса, начатого в Кемп-Дэвиде, предоставление полной автономии палестинцам, живущим на территориях, захваченных Израилем в ходе "шестидневной войны", свободные выборы и пятилетний переходный период к полному самоуправлению, который завершится мирной и организованной передачей Израилем власти палестинцам. На это время Израиль должен был заморозить все свои программы по созданию еврейских поселений на оккупированных территориях.

Мы не сомневались, что Израиль, который столько лет вел войну с ООП, будет возражать против создания независимого палестинского государства буквально у себя под боком — на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа. Мы предполагали, что перспектива создания сильного палестинского государства не понравится и некоторым арабским странам. Но в то же время мы считали, что до тех пор, пока оккупированные территории остаются под постоянным политическим контролем Израиля, мир на Ближнем Востоке невозможен. Палестинцам, живущим в этих районах, надо было предоставить свободу, право на самоопределение и самоуправление, но, на наш взгляд, это лучше было бы осуществить не путем создания палестинского государства, а через политический союз этих территорий с Иорданией, в пределах которого палестинцы будут осуществлять самоуправление и автономию, — примерно так, как это делают американские штаты.

Таким образом, наш план, получивший название "Мир за землю", предполагал, что Израиль, согласно резолюции242 Совета Безопасности, уйдет из сектора Газа и с большей части территорий на Западном берегу реки Иордан и вернет арабам единый и неделимый Иерусалим — в обмен на мир и признание арабами права Израиля на существование.

Я считал тогда — и считаю теперь, — что конфликт между Израилем и арабами не разрешится до тех пор, пока он не согласится вернуть хотя бы часть территорий, захваченных в 1967 году, в обмен на мир и спокойные границы, и что, если Израиль и дальше будет основывать свои поселения на оккупированных территориях, прочный мир на Ближнем Востоке останется недостижимой мечтой.

Я предполагал, что Израилю не обязательно возвращать всю полосу между средиземноморским побережьем и рекой Иордан: из законных соображений безопасности он мог бы сохранить за собой несколько пунктов на Западном берегу близ самой узкой части Израиля в границах до 1967 года — хотя бы для того, чтобы предотвратить обстрел его территории через границу. Но, пока Израиль не согласится на территориальные уступки, мира на Ближнем Востоке не будет.

К концу августа 1982 года мы закончили разработку нашей новой мирной инициативы по Ближнему Востоку. Соглашение о прекращении огня в Ливане все еще оставалось в силе. Я собирался огласить наш план в своем выступлении по телевидению 1 сентября. За несколько дней до этой даты сотрудники администрации познакомили с ним руководителей Саудовской Аравии и Иордании. Мы давно уже пытались склонить короля Иордании Хусейна к переговорам с Израилем, но нам ни разу не удалось добиться от него твердого обещания. Предполагая, что Бегин отрицательно отнесется к любому предложению, предусматривающему отказ Израиля от какой бы то ни было части Западного берега и от прав на весь Иерусалим, я отправил ему личное письмо, которое должно было подкрепить аргументы нашего посла в Израиле Сэмюэла Льюиса. В письме, в частности, говорилось:

"Уважаемый Менахем!

Со времени нашей встречи в Вашингтоне в июне месяце утекло много воды. Оба мы явились свидетелями исторических событий, завершившихся выводом отрядов ООП из Бейрута и ее отказом от главенствующей роли в делах Ливана…

Населению северного Израиля больше не угрожают нападения, и надеюсь, что эта опасность устранена навсегда. Мне кажется, что сейчас, когда ООП ослаблена в военном отношении и мы все еще раз убедились, что Советский Союз может оказывать лишь самое незначительное влияние на развитие действительно важных событий на Ближнем Востоке, перед нами открылись новые возможности.

Я много думал о том, как использовать наше преимущество на пользу и Соединенным Штатам и Израилю. Мне кажется, что наступило время нам обоим приложить все усилия для завершения кемп-дэвидского процесса… История не простит нам, если мы упустим эту возможность сделать важный шаг к достижению всестороннего мирного урегулирования, которое обеспечило бы безопасность Израиля и одновременно признало бы законные права палестинского народа…

Я попросил нашего посла Льюиса обсудить с Вами мои соображения по ключевым проблемам, решение которых мы должны найти, если хотим добиться прочного мира, к которому так искренне стремятся и Израиль и Соединенные Штаты.

Осознаю, что Ваши взгляды на этот вопрос существенно отличаются от моих. Однако убежден, что наши взгляды можно совместить и на их основе построить прочное и всеобъемлющее урегулирование в рамках соглашений в Кемп-Дэвиде… И обещаю, что в ходе переговоров моей главной заботой будет безопасность Израиля…

Друг мой, я убежден, что мы с Вами рука об руку вступаем на исторически важный путь. Знаю, что он будет нелегким, но я полон решимости идти вперед и убежден, что мировое сообщество признает необходимость наших усилий для обеспечения прочной безопасности Израиля. Меня обнадеживает мысль, что Вы успешно преодолели все трудности на пути к урегулированию отношений с Египтом. Надеюсь на Ваш совет и поддержку в нашей совместной работе во имя мира.

Poн".

Узнав, что мы собираемся обнародовать наши предложения, Бегин через посла Льюиса попросил меня предупредить правительство Израиля хотя бы за сутки до моего выступления по телевидению. В ответ я дал ему следующую телеграмму:

"Поскольку израильское правительство уже передало средствам массовой информации Израиля изложение некоторых мест из моего письма премьер-министру, считаю, что у меня не осталось иного выбора, кроме как немедленно и открыто изложить свои взгляды. Поэтому я назначил свое выступление по телевидению на сегодняшний вечер, 1 сентября".

Кабинет министров Израиля незамедлительно отверг мои предложения, а на мое письмо, в котором я убеждал Бегина всерьез обдумать нашу мирную инициативу, дал следующий резкий ответ:

"Посылаю Вам резолюцию, единогласно принятую кабинетом министров Израиля. Я мог бы развить ее положения, но ограничусь заявлением, что правительство Израиля ни на йоту не отступит от своих решений.

Я согласен, что со времени нашей последней встречи в июне произошли исторические события, но мне они представляются несколько в ином свете, чем Вам.

Шестого июня 1982 года оборонительные силы Израиля вошли в Ливан не затем, чтобы завоевать новые территории, но затем, чтобы дать бой вооруженным бандам, которые совершали отсюда вылазки против нашей страны и ее граждан, и положить этому конец раз и навсегда.

Эта задача была ими выполнена. Вы помните, конечно, что мы не нашли возможным принять Ваше предложение о прекращении огня в четверг, 10 июня, потому что в тот день враг все еще находился в 18 километрах от города Метулла на нашей северной границе. Однако сутки спустя мы оттеснили противника к северу и в пятницу, 11 июня, объявили об одностороннем прекращении огня, которое было отвергнуто террористами. Таким образом, бои продолжались. А 27 июня мы выступили с предложением, чтобы все террористы покинули Бейрут и вообще Ливан, что в конечном итоге и произошло через несколько недель — в немалой мере благодаря усилиям Вашего посредника Хабиба.

За эти несколько недель Израиль понес значительные потери: 340 убитых и 2200 раненых, из них 100 человек тяжело. Кроме того, в боях, которые велись после того, как наш призыв к сирийской армии не вмешиваться в конфликт был отвергнут, израильские оборонительные силы уничтожили 405 сирийских танков советского производства, включая девять "Т-72", которые эксперты НАТО считали неуязвимыми; мы сбили 102 советско-сирийских "МИГа", включая один "МИГ-25", и уничтожили 21 установку "САМ-6", "САМ-8", "САМ-9", обладающих огромной разрушительной силой…

Однако ни в письме, адресованном мне, ни в обращении к американскому народу Вы, господин Президент, не сказали ни слова ни об отваге израильских бойцов, ни о жертвах, понесенных израильской армией и народом. Создается впечатление, что вывод отрядов ООП — результат деятельности мистера Филипа Хабиба и экспедиционных сил. Господин Президент, меня поразило, что Вы не нашли ни одного доброго слова в адрес израильской армии, но с этим я готов мириться.

Однако я не могу смириться с тем, что Вы не сочли нужным спросить мнение Израиля, прежде чем направлять свои предложения Иордании и Саудовской Аравии, первая из которых не раз высказывалась против кемп-дэвидских соглашений, а вторая является их убежденным противником. Если бы Вы дали себе труд выслушать наше мнение, то не сочли бы возможным предлагать воссоединение Западного берега с Иорданией. То, что некоторые называют Западным берегом реки Иордан, господин Президент, на самом деле — Иудея и Самария, и от этого исторического факта никуда не уйдешь. Циники могут смеяться над историей — это их дело, — но я не отступлю от истины. А истина заключается в следующем: тысячелетия назад существовало еврейское царство Иудея и Самария, где наши цари преклоняли колена перед Богом, где наши пророки предвещали вечный мир, где мы создали богатую культуру, которую сохранили в наших сердцах в течение восемнадцати веков скитаний по белу свету и с которой возвратились домой.

Король Иордании Абдалла захватил часть Иудеи и Самарии в 1948 году. В 1967 году, защищаясь от нападения короля Хусейна, мы, с Божьей помощью, освободили нашу исконную территорию. Иудея и Самария больше никогда не станут Западным берегом Иорданского Хашимитского Королевства, которое было образовано британскими колонизаторами после того, как французская армия изгнала из Дамаска короля Фейсала".

Бегин в Кемп-Дэвиде утверждал, что соглашение о предоставлении через пять лет автономии палестинцам, живущим в этом районе, было достигнуто по инициативе Израиля, но теперь он заявлял, что Израиль никогда не уступит этих территорий.

"Главная наша забота, — говорилось далее в письме, — безопасность. Иудея и Самария — горные районы, а две трети населения Израиля живет на приморской равнине, над которой возвышаются эти горы. Отсюда можно обстреливать любой город и деревню на равнине и, главное, наш центральный аэропорт.

До 1967 года мы были зажаты на узкой полосе, которая отстояла на восемь миль от морского берега, и теперь, господин Президент, Вы предлагаете, чтобы мы вернулись примерно в то же состояние.

Господин Президент! Вы утверждаете, что не поддержите идею создания независимого палестинского государства в Иудее, Самарии и секторе Газа. Но такое палестинское государство неизбежно возникнет и без Вашей поддержки, как только Иудея и Самария будут переданы под юрисдикцию Иордании, а затем, не успеете Вы и оглянуться, как в центре Ближнего Востока появится советская военная база. Это будет угрозой самому существованию Израиля, и мы никогда на это не согласимся. За последние два года Израиль и Соединенные Штаты называли друг друга друзьями и союзниками: как же может друг желать ослабления друга или союзник ставить под угрозу союзника. А именно это явилось бы неизбежным следствием воплощения в жизнь предложений, которые Вы передали мне 31 августа.

Надеюсь, что этого не произойдет.

Не умолкну ради Сиона, и ради Иерусалима не успокоюсь (Исаия, глава 62, ст. 1).

Менахем".

В ответном письме Бегину, отправленном на следующий день, я писал, что, хотя кабинет Израиля отверг наше предложение еще до того, как оно было обнародовано, я по-прежнему считаю, что в нем "содержатся все элементы, необходимые для достижения прочного мира на Ближнем Востоке с полным учетом требований безопасности Израиля. Надеюсь, что, изучив наше предложение более внимательно, Вы придете к тому же мнению. Хочу еще раз подтвердить, что моя страна и я лично будем верны нашему обязательству обеспечить безопасность Израиля и израильского народа. Но такая безопасность достижима только в рамках действительного мира, основанного на надежных и прочных договорах между Израилем и его соседями-арабами".

В конце лета 1982 года я все еще смотрел на будущее Ближнего Востока со сдержанным оптимизмом и надеялся, что процесс мирного урегулирования в этом районе удастся продолжить. Соглашение, которого Хабиб добился в Бейруте, как будто осуществлялось с успехом: более десяти тысяч вооруженных палестинцев были выведены из Бейрута под надзором французских и итальянских войск и наших морских пехотинцев и готовились покинуть Ливан.

Хотя Бегин и его кабинет отвергли наше предложение об общем урегулировании, Египет, Саудовская Аравия и Иордания отнеслись к нему скорее положительно. Я надеялся, что с течением времени и Израиль, взвесив шансы и уверившись в гарантиях своей безопасности, также примет наш план. Я собирался вновь и вновь убеждать Бегина в его целесообразности. Я считал, что народ Израиля, уставший от многолетнего военного противостояния, в конце концов поймет, что наше предложение обещает прочный мир на Ближнем Востоке, и тогда выступит в его поддержку и окажет соответствующее давление на правительство Бегина.

Да, я был полон оптимизма, не зная, что самое худшее еще впереди.

59

Наши надежды на то, что эвакуация формирований ООП из Ливана положит начало прочному и всеобъемлющему мирному урегулированию в этом регионе и явится первым шагом на пути окончательного разрешения проблем, терзающих Ближний Восток, рухнули от взрыва подложенной террористами бомбы через три недели после вывода отрядов ООП из Бейрута.

Все это время от умеренных арабских государств продолжали поступать положительные отклики на план умиротворения Ближнего Востока, который я обнародовал 1 сентября, а я продолжал убеждать Менахема Бегина пересмотреть свое к нему отношение.

Пятого сентября я писал Бегину, что он нанес мне незаслуженную обиду, встретив в штыки вполне, на мой взгляд, серьезный и реалистичный план и публично обвиняя Соединенные Штаты — а значит, и меня — в предательстве. Я просил его еще раз внимательно изучить наш план. "Пришел момент вдохнуть новую жизнь в процесс, успех которого обеспечит прочную безопасность Израиля, — писал я. — Я хочу, чтобы мы рука об руку шли по этой дороге к миру. Сейчас не время для взаимных обвинений. Наша задача — искать пути выхода из тупика, в котором мы оказались, и не упустить предоставившуюся нам возможность".

Я вновь и вновь заверял его, что лично я и американский народ тверды в своих обязательствах по отношению к Израилю, и взывал к нему "в духе нашей прочной дружбы" взглянуть на эти предложения "как на справедливый и сбалансированный план, от которого можно отталкиваться для продолжения кемп-дэвидского процесса…"

Четырнадцатого сентября террористы взорвали здание в Бейруте, где в это время выступал только что избранный президент Ливана Башир Жмайель. Это еще более усугубило хаос, который и без того был привычным для этой страны состоянием уже более десяти лет. В ответ на убийство Жмайеля израильские войска возобновили наступление на Западный Бейрут и начали ожесточенные бои с отрядами ливанской армии и левых мусульман, которых они считали ответственными за этот террористический акт.

Я надеялся, что в субботу 18 сентября мне удастся отдохнуть: Нэнси уехала на день по делам своей антинаркоти-ческой кампании, а у меня было намечено лишь одно мероприятие — субботнее выступление в полдень по радио. Однако дневник напоминает мне: "К сожалению, все изменилось. Отряды христианской фаланги Хаддада в Бейруте ворвались в лагерь палестинских беженцев и учинили резню, убивая мужчин, женщин и детей. Израильские войска никак им не препятствовали и не попытались остановить кровопролитие. Мы с Джорджем Шульцем составили резкое совместное заявление, и он передал его послу Израиля. Боюсь, что сегодняшние события нанесли большой вред делу мирного урегулирования".

Инцидент в лагере беженцев вызвал новый взрыв возмущения против Израиля, который рикошетом ударил по Соединенным Штатам. Брежнев направил мне послание, в котором писал, что Израиль учинил "кровавую оргию", и обвинял Соединенные Штаты в соучастии. Я ответил, что "разделяю негодование всего американского народа в связи с недавними прискорбными событиями в Бейруте", и добавил, что Советский Союз также должен приложить усилия, чтобы положить конец устрашающему хаосу в Ливане.

Убийство Башира Жмайеля свело на нет успехи, достигнутые Филипом Хабибом в сближении сторон. И Израиль и Сирия отказались выполнить свое обещание вывести войска из Ливана. Возобновились военные действия. А год спустя наступил самый горестный день моего президентства — а, может быть, и всей моей жизни. И беда опять пришла из Бейрута.

Привожу несколько дневниковых записей, сделанных в первые дни после убийства Жмайеля:

"19 сентября

Трудный день для Совета национальной безопасности, Пентагона и сотрудников Белого дома. Утром присутствовал на обсуждении резни в Бейруте. Израильтяне наконец-то предприняли попытку изгнать убийц из лагеря. Объявили, что возмущены случившимся. В конце концов я заявил, что мы должны принять самые решительные меры.

Давайте объявим, что по просьбе ливанцев мы опять направляем туда международные силы. Италия согласна, Франция, наверно, согласится тоже. Мы решили требовать, чтобы израильтяне покинули Бейрут. Будем просить арабские страны вмешаться в это дело и убедить сирийцев уйти из Ливана с условием, что одновременно уйдут и израильтяне. Тем временем в Ливане будет образовано правительство и созданы войска самообороны. Хватит полумер. Надо разрядить обстановку, воспользовавшись тем, что международные силы будут обеспечивать порядок в Ливане. Джордж Шульц и Джин Киркпатрик с энтузиазмом меня поддержали. Все вроде бы согласны. Начинаем действовать.

20 сентября

Провел утро, обсуждая в группе планирования Совета национальной безопасности, что скажу по телевидению относительно наших дальнейших действий в Ливане или, вернее, как я это скажу. Так или иначе, в 5 часов выступал из Овального кабинета по всем трем телевизионным системам…

26 сентября

Сегодня наши морские пехотинцы должны высадиться в Бейруте, но высадка перенесена на вторник. Израильтяне справляют Йом-Кипур и до вторника отвод не начнут, но в принципе они на это согласились.

Вчера погибли два наших представителя в Ливане, выступавших в роли наблюдателей ООН. Машина, в которой кроме них были финн и ирландец, подорвалась на мине по дороге в Дамаск. Все погибли.

27 сентября

Почти весь день готовился к завтрашней пресс-конференции. Ожидаю наскоков со всех сторон. Завтра кончается Йом-Кипур. Наша морская пехота, видимо, начнет высадку в среду.

28 сентября

Кэп Уайнбергер подписал приказ начать высадку морской пехоты во второй половине дня в среду. Израильтяне отойдут назад и займут позиции к югу от аэропорта. Морские пехотинцы разместятся в аэропорту… Днем готовился к пресс-конференции. Она только что закончилась. Кажется, все прошло неплохо. Самому мне больше всего понравился мой ответ Сэму Дональдсону, который спросил, не несу ли я тоже ответственность за экономические трудности, в которых обвиняю демократов. Я сказал: "Конечно, несу — ведь я сам много лет был демократом".

30 сентября

Опять грустная новость: один из наших пехотинцев в Бейруте подорвался на мине или на неразорвавшейся ранее гранате. Мы еще не знаем всех подробностей. Известно только, что капрал по имени Риган погиб, несколько человек ранены".

Терроризм и убийства продолжались также и в октябре. И все же у нас оставались основания для оптимизма. После гибели Башира Жмайеля на пост президента Ливана был избран его брат Амин, который обещал поддерживать наши усилия по умиротворению этого региона. Амин был скромный и одаренный молодой политик, поставивший себе целью покончить с кровавыми раздорами в своей измученной стране. Во время своего визита в Вашингтон он просил меня не отводить из Ливана морских пехотинцев, пока не будет достигнуто соглашение. Я дал ему такое обещание.

Тем временем несколько лидеров еврейской общины в Америке выступили в поддержку моей мирной инициативы по Ближнему Востоку, признав, что в ней заложено зерно долгосрочного урегулирования арабо-израильского конфликта. Оппозиционная партия труда Шимона Переса также поддержала наш план, несмотря на непримиримую позицию Бегина. Арабские лидеры проявляли признаки позитивного, хотя и небезоговорочного интереса.

В ноябре Филип Хабиб вернулся в Ливан, чтобы продолжить приостановленную работу над планом одновременного вывода сирийских и израильских сил. Он сообщил мне, что после убийства Жмайеля обстановка значительно осложнилась. Израильтяне категорически отказываются покинуть Бейрут, опасаясь возвращения в Ливан отрядов ООП; арабские же лидеры жалуются, что присутствие израильских вооруженных сил в Бейруте лишает нашу мирную инициативу малейших шансов на успех.

В начале декабря, после кратковременного визита в Латинскую Америку, я пригласил Хабиба на ленч к себе в кабинет. За истекшее время он еще раз побывал на Ближнем Востоке и был настроен весьма пессимистически. По его мнению, шансы на прекращение кровавой междоусобицы в Ливане не только не растут, но с каждым днем уменьшаются. Пока израильтяне не уйдут из Бейрута, арабы будут утверждать, что Израиль вовсе не хочет мира и что им нет никакого смысла тратить время на переговоры с Хабибом. Ситуация на Ближнем Востоке настолько взрывчата и непредсказуема, сказал Хабиб, что время сейчас является одним из решающих факторов: если мы не хотим упустить историческую возможность добиться прочного мира на Ближнем Востоке, необходимо как можно быстрее осуществить вывод всех иностранных войск из Ливана. Чем дольше затянется этот процесс, тем труднее будет добиться умиротворения, поскольку в составе ООП растет влияние крайнего крыла. Умеренные лидеры ООП, хотя и не без сопротивления, могут признать факт существования Израиля, но против них выступают крайние фракции, находящиеся под влиянием жестко настроенных террористов, которые готовы сложить голову, чтобы этого не произошло. Если израильтяне в ближайшем будущем не уйдут из Ливана и тем самым не откроют путь для политического урегулирования, влияние экстремистов среди палестинцев возрастет, что будет на руку крайним элементам в ООП и их союзникам среди мусульман-фундаменталистов. А в таком случае неизвестно, когда нам представится реальная возможность достичь долгосрочного урегулирования на Ближнем Востоке.

Я поручил Хабибу передать Бегину, что непримиримая позиция Израиля может обойтись ему потерей расположения Соединенных Штатов, и стал ждать результатов, все еще надеясь на лучшее. Король Иордании Хусейн, прибывший с визитом в Вашингтон, признал, что в арабо-израильском конфликте надо учитывать позиции обеих сторон, и выразил готовность сотрудничать с нами в достижении приемлемого для всех сторон урегулирования.

"Мне он нравится, — записал я в дневнике на другой день после его визита. — Я возлагаю на него большие надежды: может быть, ему удастся склонить арабов и ООП к переговорам с Израилем. Но ему не так-то легко сохранить доверие других арабских государств, а к тому же Израиль упорствует. Я сказал королю Хусейну, что считаю мирное урегулирование на Ближнем Востоке своей самой важной задачей и готов сделать все от меня зависящее. Я обещал Иордании поддержку и помощь…"

В течение зимы и ранней весны 1982/83 года король Хусейн вел переговоры с сирийцами, а мы продолжали уговаривать Бегина отвести войска из Ливана, чтобы можно было возобновить работу по выработке широкого мирного урегулирования и чтобы международный экспедиционный корпус мог вернуться бы домой. Но он твердил, что Израилю необходимо держать войска в Ливане, иначе он утратит то преимущество над Сирией и ООП, которое завоевал в ходе войны, стоившей Израилю сотен жизней. Советы же ответили на разгром Израилем сирийской армии, оснащенной советским оружием, поставками нового, самого современного вооружения.

Мы признавали, что у Израиля были основания для тревоги за безопасность населения, живущего вблизи его северной границы, но все мы — я, Шульц и Хабиб — непрестанно заверяли Израиль, что в случае, если Израиль отведет войска из Ливана, Соединенные Штаты позаботятся о том, чтобы он не оказался в проигрыше. Однако Бегин был непоколебим, и моя ближневосточная мирная инициатива топталась на месте. Израиль же, в нарушение резолюции 242 Совета Безопасности, продолжал основывать все новые и новые поселения на Западном берегу, что выбивало почву из-под моего плана умиротворения. Мирное урегулирование ближневосточных проблем ускользало из наших рук.

По всему Ближнему Востоку были разбросаны миллионы палестинцев, и все они считали территорию Израиля и Западный берег (где жили 1,7 миллиона палестинцев) своими исконными землями. Было очевидно, что прочного мира на Ближнем Востоке не будет, пока мировому сообществу не удастся найти пристанище для этих людей. Хотя Израиль заявлял, что имеет право на территории, которые населяли предки современных евреев, предки палестинцев тоже жили на Западном берегу в течение многих столетий.

Президент Египта Мубарак приехал в Вашингтон в начале 1983 года и, еще раз подтвердив свое горячее желание поддерживать с Соединенными Штатами тесные дружеские отношения, сказал, что отказ Израиля вывести войска из Ливана и рост числа еврейских поселений на Западном берегу вызывают возмущение в арабском мире и тормозят возникшую было благоприятную реакцию на мою сентябрьскую инициативу. Если в ближайшее время не удастся сдвинуть Израиль с мертвой точки, эта инициатива "просто сгинет без следа". Я вполне был с ним согласен. Но сказал ему, что виноват не один Израиль. Это он признал. "Он считает, — записал я в дневнике, — что Израиль и Сирия, при всей их враждебности, может быть, ведут какую-то игру… Не исключено, что они лелеют планы раздела Ливана".

Многие евреи в Америке и в Израиле были возмущены обстрелом Бейрута, который предпринял Шарон и последствия которого во всех ужасающих подробностях были показаны на телевизионных экранах, а также попустительством бойне, учиненной христианами в палестинских лагерях Сабра и Шатила. Они расценили эти действия как несовместимые с моральными устоями своей культуры и говорили мне, что политика Бегина и Шарона противоречит принципам, на которых был основан Израиль. Многие высказались в поддержку моей инициативы, и некоторые даже выступили с публичной критикой Бегина и Шарона. Несомненно, это далось им нелегко — они ведь преданы Израилю, — но все же они высказали свое несогласие с действиями его правительства, потому что желали прочного мира своей любимой стране. Я надеялся с их помощью, а также учитывая, что политика Бегина и Шарона подрывает дружеские отношения между Соединенными Штатами и Израилем, в конце концов убедить Израиль вывести войска из Ливана. Однако прошла зима, наступила весна, а Бегин стоял на своем. Мне кажется, что его решимость зиждилась на уверенности, что сторонники Израиля в конгрессе не допустят, чтобы Соединенные Штаты сократили помощь Израилю, а также на моих неоднократных обещаниях, что Америка никогда не откажется от своих обязательств в отношении Израиля.

В феврале 1983 года, после того как расследование подтвердило, что Шарон был косвенно повинен в массовых убийствах палестинских беженцев в бейрутских лагерях, он был вынужден уйти с поста министра обороны, и на его место пришел Моше Аренс, который до этого был послом Израиля в Вашингтоне. Я надеялся, что с его приходом политика Израиля изменится и процесс умиротворения возобновится.

Когда министр иностранных дел Ливана приехал в Вашингтон весной 1983 года, я заверил его, что мы по-прежнему намерены добиваться быстрейшего вывода всех иностранных войск из Ливана и что до тех пор наши морские пехотинцы останутся в Ливане.

Он рассказал мне про свой печальный опыт отношений с американскими президентами: все они поначалу берутся решать ливанскую проблему, но, "сделав несколько шагов вперед, отступают". На это я ответил, что у меня в конструкции заднего хода просто не предусмотрено.

В конце марта — по-видимому, в значительной степени благодаря Моше Аренсу — из Израиля начали поступать сигналы, свидетельствующие о готовности вывести на разумных условиях войска из Ливана. Мы положительно отозвались на эту новую тенденцию, и я опять начал надеяться, что нам удастся достичь умиротворения на Ближнем Востоке. К сожалению, вскоре произошли трагические события, показавшие, что на Ближнем Востоке вовсе не все хотят мира — по крайней мере, такого мира, который закреплял бы признание Израиля.

Рано утром 18 апреля нас с Нэнси разбудил телефонный звонок. Мне сообщили, что начиненный взрывчаткой автомобиль разрушил наше посольство в Бейруте, что при взрыве погибли десятки американцев и ливанских служащих посольства. Среди погибших было пятеро охранявших посольство морских пехотинцев и несколько сотрудников посольства, включая главного специалиста ЦРУ по проблемам Ближнего Востока.

Ответственность за этот варварский акт взяли на себя шиитские фундаменталисты из Ирана, которые, по последним сведениям нашей разведки, пытались использовать сложную обстановку в этой стране для расширения исламской революции.

"Прости меня, Господи, за то, что я испытываю чувство ненависти к людям, способным на столь жестокое и трусливое преступление", — записал я вечером того дня у себя в дневнике.

Через пять дней после террористического акта я поехал на военно-воздушную базу "Эндрюс", куда привезли тела жертв. Вот что я записал в дневнике в тот день:

"Мы с Нэнси выразили свое соболезнование всем родственникам убитых. Оба мы не могли сдержать слез. Говорить я не мог и только пожимал им руки. Вернувшись вечером домой, я переоделся и отправился на обед, который Белый дом давал для представителей прессы. В мои обязанности входит вести легкую беседу, шутить и т. п. Но я не способен так быстро перестраиваться. Поэтому, чтобы не нагнать на всех уныние… я выступил последним и извинился за то, что не смог развлекать гостей, потому что утром выполнял свой скорбный долг на базе "Эндрюс".

И таких дней за период моего президентства было много — слишком много.

Хотя наши сердца разрывались от горя, Джордж Шульц все же предложил отправиться на Ближний Восток и попробовать раздуть огонек умиротворения, которому Филип Хабиб не давал погаснуть в течение всего этого года. Сам Хабиб был утомлен трудами, которые далеко выходили за пределы служебных обязанностей, и хотел вернуться к спокойной жизни, из которой мы в прошлом году сумели его выманить.

Вскоре по прибытии на Ближний Восток Шульц прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что обе враждующие стороны, по-видимому, устали от непрекращающегося кровопролития и разрушений и хотят положить им конец; по его мнению, есть основания надеяться на плодотворный исход его миссии.

Его предположения оправдались: после двухнедельных интенсивных переговоров было выработано соглашение, по которому Израиль обязывался вывести войска из Ливана одновременно с Сирией, а Ливан — второе арабское государство после Египта, официально признавшее Израиль, — соглашался на создание вдоль своей южной границы зоны безопасности, которая будет обеспечивать неприкосновенность поселений на севере Израиля.

Опять было возродились надежды на урегулирование на Ближнем Востоке. И тут Сирия, которой, видимо, придали храбрости поставленное ей Советским Союзом новейшее вооружение и тысячи новых "советников", дала нам знать, что отказывается вывести войска из Ливана. Из этого следовало, что и соглашение между Ливаном и Израилем, на которое было потрачено столько сил, тоже не осуществится.

Мы снова воззвали к Иордании и Саудовской Аравии, которые не без основания были обеспокоены ростом советского влияния в Сирии, считая, что это представляет серьезную угрозу их нефтедобывающим районам. Не могут ли они повлиять на Сирию? Я обещал президенту Жмайелю, что наши морские пехотинцы не уйдут из Ливана, пока не удастся выработать соглашение об отводе войск.

Джордж Шульц опять поехал в Ливан — искать способ ускорить вывод сирийских войск, но, к своему большому разочарованию, обнаружил, что арабский мир расколот и либо не может, либо не хочет оказать серьезное давление на Сирию. В течение лета и осени 1983 года Шульц и Роберт (Бэд) Макфарлейн, член Совета национальной безопасности, который сменил Хабиба в роли нашего чрезвычайного представителя на Ближнем Востоке, всеми способами пытались принудить Сирию вывести войска, но успеха не добились. Напротив, положение непрерывно ухудшалось. Сирийские и израильские войска оставались на своих позициях, а столкновения между христианами и мусульманами, по сути дела, уже вылились в гражданскую войну.

Вдобавок возникли новые проблемы. Видимо, решив воспользоваться моментом, пока взоры всего мира прикованы к Ливану, самый оголтелый арабский террорист, правитель Ливии Муамар Каддафи, усилил нажим на двух своих соседей в Северной Африке — Судан и Чад. Франция послала в свою бывшую колонию Чад войска для борьбы с проливийскими повстанцами, и по ее просьбе мы направили в Чад несколько радаров АВАКС и истребителей для их защиты: надо было следить за действиями ливийских самолетов.

К концу лета столкновения между христианами, мусульманами и друзами приняли ожесточенный характер, и хрупкое перемирие в Ливане оказалось под угрозой срыва. Гражданская война быстро разрасталась, усложняя положение правительства Жмайеля. К тому же было неясно, какие действия предпримут Израиль и Сирия. В Бейруте воцарилась анархия. Сирийцы, иранские шииты и крайние экстремисты ООП начали оказывать поддержку противоборствующим силам, что вело к эскалации военных действий: снайперы друзов и мусульман обстреливали патрули международных сил на улицах Бейрута, затем начались нападения на аэропорт, где был лагерь наших морских пехотинцев. Несколько пехотинцев погибло.

Приведу несколько дневниковых записей об обстановке в Ливане за сентябрь 1983 года:

"6 сентября

Вчера в Бейруте убили еще двух морских пехотинцев. Гражданская война грозит крушением правительства Жмайеля. Тогда все полетит вверх тормашками. Звонил по телефону родителям убитых — как это тяжело.

7 сентября

О Ливане. Надо посчитаться с ними за убийство наших морских пехотинцев. Не могу избавиться от мысли, что, если бы несколько штурмовиков,F-14" прошли над аэропортом на бреющем полете и разбомбили в пух и прах батареи на окрестных холмах, это, с одной стороны, подняло бы дух морских пехотинцев, а с другой, прочистило бы мозги зарвавшимся террористам.

8 сентября

Батарея морской пехоты и наше военное судно на рейде в бейрутской гавани открыли ответный огонь и подавили батарею друзов. Штурмовик "F-14" с авианосца "Эйзенхауэр" летал в разведку над позициями террористов. Я звонил командиру отряда. Он сказал, что воинский дух наших ребят достаточно высок.

10 сентября

Беседовал с Джорджем Шульцем… Основная тема разговора — Ливан. Положение там ухудшается. Видимо, придется либо выводить оттуда наш контингент, либо его усиливать. Начальники штабов хотят направить к Бейруту линкор "Нью-Джерси". Боюсь, что его уход отрицательно скажется на настроении наших друзей в Центральной Америке. Пока приказали ему пройти через Панамский канал и выйти в Атлантический океан. Тогда и решим окончательно, посылать ли его в Ливан.

11 сентября

СНБ собрался на совещание по поводу телеграммы, только что полученной от Макфарлейна. Сирийские войска и отряды ООП предприняли объединенное наступление на ливанскую армию. Перед нами стоит вопрос: помогать ли Ливану артиллерией и самолетами? Может статься, что таким образом мы окажемся втянутыми в войну.

Джордж Шульц, Билл Кейси и Джим Бейкер только что ушли (сейчас 2 часа дня). Они собираются поподробнее выяснить, что там происходит и какова позиция наших партнеров в международных силах по поддержанию порядка. Я отдал распоряжение открыть огонь с военных судов — но не раньше, чем станет ясна позиция французов и итальянцев. Это будет одновременно и мера по защите наших морских пехотинцев, и предупреждение сирийцам. Вряд ли они хотят войны с нами. Если это не поможет, придется решать, выводить ли наш контингент из Ливана или обратиться к конгрессу с предложением расширить наше присутствие в Ливане. СНБ опять соберется в 6 часов вечера.

На вечернем совещании ничего нового мы не узнали, и я отдал распоряжение в случае необходимости бомбить укрепления террористов и обстреливать их с моря.

12 сентября

Совещание СНБ по Ливану. Бои несколько утихли. Жмай-ель пытается договориться о прекращении огня. Друзы пропустили колонну Красного Креста, которую задерживали несколько дней, в осажденную деревню, где находятся 40 тысяч христианских беженцев…

14 сентября

Совещание СНБ. Саудовская Аравия обещала оказать давление на Сирию. Положение в Ливане остается неопределенным…

19 сентября

Совещание СНБ. Нашим кораблям отдан приказ оказать поддержку огнем частям ливанской армии, которые пытаются удержать позиции на горе, возвышающейся над бейрутским аэропортом. Эту меру также можно квалифицировать как оборонительную. Если мы допустим, чтобы террористы, которые обстреливали наших морских пехотинцев, захватили эту высоту, лагерь морских пехотинцев придется убирать из аэропорта.

Вечером мы с Шульцем и Уайнбергером разработали компромиссное предложение, на которое мы надеемся получить согласие конгресса: оно касается акта о военных полномочиях президента и пребывании нашего контингента в Ливане. Бейкер считает, что сможет заручиться поддержкой сената. Это предложение предусматривает наше присутствие в Ливане еще в течение 18 месяцев.

30 сентября

Последний опрос общественного мнения показал, что моя экономическая программа пользуется поддержкой, но что число сторонников моей внешней политики — в Ливане — сильно упало. Американцам непонятно, что наши морские пехотинцы делают в Ливане. Все же у нас очень сильны изоляционистские взгляды".

Каждый раз, когда поступало известие о гибели еще одного морского пехотинца, я звонил его родителям. Как трудно, как страшно мне было с ними разговаривать! Отец одного спросил меня: "Назовите мне причину нашего присутствия в Ливане, которая оправдала бы гибель моего сына!"

После минутного замешательства я ответил: "Никакие слова не возместят вам вашей утраты, но, может быть, вас хоть немного утешит мысль, что ваш сын умер во имя самых славных традиций нашей страны и корпуса морской пехоты… Американцы всегда верили, что на нашу страну возложена миссия — нести мир и демократию всем народам. И наши отважные мужчины и женщины всегда были готовы положить жизнь, защищая свободу. Именно это и делают наши морские пехотинцы на Ближнем Востоке".

Другому отцу я сказал: "Некоторые люди за всю жизнь ни разу не оказываются перед необходимостью делать действительно трудную работу, рискуя при этом жизнью. Некоторые, оказавшись перед такой необходимостью, проявляют слабину. Но большинство американцев берутся за эту работу, поскольку знают, что кроме них ее делать некому, и поскольку убеждены, что сделать ее необходимо".

Конечно, слова о правом деле не могут умерить горя отца. Но я был убежден в нашей правоте. Ведь мы кое-чего достигли: казалось, еще немного — и ливанцы, сирийцы и израильтяне найдут решение разделяющих их проблем.

Хотя некоторые мои соотечественники, как и тот отец, сомневались в целесообразности нашего присутствия в Ливане, я старался их убедить, что туда призывает нас долг. "Ближний Восток, — говорил я, — наше общее дело, его проблемы касаются нас всех". Но объяснять это убитым горем родителям — а впереди меня ожидало еще много таких объяснений — было очень трудно, очень тяжело.

Пока я убеждал конгресс и скорбящих родителей, что Соединенные Штаты не имеют права отказаться от роли миротворца в Ливане, пламя гражданской войны в этой стране разгоралось все ярче и экстремисты все чаще нападали на аэропорт и на позиции французского контингента международных сил. И тут Билл Кларк, который два года был моим помощником по национальной безопасности, попросил освободить его от этой должности, согласившись занять пост министра внутренних дел: он явно устал и хотел работы поспокойнее.

Когда об этом узнал Джим Бейкер, он пришел ко мне и, ссылаясь на то, что ему надоело быть руководителем аппарата Белого дома, попросился на освободившуюся должность помощника по национальной безопасности. А свой пост он предложил передать Майку Диверу, которого я хорошо знал со времени пребывания на посту губернатора Калифорнии.

Я согласился. Но тут ко мне обратились Эд Мис, Билл Кларк, Билл Кейси и Кэп Уайнбергер: они считали, что все эти перестановки не принесут ничего хорошего. Им не нравилась кандидатура Майка Дивера, в обязанности которого входило руководство отношениями Белого дома с прессой, на пост руководителя аппарата. Они также не одобряли назначение Джима Бейкера помощником по национальной безопасности. Они убедили меня отказаться от этих перестановок: мне вовсе не хотелось, чтобы между членами кабинета и персоналом Белого дома возникли трения.

"Джим принял это известие спокойно, — записал я в дневнике, — но Майк очень огорчился. В целом, весь день — одни неприятности. Группа планирования СНБ провела совещание по Ливану. Решений не принимали, ограничились перечислением проблем. Мало приятного в перебранке из-за поста помощника по национальной безопасности".

В последующие дни Билл Кейси и некоторые из моих более консервативных сторонников начали уговаривать меня назначить помощником по национальной безопасности Джин Киркпатрик, которой, видимо, надоело быть нашим представителем в ООН (она занимала эту должность уже более двух лет). Она сама мне сказала, что хочет получить это назначение. Мне очень нравилась Джин, но я заметил, что у нее неважные отношения с Шульцем, поэтому остановил свой выбор на Макфарлейне.

Решение не назначать Джима Бейкера на пост помощника по национальной безопасности имело решающее значение для моей администрации, хотя в то время я и не представлял себе, какую важную роль ему суждено будет сыграть в дальнейшем.

60

В пятницу 21 октября, через четыре дня после того, как Бэд Макфарлейн вступил в свою новую должность, мы с Нэнси решили провести семейный уик-энд в национальном клубе гольфа в Огасте, штат Джорджия, вместе с Джорджем Шульцем, Доном Риганом, бывшим сенатором Николасом Брейди и их женами. Устав от споров по поводу назначения нового помощника по национальной безопасности, бесконечных и бесплодных обсуждений ливанского вопроса и боев с демократами в конгрессе из-за бюджета, я решил немного отдохнуть, хотя давно уже не играл в гольф и не надеялся поразить кого-нибудь своим мастерством.

Однако в пятом часу утра в субботу нас с Нэнси разбудил телефонный звонок. Звонил Макфарлейн, который приехал в Огасту в составе рабочей группы поддержки Белого дома. Он сказал, что нам необходимо немедленно встретиться. Они с Шульцем ждут меня в гостиной домика Эйзенхауэра, где мы все жили. Эйзенхауэр всегда останавливался в этом домике, когда приезжал в Огасту поиграть в гольф.

Я вышел в гостиную в пижаме и халате и узнал, что Организация восточнокарибских государств обратилась к нам с просьбой послать войска на остров Гренада, расположенный в 90 милях к северу от Венесуэлы. Джордж Буш, возглавлявший группу Белого дома по кризисным ситуациям, участвовал в этом ночном совещании по телефонной связи.

Мы уже неделю внимательно наблюдали за развитием событий в Гренаде. Там только что произошел кровавый переворот, в ходе которого премьер-министр Гренады Морис Бишоп, протеже Фиделя Кастро, пригласивший в Гренаду кубинцев для строительства необычно огромного аэропорта, был казнен левыми путчистами, занимавшими еще более крайнюю марксистскую позицию, чем он сам. В правление Бишопа руководителей соседних островных государств — Ямайки, Барбадоса, Сент-Винсента, Сент-Люсии, Доминиканской Республики и Антигуа — беспокоило ведущееся на Гренаде под эгидой Кубы военное строительство, совершенно несоразмерное нуждам этого небольшого государства; теперь же пришедшие к власти еще более радикальные марксисты развязали на Гренаде кровавый террор против всех своих противников. Если этому не положить конец, то в недалеком будущем можно ожидать, что гренадцы и Кастро захотят распространить свой режим на соседей по Карибскому морю. Надо, пока не поздно, общими усилиями изгнать кубинцев из Гренады, но у островных государств не хватает для этого военной мощи. Поэтому они просят у нас поддержки для свержения экстремистского режима.

Была и еще одна сторона дела: в медицинском колледже гренадского университета обучались восемьсот американцев, и всем им грозила участь заложников.

Так что мой ответ Макфарлейну и Шульцу, а также лидерам шести островных государств был предрешен.

Сразу после переворота и казни Бишопа я приказал, чтобы отряд вооруженных судов, отплывший в Ливан с новой сменой морских пехотинцев на борту, зашел в Гренаду — на случай, если понадобится провести эвакуацию студентов. На мой вопрос, сколько времени понадобится Пентагону, чтобы организовать миссию спасения в Гренаду, Макфарлейн ответил, что, по мнению объединенного комитета начальников штабов, достаточно будет сорока восьми часов.

— Тогда приступайте!

Мы договорились соблюдать строжайшую секретность, чтобы гренадцы и кубинцы не успели ввести подкрепления или организовать захват американских студентов. Куба расположена достаточно близко от Гренады и если узнает о готовящейся акции, то успеет отправить туда войска. Это будет означать войну между Соединенными Штатами и Кубой, которой мы не хотели. А американские студенты в Гренаде окажутся на положении заложников.

Чтобы обеспечить секретность миссии спасения, мы решили вообще никого о ней не извещать. Гренада, получившая независимость в 1974 году, в течение двухсот лет была колонией Англии и все еще оставалась членом Британского содружества. Но мы не сообщили о своих планах даже англичанам, опасаясь утечки информации.

Честно говоря, я настаивал на секретности, имея в виду еще и то, что определял как "поствьетнамский синдром", — сопротивление конгресса любой военной акции за рубежом. Это была реакция на горький опыт Вьетнама. Разумеется, ни одному здравомыслящему человеку не хочется начинать военные действия, но, по моему убеждению, существуют ситуации, при которых Соединенные Штаты просто обязаны прибегнуть к военной силе — особенно когда необходимо защитить свободу и демократию или когда возникает угроза жизни и свободе наших граждан. Нельзя было позволить, чтобы призрак Вьетнама вечно витал над страной и препятствовал нам защищать законные интересы национальной безопасности. Я подозревал, что, если мы даже под строжайшим секретом сообщим о готовящейся акции лидерам конгресса, среди них обязательно найдется человек, который сообщит о ней средствам массовой информации и заодно предскажет, что Гренада станет "новым Вьетнамом". Мы уже сталкивались с подобным явлением, когда пытались остановить распространение коммунизма в Центральной Америке, и некоторые конгрессмены уже поговаривали, что Ливан, дескать, грозит стать "новым Вьетнамом", и под этим предлогом пытались ограничить конституционные полномочия президента как главнокомандующего вооруженными силами США.

Если бы мы отказали в помощи шести карибским государствам, то потеряли бы всякое доверие в странах Западного полушария, да и во всем мире.

Я не сомневался, что, если информация о миссии спасения просочится в прессу, кто-нибудь в конгрессе обязательно скажет: "Ну конечно, пока это небольшая акция, но стоит только ввязаться — и Гренада превратится в новый Вьетнам".

С этим я не мог согласиться, и, в частности и по этой причине, операция спасения в Гренаде была окружена строжайшей секретностью. Мы не стали ни у кого спрашивать разрешения, а поступили так, как считали нужным.

Дав свое согласие на миссию спасения, я лег обратно в постель, но так и не заснул и примерно через час отправился играть в гольф. Как и предполагал, я стал играть значительно хуже. За последние три года я брал в руки клюшки всего три или четыре раза, и это, конечно, сказалось на классе игры.

Когда мы добрались до шестнадцатой лунки, откуда ни возьмись на поле появились охранники из секретной службы, остановили игру и приказали нам сесть в лимузины Белого дома. Оказывается, какой-то вооруженный человек прорвался на грузовике через ворота, ведущие на поле, и захватил несколько заложников, включая двух сотрудников Белого дома. Он загнал их в магазин спортивного оборудования и грозил убить, если я откажусь с ним встретиться.

Не в моих правилах поддаваться на угрозы террористов. Это только плодит новый терроризм. Но мне сказали, что преступник сильно возбужден и жизнь заложников в опасности. Я позвонил из автомобиля в магазин и, когда там подняли трубку, сказал: "Здравствуйте, говорит Рональд Рейган…"

Ответа не было, и через секунду террорист повесил трубку. Я позвонил еще четыре раза, и каждый раз он бросал трубку. Он требовал, чтобы я встретился с ним лично, а этого агенты секретной службы допустить не могли.

Они принялись обыскивать поле для гольфа и окрестные перелески, чтобы установить, нет ли у этого человека сообщников, а меня убеждали немедленно вернуться в Вашингтон. Но я отказался. Мне ничто не угрожало, и я считал, что нам не следует подавать прессе мысль о кризисной ситуации. Тогда репортеры начнут копать и могут пронюхать про гренадскую операцию. Мы вернулись в домик Эйзенхауэра. Через несколько часов террорист освободил заложников, которым он не причинил никакого вреда, и был арестован.

(Между прочим, про одного из захваченных сотрудников Белого дома нельзя сказать, что его освободили. Он просто сказал террористу: "Послушай, жара такая, тебе не хочется выпить пивка?" Террорист согласился отпустить его за пивом, а тот ушел и не вернулся.)

Вечером мы пообедали в теплой и дружеской компании, и я лег спать немного раньше, чем обычно, — я ведь встал в четыре часа утра. Однако примерно в полтретьего ночи меня опять разбудил телефон. И опять звонил Макфарлейн. На этот раз он сообщил, что террорист-самоубийца на грузовике с динамитом только что ворвался на территорию нашего лагеря в Бейруте и врезался в стену барака. По первым сообщениям, при взрыве погибли, по крайней мере, сто морских пехотинцев.

Больше в эту ночь мне спать уже не пришлось. Я стал звонить в Пентагон — узнать, что делается для обеспечения безопасности остальных наших солдат, а затем мы с Шульцем и Макфарлейном провели несколько часов, совещаясь в той же гостиной, где обедали вчера вечером. Из Бейрута поступали все более страшные сообщения. В 6.30 мы поехали в аэропорт, сели в военный самолет и прилетели в Вашингтон. Остаток дня мы провели на заседании Совета национальной безопасности, обсуждая инцидент в Бейруте и приготовления к операции в Гренаде. Небольшие группы десантников должны были проникнуть на остров ночью для рекогносцировки и поддержки высадки, назначенной на следующий день.

В понедельник 24 октября вести из Бейрута еще более ошеломили. Спасатели отыскивали под обломками все новые тела, а некоторые из тяжелораненых умерли. Теперь мы осознали истинный масштаб катастрофы: общее число жертв составляло 241 человек. Они погибли ночью, отдыхая от трудов по поддержанию мира в Ливане. А через две минуты после первого взрыва в двух милях от аэропорта был взорван еще один автомобиль, унесший жизни 58 французских солдат, также входивших в состав международных сил.

Оба "пострадавшие за веру" терорристы-самоубийцы принадлежали, по-видимому, к шиитским фундаменталистам, к той же группе, которая в апреле этого года взорвала бомбу в нашем посольстве в Бейруте. В награду за убийство врага иранской теократии религиозные лидеры шиитов обещали своим сторонникам незамедлительное райское блаженство.

Мы с Нэнси были в страшном горе. Столько смертей! Но мне все равно нужно было выполнять свои президентские обязанности. На этот день у меня были назначены важная встреча с нашим послом в Москве Артуром Хартманом и прием президента Того. Кроме того, я обещал принять несколько человек по просьбе конгрессменов: студентку из колледжа "Нотр-Дам", получившую научную премию за разработанный ею способ определения возраста ископаемых останков рептилий; слепого юношу, который пешком прошел через всю страну от Айдахо до Мериленда, чтобы доказать, что инвалиду по плечу любая задача, стоит только захотеть; несколько вновь назначенных послов и так далее. Я никогда не забуду, какого труда мне стоило разговаривать с этими людьми о том, что было важно для них, когда мои мысли непрерывно возвращались к ужасной трагедии, произошедшей в Бейруте.

В два часа дня объединенный комитет начальников штабов доложил мне, что операция в Гренаде начнется в 9 часов вечера. Весь этот день мы провели в тревоге, опасаясь, что сведения о ней просочатся в прессу и наши студенты будут поставлены под удар. Но на этот раз (странным образом) утечки информации не произошло ни из Белого дома, ни из Пентагона, ни из конгресса. Хоть один секрет не стал достоянием гласности.

Вечером, когда наши войска уже были на полпути к Гренаде, по моему приглашению в жилой части Белого дома собрались лидеры партий в конгрессе — Тип О’Нил, Джим Райт, Роберт Бирд, Говард Бейкер и Боб Майкл. Присутствовал также государственный секретарь Джордж Шульц. Все они были предупреждены, что речь пойдет о столь секретном деле, что даже жены не должны знать, где они. Брифинг начался в восемь часов. Кэп Уайнбергер, Бэд Макфарлейн и председатель объединенного комитета начальников штабов генерал Джон Весси информировали собравшихся о просьбе, с которой к нам обратились соседи Гренады, и рассказали о запланированной миссии спасения.

Около девяти вечера меня вызвали к телефону — звонила Маргарет Тэтчер. Я сразу понял по ее голосу, что она вне себя от негодования. Она сказала мне, что ей только что сообщили (возможно, из британского представительства в Гренаде) о намеченной операции, и в чрезвычайно сильных выражениях потребовала, чтобы я отозвал корабли и отменил операцию. Она напомнила мне, что Гренада — член Британского содружества и что Соединенные Штаты не имеют права вмешиваться в ее дела.

Я и сам собирался позвонить Маргарет Тэтчер после совещания в Белом доме — когда наш десант уже высадится в Гренаде, но она меня предвосхитила. Я сообщил ей, что мы получили просьбу о помощи от Организации восточнокариб-ских государств и приняли решение действовать незамедлительно и в строжайшем секрете, опасаясь, что иначе не сможем захватить прокастровцев врасплох.

Маргарет Тэтчер, однако, продолжала настаивать на том, чтобы я отменил высадку десанта в Гренаде, а я не имел права открыть ей, что высадка уже началась. Я считал Тэтчер своим другом, и мне было неприятно, что я не могу быть с ней до конца откровенным.

Рано утром на следующий день, после того как почти две тысячи десантников и морских пехотинцев в двух местах высадились на берег Гренады, мы сообщили прессе о начале спасательной операции. Наши войска, хотя им и было оказано более упорное, чем мы ожидали, сопротивление, быстро овладели обоими аэропортами, а также вошли в студенческий городок. Марксисты и их кубинские кукловоды были разгромлены. Получив сообщение, что студенты вне опасности, а марксисты нейтрализованы, я записал в дневнике: "Хвала Всевышнему, кажется, все обошлось благополучно".

За освобождение Гренады мы заплатили высокую цену — 19 убитых и более ста раненых. Но нам пришлось бы заплатить гораздо дороже, если бы мы позволили Советскому Союзу сохранить эту базу в Западном полушарии. Отсюда он стал бы простирать свои щупальца все дальше.

Перед высадкой у нас были сведения, что на строительстве аэропорта занято около двухсот кубинцев, и мы подозревали, что они прошли военную подготовку в резервных частях. На деле же нашим войскам оказал вооруженное сопротивление отряд из семисот отлично обученных и хорошо вооруженных кубинских солдат: оказывается, коммунистическое проникновение в Гренаду зашло гораздо дальше, чем мы предполагали.

В военном плане операция была проведена образцово. Однако мы не были уверены заранее, что все пройдет гладко, и изрядно поволновались в ночь высадки.

Марксисты прибегли к подлой уловке. На одном холме была расположена психиатрическая больница, а неподалеку от нее — штаб гренадской армии и солдатские бараки. Естественно, что они были законной целью для наших бомбардировщиков. Так вот, марксистские негодяи сняли флаг, который развевался над штабом, и укрепили его на крыше больницы. В результате наши самолеты бомбили больницу, пока наземные войска не передали им об обмане.

Вскоре мы убедились, что Гренада — это совсем не тот курорт, каким ее рисовали рекламные брошюры, а советско-кубинский бастион в Карибском море. Соседи Гренады были абсолютно правы. Мы поспели как раз вовремя. Новый аэропорт со взлетно-посадочной полосой длиной в девять тысяч футов предназначался вовсе не для туризма, как уверял Морис Бишоп, но для заправки горючим и обслуживания советских и кубинских военных самолетов. В бараках, где жили кубинские "рабочие", были обнаружены запасы оружия и боеприпасов, которых хватило бы на оснащение тысяч террористов. В кубинском посольстве мы нашли оружие, спрятанное в двойных стенах, плюс документы, неопровержимо подтверждающие связь гренадских марксистов с Гаваной и Москвой. Среди них было письмо советского генерала, адресованное главнокомандующему гренадской армии, в котором он называл Гренаду третьим опорным пунктом коммунизма в Новом Свете — после Кубы и Никарагуа — и добавлял, что скоро появится четвертый — Сальвадор.

Мне доставили это письмо и сотни других документов, доказывающих, что гренадские марксисты были на содержании Советского Союза и Кубы и что помощь ей была частью общего плана распространения коммунистического влияния на весь регион. Гренада была только началом: дальше предполагалось подчинить коммунистам все карибские государства и Центральную Америку. Мы отвезли все эти документы на военно-воздушную базу "Эндрюс", разложили их на столах в ангаре и пригласили представителей прессы ознакомиться с ними. Репортеры нашли бы в них подтверждение всех наших обвинений в адрес гренадских марксистов и Кубы, но лишь немногие взяли на себя труд с ними ознакомиться. Вместо этого большинство комментаторов твердили, что десант в Гренаде был непродуманным шагом и что я пытаюсь превратить Карибский регион в "новый Вьетнам". Впрочем, через несколько дней пресса изменила свой тон, убедившись, что американский народ понимает смысл событий в Гренаде и признает необходимость дать отпор проникновению коммунистов в наше полушарие.

Что касается американских студентов — я смотрел по телевизору репортаж об их прибытии домой, и, наверное, не у одного меня на глаза навернулись слезы, когда некоторые из них, сойдя с борта самолета, становились на колени и целовали американскую землю. Спустя несколько дней я принял большую группу этих студентов в Белом доме, и, когда на моих глазах они обнимали спасших их солдат, душа моя ликовала: в бытность губернатором Калифорнии я видел, как студенты плевали в людей, одетых в военную форму. Вечером я записал в дневнике, что "эта церемония на Южной лужайке согрела мне душу". Пришло около четырехсот студентов-медиков, которых мы спасли в Гренаде, и сорок военных, участвовавших в операции… Глядя, как эти молодые люди обнимают военных, я чувствовал себя счастливым.

Студенты рассказали мне, как их спасли. Некоторые в течение суток прятались под кроватями, пока за окнами шла стрельба. Потом они услышали: "Все, ребята, выходи!" Зычный голос сержанта, сказал один студент, прозвучал для них музыкой. Они спустились по лестнице и затем прошли к вертолетам сквозь строй солдат, своими телами загородивших их от вражеских пуль.

Один пилот позднее прислал мне письмо, в котором отметил, что на долю Гренады приходится половина мирового сбора мускатного ореха. Если бы Советам удалось захватить Гренаду, производство мускатного ореха фактически оказалось бы у них в руках. "А без мускатного ореха, — писал он, — нельзя сделать яичный коктейль, а для многих Рождество просто немыслимо без яичного коктейля. Таким образом, русские пытались украсть у нас Рождество. Но мы им не дали этого сделать".

Население Гренады встретило наших солдат с таким же ликованием, с каким французы встречали американские войска, освобождавшие их от гитлеровцев. Как и народы Европы, население Гренады находилось под пятой тоталитарного режима. Через месяц я посетил Гренаду, и восторженный прием, который мне там оказали, не оставил места для сомнений в благодарности гренадцев за нашу помощь. В Гренаде никто не писал на стенах: "Янки, убирайтесь домой!" Вместо этого десятки тысяч людей — практически все население — вышли на улицы с плакатами "Боже, благослови Америку!".

Этот день был для меня настоящим праздником. Мне кажется, что наше решение ударить по рукам Кастро и гренадских коричневорубашечников не только пресекло распространение коммунизма в этом регионе, но, может быть, и дало возможность всем американцам почувствовать гордость за свою страну.

Но, если гренадские события знаменовали один из самых счастливых моментов моего президентства, гибель наших пехотинцев в Бейруте знаменовала самый горестный.

61

В начале ноября 1983 года мы с Нэнси отправились в Кемп-Леджун на панихиду по морским пехотинцам, убитым в Бейруте, и американским солдатам, погибшим в Гренаде. Вечером я записал в дневнике:

"Весь день шел дождь, погода была серая и тоскливая. Сама природа, казалось, горевала вместе с нами.

Несмотря на дождь, вся церемония проходила под открытым небом. Многие плакали, и на душе у меня было очень тяжело. Затем, уже под крышей, мы пожимали руки родственникам погибших. Они держались замечательно. Некоторые вдовы и матери вместо рукопожатия обнимали меня и тихо плакали, положив голову мне на грудь. Мальчик лет восьми или девяти вручил мне конверт, сказав, что написал об отце. Открыв позже конверт, я нашел в нем стихотворение под названием "Одиночество". Затем мы отправились на вертолетах в Черри-Пойнт, и там я выступил перед толпой морских пехотинцев и их родственников. Перед отъездом из Леджуна я поговорил с некоторыми из матерей, отцов и жен, которым ранее пожимал руки… Господь помог мне найти для них слова утешения. Потом вернулись в Вашингтон. Там у меня было несколько встреч, и вечером мы приехали в Кемп-Дэвид. Пошел снег".

Позднее я получал письма от некоторых родителей, потерявших детей в Бейруте. Многие — спаси их Господь! — не только делились со мной своим горем, но старались помочь и мне. Вот одно из писем:

"Уважаемый президент Рейган!

Вам пишет мать младшего капрала Дэвида Коснера, недавно погибшего в Ливане.

Я хочу поблагодарить Вас за Ваше доброе письмо и за участие в нашем горе. Вам, видимо, сейчас очень трудно, потому что все винят Вас в этой трагедии. Я тоже проклинала всех, в том числе и Вас. Я не считала, что Дэвид защищал мир в нашей стране, и отказывалась мириться с его гибелью.

В тот бесконечный ужасный день — двадцать третьего октября, когда мы узнавали имена все новых и новых жертв, я твердила себе, что Бог не может не услышать мои молитвы. Я была уверена, что, если мой мальчик жив, Господь даст ему силы помогать раненым товарищам, а если умер, упокоит его в Царствии Небесном. До девяти часов вечера моя душа разрывалась от неизвестности. Потом пришло успокоение, и я поняла, что он уже обрел вечное блаженство.

Значит, на то была Божья воля.

Он был образцовым солдатом и имел право выбирать, на какой базе служить. Он выбрал Кемп-Леджун, зная, что оттуда будет послан в Ливан.

Никто не посылал его в Ливан против воли — он сам так решил. Я хочу, чтобы Вы знали: Дэвид бескорыстно отдал Америке самое драгоценное, что имел, — свою жизнь, и эта трагедия не может не дать добрые всходы.

Он оставил нам очаровательную внучку двух с половиной лет по имени Лина, а также светлые воспоминания о тех 22 годах, которые мы прожили вместе с ним.

Горжусь тем, что я его мать, и знаю, что наступит час, когда он снова обнимет меня.

Я обратилась к жителям нашего замечательного города с призывом поддержать Вас, человека, которому мы вручили бразды правления нашей страной, чтобы наши враги знали — мы сильны нашим единством и нашей верой.

Я молюсь, чтобы Господь даровал Вам силу принимать правильные государственные решения и чтобы Он защитил и сохранил Вас.

Искренне Ваша, Марва Коснер".

После панихиды в Кемп-Леджуне секретная служба стала каждый раз изменять маршрут следования моего вертолета. Она получила разведданные о намерении исламских террористов сбить его ракетами. Наш агент в Ливане также сообщил, что шиитские террористы хотят убить мою дочь Морин, и к ней приставили усиленную охрану.

В обстановке национального траура мне надо было решить: что же делать дальше в Ливане? Как я и ожидал, многие члены конгресса требовали вывода оттуда наших солдат. Хотя я сделал все от меня зависящее, чтобы объяснить американскому народу, зачем наши войска находятся в Ливане, многие все еще отказывались это понимать.

Я и по сей день остаюсь привержен той политике и тем решениям, которые привели к отправке морских пехотинцев в Ливан. Отряды Соединенных Штатов и трех других держав находились в Бейруте для того, чтобы поддерживать там спокойствие и дать возможность ливанской армии вести борьбу с боевиками различных группировок, которые терроризировали страну. Мы не собирались вмешиваться в гражданскую войну в Ливане на чьей-либо стороне.

И какое-то время наша политика приносила плоды. На улицах Бейрута царило спокойствие. Одна женщина написала мне оттуда, что впервые за восемь лет она смогла отправить детей в школу. Молодая американка, жених которой работал в Ливане, передала мне его слова: если бы не международные силы, то в Ливане шла бы резня христиан.

Однако постепенно выяснялось, что положение в Бейруте гораздо сложнее, чем мы поначалу предполагали. Центральное правительство Ливана, которому мы старались помочь, совсем зачахло. Соглашение 1943 года, по которому Ливан получил от Франции независимость и которое предполагало разделение власти между христианами и мусульманами, утратило всякую силу. Мусульмане и христиане разбились на множество соперничающих сект, и на политической арене царили хаос и насилие. Наша политика исходила из предположения, что ливанская армия сможет подавить вооруженные раздоры и восстановить контроль центрального правительства над всей страной. Но ливанская армия попросту была недостаточно сильна. Кроме того, мы слишком поздно осознали, что многие солдаты и офицеры ливанской армии сами поддерживали того или иного сектантского военачальника и не желали сражаться с единоверцами. Мы также упустили из виду, что, поручив нашим морским пехотинцам охрану бейрутского гражданского аэропорта, мы поставили их в чрезвычайно уязвимое положение: они находились на открытом месте, которое простреливалось с окрестных холмов. Поначалу морские пехотинцы разместились в палатках, но, когда снайперы начали за ними настоящую охоту, было решено, что они будут в большей безопасности в железобетонном здании аэропорта. У их командиров просто не хватило воображения представить себе возможность нападения террористов-самоубийц.

Заплатив в Бейруте такую огромную цену, понеся такие тяжелые утраты и при этом так мало продвинувшись в умиротворении Ливана, мы встали перед необходимостью подвергнуть переоценке политику, которая привела гуда наших морских пехотинцев. Сделать выбор было нелегко, да и выбор у нас был невелик. Мне было ясно одно — ни в коем случае нельзя, поджав хвост, уйти из Бейрута. Тогда террористам во всем мире станет ясно: для того чтобы заставить Америку изменить свою политику, достаточно убить несколько американцев.

Кроме того, уйдя из Ливана, мы тем самым откажемся от своих моральных обязательств по отношению к Израилю, во имя которых мы, собственно, и направили наш контингент в Бейрут. Мы откажемся от всех успехов, достигнутых за два года переговоров об урегулировании на Ближнем Востоке. Мы уступим русским наше положение самой влиятельной сверхдержавы на Ближнем Востоке. Больше всех при этом выиграет советский сателлит Сирия. И все же полное отсутствие рационального начала в ближневосточных событиях ставило нас перед необходимостью переосмыслить нашу политику в этом регионе.

Мы имели дело с религиозными фанатиками, которые были готовы пожертвовать жизнью, чтобы убить человека просто за то, что у него другая вера. И считали, что за такое убийство они немедленно попадут в рай. Во время ирано-иракской войны мусульмане-фундаменталисты послали на верную смерть больше тысячи подростков, поручив им зарядить и взорвать мины, — и эти подростки радостно пошли на смерть, считая: "Сегодня ночью мы будем в раю!"

В начале ноября на Ближнем Востоке возникло новое осложнение: Иран грозил закрыть для судоходства Ормузский пролив, по которому шли танкеры из Персидского залива. Я заявил, что, если Иран выполнит свою угрозу, это явится нарушением правил свободного судоходства и мы применим силу для обеспечения прохода судов по этому коридору. Тут произошло еще одно событие, которое могло повлечь за собой перемены на Ближнем Востоке: глубоко опечаленный смертью любимой жены и, видимо, не находивший больше сил для борьбы с соседями-врагами и с серьезными экономическими трудностями внутри страны, премьер-министр Израиля Менахем Бегин ушел в отставку.

Король Саудовской Аравии Фахд, по-видимому, предполагая, что трагедия в Бейруте ослабила нашу решимость поддерживать Израиль, предложил нам новый план мирного урегулирования на Ближнем Востоке, который, по его словам, обещал положить конец гражданской войне в Ливане и переманить Сирию в наш лагерь. Но для этого Соединенным Штатам придется умерить свою поддержку Израиля. Я ответил решительным отказом.

Я по-прежнему считал, что нам нужно искать решение ближневосточной проблемы в союзе с умеренными арабскими государствами и продавать им — в доказательство нашей дружбы — небольшое количество оружия. Но тут мне непрерывно ставили палки в колеса — начиная с дела с АВАКСом — сторонники Израиля в конгрессе, которые всячески препятствовали улучшению отношений с умеренными арабскими государствами. Кроме того, у меня возникли сомнения: действительно ли арабский мир с его многовековой межплеменной рознью, междоусобными войнами и патологической ненавистью к Израилю всерьез намерен поддерживать наши миротворческие усилия на Ближнем Востоке, как меня заверяли король Саудовской Аравии Фахд и король Иордании Хусейн? Я верил этим двум монархам, когда они говорили, что оказывают давление на Сирию, требуя ее ухода из Ливана. Мы же со своей стороны пытались убедить израильтян сделать то же самое. Но разные арабские страны занимали разные позиции в этом вопросе — как и во многих других, — и я уже не был уверен, что мы можем рассчитывать на их помощь.

Так или иначе, Израиль оставался тверд, а Сирия, получив новое советское оружие и советников, наглела с каждым днем и отвергла предложение Саудовской Аравии вывести войска из Ливана.

Наша разведка не смогла точно установить, кто организовал нападение на наши бараки в Бейруте. Пентагон хотел нанести бомбовые удары по формированиям, которые в этом подозревались, но я отказался дать свое согласие, поскольку у экспертов не было уверенности, что будут наказаны действительные виновники. Я вовсе не хотел убивать невинных людей. Пока наша разведка искала неопровержимые доказательства, отряды Франции и Израиля, убежденные, что инициаторами трагедии были мусульмане-шииты, провели рейд на те самые шиитские укрепления в горах, о которых думали и мы.

Когда же через несколько недель после взрыва в аэропорту друзы начали обстреливать наших морских пехотинцев из орудий, перед нами встал вопрос: игнорировать эти нападения или открыть ответный огонь и тем самым усилить свое вмешательство в гражданскую войну в Ливане? "Мнения разделились, — писал я в дневнике после заседания Совета национальной безопасности в начале декабря. — На мой взгляд, имеет смысл разбомбить несколько шиитских батарей — пусть-ка призадумаются. Но начальники штабов считают, что это будет означать полное изменение нашей миссии и повлечет необходимость значительно увеличить наш контингент в Ливане…"

На следующий день я записал:

"Почти весь день шли споры между разделившимися на два лагеря членами объединенного штабного комитета и кабинета министров по двум вопросам. Первый — надо ли в ответ на обстрел наших морских пехотинцев бомбить укрепления сирийцев вокруг Бейрута? Некоторые считают, что надо, независимо от того, сирийцы ли вели обстрел или кто-нибудь другой. Я поддержал сторонников другого мнения: надо сначала увериться в вине сирийцев, да и то воздержаться от бомбежки, если объект находится в густонаселенном районе. В последнем случае можно провести операцию против отряда, принадлежащего к той же организации, скажем, против друзов или формирований ООП. Сирийцев мы будем бомбить, только если точно установим, что это они обстреливают аэропорт".

И тут сирийцы сами помогли нам преодолеть сомнения. На следующий день в Кемп-Дэвид, куда мы с Нэнси уехали на уик-энд, один за другим позвонили Макфарлейн и Уайн-бергер: сирийцы выпустили ракету "земля — воздух" в наш невооруженный разведывательный самолет, который совершал обычный облет Бейрута. Несмотря на сопротивление Уайнбергера и объединенного комитета начальников штабов, я отдал приказ нанести бомбовый удар по противовоздушной батарее сирийцев, обстрелявшей наш самолет.

Задолго до этого мы довели до сведения сирийцев, что разведывательные операции в поддержку наших морских пехотинцев носят сугубо оборонительный характер. Наши пехотинцы не участвуют в гражданской войне, и любое нападение на них вызовет ответный удар. На следующее утро более двадцати военных самолетов произвели налет на сирийскую батарею. В ходе операции один из летчиков был убит и еще одного сирийцы взяли в плен. В последующие дни наши самолеты сровняли с землей больше десятка сирийских противовоздушных батарей и ракетных установок и склад боеприпасов. После того как сирийцы обстреляли еще один наш самолет-разведчик, я отдал приказ открыть огонь по их позициям из шестнадцатидюймовых орудий "Нью-Джерси".

Эта мера возымела действие. Через два дня в Ливане опять было объявлено о прекращении огня, но, как и во всех предыдущих случаях, оно продлилось недолго.

Через несколько недель после нападения на наши бараки в бейрутском аэропорту Уайнбергер прислал мне доклад по этому вопросу, который он собирался обнародовать. В этом докладе он возлагал главную вину на командование морских пехотинцев, которое не сумело организовать охрану бараков на должном уровне.

Я считал, что доклад Уайнбергера причинит лишь боль семьям погибших. Мне также не хотелось, чтобы пресса обрушилась на командиров морских пехотинцев, которые делали все возможное, чтобы в трудных условиях обезопасить своих солдат. Кроме того, они наверняка в душе и так казнят себя за происшедшее. Поэтому я взял всю ответственность на себя — в конце концов, это я их туда послал.

В начале 1984 года стало уже совершенно ясно, что ливанская армия либо не хочет, либо не может положить конец гражданской войне, в которую мы оказались втянуты против своей воли. Ясно было, что война затянется надолго. Поскольку морских пехотинцев продолжали держать на мушке снайперы и обстреливать из орудий, я отдал приказ эвакуировать их на суда, стоящие на рейде у побережья Ливана. В конце марта суда Шестого флота и морские пехотинцы, которые проливали кровь во имя поддержания мира в этой стране, были передислоцированы.

Итак, нам пришлось уйти из Ливана. К тому времени всем стало очевидно, что наши усилия тщетны. Мы не имели права оставаться в Ливане и подвергать наших солдат опасности нового нападения со стороны террористов-самоубийц. О том, чтобы развернуть настоящую войну, не могло быть и речи. Но нельзя было и оставаться в Ливане, и как бы наполовину участвовать в гражданской войне, подставляя наших солдат под удар террористов, при этом связав им руки за спиной.

В свое время мы направили наш контингент в Бейрут после зрелого размышления и консультаций с союзниками. В международных силах также были подразделения Франции, Италии и Англии. Тогда нам казалось, что мы поступаем целесообразно. И, как я уже сказал, какое-то время дела шли неплохо.

Не знаю, как можно было бы предусмотреть катастрофу, произошедшую в аэропорту. Видимо, мы не до конца понимали, как сильна атмосфера ненависти на Ближнем Востоке и как запутаны его проблемы. Возможно, мы недостаточно позаботились о безопасности морских пехотинцев — но нам и в голову не приходило, что в надежде немедленно обрести райское блаженство люди способны совершить массовые убийства, при этом пожертвовав своей собственной жизнью. Возможно, мы могли бы предвидеть, что ливанская армия, которой мы пытались помогать, просто сложит оружие и откажется сражаться со своими соплеменниками. Так или иначе, я бесконечно сожалел о своем решении послать морских пехотинцев в Бейрут, и их гибель принесла мне огромное горе.

И по сей день я молюсь за погибших мальчиков и их близ ких.

На основании горького ливанского опыта моя администрация выработала принципы применения военной силы за границей. Я бы рекомендовал и будущим американским президентам руководствоваться этими принципами. Вот они:

1. Соединенные Штаты не должны вести вооруженных действий за пределами страны, если не затронуты наши жизненно важные интересы.

2. Если принимается решение совершить военную акцию за пределами страны, то нужно обеспечить победу. Ни в коем случае нельзя предпринимать половинчатых или приблизительных мер — должна быть четко сформулированная и реалистичная цель акции.

3. Решение о вооруженном вмешательстве должно быть подкреплено уверенностью, что американский народ и конгресс поддерживают дело, за которое мы боремся, и согласны с нашими намерениями. (Вьетнам стал трагедией именно потому, что правительство предприняло военную акцию, предварительно не убедившись, что американский народ на его стороне.)

4. Даже при соблюдении всех этих условий решение о военной акции должно приниматься только в крайнем случае, когда не остается иного выбора.

После вывода американской морской пехоты из Бейрута мы продолжали искать разрешение проблем Ближнего Востока дипломатическими путями. Но гражданская война в Ливане все обострялась, арабо-израильский конфликт еще более ожесточался, и Ближний Восток оставался для меня и Соединенных Штатов источником неразрешимых проблем.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

"Иранконтрас"

62

За восемь лет президентства я получил в прессе прозвище "великий уговариватель". Так вот, больше всего огорчений за эти восемь лет мне принесли мои бесплодные попытки убедить американский народ и членов конгресса более серьезно отнестись к угрозе, исходящей из Центральной Америки.

В начале 80-х годов советский коммунизм вовсе не был просто иной экономической системой, возглавляемой людьми, которые придерживались отличной от нас точки зрения на достоинства капитализма и свободного предпринимательства. Нет, это был тоталитарный режим, отличавшийся ненасытным аппетитом и нацеленный на безудержную экспансию. В странах, попавших под его тираническое господство, граждане лишались основных прав и свобод, демократические правительства свергались, церковь и профсоюзы влачили жалкое существование, суд и пресса превращались в орудие диктатуры, свободные выборы запрещались, всех противников режима бросали в тюрьмы или казнили без суда и следствия, а коррумпированную правящую верхушку награждали за счет награбленного. Короче говоря, Советы отрицали все те принципы, которыми вот уже двести лет руководствуется американский народ.

Я не был первым американским президентом, которого тревожили заговоры и махинации европейских держав в Западном полушарии. Еще в 1823 году наш пятый президент провозгласил доктрину Монро, и с тех пор Соединенные Штаты решительно противодействовали вмешательству Старого Света в дела американских континентов.

Советский Союз сумел дважды пробить брешь в доктрине Монро — сначала на Кубе, а затем в Никарагуа. В 1959 году Фидель Кастро захватил власть в Гаване и превратил Кубу, расположенную в девяноста милях от берегов Соединенных Штатов, в советский сателлит. В 1962 году Советы, с согласия и по инициативе Кастро, решили создать на Кубе базу, откуда можно было бы обстреливать Соединенные Штаты ракетами с ядерными боеголовками. Эта попытка была сорвана благодаря твердой позиции Джона Кеннеди. И все же в начале 80-х годов Куба выполняла ту самую роль, из-за которой Кеннеди бросил вызов Хрущеву. Она таки была потенциальной базой — если не наземных ракет, то подводных лодок и самолетов, которые могли обрушить на Соединенные Штаты испепеляющий ядерный груз. Мы окончательно в этом убедились в 1981 году, когда в кубинскую акваторию прибыло советское судно, построенное с единственной целью — помешать Америке обнаруживать советские атомные подлодки возле своих берегов.

Я всегда считал, что Кеннеди совершил трагическую ошибку, отказав в военной помощи кубинским борцам за свободу, когда они в 1961 году совершили высадку в Плая-Хирон. Если бы он так не поступил, возможно, события в Центральной Америке пошли бы по совершенно иному пути. Создание обученной армии из кубинских беженцев началось еще при президенте Эйзенхауэре. Согласно одобренному им плану американские военно-воздушные силы должны были поддержать вторжение, подавив танки, авиацию и дальнобойную артиллерию Кастро, а также разбомбив аэропорт, где базировались его военные самолеты. Все шло согласно плану — десант высадился на берегу, а наши авианосцы находились поблизости, готовые обрушить на Кастро бомбовый удар. Но тут из Нью-Йорка в страшном гневе примчался Эдлай Стивенсон и сказал Кеннеди: "Я обещал Организации Объединенных Наций, что мы не будем вмешиваться в дела Кубы…"

И вот, когда кубинские борцы за свободу уже высадились в бухте Плая-Хирон, авианосцам был отдан приказ не поддерживать их авиацией. Президент Кеннеди дал себя уговорить: эти храбрые люди были обречены на верную гибель или на плен. Он даже не организовал никакой спасательной операции.

К тому времени, когда я пришел в Белый дом, Куба прочно закрепила свое положение передового форпоста Советов на Американском континенте. У нее была самая большая армия в Латинской Америке, огромные запасы советского оружия, там были созданы центры военной подготовки, нацеленные на экспорт коммунизма, террора и революции в Карибском регионе и Центральной Америке, не говоря уже об Анголе, Мозамбике и Эфиопии.

Через двадцать лет после воцарения Кастро на Кубе марксисты одержали еще одну победу в Новом Свете: в Никарагуа к власти пришли сандинисты. Диктатор Анастасио Сомоса был свергнут коалицией демократических сил, недовольных его деспотическим режимом; как только Сомоса отошел от власти, сандинисты — наиболее хорошо организованная политическая группа — захватили его место и украли у народа плоды революции.

Незадолго до свержения Сомосы никарагуанские повстанцы обратились в Организацию американских государств за помощью: они просили, во имя прекращения гражданской войны и кровопролития, убедить Сомосу добровольно отказаться от власти. ОАГ хотела знать, какие цели преследуют повстанцы. Ответ был следующий: самоопределение никарагуанского народа, свободные выборы, свободные профсоюзы, свобода печати, конституция по образцу Соединенных Штатов. Но, как только Сомоса ушел, сандинисты установили жестокую военную диктатуру и вытеснили все группировки, которые вместе с ними участвовали в революции. Более того, они объявили, что их революция не ограничится пределами Никарагуа.

Теперь у Советов появился в Западном полушарии еще один сателлит. Мы и так были хорошо осведомлены об их намерениях, а тут еще захватили в Гренаде документы, неопровержимо доказывающие, что Советский Союз и Куба поставили себе целью превратить Карибское море в коммунистическое озеро.

Почему я считал, что американцы должны отдавать себе отчет, чем нам это грозит? Помимо доктрины Монро и нашей традиции помогать другим народам завоевывать и сохранять те демократические свободы, которыми пользуемся мы сами, события в Центральной Америке также задевали наши экономические интересы: почти половина внешней торговли США, в частности насущно необходимого нам импорта нефти, идет через Карибское море. Из каждых трех судов, проходящих через Панамский канал, два везут груз из Соединенных Штатов или в Соединенные Штаты. Страны Центральной Америки — не только поставщики сырья, но и потребители нашей продукции. Вставал также вопрос о безопасности наших границ и способности нашей экономики справиться с бесконечным потоком беженцев. Если коммунизм одержит победу в Латинской Америке, то все надежды на социальный и экономический прогресс этого региона рухнут: последствием этого будет возросший поток нелегальных иммигрантов-бедняков, которые и так уже осаждали отделы социального обеспечения и переполняли школы в некоторых районах Соединенных Штатов. Не исключено было также, что Куба не ограничится ролью сателлита Москвы, но предоставит свою территорию для организации террористических актов в Соединенных Штатах своему соратнику и такому же получателю московской помощи полковнику Каддафи.

Если мы не помешаем Советскому Союзу и его партнерам подрывать демократию путем террористических актов и разжигания так называемых "национально-освободительных" войн в Центральной Америке, они не остановятся на достигнутом, но устремят свой взор на Южноамериканский континент и на Мексику.

Как я уже говорил, вскоре после того, как я пришел в Белый дом, служба безопасности доложила мне, что, по абсолютно надежным данным, сандинисты получают все больше денег и оружия из Советского Союза и Кубы и в свою очередь поддерживают повстанцев в Сальвадоре, а также просачиваются в Гондурас, Гватемалу и Коста-Рику. В конце 1981 года я поручил Биллу Кейси принять скрытые меры для того, чтобы пресечь поставки оружия в Никарагуа и другие страны Центральной Америки.

Было очевидно, что бедность, социальное неравенство и нарушения прав человека создают в латиноамериканских странах благоприятную почву для переворота слева или справа. Наши ограниченные скрытые операции, конечно, не могут изменить ход событий: региону, с одной стороны, грозит марксизм, а с другой — диктаторский режим крайне правых. Прочной стабилизации можно добиться только одним способом — через экономическое развитие латиноамериканских стран, демократическое правление и социальную справедливость.

В прошлом Соединенные Штаты тратили большие средства на улучшение экономического положения своих латиноамериканских соседей, но отдача от этих расходов была невелика. Наша помощь не стимулировала предпринимательство и не создавала новых возможностей для экономической инициативы рядовых людей. Мы установили, что Соединенные Штаты несут больше половины расходов правительств Центральной Америки. Но толку от этого было мало, особенно в наиболее важной области — экономическом развитии.

В начале 1982 года мы объявили новую программу — "Инициативу Карибского бассейна". Она включала стимулы для капиталовложений в этом регионе, прямую финансовую помощь, техническое содействие, снятие торговых ограничений и другие меры, направленные на интенсификацию экономического развития наших южных соседей. Примерно в то же время я направил своего неофициального представителя — генерала Вернона Уолтерса — к Фиделю Кастро с предложением вернуться в орбиту Западного полушария. Я надеялся, что углубляющийся экономический кризис на Кубе и перспективы выгодной торговли с Соединенными Штатами могут соблазнить его перейти на нашу сторону. Но Кастро ответил категорическим отказом и продолжал поддерживать антиправительственные силы в Центральной Америке деньгами и оружием.

О посылке наших войск в Латинскую Америку не могло быть и речи — на это не согласились бы ни мои сограждане, ни народы латиноамериканских стран. Поэтому я обратился к Мексике и другим странам региона с предложением выработать совместные программы борьбы с подрывными действиями коммунистов. На словах все они согласились с моим предложением, но на деле отнеслись к нему весьма прохладно. Видимо, они больше боялись "северного колосса", который захочет диктовать им свою волю.

Придя в Белый дом, я решил не ждать, когда руководители латиноамериканских стран обратятся ко мне за помощью, и не навязывать им какой-нибудь новой программы такой помощи. Предыдущие президенты уже предлагали немало таких программ, но результатов не было видно. Я решил сам нанести визиты нашим соседям, но не делать им никаких предложений, а выслушать, что они имеют мне сказать. С этим намерением — не поучать, а слушать — я отправился в декабре 1982 года в Бразилию, Колумбию, Коста-Рику и Гондурас. В каждой стране меня принимал глава государства, и каждый спрашивал о наших планах помощи Латинской Америке. Всем им я отвечал одно и то же: у меня нет никаких планов, я приехал узнать, какие планы есть у вас. Видя их откровенное изумление и восторг, я почувствовал, что нахожусь на правильном пути. Я вновь и вновь повторял, что хочу помочь латиноамериканским странам самим найти выход из своих затруднений и не собираюсь посылать к ним отряды морской пехоты. Однако, признаюсь, я не упускал ни одной возможности высказаться о благах демократии и свободного предпринимательства.

В Сан-Паулу я заверил руководителей Бразилии, что Соединенные Штаты преодолеют наметившийся экономический спад и наведут порядок в своей экономике. "За последние десятилетия руководители Соединенных Штатов забыли, каким образом произошло американское экономическое чудо, — сказал я. — Постепенно правительство стало больше тратить, чем вкладывать в развитие производства: рост бюрократии заменил частную предприимчивость и создание новых рабочих мест; перемещение богатства заменило создание богатства, награду за риск и напряженный труд; правительственные субсидии и чрезмерное регулирование экономической жизни ослабили действие волшебного регулятора — рынка".

Я говорил, что остановить распространение марксистской революции в Латинской Америке можно, только приняв на вооружение принцип Джефферсона: "Человечество не желает, чтобы им правили немногие привилегированные лица". Кроме того, надо, чтобы каждый гражданин, будь то мужчина, женщина или ребенок, знал: из каких бы слоев он ни вышел, как бы низко на общественной лестнице он ни стоял, ему дается право дерзать, подниматься по этой лестнице так высоко, как позволяют его дарования. Надо доверять людям, верить, что каждый человек может стать великим, может сам распоряжаться своей судьбой… Только когда люди свободны верить, созидать и строить, только когда каждый лично заинтересован в судьбах своей страны и каждый волен идти на риск и пожинать плоды успеха — только тогда возникает динамичное, зажиточное, прогрессивное и свободное общество.

В своей речи на приеме в Боготе президент Колумбии дал понять, что колумбийцы не любят, чтобы их дела решали за них. Потом, в частной беседе, он сказал мне, что президент Джон Кеннеди во время своего визита в Колумбию породил надежды на быстрое экономическое развитие, но эти надежды не сбылись. На это я ответил, что приехал не давать обещания, а задавать вопросы: какие проблемы стоят перед ними и как их можно разрешить? Я поделился с ним своей мечтой: создать новый союз стран Западного полушария. Ведь у нас общее прошлое: мы все приехали сюда с разных концов света и все верим в единого Бога. Он рассказал мне о своем тяжелом детстве, а я рассказал ему о своем. И все же, сказал я, теперь мы оба — президенты, и такого рода возможность должна быть открыта для каждого жителя Америки, и Северной и Южной. К моменту моего отъезда из Боготы мы стали настоящими друзьями. И все же я на каждом шагу убеждался, что руководители латиноамериканских стран недооценивают коммунистическую угрозу. То же можно было сказать и о многих членах конгресса США.

С самого начала осуществления программы скрытых операций в Центральной Америке я настаивал, чтобы наши действия не преступали рамки законности. Поначалу мы через ЦРУ помогали никарагуанцам, которые совместно с сандинистами свергли диктатуру Сомосы, остановить приток русского оружия в их страну и в Сальвадор. На первом этапе противники сандинистов использовали самодельные мины против судов, привозивших оружие в их страну. Постепенно ЦРУ удалось создать из этих борцов за свободу военные формирования — так называемые "контрас", которые поставили себе задачей с нашей помощью и моральной поддержкой завоевать демократию для Никарагуа — так же как участники американской революции против британского владычества завоевали демократию для нашего народа.

Программу возглавлял Билл Кейси, и, возможно, именно она предотвратила захват коммунистами власти в Сальвадоре в первой половине 1980 года. Однако в кабинете по поводу этой программы возникли серьезные трения. Джордж Шульц, который, как и я, хотел остановить распространение коммунистической заразы в Центральной Америке и был всей душой на стороне "контрас", считал, что Кейси слишком склонен идти на риск и вообще берет на себя внешнеполитические решения, не советуясь с государственным департаментом. Дело доходило до того, что Шульц грозил уйти в отставку в знак протеста против деятельности Кейси (которую, кстати говоря, полностью поддерживали Билл Кларк, Эд Мис и остальные члены администрации). Мне приходилось выступать в роли посредника между Шульцем и Кейси, и они сумели мирно разрешить большинство своих разногласий. Шульц внял моим уговорам и не подал в отставку.

К концу 1982 года в конгрессе возникла довольно сильная группа оппозиции против нашей поддержки "контрас" и правительства Сальвадора. Во главе ее стояли Тип О’Нил и его приятель Эдвард П. Боуленд, так же как и он избранный в конгресс от штата Массачусетс. В то время Буленд занимал пост председателя комиссии конгресса по контрразведке. Они старались ограничить фактически все действия моей администрации в Центральной Америке.

В начале 1983 года я записал в дневнике: "Присутствовал на заседании группы планирования СНБ по Сальвадору. Надо увеличить помощь правительству, не то мы потеряем эту страну…" Несколько дней спустя я записал в дневнике следующее: "Завтра вносим в конгресс предложение увеличить ассигнования на помощь правительству Сальвадора. Надо во что бы то ни стало убедить конгресс в необходимости этой меры". После встречи с группой конгрессменов (как республиканцев, так и демократов), которые побывали в Сальвадоре и ознакомились с обстановкой в этой стране, я записал: "До поездки некоторые из них были против нашей программы — но теперь они полностью на нашей стороне. Их впечатления можно подытожить следующим образом: то, что происходит в Сальвадоре, — это только часть общего плана революционного свержения правительств всех стран Центральной Америки, да и Мексики тоже". В июне месяце, после обсуждения положения в Центральной Америке с Биллом Кейси и Биллом Кларком, я записал в дневнике: "Если мы срочно что-то не сделаем, то потеряем Сальвадор. Конгресс, который выдает нам жалкие крохи — одну четвертую того, что мы запрашиваем и что нам нужно, — по-видимому, ведет политическую игру. Конгрессмены не отказывают нам в ассигнованиях совсем, чтобы сохранить видимость нашего участия в судьбе Сальвадора, — но дают так мало, что Сальвадор буквально истекает кровью. А когда его правительство падет, они скажут, что мой план спасения Центральной Америки провалился. Надо вывести их на чистую воду, открыто сказать обо всем американскому народу. Если Советы победят в Центральной Америке, мы окажемся в положении проигравших на женевских переговорах и вообще везде".

Мои стычки с конгрессом в 1982 и 1983 годах не шли ни в какое сравнение с битвой, разыгравшейся позднее. Сражение Белого дома с Капитолием по вопросу о Центральной Америке так и не закончилось до конца моего пребывания на посту президента.

Мне до сих пор непонятны мотивы, которые побуждали некоторых конгрессменов оказывать столь яростное сопротивление планам помощи правительству Сальвадора. Даже если они руководствовались самыми благими намерениями, в конечном итоге играли на руку Москве. Соединенные Штаты начали поставки вооружения и боеприпасов в Сальвадор для борьбы против партизан-марксистов еще при Джимми Картере. Придя в Белый дом, я решил продолжать эти поставки. Нельзя отрицать, что в Сальвадоре, в том числе в правительственных службах безопасности, были крайне правые элементы, попиравшие закон и совершавшие жестокие преступления против человечности. Иногда их жертвами становились невинные люди. Но марксистские повстанцы в своих попытках захватить власть в стране не останавливались ни перед чем, убивая крестьян, сжигая и присваивая их урожай, взрывая плотины и разрушая линии электропередач. Не сумев завоевать симпатии народа, они лишали его продовольствия, воды, электричества и самой возможности зарабатывать на жизнь. Под нашим давлением сальвадорское правительство встало на путь демократических перемен. Оно провело реформу и назначило свободные выборы. Мы требовали, чтобы из вооруженных сил Сальвадора были изгнаны правые экстремисты. К середине 80-х годов было сформировано первое демократическое правительство во главе с президентом Хосе Наполеоном Дуарте.

По моему убеждению, положение в Центральной Америке оказалось столь серьезным, что у нас просто не было выбора. Даже из соображений простой справедливости мы были обязаны помочь народу этого региона бороться с кровожадными повстанцами, вознамерившимися отнять у него свободу.

Я редко выхожу из себя, но однажды все же не сдержался. Это было во время совещания в Овальном кабинете, когда Тип О’Нил в очередной раз разглагольствовал о недопустимости наших действий в Центральной Америке. В порыве гнева я сказал ему: "Сандинисты открыто заявили, что идут по пути коммунизма и намерены оказывать содействие марксистским революциям во всех странах Центральной Америки… они убивают и пытают людей! Какого черта вы от меня хотите — чтобы я сидел сложа руки и никак им не препятствовал?"

За восемь лет президентства я многократно высказывал свое разочарование — а порой и досаду — по поводу нежелания американского народа и конгресса принимать всерьез угрозу, исходящую из Центральной Америки. Белый дом регулярно получал результаты опросов общественного мнения, из которых мы узнавали, что американцы думают о политике правительства. Я часто говорил о проблемах Центральной Америки по телевидению, выступал перед совместными заседаниями обеих палат конгресса, а также на различных собраниях и встречах и каждый раз надеялся, что американцы меня поддержат и вынудят конгресс прислушаться к их мнению, как это было с пакетом экономических реформ.

Но результаты опросов показывали, что американцы в своей массе были совершенно равнодушны к событиям в Центральной Америке; более того, многие даже не знали, где находятся Никарагуа и Сальвадор. А таких, кто разделял мои опасения относительно проникновения коммунистов в Западное полушарие, было слишком мало, чтобы оказать серьезное давление на конгресс.

Это безразличие, по моему мнению, в значительной мере было следствием поствьетнамского синдрома. Страна прониклась настроениями изоляционизма. Такого я не наблюдал с времен "великой депрессии". Кроме того, сандинисты и сальвадорские повстанцы умело манипулировали прессой и общественным мнением. Нанятая ими фирма развернула продуманную пропагандистскую кампанию, изображая их чуть ли не последователями Авраама Линкольна и Джорджа Вашингтона. Ничего более лицемерного нельзя было себе представить: никем не избранное деспотическое правительство Никарагуа ханжески обвиняло нас в подрывной деятельности, тогда как само с помощью винтовок и минометов вело подрывную деятельность против законно избранных правительств в соседних странах Центральной Америки.

Эта кампания дезинформации имела успех отчасти еще и потому, что многие репортеры в своих сообщениях о событиях в Центральной Америке отказывались от того здравого журналистского скептицизма, с которым они подходили к другим темам международной жизни. Видимо, привыкнув за время войны во Вьетнаме изображать дядюшку Сэма в роли злодея, журналисты не желали рисовать "контрас" в положительном свете хотя бы потому, что на их стороне было правительство Соединенных Штатов. А может быть, им представлялось, что трогательные картинки "бедненьких сандинистов" и сальвадорских повстанцев, отважно сражающихся с "северным Голиафом", больше могут рассчитывать на успех у читающей публики.

Как-то раз нам сообщили, что советское судно, которое только что прошло через Панамский канал и двигалось к северу вдоль западного побережья Центральной Америки, везет груз оружия для Никарагуа. Я обнародовал это сообщение: ведь сандинисты с пеной у рта утверждали, что не получают советского оружия. После моего выступления сандинисты принялись клясться, что судно везет лишь сельскохозяйственные машины, и заявили, что приглашают представителей мировой прессы присутствовать при его разгрузке, — пусть убедятся, что я их. оклеветал. Я немного испугался: похоже, они собирались сгрузить оружие на полпути.

Что ж, когда судно встало под разгрузку, в порт действительно были приглашены представители прессы — кубинской прессы. Разумеется, они сообщили то, что от них требовалось: судно привезло сельскохозяйственные машины. И некоторые американские газеты перепечатали их сообщение в доказательство того, что я сел в калошу.

На самом деле это судно привезло в Никарагуа вооружение для вертолетов.

Поступали и другие сообщения, подтверждавшие, что Никарагуа, как и Куба, превратилась в штаб экспорта революции во все страны Латинской Америки, и пресса имела доступ к этим сообщениям. Например, в апреле 1983 года из Ливии в Никарагуа вылетел самолет якобы с грузом медикаментов. Наша разведка установила, что самолет везет совсем другой груз, и сообщила об этом бразильским властям. Когда самолет приземлился в Бразилии для дозаправки горючим, на нем произвели обыск. Его груз состоял из оружия и взрывчатки, предназначенных сандинистам, вожди которых неустанно твердили, что ниоткуда не получают оружия, — и на эти утверждения ссылались наши газеты. Самолет был арестован бразильскими властями, и оружие не попало в Никарагуа.

В другой раз "команданте" сандинистов Даниэль Ортега приехал в Нью-Йорк на заседание Генеральной Ассамблеи ООН. Уезжая, он с женой закупил фирменные солнцезащитные очки на сумму в три с половиной тысячи долларов. И все же его по-прежнему изображали в газетах, особенно европейских, как бедного крестьянина, которого преследует американский колосс.

Дважды ко мне приходили священники из Центральной Америки, которые побывали в плену у сандинистов (между прочим, они не были знакомы между собой). Оба раза я созывал пресс-корпус Белого дома, чтобы журналисты выслушали их рассказ. Обоим сандинисты штыками отрубили уши, одного еще полоснули ножом по горлу, и он выжил только чудом. Обо всем этом я рассказал перед телевизионными камерами, но свидетельствам священников не было уделено должного внимания.

Для конгрессменов, которые отправлялись в Никарагуа с благими намерениями увидеть, что там делается, сандинисты организовали специальные экскурсии, демонстрируя свои так называемые "реформы" и показывая им только то, что считали нужным. Но некоторые конгрессмены, включая и демократов, ездили в Никарагуа частным порядком и там разговаривали с людьми и докапывались до сути; на официальных же экскурсиях показывали потемкинские деревни — видимость демократии, иллюзию, не имеющую реальной сути. Эти конгрессмены уже голосовали за помощь "контрас".

Те же, кто ездил по правительственному приглашению, — а среди них было несколько американских священнослужителей — возвращались совершенно замороченные сандинистской пропагандой и с восторгом отзывались о сандинистах. По их отзывам, народ Никарагуа стоял за них горой. Я знал, что дело обстоит совсем не так, но переубедить их так и не сумел.

Недавно в Никарагуа прошли выборы. Как бы мне хотелось сейчас обсудить их результаты с кем-нибудь из этих конгрессменов.

63

Почти все восемь лет пребывания на посту президента я вел бои в конгрессе по вопросу о Центральной Америке, на чем кормилось немало журналистов. Нет ничего удивительного в том, что репортеры делают капитал на политических стычках. Однако, на мой взгляд, на этот раз истоки политических раздоров лежали глубже, чем обычно.

Как я уже говорил, демократы сохраняют большинство в палате представителей почти без перерыва шестьдесят лет. За последние годы им это удается не столько потому, что большинство населения разделяет их взгляды и отдает им свои голоса, сколько в силу того, что, будучи один раз избранным, член конгресса приобретает неограниченную возможность избираться вновь и вновь. Обладая огромными возможностями оказывать политические услуги, рекламировать себя или тех, кто его об этом просит, и получать от заинтересованных групп огромные суммы на ведение избирательной кампании, конгрессмен имеет почти стопроцентный шанс на переизбрание — разве что он окажется замешан в каком-нибудь громком скандале.

Каждые два года более 95 процентов членов конгресса, которые выдвигают свою кандидатуру на новый срок, оказываются переизбранными. У них в руках крапленые карты. По моему убеждению, такое положение вещей не идет на пользу демократическому процессу и на пользу Америке.

Именно потому, что членам конгресса так легко добиться переизбрания, а партии большинства — обеспечить себе при очередном переделе избирательных округов, грубо говоря, "верняк", демократы и могли в течение стольких лет держать под контролем палату представителей, а часто также и сенат. Однако опросы общественного мнения и результаты президентских выборов свидетельствуют, что американский народ все больше склоняется на сторону Республиканской партии. Дело в том, что лидеры Демократической партии постепенно отдаляются от тех ценностей, которые дороги большинству американцев, хотя и продолжают заявлять, что представляют их интересы.

Теряя политических сторонников и вместе с ними надежду захватить Белый дом, демократы пытаются навязывать народу свои взгляды через законодательство, в основном используя свое большинство в конгрессе и право распоряжаться федеральным бюджетом. При этом они все чаще переступают невидимую черту, проистекающую из принципа разделения властей, который заложен в нашей конституции.

В отличие от конгрессменов, президент избирается всем народом. В его руках сосредоточена исполнительная власть, и он отвечает за безопасность страны и ее граждан. Я вовсе не утверждаю, что он (а может быть, когда-нибудь это будет "она") волен делать все, что хочет. Но каждые четыре года американцы избирают президента и в ходе долгой избирательной кампании видят его в деле, узнают о его взглядах и убеждениях, оценивают его трезвость, дальновидность и т. д. Затем избиратели делают выбор. Они выяснили, каковы планы и намерения обоих кандидатов. И они отдают свой голос лучшему и вверяют ему свое будущее.

Нельзя, чтобы 535 человек — члены сената и палаты представителей — коллективно руководили внешней политикой. Ее осуществляет президент. И если он делает не то, что хочет народ, народ ему и предъявит свои претензии.

Я всегда считал, что в вопросах внешней политики обе партии должны выступать сообща. До 1970 года так это и было: в Америке существовала сильная традиция двухпартийного консенсуса в вопросах внешней политики, основанного на принципах защиты мира, демократии, свободы индивида и законности. Затем конгресс стал выдвигать один за другим законопроекты, направленные на ограничение власти президента во многих сферах жизни — торговле, правах человека, продаже оружия, помощи другим государствам, контрразведке, направлении войск в районы кризисных ситуаций. Требуя передачи себе всех этих прерогатив, конгресс зачастую не мог говорить единым твердым и ответственным голосом и являл миру картину несогласованности и противоречий. Нашим дипломатам становилось трудно вести последовательную политику. Я отнюдь не отрицаю, что в конгрессе заседает большое число патриотично настроенных и благоразумных людей и что они имеют право отстаивать свои убеждения. И во внешней, и во внутренней политике конгресс — партнер президента; мудрость не является прерогативой хозяина Белого дома. Но возникают ситуации, когда только президент знает все обстоятельства дела, и тогда ему не следует мешать вести страну за собой и принимать решения, основанные на той информации, которая ему доступна, и на том доверии, которое ему оказал народ. Это не значит, что он может преступать законы, принятые конгрессом согласно установленной процедуре.

К сожалению, конгресс то и дело напоминает нам, что он — политический организм. Многие — слишком многие! — члены конгресса озабочены лишь одним: как обеспечить себе переизбрание на следующий срок; и вместо того, чтобы заниматься законодательством, они часто разыгрывают циничные спектакли и улещают обладателей наиболее толстых кошельков.

В течение 1984, 1985 и 1986 годов Тип О’Нил и его сторонники наращивали кампанию против "контрас", в результате которой никарагуанские борцы за свободу начали испытывать нехватку оружия и боеприпасов, а иногда и продовольствия и медикаментов. Вдобавок О’Нил, заявив, что намеревается в 1986 году уйти от политической деятельности, убедил товарищей-демократов на прощание проголосовать за билль, запрещающий всякую помощь "контрас". Таким образом, в вопросы внешней политики вмешался посторонний фактор — симпатии конгрессменов к пользовавшемуся большой популярностью спикеру палаты представителей.

Теперь передо мной встала задача добиться отмены этого решения и вернуть себе право помогать "контрас". А пока я считал необходимым делать для них все, что не было запрещено законом. "Мы должны помочь им выжить", — сказал я своим сотрудникам.

Я был уверен, что и в других странах должны быть силы, которые, так же как и мы, озабочены угрозой демократии в Латинской Америке, и я решил организовать международную помощь "контрас". На мой призыв откликнулось несколько союзных нам государств, считавших, что борьба за демократию — наше общее дело. Я полагал — и не изменил своего мнения до сегодняшнего дня, — что президент имеет полное конституционное право и обязанность делиться в подобных случаях своими взглядами с лидерами других государств.

Примерно в то же время церковные организации и разные группы в Соединенных Штатах стали организовывать комитеты помощи борцам за свободу в Никарагуа, а также беженцам из этой страны. В эти группы входили частные лица, обеспокоенные угрозой коммунизма в Латинской Америке и решением конгресса остановить помощь "контрас".

Я был против того, чтобы члены администрации обращались к частным лицам с просьбами о финансовых пожертвованиях в пользу "контрас". Но, говорил я, "эти лица нуждаются в помощи и совете, потому что они не знают, как доставить "контрас" то, что им необходимо, и где закупить это необходимое. Если к нам обратятся люди, которые собрали средства для помощи "контрас", надо, чтобы компетентное лицо объяснило им, через какие каналы использовать эти средства". Несколько раз меня просили поблагодарить тех, кто пожертвовал деньги на гуманитарную помощь "контрас", и я это делал с большой радостью. Но я настаивал, что мы должны держаться в рамках закона, и считал, что мои подчиненные следуют этим указаниям.

Поток пожертвований от американцев, принимавших дело свободы Никарагуа близко к сердцу, нарастал. Одна женщина пожертвовала сумму, достаточную для покупки вертолета. Кроме того, была предпринята пропагандистская кампания в противовес дезинформации, которую сандинисты осуществляли через фирму на Мэдисон-авеню. Я восхищался деятельностью этих патриотов, истинных американцев, стремившихся, чтобы наши соседи в Центральной Америке пользовались теми же свободами, что и мы, народ Соединенных Штатов.

О том, что некоторые сотрудники Совета национальной безопасности без моего ведома предприняли действия в помощь "контрас", выходящие за пределы дозволенного, я узнал лишь много позднее, когда получил материалы расследования, проведенного комиссией Тауэра и конгрессом.

Хочу, чтобы меня правильно поняли.

Моя позиция была четкой: я хотел, чтобы "контрас" сумели продержаться до тех пор, пока я смогу убедить конгресс снова выделить ассигнования на помощь борцам за свободу Никарагуа, и был готов способствовать этому всеми способами, которые допускал закон. Но обнаружившиеся в ходе расследования нарушения закона, которые допустили сотрудники Совета национальной безопасности при организации помощи "контрас", были для меня неприятным сюрпризом. В прессе появились сообщения, что Совет национальной безопасности и ЦРУ преступали ограничения, налагаемые поправкой Боуленда, и вели, как заявляли некоторые конгрессмены, незаконную войну в Никарагуа. Я потребовал от сотрудников СНБ объяснений, и мне сказали, что эти сообщения не соответствуют действительности. Основываясь на этих заверениях, я в свою очередь заверил американцев, что никаких нарушений закона не было. В 1986 году над Никарагуа был сбит американский самолет, который вез оружие, предназначенное для "контрас". Я прочел об этом в газетах и стал выяснять подробности. Мне сказали, что американец, который вел самолет, не имел никаких связей с правительством. Опять же я сказал об этом в своем выступлении по телевидению. Однако позднее я узнал, что этот самолет был отправлен лицами, подчиненными Совету национальной безопасности. Когда в печати появлялись сообщения о незаконных действиях сотрудников американского правительства в Центральной Америке, Билл Кейси утверждал, что эти статьи извращают факты. Я не имел оснований ему не верить. Он принял от прежней администрации совершенно деморализованное учреждение и добился того, что ЦРУ опять стало одной из лучших разведывательных служб в мире.

Позднейшие расследования выявили факты незаконных действий ЦРУ во главе с Кейси, в том числе и нарушения ограничений, налагаемых поправкой Боуленда. Кейси уже нет в живых, и он не может себя защитить, так что мы, по-видимому, никогда не узнаем правду. Но я знаю, что в это время в мозгу Кейси разрасталась смертельная опухоль. Весьма авторитетные нейрохирурги говорили мне, что это могло быть причиной недостаточно взвешенных решений и поступков на последнем этапе болезни.

С Оливером Нортом, когда он служил в штате Совета национальной безопасности, я был едва знаком, хотя мое поверхностное впечатление о нем осталось положительным. Все, что я знал о Норте до "Иран контрас", — это что он когда-то являлся офицером морской пехоты во Вьетнаме и что у него отличный послужной список. Газеты писали — якобы с его слов, — что он неоднократно имел со мной конфиденциальные беседы, но на самом деле я редко видел его в Белом доме и никогда не встречался и не беседовал с ним один на один. Правда, в тот день, когда он покидал СНБ, я позвонил ему по телефону, чтобы попрощаться. По-моему, я его видел на заседаниях СНБ не больше пяти-шести раз, и каждый раз в составе группы подчиненных Бэда Макфарлейна или Джона Пойндекстера.

Все они — Макфарлейн, Пойндекстер, Кейси и, по-види-мому, также и Норт — знали, как я был озабочен судьбой демократического сопротивления в Никарагуа. Они также знали, как огорчала меня позиция конгресса. Возможно, что, зная это и сами будучи убеждены в необходимости сохранить отряды "контрас", они и решили тайно поддерживать "контрас", не ставя меня об этом в известность. Кроме того, они считали, что деятельность контрразведки должна быть окружена абсолютной секретностью, и полагали, что Совет национальной безопасности не связан поправкой Боуленда.

Но всего об этом деле мы не знаем до сих пор.

Я был президентом, стоял у кормила правления и в силу этого несу ответственность за их действия. Но тем, кто спросит, почему мои подчиненные действовали без моего ведома, отвечу так: в то время я был занят не только проблемами Центральной Америки. Мы старались приостановить экономический спад, выступали с новой инициативой по сокращению ядерных вооружений, старались урезать расходы федерального правительства, пытались добиться мирного урегулирования в Ливане и на всем Ближнем Востоке. Моего внимания требовали тысячи больших и малых дел. Президент не в силах осуществлять каждодневный контроль за деятельностью всех своих подчиненных. Его задача — задавать тон, указывать главные направления, очерчивать общие контуры политики и подбирать способных людей для осуществления этой политики. К сожалению, не обходится без накладок, но, если бы я попытался подробно вникать в деятельность сотрудников Совета национальной безопасности, у меня не оставалось бы времени для других не менее важных дел.

64

За две недели до того, как меня и Джорджа Буша привели к присяге на второй срок, в Овальный кабинет пришли по очереди сначала министр финансов Дон Риган, а затем руководитель аппарата Белого дома Джим Бейкер. У них, вернее у Ригана, появилась идея поменяться должностями. Риган признался Бейкеру, что ему наскучило заниматься финансами, а тому за четыре года порядком надоело руководить аппаратом Белого дома. Я поразмыслил и согласился, считая, что администрация выиграет от того, что на эти должности придут люди, полные энтузиазма и новых идей.

Через четыре дня после моего вступления в должность президента Дон Риган принес мне план изменений в системе подчинения аппарата Белого дома, которые, как он считал, упростят его организационную структуру и облегчат работу. И на этот раз я согласился, совершенно упустив из виду, что новая структура расширяет полномочия Ригана за счет других сотрудников Белого дома, затрудняет их доступ ко мне и грозит осложнениями в будущем. Мы договорились с Риганом, что Джим Брейди, смелый и остроумный человек, который все еще находился на излечении после покушения Джона Хинкли, на срок моего президентства сохранит пост пресс-секретаря Белого дома.

За обедом Дон спросил меня о планах на второй срок. Я сказал, что в области внутренней политики я направлю свои усилия на сокращение федеральных расходов и преодоление дефицита бюджета, постараюсь осуществить реформу налогообложения и продолжу модернизацию наших вооруженных сил; на международной арене мои основные задачи — заключить соглашение с Советским Союзом о значительном сокращении вооружений, улучшить отношения с нашими латиноамериканскими соседями, не прекращая борьбы с проникновением коммунизма в Центральную Америку, и постараться размотать клубок противоречий на Ближнем Востоке. Прошло уже больше года с тех пор, как наши морские пехотинцы покинули Бейрут, а кровопролитная междоусобица на Ближнем Востоке все еще шла полным ходом:

— Израильские и сирийские войска все еще оккупировали значительную часть территории Ливана. С помощью Советского Союза сирийское правительство предприняло широкую программу перевооружения, целью которой был "стратегический паритет" с Израилем. Кроме того, Сирия встала на сторону радикалов в их борьбе с умеренными элементами в Организации освобождения Палестины и предоставила убежище наиболее фанатичным членам этой организации.

— Палестинцы, которые раньше соглашались, чтобы их интересы на переговорах о мирном урегулировании на Ближнем Востоке представляли умеренные арабские страны, такие, как Саудовская Аравия и Иордания, сейчас обретали уверенность в себе и требовали, чтобы ООП предоставили место за столом переговоров. Мы знали, что Израиль скорее умрет, чем согласится на это.

— В Ливане продолжалась ожесточенная гражданская война, усугубляя разорение этой некогда процветающей страны — жемчужины Ближнего Востока.

— Наша разведка обнаруживала все больше доказательств связи между Ливией и мировым терроризмом.

— В Тегеране бесчеловечный режим аятоллы Хомейни творил суд и расправу над тысячами иранцев и пытался организовать экспорт исламской революции в соседние страны.

— Поступали сообщения о болезни аятоллы и его близкой и неминуемой кончине. В случае его смерти можно было ожидать дестабилизации положения в этой стратегически важной стране, чем, несомненно, постараются воспользоваться Советы.

— Ирано-иракская война застыла на мертвой точке. Иран грозил запретить проход судов через пролив Ормуз, и обе воюющие стороны заявили о своем праве нападать на танкеры других государств, которые препятствуют передвижению их войск.

— Тем временем проиранская исламская организация "Джихад" и "Партия Аллаха" — "Хизбаллах", группа террористов, которая базировалась в Сирии и находилась под контролем и на содержании "Стражей исламской революции", развернули беспрецедентную кампанию терроризма против граждан Соединенных Штатов. У нас были основания полагать, что взрыв в нашем посольстве в Бейруте и нападение на лагерь морских пехотинцев в 1983 году были организованы "Хизбаллах", так же как и нападение на посольский флигель год спустя.

Захват Ираном наших заложников в Тегеране и беспомощность американского правительства перед лицом этого неслыханного нарушения международных норм натолкнули террористов "Хизбаллах" на мысль, что похищение и истязание ни в чем не повинных американцев можно использовать как орудие давления на Соединенные Штаты, чтобы заставить их отказаться от своей политики на Ближнем Востоке. В начале 1985 года в руках террористов находилось пятеро заложников, включая Уильяма Бакли, который возглавлял отдел ЦРУ в Бейруте. В первые дни нового 1985 года был похищен еще один американец, отец Лоуренс Мартин Дженко, глава католической службы милосердия в Ливане. Можно было ожидать, что за ним последуют новые жертвы.

Проблема, как вызволить наших заложников, досталась мне в наследство от Джимми Картера, и я покинул Белый дом, так и не найдя ей решения.

На одном утреннем заседании Совета национальной безопасности кто-то вручил мне альбом с фотографиями. Сначала мне показалось, что это просто полученные с самолета снимки какой-то пустынной местности. Потом я узнал "Ранчо дель сьело" и разглядел свою лошадь Эль-Аламейн и лошадь Нэнси — Ноу Стрингз. Обе они паслись в загоне. Снимки были сделаны с одного из наших спутников с расстояния в несколько сотен миль. Кому-то показалось, что мне это будет интересно.

Наши искусственные спутники поставляли нам бесценные сведения, помогавшие оценить вооруженную мощь других стран. С их помощью мы узнавали многое о враждебных нам государствах. Разумеется, у нас также были разведчики — смелые люди, чьи имена никогда не станут известны американскому народу, — которые рисковали жизнью, чтобы предотвратить потенциально разрушительные террористические акты против нашей страны. Подробности этих операций я не имею права разглашать даже сегодня, потому что это поставит под удар нашу агентуру.

И все же, хотя у нас была первоклассная космическая техника, а Билл Кейси поднял нашу секретную службу на небывалую высоту и Америка обладала огромной военной мощью, мне пришлось убедиться — как и до меня президенту Картеру, — что глава самого могучего в мире государства беспомощен, когда речь идет о сравнительно простой задаче — найти и освободить американского гражданина, которого держат в плену далеко от Америки.

Террористы, похитившие наших граждан в Ливане, часто перевозили их с места на место, обычно по ночам, и содержали поодиночке в разных помещениях. Нашей разведке иногда удавалось внедрить своих людей в террористические группы на Ближнем Востоке, но таких агентов было слишком мало, а групп, движимых ненавистью к Соединенным Штатам, — десятки. Было чрезвычайно трудно установить, какая именно из этих разбойничьих организаций провела тот или иной террористический акт. Большинство террористов непрерывно перемещались, скрываясь среди гражданского населения городов или в опорных пунктах в пустыне, или в горах. Иногда одна из групп брала на себя ответственность за террористический акт, которого она не совершала, а иногда ответственность за одно и то же зверство брали на себя сразу две или три группы.

Хотя мы не прекращали поисков ни на минуту, было очень трудно установить, где в данный момент находится тот или иной заложник. Мы создали специальные ударные отряды для операций по спасению заложников. Но, даже когда мы точно знали, что в таком-то доме содержатся заложники, мы не смели просто взять дом штурмом, так как опасались, что к тому времени, когда мы до них доберемся, их уже не будет в живых. Даже слух или заметка в газете о предполагаемом освобождении могли оказаться для них смертным приговором.

Таким образом, у нас были связаны руки, и не только из-за угрозы жизни заложников. Мы принципиально отказывались вступать в переговоры с террористами — это значило бы провоцировать их на новые и новые похищения. Наша государственная политика исключала массовые репрессивные меры в борьбе с терроризмом. Некоторые члены администрации поддерживали лозунг Менахема Бегина — "око за око" — и считали, что необходимо организовывать убийство главарей тех групп, которые совершили акты терроризма против Соединенных Штатов и их граждан. Но Америка на это пойти не могла. В самом начале своего президентства я подписал приказ, запрещающий прямое или косвенное участие в убийствах при проведении скрытых операций. В частности, и по этой причине нашим агентам было так трудно проникнуть в террористические группы — во многих из них от вновь принимаемых членов требовали, чтобы они подтвердили свою преданность убийством какого-нибудь врага этой организации.

В результате наших поисков, как, например, после взрыва в бараках морских пехотинцев, нам часто удавалось собрать сведения, которые давали основание — но не стопроцентную уверенность — предполагать, что виновники находятся в таком-то месте. Но я несколько раз отвергал предложения провести массированный удар по этому объекту. Я не считал себя вправе принимать решение, которое может повлечь за собой гибель невинных. Джордж Шульц и Кэп Уайнбергер разделяли мою позицию. Кроме того, мы знали, что, даже если покараем виновных, можем навредить американским заложникам. У нас практически не было выбора, и я провел много бессонных часов, стараясь придумать, как спасти заложников. Перед моим мысленным взором проходили образы этих несчастных. А в мае 1985 года к ним прибавилась еще одна фигура — Дэвид П. Джекобсен, менеджер американского университета в Бейруте. Это был седьмой американец, похищенный в Ливане.

Как президент Соединенных Штатов, я считал себя обязанным добиться освобождения всех этих людей.

Почти каждое утреннее заседание Совета национальной безопасности я начинал вопросом: "Как дела с заложниками в Ливане?"

Я по-прежнему видел ключ к достижению прочного мира на Ближнем Востоке и прекращению национальных и религиозных распрей, жертвами которых стали наши заложники, в выработке соглашения, которое признавало бы право Израиля на существование в обмен на территориальные уступки Израиля палестинцам и предоставление им автономии. Мы не выберемся из клубка противоречий, пока не разрешим проблему палестинцев и не обеспечим безопасность Израиля.

Я считал необходимым идти на сближение с умеренными арабскими странами, о чем и говорил королю Саудовской Аравии Фахду, президенту Египта Хосни Мубараку и королю Иордании Хусейну, которые по отдельности приезжали в Вашингтон весной 1985 года. Все они обещали содействие нашим усилиям добиться умиротворения на Ближнем Востоке. Взамен все они просили у нас оружие и настаивали на более справедливом, как они выражались, распределении американской помощи на Ближнем Востоке.

Саудовская Аравия, естественно, больше всего заботилась о безопасности своих нефтяных месторождений. Король Хусейн, который проявил незаурядное мужество, пытаясь убедить своих арабских соседей примириться с существованием Израиля, сказал мне, что своими усилиями он заслужил неприязнь Сирии и опасается ее нападения. И король Хусейн, и король Фахд говорили, что им необходимо современное американское оружие для целей обороны, тогда как израильтяне расценивали оружие в руках арабов как угрозу своей безопасности.

Мне понравился Шимон Перес, который сменил Бегина на посту премьер-министра Израиля. Человек государственного ума, он более реалистически, чем Бегин, подходил к проблемам Ближнего Востока и признавал, что проблемы региона могут найти решение только с учетом интересов палестинских беженцев. В конечном итоге, к моему разочарованию, он не сумел перейти от слов к делу — ему противостояла в кнессете сильная оппозиция, которая была против любого соглашения с палестинцами и умеренными арабскими странами. Хотя Перес, как и Бегин, возражал против продажи Соединенными Штатами оружия Саудовской Аравии и Иордании, он с большей готовностью, чем его предшественник, выслушивал мои соображения о необходимости улучшения отношений с умеренными арабами и — в отличие от многих израильских лоббистов в нашей стране — не отказывался рассматривать альтернативные варианты. И хотя в начале 1985 года моя администрация получила согласие конгресса на значительное увеличение финансовой помощи Израилю, сторонники Израиля в конгрессе продолжали блокировать наши усилия несколько уравнять нашу помощь странам Ближнего Востока и добились запрета на продажу современного оружия умеренным арабским странам. В результате мне так и не удалось укрепить связи с этими странами в такой мере, как хотелось бы. Опять конгресс — собрание из 535 человек — брался определять внешнюю политику Соединенных Штатов.

В начале июня 1985 года на Ближнем Востоке произошло новое чрезвычайное происшествие. Вот что я писал об этом в дневнике:

"14 июня

Меня разбудили в семь часов утра и сообщили, что самолет компании ТВА, рейс 727, большинство пассажиров которого составляли американские туристы, был захвачен террористами после вылета из Афин и приземлился в Бейруте, где угонщики — двое мужчин, вооруженные револьверами и гранатами, — отпустили 19 женщин и детей. Затем самолет полетел в Алжир. Там террористы потребовали освобождения содержащихся в израильских тюрьмах шиитов, угрожая в противном случае убить пассажиров. В Алжире они отпустили еще 21 человека, в основном женщин и детей. К вечеру самолет взлетел с алжирского аэродрома и направился назад, в Бейрут.

15 июня

Опять звонок ранним утром. Самолет приземлился в Бейруте примерно в 2.20 ночи по местному времени. Террористы застрелили одного заложника и выбросили его тело на посадочную полосу. Как выяснилось позднее, в последовавшей неразберихе еще десять террористов из шиитской группировки во главе с Набихом Берри, которая держала под своим контролем аэропорт, поднялись на борт самолета. Еще затемно самолет опять вылетел в Алжир, где они освободили несколько пассажиров-греков в обмен на грека, который провел их на борт в Афинах и уже был арестован. Он поднялся в самолет. Затем они освободили еще 53 человека — женщин и детей. На борту осталось примерно 40 мужчин, в основном американцев, но потом они отпустили еще десятерых. Сейчас на борту всего 33 человека — три члена команды и 30 пассажиров-мужчин…

16 июня

После многочисленных разговоров по телефону мы приняли решение отменить мое выступление по телевидению. Мы с Нэнси возвратились в Белый дом. Днем состоялось совещание Совета национальной безопасности. Что делать — неясно. У нас есть отряд специального назначения в Бейруте, но ввиду враждебной обстановки в городе использовать его невозможно.

Террористы по-прежнему требуют освобождения шиитов, содержащихся в израильских тюрьмах. Израильтяне и так намеревались их освободить в течение ближайших недель, но они не хотят идти на поводу у угонщиков. Мы решили подождать решения, которое примет кабинет министров Израиля.

17 июня

День начался, как всегда, с телефонного звонка ранним утром от Макфарлейна. Набих Берри забрал заложников у террористов, и их увезли куда-то в Западный Бейрут.

Он назначил цену за их освобождение — 760 шиитов, которые находятся в руках израильтян. Израиль заявил, что готов их освободить, но только если Соединенные Штаты обратятся к ним с такой просьбой на правительственном уровне. Таким образом, я буду должен отказаться от нашего правила никогда не вступать в переговоры с террористами. А делать это, то есть вступать в переговоры с террористами, — значит поощрять терроризм…

18 июня

Сегодня Берри освободил трех заложников: грека и его подругу-американку и восемнадцатилетнего армянина.

…Вечером провел пресс-конференцию. На меня обрушился град вопросов об угоне самолета с американскими пассажирами. Кажется, я с честью вышел из положения. В адрес Белого дома поступило рекордное количество писем и телеграмм с откликами на пресс-конференцию. Около 74 процентов поддерживают мою позицию.

19 июня

Только одна новость об угоне самолета: у командира корабля удалось взять интервью через окошко самолета. Он подтвердил, что на борту остались только команда — три человека — и охрана шиитов. Замечательный человек этот командир — абсолютно спокоен…

20 июня

Мы наконец решили воспользоваться великодушным предложением Алжира, который намерен обратиться к Набиху Берри с просьбой передать им заложников. Для него это — выход из положения. Алжир попросил нас выяснить, как Израиль собирается поступить с 766 шиитами, если в Ливане не останется американских заложников. Получив от нас эту информацию, Алжир будет опираться на нее в переговорах с Берри. Однако израильтяне заняли неконструктивную позицию. Они сделали публичное заявление, что отпустят шиитов, только если мы их об этом официально попросим. А этого мы сделать не можем. Нельзя позволять террористам извлекать выгоду из своих преступлений.

21 июня

Сегодня ездил в Даллас, где выступал на конференции Международного клуба львов. После выступления встретился с семьями нескольких заложников. Они, разумеется, в страхе за своих близких и спрашивали у меня, есть ли надежда их вызволить. Я сказал, что надежда есть, и, кроме того, заверил их, что мы не собираемся предпринимать военных операций, которые грозили бы жизни заложников. Кажется, мне удалось их успокоить. Мы окончательно решили принять посредничество Алжира. Но Алжир хочет иметь возможность заверить Берри, что, как только заложники будут освобождены, израильтяне освободят заключенных-шиитов. Мы сумели получить от израильтян такое обещание. Нам сильно напортило публичное заявление министра иностранных дел Израиля Рабина о том, что они освободят шиитов, только если Соединенные Штаты официально об этом попросят.

24 июня

Заседание группы планирования СНБ относительно положения в Бейруте. Билл Кейси считает, что мы должны обеспечить для Берри какой-то фиговый листок, иначе ему грозит месть фанатиков за выдачу нам заложников. Билл предложил направить к нему нашего представителя, который бы потребовал от него гарантий безопасности Израиля в Южном Ливане, в обмен на что те освободят семьсот с лишним шиитов, которые находятся у них в тюрьмах. Я со своей стороны предложил обратиться к сирийскому президенту Асаду с просьбой передать Берри наш ультиматум — либо он сделает смелый шаг и освободит наших заложников, либо — если будет упорствовать — мы предпримем санкции: закроем бейрутский аэропорт, заблокируем гавани Ливана и т. п. до тех пор, пока он не освободит наших людей. Я согласен, что какой-то фиговый листок необходим, но, на мой взгляд, так же необходима угроза ответных (невоенных) мер.

26 июня

Заседание Совета национальной безопасности: появилась надежда на благополучное возвращение заложников. Берри (по совету Асада) предложил перевести их в посольство какой-нибудь западной страны в Бейруте или Сирии, где они, предположительно, останутся до тех пор, пока Израиль не освободит всех шиитов. Мы предпочитаем, чтобы это была Сирия, и не намерены оставлять там заложников на неопределенное время. Израильтяне в скором времени начнут освобождать шиитов. Мы хотим, чтобы четко просматривалась связь между освобождением шиитов и освобождением заложников. Сегодня Берри освободил заложника, которому стало плохо с сердцем. Так что появились основания для оптимизма. Мне только что доложили, что у Берри есть собственность в Соединенных Штатах — два магазина и несколько заправочных станций. Возможно, это можно использовать как рычаг для давления на него.

27 июня

Один заложник уже дома, и идут разговоры, что остальных переведут во французское посольство в Бейруте или Дамаске. Пока ничего нового не произошло. Берри утверждает, что не волен решать вопрос о судьбе заложников. Каддафи ведет переговоры с Ираном и Сирией о террористической войне против Соединенных Штатов…

28 июня

(Ездил в Чикаго)…где встречался с семьями некоторых заложников, а также с семьей преподобного Дженко, одного из семи похищенных американцев. Рассказал им, что делаем для освобождения их близких. Какие у нас замечательные люди! Перед самым концом встречи один юноша, отец которого находится в руках террористов, сказал, что одобряет наши действия и согласен, что мы не должны вступать в сделку с террористами… Остальные его поддержали.

Вернулся в Вашингтон в 5.15 вечера. Совещание группы планирования СНБ. Получено сообщение, что Сирия пригласила наших корреспондентов приехать завтра утром в Дамаск присутствовать при прибытии заложников. Может быть, наконец наши надежды сбудутся.

29 июня

Получили сообщение, что наши заложники, за исключением четырех человек, переправлены на автобусе Красного Креста в здание, находящееся в миле от бейрутского аэропорта. Я собирался выступить перед представителями прессы в 9 часов утра. Во время завтрака мы с Нэнси включили телевизор. Оказалось, что наши заложники все еще в Бейруте, а вовсе не в Дамаске. Ни Берри, ни Асад не смогли вызволить оставшихся четырех заложников, которых держат эти бандиты из "Хизбаллах". Через несколько часов стало ясно, что сегодня уже ничего нового не произойдет.

30 июня

Поступило сообщение, что заложники выехали на машинах Красного Креста по направлению к Дамаску. Дорога заняла гораздо больше времени, чем предполагалось. Оказывается, в каждой деревушке их встречали ликующие толпы, и это задержало их в пути. Примерно без четверти четыре по нашему времени они прибыли в отель "Шератон" в Дамаске.

Обедали сегодня у Джорджа Шульца. Присутствовал также О Бай. Наконец-то у нас отлегло от сердца. Перед обедом я выступил из Овального кабинета с телевизионным обращением к народу, а Джордж провел пресс-конференцию. К моменту моего выступления заложники уже вылетели из Дамаска на нашем военном самолете…

Понедельник. 1 июля

Утром узнал, что заложники уже на нашей военно-воздушной базе в Висбадене. Кажется, они и их родственники, которые вылетели в Германию, чтобы их там встретить, будут здесь завтра во второй половине дня. Мы с Нэнси собираемся встречать их в аэропорту.

На заседании группы планирования СНБ обсуждали программу дальнейших действий. У нас связаны руки — в плену у террористов все еще находятся семеро похищенных американцев. Я позвонил Асаду, поблагодарил его за помощь и попросил принять участие в судьбе этих семерых. Он один пользуется каким-то влиянием у захвативших их фанатиков. В ответ он несколько раздраженно упрекнул меня, что мы собираемся напасть на Ливан. Я ответил, что ничего подобного мы не замышляем, но сделаем все возможное, чтобы люди, виновные в гибели наших юношей, понесли заслуженную кару. Подробно доложил об этом эпизоде на заседании кабинета министров…

2 июля

Ездили с Нэнси на могилу Роберта Стезерна (водолаза военно-морского флота), который во время захвата был убит террористами и выброшен из самолета. Встретили на кладбище его сестру. Затем отправились на вертолете на военно-воздушную базу "Эндрюс" встречать заложников и членов их семей. На душе было очень тепло.

3 июля

Совещание группы планирования СНБ относительно семи американцев, похищенных на Ближнем Востоке, и вообще о положении в Ливане. Результаты неутешительные. Некоторые члены группы считают, что мы должны как-то покарать террористов. На мой взгляд, любая карательная операция поставит под угрозу жизнь семерых заложников. Мы собираемся обратиться к другим государствам с предложением закрыть бейрутский аэропорт… мы знаем, кто именно эти двое угонщиков, которые убили Роберта Стезерна. Но как заполучить их для суда в Соединенных Штатах? В общем, охватывает чувство беспомощности, хотя мы все радуемся освобождению заложников".

В результате угона самолета компании ТВА один американец погиб, остальные тридцать девять человек благополучно вернулись домой. На это понадобилось 17 дней, но мы не вступили ни в какие сделки с террористами. Заложники были на волосок от гибели, и Америка имела основания ликовать, когда они вернулись домой живыми и невредимыми. Но семеро американцев все еще оставались в плену в Ливане. Я говорил себе, что не успокоюсь, пока не добьюсь их освобождения.

65

Через полторы недели после возвращения пассажиров угнанного самолета я отправился в военно-морской госпиталь в Бетесде, штат Мериленд. Мои мысли все еще были заняты проблемой международного терроризма. За эти полторы недели государственный департамент обратился к некоторым нашим союзникам с предложением разработать совместные санкции по отношению к странам, которые предоставляют убежище международным террористам, но отклик был весьма вялым: многие из западноевропейских стран поддерживали тесные связи со своими прежними колониями на Ближнем Востоке и не хотели терять выгодные экономические отношения.

Я собирался пробыть в Бетесде только один день и наутро уехать в Кемп-Дэвид.

Мой тесть, по профессии хирург, всегда твердил мне про необходимость проходить ежегодное медицинское освидетельствование, ибо это дает возможность обнаруживать потенциально серьезные заболевания на ранней стадии, когда они еще легко поддаются излечению. В частности, говорил он, люди никогда не умирали бы от рака толстой кишки, если бы ежегодно проходили врачебный осмотр, потому что такой осмотр выявляет ранние симптомы и последующее лечение предотвращает развитие злокачественной опухоли. В толстой кишке, говорил он, часто образуются полипы. Одна из двух разновидностей, если ее запустить, перерождается в раковые клетки. При прорастании опухоли через стенку кишки возникает опасность метастазов.

Мы с Нэнси всегда следовали совету ее отца и проходили ежегодное медицинское обследование. Наш опыт подтверждает мудрость этого совета, и я горячо рекомендую всем ему следовать.

Весной 1985 года доктора обнаружили у меня в толстой кишке небольшой полип. По их словам, он не представлял опасности, но на всякий случай его лучше было удалить. Я уже однажды перенес подобную операцию и знал, что она собой представляет.

Утром в пятницу я выпил малыми порциями два литра снадобья, которое они называют "облегчитель" и которое очищает желудочный тракт (и как!). Как я уже говорил, я прибыл в Бетесду во второй половине дня в пятницу 12 июля и предполагал уехать на следующий день. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Удалив ранее обнаруженный небольшой полип, хирурги решили осмотреть всю толстую кишку и несколько глубже обнаружили большой плоский полип — того самого сорта, который имеет тенденцию перерождаться в злокачественную опухоль. Надо было решать: ехать ли мне, как запланировано, в Кемп-Дэвид, а через несколько дней вернуться в госпиталь и опять целый день заниматься очисткой кишечника или уж остаться здесь на ночь и разделаться с полипами в один присест?

Я столько натерпелся от "облегчителя", что без труда сделал выбор: лучше уж сразу.

Прежде чем меня уложили на каталку и повезли в операционную, я подписал документ, в котором, согласно двадцать пятой поправке к конституции, поручал Джорджу Бушу исполнять обязанности президента в течение того времени, пока буду находиться под наркозом и, следовательно, буду недееспособен. Мне сделали укол пентатола, и я проснулся через несколько часов с тяжелой головой, помутненным сознанием и свежим швом, пересекавшим живот сверху донизу. Ко мне было подсоединено множество трубок и шлангов. Все внутри страшно болело, и было трудно дышать.

Доктора сказали, что полип выглядел весьма подозрительно и они послали ткани из близлежащих лимфатических узлов на биопсию. Результат будет известен лишь в понедельник.

Несколько часов спустя, когда ко мне полностью вернулась ясность сознания, я подписал документ, в котором возвращал себе временно переданные Джорджу Бушу полномочия президента.

Нэнси стала развешивать по стенам палаты фотографии, которые привезла из дома. Такая у меня жена — куда бы нас ни занесла судьба, она сразу начинает вить гнездо. Знакомые фотографии несколько скрасили мне первые два дня после операции, когда я сильно страдал от боли и почти не спал.

Кстати, удивительное совпадение: всего за две недели до этого мой брат перенес примерно такую же операцию.

В понедельник, когда мне привезли из Белого дома дневник, я записал в нем: "Нэнси принесла еще несколько фотографий, цветы и массу приветов и пожеланий скорейшего выздоровления. Сегодня утром я заснул и проспал до обеда. Боли почти нет. В тканях, которые послали на биопсию, обнаружены раковые клетки. Доктора клянутся, что вырезали все подозрительное, но все же мне теперь надо будет регулярно проверяться в течение пяти лет. Ночь с понедельника на вторник провел плохо. Без конца просыпался и утром чувствовал себя совсем разбитым. Однако встал с постели и немного прошелся".

Во вторник ко мне в больницу пришел Дон Риган, и мы занялись текущими делами. Нэнси развесила по стенам еще несколько фотографий. Как всегда — вот уже тридцать с лишним лет, — она была рядом, когда я в ней нуждался, красивая, цветущая, веселая, со своей неповторимой улыбкой. Как мне все-таки повезло с женой!

На стенах моей палаты вскоре не осталось свободного места — повсюду висели окантованные цветные фотографии ранчо, Кемп-Дэвида и нашей семьи. За дверью палаты на столиках стояли вазы с цветами, которые мне прислали со всех концов света. "Мне делается легче, когда я гляжу на них, — писал я в дневнике. — Сегодня гулял по коридору. Нэнси принесла в детскую палату воздушные шарики и цветы, а дети подарили ей свои рисунки. Когда она присела у постели одного мальчика (тринадцати лет), его пульс подскочил с 70 до 130. Во вторник ночь прошла спокойнее. Спал, не просыпаясь, до пяти часов утра…"

В среду 17 июля я чувствовал себя значительно лучше, хотя кое-где еще и побаливало. Приходили Джордж Буш, Дон Риган и еще несколько сотрудников Белого дома, и мы обсуждали бюджетные бои в конгрессе. Моя следующая запись в дневнике, хотя я об этом в то время не подозревал, касается события, которое послужило началом дела "Иранконтрас".

"Чудо из чудес, — писал я. — Впервые за эти дни мне разрешили что-то съесть, а не влили через трубку. Выпил чашку чая. Сижу и жду, что будет. Вечером выпил еще чашку, и опять обошлось. Доктор сказал, что, может быть, завтра удалит трубку. Какие-то иранцы зондируют почву. Завтра приедет Бэд Макфарлейн, чтобы это обсудить. Может быть, наконец-то удастся освободить семерых заложников в Ливане. Судя по всему, иранская экономика не выдерживает напряжения войны с Ираком".

Я до сих пор имею "зуб" против газет, которые писали по поводу моей операции: "У президента рак". А на самом деле у президента рака уже не было. Да, доктора обнаружили у меня опухоль, которая перерождалась в раковую. Они вырезали ее и на всякий случай часть кишки. Но в соседних тканях раковых клеток не было. Рак развивался в полипе, а полип был удален. Да, я перенес довольно тяжелую операцию, но об этом не стоило писать в таких тонах.

Нечто очень похожее произошло дней через десять после моей выписки из больницы.

У меня уже много лет была на носу небольшая шишка, которую я считал прыщиком. Когда я вернулся из больницы домой, обнаружил, что эта шишка немного воспалилась. Я решил, что лейкопластырь, который удерживал на месте трубку в носу, вызвал раздражение. Однако, когда на шишку посмотрел дерматолог, он решил отщипнуть от нее кусочек и послать на биопсию. Анализ показал, что это — карцинома, которая не представляет собой серьезной опасности, но которую лучше удалить.

И опять в некоторых газетах появились сообщения, что у меня рак. Доктора говорили, что такие карциномы весьма обычны у людей, которые проводят много времени на солнце. За год до этого у Нэнси с верхней губы удалили точно такую же карциному. Я же почти всю жизнь провел под открытым небом — с того самого времени, как начал работать спасателем. Я очень любил загорать и почти никогда не знал солнечных ожогов. А когда стал киноактером, мне пришлось загорать поневоле, потому что грим не ложился на мое лицо. Каждую весну я раньше всех начинал нарабатывать загар. Теперь доктора сказали, что мне надо поменьше бывать на солнце или по крайней мере надевать шляпу и застегивать до горла рубашку. Вечером я записал в дневнике: "Во время операции по поводу полипа доктора обнаружили у меня дивертикулы — полости в стенках кишечника, которые воспаляются, если их забивают мелкие частички пищи, — и запретили мне есть арахис и воздушную кукурузу. А я с детства обожал воздушную кукурузу и мог бы, кажется, прожить на ней одной. Никогда бы не поверил, что смогу от нее отказаться. А вот пришлось".

Через три недели после выписки из больницы доктора разрешили мне уехать на ранчо, чтобы там окончательно восстановить силы.

Там было даже лучше, чем всегда, и в течение трех недель стояла чудесная погода. Но, по правде говоря, нам с Нэнси порой даже хотелось, чтобы спустился туман или побрызгал дождик.

Дело в том, что на ранчо мы обычно наслаждались уединением. Но на этот раз, включив в первый же вечер телевизор, мы увидели на экране самих себя. Оказывается, телевизионщики нашли местечко в горах, примерно в трех милях от ранчо, откуда они могли следить буквально за каждым нашим шагом. Не могу сказать, чтобы нам нравилось все время ощущать на себе наведенные камеры.

Как я уже говорил, не считая Кемп-Дэвида, ранчо было единственным местом, где мы были за пределами внимания прессы и телевидения и где могли пойти гулять, как обычные смертные. За истекшие четыре года мы это особенно оценили. А теперь весь мир мог наблюдать, как мы расхаживаем по ранчо. У камер было такое сильное увеличение, что нас даже было видно через окна.

Нэнси, однако, придумала, как им отплатить. Зная, что на нас направлены камеры, она подняла транспарант с лозунгом, под которым проводила кампанию против наркотиков: "Ты можешь сказать НЕТ!"

66

Еще в Бетесде Бэд Макфарлейн уведомил меня, что с ним тайно связались представители Израиля и передали сообщение от влиятельной политической группы умеренных иранцев. Эти "разочарованные" члены иранского правительства хотели установить контакт с правительством Соединенных Штатов как первый шаг на пути к восстановлению официальных отношений между нашими странами, что, по их мнению, произойдет, как только умрет аятолла Хомейни. Бэд возвращался к этому вопросу при наших последующих встречах, говорил, что хочет встретиться с этими иранцами и выяснить, насколько серьезны их намерения, и спрашивал моего согласия на это.

В то время по всему миру распространилось известие, что аятолла смертельно болен. Затянувшаяся война с Ираком зашла в тупик, иранская экономика была подорвана, и по сообщениям разведки в стране образовалось несколько политических группировок, которые намеревались бороться за власть после его смерти. С нашей точки зрения, восстановление дружеских отношений с этой стратегически важной страной — и вытеснение оттуда советского влияния — было весьма заманчивой перспективой. При шахе мы имели возможность вести наблюдение за действиями его соседа, Советского Союза. В наших интересах было, чтобы на смену режиму Хомейни пришло умеренное и дружественно расположенное к Соединенным Штатам правительство.

Мы уже давно предпринимали тайные усилия положить конец ирано-иракской войне и тем ослабить напряженность в этом районе, которая была на руку Советам. Мы также пытались предугадать развитие событий в Иране после смерти Хомейни. Я посетил Иран незадолго до изгнания шаха и встречался с рядовыми гражданами Ирана как в Тегеране, так и в провинциях. Они вовсе не были похожи на фанатиков из окружения Хомейни. Я не удивился, узнав, что в иранском правительстве есть умеренные силы, которые хотят положить конец деспотической теократии, навязанной стране Хомейни и его головорезами. Поэтому нас заинтересовало предложение Израиля выступить в качестве посредника и помочь нам установить связь с политическими деятелями, которые имели шанс вскоре оказаться у кормила правления Ирана.

Тут был еще один весьма важный момент: по словам израильтян, чтобы доказать нам искренность своих намерений, эти люди обещали добиться освобождения наших семерых заложников. Поначалу предложение израильского правительства не породило у меня особых надежд. К тому времени у нас уже сорвалось несколько многообещающих планов освобождения заложников. Но я был готов ухватиться за любую возможность. Хорошо, сказал я, мы пошлем в Израиль группу доверенных лиц для переговоров с теми людьми, которые предложили выступить в качестве посредников.

Это и положило начало делу "Иранконтрас".

В ходе переговоров мы узнали, что иранцы просят нас разрешить Израилю продать им некоторое количество противотанковых ракет ТОУ. По их словам, это укрепит престиж умеренных и покажет, что у них действительно налажена связь с высокопоставленными лицами в американском правительстве. (Ранее ни о каких поставках оружия речи не шло.)

У Израиля был большой запас ракет ТОУ. Они просили нашего разрешения отправить сколько-то этих ракет умеренным иранцам. Иранцы заплатят за них Израилю, а Соединенные Штаты — за деньги — дошлют Израилю ракеты взамен проданных. Макфарлейн представлял эту сделку между Израилем и умеренными иранцами как нечто не имеющее прямого отношения к Соединенным Штатам, хотя нам и придется снять запрет на перепродажу американского оружия Ирану.

Сначала я ответил категорическим отказом. Нет, сказал я, мы не ведем деловых отношений со странами, которые пособничают терроризму. Я велел Макфарлейну отвергнуть это предложение.

Тогда сторонники этой сделки в Израиле прислали нам доказательства того, что иранцы, с которыми они ведут переговоры, — противники терроризма и даже боролись против него. Мы считали, что разведывательные службы Израиля весьма компетентны в вопросах, касающихся Ближнего Востока, и приняли их заверения на веру. Мне сказали, что за этим предложением стоит сам премьер-министр Израиля Перес и что переговоры с иранцами ведут близкие к нему люди.

Газеты писали, что аятолла вряд ли доживет до конца недели. Даже без настояний Макфарлейна я понимал, что нам следует установить связь с ответственными людьми, которые, возможно, скоро придут к власти в Иране. Нам представлялась реальная возможность оказать влияние на судьбы Ближнего Востока, взять на себя инициативу и опередить Советы в стратегически важном регионе. Как я уже сказал, мы хотели, чтобы в Иране к власти пришли умеренные. Я бы и слушать не стал, если бы израильтяне сказали, что собираются продать американские ракеты аятолле или его спецотрядам, которые не подчинялись командованию иранской армии. Мне казалось вполне естественным, что умеренные деятели Ирана, оппозиционно настроенные к авторитарному режиму аятоллы, хотят получить оружие, чтобы укрепить свое положение и завоевать авторитет у командования иранской армии. Вооруженные силы Ирана были во многом независимы от аятоллы. Не так уж редко группировки, борющиеся за власть в какой-либо стране — в том числе и сторонники демократии, — призывали на помощь военных.

Короче говоря, как только мы получили заверения Израиля о надежности их иранских партнеров, я незамедлительно дал свое согласие. Собственно говоря, я просто снял свои возражения против действий независимого государства — Израиля. Мы никакого оружия в Иран поставлять не собирались. Мне сказали, что несколько ракет ТОУ особенно не повлияют на баланс сил в ирано-иракской войне. И я согласился не препятствовать продаже Израилем небольшой партии оружия Ирану, если это добавит их стороне весу на переговорах. Но я поставил одно условие — чтобы умеренные иранцы использовали свое влияние в "Хизбаллах" и добились освобождения наших семерых заложников.

Иранцы передали, что это в их силах и что они это обязательно сделают. Заложников должны были передать нам в сентябре на морском берегу севернее Триполи. В случае, если окажется, что заложников не освободили, Израиль расторгнет сделку и вернет обратно самолеты с грузом ракет.

Через несколько часов после доставки ракет в Иран был освобожден преподобный Бенджамин Уэйр, которого продержали в плену в Бейруте шестнадцать месяцев. Два дня мы ожидали освобождения остальных заложников. Потом нам сообщили, что их освобождение задерживается по вине террористов, в руках которых они находятся, но что оно обязательно состоится в ближайшем будущем. Мы были, естественно, разочарованы, но по крайней мере один заложник вернулся домой, и это уже было неплохо. Оставалось только ждать.

Все это время я был страшно занят: предстояла первая встреча с новым советским лидером Михаилом Горбачевым; в конгрессе обсуждались важные вопросы внутренней политики; на Филиппинах разворачивались события, которым было суждено привести к падению Фердинанда Маркоса; разведка получала все новые подтверждения того, что Ливия финансирует террористические акты — правильнее было бы их назвать бессмысленными зверскими убийствами — в разных частях света. А на Ближнем Востоке, где и никогда-то не было спокойствия, в начале октября, после того как израильтяне совершили налет на штаб-квартиру Арафата в Тунисе, обстановка снова резко обострилась.

При налете погибло много женщин и детей, и палестинские радикалы грозили ответными акциями против Израиля и Соединенных Штатов. Три дня спустя исламская организация "Джихад" объявила о казни одного из наших заложников — сотрудника ЦРУ Уильяма Бакли. (Позднее мы узнали, что Бакли, по-видимому, за несколько месяцев до этого умер, не выдержав условий плена.) А еще через шесть дней четверо вооруженных палестинцев захватили в Средиземном море итальянское туристское судно "Ахилле Лауро".

Опять на Ближнем Востоке возникла угроза жизни американских граждан. Из ста пассажиров и членов команды судна по крайней мере половина были американцы, и их держали на судне в качестве заложников. Угонщики заявили, что, если Израиль не освободит пятьдесят палестинцев, которые содержатся в его тюрьмах, они начнут убивать американцев одного за другим. Следующие двое суток прошли в приготовлениях спецгруппы морских десантников к штурму "Ахилле Лауро" для освобождения заложников из рук террористов. Я считал, что пора нанести террористам ответный удар, хотя нападение на судно, несомненно, могло повлечь жертвы.

Необходимость незамедлительных мер стала очевидной после того, как террористы действительно убили одного из пассажиров — шестидесятидевятилетнего Леона Клингхоффера, который мог передвигаться только в инвалидной коляске. Палестинцы застрелили его и выбросили труп в море.

Однако спасательная операция не состоялась. Видимо, считая, что доказали нам реальность своей угрозы, угонщики отвели судно в Порт-Саид и там сдались египетским властям. Мы потребовали по дипломатическим каналам, чтобы Египет выдал их американскому или итальянскому правосудию. Но президент Мубарак объявил, что их уже передали представителям ООП и те вывезли их из Египта.

На следующий день я отправился в Чикаго, где было запланировано два выступления. В Чикаго мне сообщили, что угонщики все еще в Египте и что египетский авиалайнер должен вывезти их в Тунис, где ООП готовит им встречу как героям. Наша разведка узнала точное время вылета самолета.

Уже на борту самолета по пути назад в Вашингтон я утвердил план, согласно которому американские истребители должны были перехватить египетский авиалайнер и вынудить его совершить посадку на американской военно-воздушной базе в Средиземном море. Мы намеревались или привезти угонщиков в Соединенные Штаты, или передать их итальянским властям. "Разумеется, — записал я, находясь в самолете, — мы не будем стрелять в египетский самолет. Наши истребители возьмут его в кольцо и вынудят изменить курс".

Мне казалось, что наконец-то есть надежда, что террористы предстанут перед судом. К счастью, эта надежда оправдалась.

Почти в то самое время, когда самолет, на котором я летел, зашел на посадку на базе "Эндрюс", четыре наших истребителя, базировавшихся на авианосце "Саратога", перехватили египетский "Боинг-737", на котором летели угонщики, и заставили его приземлиться на американо-итальянской военно-воздушной базе в Сицилии. Я не ложился спать до глубокой ночи, поддерживая постоянную телефонную связь с Италией.

После того как самолет совершил посадку, мы хотели, чтобы угонщиков взял под стражу спешно переброшенный туда отряд морских десантников. Затем мы намеревались вывезти террористов в Америку и там предать их суду. Но итальянская полиция воспрепятствовала этому и сама арестовала террористов. Поздно ночью я звонил премьер-министру Италии Беттино Кракси и пытался убедить его, что, поскольку жертва террористов Клингхоффер был американским гражданином, суд над ними должен состояться в Соединенных Штатах. Я просил дать санкцию на передачу угонщиков в наши руки. Но он сказал, что не имеет полномочий это сделать: согласно итальянским законам, суд независим от правительства, и судьбу угонщиков может решать только он. (Думается, что он также опасался политических осложнений в случае, если передаст угонщиков итальянского судна американским властям.)

Выступая на пресс-конференции с сообщением о захвате угонщиков, я сказал, что этот инцидент послужит террористам уроком. В дневнике я записал: "Американцы и их друзья выросли в глазах общественного мнения. В Белом доме бесконечно звонит телефон, и одна за другой идут поздравительные телеграммы".

В конце ноября, после моего возвращения с женевской встречи с Горбачевым, Бэд Макфарлейн заявил мне, что хочет уйти в отставку с поста помощника президента по вопросам национальной безопасности. Он сказал, что отдал правительственной службе тридцать лет и теперь хочет уделить внимание семье — в конце концов, она это заслужила. Рабочая неделя у Бэда занимала 80 часов. Я ответил, что буду рад, если он останется, но отговаривать его не стану: действительно, надо же когда-то пожить для семьи. Я назначил преемником Бэда Джона Пойндекстера, который был его заместителем и возглавлял операцию по перехвату египетского самолета с угонщиками "Ахилле Лауро".

Пятого декабря 1985 года Бэд в последний раз провел брифинг в качестве моего помощника и затем передал дела Джону. В дневнике у меня записано, что на этом последнем совещании мы обсуждали "скрытые действия для освобождения наших заложников, которых террористы держат в плену в Ливане. Это будет очень сложная операция, и о ней знают очень немногие". Два дня спустя я сделал в дневнике следующую запись:

"Суббота, 7 декабря — годовщина нападения на Перл-Харбор.

Проснулся от того, что к нам в постель забрался Рекс (наша новая собака, годовалый спаниель). Утром совещание. Присутствовали Дон Р., Кэп У., Бэд М., Джордж Ш. и Мак-магон из ЦРУ. Обсуждали сложный план, который может завершиться освобождением пяти заложников и укрепить позицию некоторых ответственных лиц в Иране, которые хотят изменить политический курс этой страны и улучшить отношения с Соединенными Штатами. Этот план включает продажу Израилем некоторого количества оружия Ирану. По мере поставок этого оружия будут освобождаться наши заложники. Оружие предназначено умеренным элементам в руководстве иранской армии, от которых зависит, придет ли к власти в Иране более надежное правительство. Мы же возместим Израилю то оружие, что они продадут иранцам. За все будут заплачены деньги — никто не собирается оружие дарить: иранцы заплатят наличными, и израильтяне расплатятся с нами.

Джордж Шульц, Кэп и Дон — против этой сделки. Конгресс запретил нам продавать оружие Ирану или какой-либо другой стране в целях перепродажи его Ирану. Джордж также считает, что мы нарушим наш принцип отказа от поощрения терроризма. Я же утверждаю, что оружие пойдет тем, кто хочет изменить режим в Иране, и что оно вовсе не является выкупом за освобождение заложников. Мы не совершаем никакой прямой сделки с Ираном, а только допоставим Израилю проданное им оружие.

Наше совещание зашло в тупик. Бэд полетит в Лондон для встречи с заинтересованными израильтянами и иранцами. В Англии нет запрета на продажу оружия Ирану… Все должно завершиться в среду.

9 декабря

Бэд вернулся из Лондона, но еще не появился у себя в кабинете. Он не сумел достичь нашей главной цели, а именно убедить иранцев освободить заложников до получения оружия. Их главарь сказал, что, если он явится к террористам с таким предложением, они просто убьют заложников.

10 декабря

Утром встречался с руководством демократической и республиканской фракций в конгрессе. В основном занимались обсуждением билля Грамма — Рудмена — Холлингса. К концу дня содержание наших переговоров стало известно прессе. Я не вполне удовлетворен достигнутыми результатами, но билль придется подписать. Также говорили о реформе налогообложения. В течение дня много звонил по телефону и до сих пор не знаю, будет ли принят законопроект. Бэд вернулся из Англии, где встречался с посредником иранцев (торговцем оружия Манучером Горбанифаром), который оказался весьма скользким типом. Он не согласился на наш план освобождения заложников".

Двенадцатого декабря произошло трагическое событие, которое еще раз напомнило Америке, как дорого нам обходятся непрекращающиеся раздоры на Ближнем Востоке и наши усилия разрешить арабо-израильский конфликт.

Самолет, на котором возвращались 250 американских солдат, несущих службу в составе международных сил по поддержанию порядка на Синайском полуострове, разбился при посадке в Ньюфаундленде для дозаправки. Все пассажиры погибли.

Меньше чем через три недели — на третий день Рождества — опять пролилась кровь американских граждан. Палестинские террористы обстреляли из автоматов толпу пассажиров в римском и венском аэропортах. Погибло двадцать человек, в том числе одиннадцатилетняя девочка-американка и еще четверо наших сограждан. Полковник Каддафи назвал этот бессмысленный акт самоубийц (все террористы тоже погибли) "благородным поступком".

У одного из террористов нашли тунисский паспорт. Этот паспорт ливийский чиновник отобрал у рабочего-тунисца, когда его выслали из Ливии. Понятно, каким путем этот паспорт оказался у террориста.

Хватит, решил я, больше этому полоумному клоуну из Триполи спускать нельзя. К тому времени у нас было разработано несколько вариантов ответных мер в случае новых террористических актов. Но мы были вынуждены учитывать присутствие в Ливии почти тысячи американцев-нефтяников. Каддафи был вполне способен отыграться на них.

Два члена моего кабинета, о которых я был особенно высокого мнения — Кэп Уайнбергер и Джордж Шульц, — не очень-то ладили друг с другом. В их отношениях всегда чувствовался холодок, какая-то натянутость. Подозреваю, что черная кошка пробежала между ними еще в то время, когда оба были администраторами "Бечель корпорейшн" в Сан-Франциско. Как бы то ни было, они часто расходились во мнениях. Кэп, например, считал, что Джордж слишком доверяет Советам, и советовал мне не спешить заключать с ними соглашения о контроле над вооружениями, за которые ратовал Шульц (об этом я еще скажу позднее). Они часто спорили. Не думаю, что это так уж вредило интересам страны и ее правительства: каждый член кабинета, естественно, рассматривает проблемы, стоящие перед страной, и события в мире с точки зрения своих собственных обязанностей, основываясь на советах специалистов, работающих в соответствующем ведомстве.

Разногласия между Пентагоном и госдепартаментом неизбежны, кто бы ни стоял во главе этих ведомств, и начались они задолго до того, как я пришел в Белый дом. Я считаю, что президенту даже нужно иметь советников, которые излагают разные точки зрения и не сходятся во мнениях. Единство мнений — не такая уж хорошая вещь. Я всегда приветствовал, когда члены моего кабинета спорили — и со мной, и друг с другом.

Но, хотя Джордж и Кэп расходились во взглядах на многое, в одном они были едины: почти с самого начала они возражали против предлагаемой Макфарлейном продажи оружия Ирану. Они предупреждали меня, что эту акцию могут истолковать как выкуп наших заложников. На том совещании в годовщину Перл-Харбора, где обсуждалось продолжение и даже расширение тайных переговоров, начатых предыдущим летом, они резко выступили против. Сами они не считали, что это будет обменом оружия на заложников, но говорили, что если о сделке узнают газеты (а Шульц утверждал, что это неминуемо случится), то именно такие обвинения будут брошены в наш адрес.

Я же доказывал, что мы вовсе не продаем оружие в обмен на заложников и не ведем никаких переговоров с террористами.

"Послушайте, — говорил я, — разумеется, мы не можем платить "Хизбаллах" выкуп за заложников. Но мы не имеем никаких дел с "Хизбаллах". Мы пытаемся помочь людям, которые надеются в скором будущем образовать новое правительство Ирана, а они за это обещают использовать свое влияние для освобождения наших заложников. Это все равно, как если бы у меня похитили ребенка и потребовали за него выкуп. Я в принципе против того, чтобы платить похитителям выкуп, — от этого число похищений может только возрасти. Но, если бы я узнал, что кто-то имеет выход к похитителям и может добиться возвращения моего ребенка без какой бы то выгоды, я, конечно, просил бы его о помощи. И если бы он вернул мне ребенка, то, естественно, заслуживал бы вознаграждения. Это вовсе не то же самое, что платить выкуп похитителям".

Однако возражения Уайнбергера и Шульца возымели действие: я решил выждать. Совещание в день годовщины Перл-Харбора ничем конкретным не закончилось: я не принял окончательного решения, но и не отказался от переговоров. Я поручил Макфарлейну встретиться с агентами Ирана и Израиля и передать им, что мы хотим иметь дело непосредственно с влиятельными иранскими политиками и что эти политики лучше всего докажут свою влиятельность, добившись освобождения заложников. Продавать оружие в обмен на заложников мы отказываемся.

Вернувшись из Лондона, Бэд сообщил мне, что от него потребовали дополнительных поставок оружия. Его также пре дупредили, что, если террористам станет известно о переговорах и о нашем отказе продать оружие, они могут отомстить и умеренным иранцам, и нашим заложникам. Он добавил, что ему не внушает доверия торговец оружием Горбанифар, который был основным посредником в переговорах, и что он сомневается в целесообразности продолжения этой инициативы.

Но, на мой взгляд, у нас практически не было выбора. Я не видел иного способа добиться освобождения заложников. Я считал, что нельзя упускать ни одной возможности их вызволить, а также установить контакт с будущим руководством Ирана. Несмотря на все вставшие перед нами препятствия, я возлагал большие надежды на эту группу.

Хотя на совещании в годовщину Перл-Харбора я не принял окончательного решения, я считал, что иранскую инициативу надо развивать, соблюдая при этом осторожность и не преступая закон. Посмотрим, что из этого выйдет. Как я уже говорил, ответственность за судьбы наших заложников лежала на мне тяжким грузом. Опять приближалось Рождество, а наши сограждане все еще находились в неволе на другом конце света. Разлученные с родителями, женами и детьми, лишенные элементарных свобод и содержащиеся в ужасающих условиях, неужели же они не хотели, чтобы я сделал все возможное для их освобождения? И неужели этого же не хотели и те американцы, которые не были в их положении?

Вернуть их домой — в этом я видел свой долг президента. И был полон решимости этого добиться.

Как у нас было заведено, мы провели последние дни 1985 года на вилле бывшего посла Уолтера Анненберга вблизи Майами-Спрингз. Я вдоволь поиграл в гольф и 31 декабря записал в дневнике следующее: "Закончил 1985 год игрой на все 18 лунок. Несколько ударов удались, но чаще мазал… Вечером очень весело встретили Новый год. Разумеется, надо всем этим весельем висела тень, которую мы постарались на время забыть: убийства в римском и венском аэропортах, гнусная роль Каддафи. Нужны какие-то ответные меры, но не так-то просто их осуществить, учитывая, что тысяча американцев живут и работают в стране, управляемой этим полоумным клоуном".

67

Нaчало 1986 года было омрачено внутренними несчастьями и международными осложнениями. Погиб "Челленджер", с Филиппин был изгнан Фердинанд Маркос, произошла еще одна стычка с Японией по поводу ограничений, которые она вводила на импорт из Соединенных Штатов, конгресс предпринял новые усилия, чтобы лишить "контрас" всякой поддержки, а на Ближнем Востоке одна проблема громоздилась на другую. 7 января я записал в дневнике: "У нас прошло бурное совещание, в результате которого я подписал приказ, предписывающий всем американцам и всем американским предприятиям покинуть Ливию и объявляющий о прекращении всяких отношений — торговых и прочих — с режимом Каддафи. Одновременно мы приводим в готовность Шестой флот в Средиземном море. Если Каддафи воздержится от дальнейших террористических актов — прекрасно, значит, наша косвенная угроза сыграла свою роль. Если же он расценит наши действия как признак слабости и предпримет новый террористический акт — ну что ж, мы уже наметили объекты для удара, и ему не поздоровится. Сегодня вечером я объявлю об этом на пресс-конференции".

Если судить по тому шуму, который история с "Иранконтрас" наделала в прессе, может создаться впечатление, что в Белом доме в то время занимались исключительно иранской инициативой. Но это было вовсе не так. Перед нами также стояли столь важные вопросы внешней политики, как контроль над вооружениями и проблемы Никарагуа и Филиппин, в Вашингтон приезжали главы различных государств, в области внутренней политики шла борьба за реформу налогообложения, проводились мероприятия по сокращению бюджетного дефицита, и, конечно, мы все находились в шоке по поводу трагедии "Челленджера". Каждый день мне присылали на прочтение десятки документов, и я принимал примерно восемь посетителей. Разумеется, я осуществлял общее руководство политикой, но конкретную повседневную работу предоставлял специалистам. Честно говоря, я не помню всех событий и встреч, относящихся к тому периоду, во всяком случае, не помню тех подробностей, которых у меня впоследствии потребовали. Здесь я описываю все, что сохранилось в моей памяти по делу "Иранконтрас".

Седьмого января на том же заседании Совета национальной безопасности, на котором я подписал приказ относительно Ливии, Джон Пойндекстер и сотрудники СНБ предложили продолжить переговоры по иранской инициативе. Имелось в виду, что мы согласимся на поставку в Иран новой партии ракет ТОУ, но при этом будем настаивать на том, чтобы иметь дело непосредственно с умеренными членами правительства Ирана, а не с подставными лицами.

Вспоминая события тех лет, я признаюсь сам себе, что у меня всегда были сомнения в надежности посредников. Они несколько раз обещали, что заложники будут освобождены в ближайшее время, но ничего не происходило. Однако Билл Кейси говорил по этому поводу, что когда ведешь тайные операции, то обычно имеешь дело отнюдь не с ангелами. Наши партнеры сумели-таки освободить одного заложника, и после начала переговоров с ними "Хизбаллах" не совершила ни одного крупного террористического акта против американских граждан.

В январе я получил новые заверения, что Горбанифар и компания имеют хорошие связи в Иране. При всех их недостатках они были нашей главой — и почти единственной — надеждой на освобождение заложников. Поэтому я принял решение продолжить переговоры с ними, несмотря на глубокие разногласия в кабинете: Эд Мис, Билл Кейси и Джон Пойндекстер, который после отставки Макфарлейна взял руководство операцией в свои руки, настаивали на продолжении переговоров; Кэп Уайнбергер и особенно Джордж Шульц были против. Они считали мое решение ошибочным, но я настоял на своем.

Я не рассматривал эту операцию как обмен оружия на заложников и до сих пор не считаю ее таковой. Я не мог игнорировать предупреждение опытных политиков Уайнбергера и Шульца о том, что, если об этой инициативе станет известно миру, ее истолкуют именно так, но тем не менее считал, что нам предоставляется реальный шанс добиться освобождения заложников и имеет смысл пойти на риск. Я надеялся, что план не сорвется, но в случае срыва был готов нести ответственность.

В течение февраля мы чуть ли не каждый день ожидали услышать, что заложники наконец освобождены, но этого не произошло. Мы настаивали на прямых переговорах с умеренными иранцами, соблюдая при этом строгую секретность, поскольку утечка информации поставила бы под угрозу не только жизнь заложников, но и тех иранцев, с которыми мы имели дело. Тем временем на Ближнем Востоке развертывались события и в другом плане.

В марте Шестой флот провел маневры у берегов Ливии, в заливе Сидра, который мы называли "озером Каддафи", и мы ждали ответной реакции. Командованию флота был дан приказ пересечь "линию смерти" — воображаемую черту в открытом море, удаленную более чем на сто миль от ливийского берега (далеко за пределами прибрежной зоны в двенадцать миль, установленной по международному праву), которая, по заявлению Каддафи, являлась границей ливийских территориальных вод. В случае нападения Ливии на наши суда или самолеты нашим силам предписывалось нанести ограниченный, но чувствительный ответный удар.

На третий день маневров ливийцы обстреляли наши самолеты, базирующиеся на авианосцах, ракетами типа САМ (не повредив ни одного) и направили в район маневров суда, несущие ракетные установки. Мы оценили это как акт агрессии в международных водах, потопили ливийские ракетоносцы и разбомбили их радарную установку на берегу. Наши секретные службы были начеку. Каков будет следующий ход Каддафи?

В конце марта мы с Нэнси провели несколько дней на нашем ранчо в Калифорнии. И вот как-то поздно ночью меня разбудил звонок Пойндекстера, который сообщил, что террористы взорвали бомбу в западноберлинской дискотеке. Убит один американец и женщина-турчанка, ранено более двухсот человек, в том числе по меньшей мере пятьдесят американских военнослужащих.

Наше расследование обстоятельств взрыва быстро выявило, что в нем замешана Ливия. И хотя Каддафи осудил его по телевидению как бессмысленный акт терроризма против невинных людей (как оно и было), уже через день наша разведка точно установила, что не только после, но и до взрыва ливийские дипломаты в Восточном Берлине обсуждали его по телефону со штабом Каддафи в Триполи. У нас в руках были неопровержимые доказательства, что этот взрыв был делом рук Ливии. Наша разведка также установила, что Ливия замышляет дальнейшие террористические акты против американцев и граждан другой национальности. Эти акты нам удалось предотвратить.

Американские нефтяники к тому времени покинули Ливию, и я решил, что настало время проучить триполийского маньяка. "Он не только кровожаден, но еще и непредсказуем", — сказал я в одном из выступлений. На мой взгляд, Ливию мог отрезвить только военный удар.

Государства, являющиеся жертвой терроризма, имеют неотъемлемое право применять силу, чтобы предотвратить дальнейшие акты террора. Надо дать понять Каддафи, что такое поведение не сойдет ему с рук. Поэтому я попросил объединенный комитет начальников штабов разработать операцию, которая бы прочистила мозги Каддафи, но при этом не причинила бы страданий невинным людям.

На совещании Совета национальной безопасности 7 апреля 1986 года мы тщательно изучили карты и фотографии Ливии и взвесили различные варианты. Среди целей, предлагаемых для ракетного удара, были и объекты, расположенные в Триполи, где можно было ожидать жертв среди мирного населения. Вечером я записал в дневнике: "Я считаю, что надо пощадить гражданское население и нанести удар по военным объектам. Мы полагаем, что большинство ливийцев настроено против полковника". Два дня спустя я записал в дневнике следующее: "Провел совещание — даже два — с полным составом СНБ. Намечали цели в Ливии, по которым будет нанесен ответный удар. У нас есть неопровержимые доказательства того, что взрыв в дискотеке в Западном Берлине, где был убит американский сержант и ранено 50 американских солдат, был организован агентами Каддафи. Наметили пять военных объектов".

Запись от 10 апреля: "Опять совещался с адмиралом (председателем объединенного комитета начальников штабов) Уильямом Д. Кроувом. Выбирали цель в Ливии. Операцию намечаем на ночь с понедельника на вторник. Отправил длинное послание премьер-министру Великобритании Тэтчер, в котором в общих чертах обрисовал наш план. Она ответила тоже длинным посланием, где заверила нас в своей поддержке, но выразила озабоченность в связи с возможными жертвами среди мирного населения. Мы тоже этим озабочены".

К слову сказать, пресса, на мой взгляд, вела себя в те дни просто недостойно. Несколько репортеров сумели пронюхать об операции, намечаемой против Каддафи. Их сведения были довольно точны, и материалы, опубликованные в их газетах, в буквальном смысле слова выдавали Каддафи намерения Соединенных Штатов. Мы пытались отговорить редакторов от разглашения этой информации, аргументируя это тем, что в войне против терроризма соблюдение секретности так же обязательно, как это было во время второй мировой войны, когда пресса признавала право правительства запрещать разглашение сведений, которые могли поставить под удар важные военные операции и повлечь за собой потери в наших войсках. Но редакторы и слушать не хотели. Каждый раз, когда им удавалось раскопать что-нибудь интересное, они, не считаясь с последствиями, трубили об этом на первых полосах.

Тринадцатого апреля мы наконец выбрали объект для удара — военный штаб Каддафи и бараки в Триполи, расположенные вдали от жилых кварталов. На территории этого военного городка размещался и разведцентр, который руководил программой международного терроризма.

Мы не ставили своей задачей убить Каддафи — это шло бы вразрез с нашим отказом от политических убийств как средства борьбы. Мы только хотели довести до него, что за всяким актом террора последует возмездие. Однако у нас не было возможности установить его местопребывание. Мы понимали, что во время налета он с большой долей вероятности может оказаться в разведцентре или поблизости от него.

Франция и Италия отказались пропустить наши бомбардировщики "F-111", которые находились в Англии, через свое воздушное пространство. Предполагалось, что,F—111" нанесут бомбовый удар совместно с самолетами, базирующимися на авианосцах Шестого флота. Теперь бомбардировщикам предстояло лететь в обход над Атлантическим океаном и Средиземным морем: это удлиняло их путь до Триполи на тысячу с лишним миль, оставляло им недостаточный резерв горючего и даже, возможно, делало их более уязвимыми во время налета. Я очень огорчился, узнав об отказе Франции и Италии, поскольку считал, что цивилизованные страны должны помогать друг другу в борьбе с терроризмом. Но экономические соображения взяли верх, во всяком случае у Франции: на словах осуждая терроризм, Франция на деле вела обширную торговлю с Ливией и явно пыталась угодить обеим сторонам.

Налет был запланирован на вечер 14 апреля. Днем я сообщил о нем лидерам конгресса, рассказав им также о перехваченных донесениях, которые неопровержимо доказывали, что взрыв в дискотеке был организован агентурой Ливии. Поздно ночью, сидя за письменным столом в жилой половине Белого дома, я записал в дневнике: "Ну вот, налет состоялся точно в намеченный срок — в 19.00 по вашингтонскому времени. Бомбардировщики находились над целью примерно одиннадцать минут. Получил предварительный рапорт. Все самолеты благополучно отбомбились, но два "F-ПГ не отзываются на позывные. Может быть, у них просто повреждена рация. Может быть, они совершили вынужденную посадку. Пока нам о них ничего не известно. Ясно одно — акция прошла успешно".

За первые сутки после налета на Триполи в Белый дом поступило 126 тысяч телефонных звонков — и еще 15 тысяч человек не смогли дозвониться. На следующие сутки — еще 160 тысяч и 16 тысяч не смогли дозвониться. Больше семидесяти процентов звонивших одобрили нашу акцию.

К сожалению, одна из наших ракет сбилась с курса и взорвалась в жилом квартале, вызвав жертвы среди гражданского населения. Мы намеревались нанести удар только по военным объектам, и я глубоко сожалел, что погибли мирные жители. Я также оплакивал двух летчиков, самолет которых сбили ливийцы, и еще одного американца, погибшего, по-видимому, в результате нашей акции: согласно заслуживающим доверия сообщениям, после налета Каддафи установил связь с террористами, похитившими библиотекаря американского университета в Бейруте Питера Килберна, и выкупил его за огромную сумму. Затем Килберн и два заложника-англичанина (видимо, потому, что Великобритания сотрудничала с нами в подготовке этой акции) были злодейски убиты.

Однако, как ни прискорбны были эти потери, они не были напрасными: после налета на Триполи Каддафи угомонился и террористических актов больше не было.

В следующем месяце Макфарлейн, после недолгого отдыха от политический жизни, отправился с секретной миссией в Тегеран. Посредники-израильтяне сообщили ему, что могут организовать встречу с умеренными иранскими политиками, которые, по их словам, хотят установить контакт с Соединенными Штатами. Они сказали, что после этой встречи будут освобождены четыре оставшиеся заложника — корреспондент Ассошиэйтед Пресс Терри Андерсон, отец Лоуренс Дженко, Томас Сазерленд и Дэвид Джекобсен.

Макфарлейн с небольшой делегацией прибыл в Тегеран 25 мая. Согласно договоренности, "Хизбаллах" должна была освободить заложников не позднее 28 мая. Однако вскоре после прибытия в Тегеран Макфарлейн связался со мной по посольской телефонной связи и сообщил, что посредники ввели нас в заблуждение: он не уверен, что иранцы, с которыми у него была встреча, заслуживают доверия. Потом он позвонил еще раз и сказал, что они требуют непомерную цену за освобождение "Хизбаллах" наших заложников: чтобы Израиль ушел с Голанских высот и из Южного Ливана и чтобы была освобождена группа террористов, арестованных и осужденных в Кувейте. Когда Бэд отверг эти условия, они предложили продолжить переговоры, но в конце концов он вернулся домой ни с чем. "Какое горькое разочарование для всех нас", — записал я в дневнике.

68

В конце июля, вскоре после празднования сотой годовщины возведения статуи Свободы, в Бейруте был освобожден отец Лоуренс Мартин Дженко, до похищения возглавлявший католический фонд помощи в Ливане. "Он в Западной Германии, скоро будет дома, — записал я в дневнике 26 июля. — "Хизбаллах" прислала с ним видеозапись, в которой один из оставшихся заложников — (Дэвид) Джекоб-сен — упрекает меня и правительство Соединенных Штатов в том, что мы не хотим пошевелить пальцем для их освобождения. На самом деле отца Дженко, хотя и с запозданием, освободили по соглашению, над которым мы работали несколько месяцев. Это вселяет надежду, что соглашение все-таки будет осуществлено полностью. Мы уже было перестали на это надеяться".

Мы без конца переходили от отчаяния к надежде. То нам обещали, что скоро все заложники будут дома, то оказывалось, что наши партнеры не могут выполнить свои обещания, потому что преувеличивали свое влияние в террористических кругах. И вдруг — радостная весть: еще один заложник освобожден.

Да, индикатор настроения у нас то поднимался, то падал, но в целом я был доволен результатами иранской инициативы. Умеренные иранцы, рисковавшие жизнью, вступая с нами в переговоры, во второй раз доказали, что могут выполнить свои обязательства. По словам Джона Пойндекстера, освобождение отца Дженко было организовано теми самыми иранцами и израильтянами, которые в прошлом сентябре вывезли из Бейрута преподобного Бенджамина Уэйра, и явилось прямым результатом майской миссии Макфарлейна. Он сказал, что эта же группа надеется вскоре освободить и всех остальных заложников. Кроме того, иранская инициатива имела еще одно положительное последствие: тон высказываний иранских официальных кругов о политике Соединенных Штатов стал значительно сдержаннее.

Проблем, однако, оставалось немало: "Хизбаллах" хотела избавиться от опеки "Стражей иранской революции" и требовала, чтобы Соединенные Штаты оказали давление на правительство Кувейта и оно выпустило бы из тюрьмы семнадцать шиитских террористов, организовавших взрывы в американском и французском посольствах в 1983 году. Но такую цену за освобождение наших заложников мы заплатить не могли. Это было противно всем нашим принципам. Мы хотели вернуть домой заложников, но не могли обратиться к правительству другой страны с просьбой помиловать террористов, вина которых была доказана на суде. И это при том, что мы призывали весь мир ужесточить борьбу с терроризмом.

Несмотря на все эти проблемы и различные задержки, разочарования и огорчения, иранская инициатива все же как будто давала плоды. И мы не обменивали заложников на оружие. То оружие, которое было продано Ирану, не попало к террористам, похитившим наших соотечественников.

После того как был освобожден отец Дженко, Билл Кейси и сотрудники Совета национальной безопасности стали убеждать меня, что необходимо отправить в Иран еще одну небольшую партию запасных частей к ракетам, — в знак доброй воли и благодарности с нашей стороны. Кейси говорил, что в противном случае тот член иранского правительства, с которым мы имеем дело, потеряет лицо и его даже могут казнить. Более того, при отсутствии знака доброй воли с нашей стороны может случиться, что террористы убьют оставшихся трех американских заложников. Я дал согласие на посылку дополнительной партии оружия, и опять наступило гнетущее ожидание: освободят ли еще кого-нибудь?

Примерно в это же время Джордж Шульц заявил мне, что собирается подать в отставку с поста государственного секретаря. Это не было связано с нашей политикой в Иране, хотя он не скрывал своих возражений против нее. Он обвинял Уайнбергера, Кейси и Пойндекстера в сговоре против него и считал, что они за его спиной проталкивают внешнеполитические шаги, с которыми он не согласен. Он опасался, что я утратил к нему доверие. "Это неправда, — записал я в дневнике. — Я хочу, чтобы он оставался на своем посту до окончания моего президентского срока". На другой день у нас состоялась беседа в Овальном кабинете. Я сказал Джорджу, что мы с ним настроены на одну волну, и убедил его не уходить в отставку. И слава Богу, что мне это удалось, потому что он оказался просто незаменимым на состоявшихся вскоре переговорах с Советами по контролю над вооружениями.

Не знаю, что я ожидал услышать от отца Дженко, когда принимал его с семьей в Овальном кабинете после его освобождения. По пути домой он заезжал в Рим, где имел аудиенцию у папы римского. Дженко был милый, мягкий в обращении и очень симпатичный человек, но я был удивлен тем, как он отзывался о похитивших его террористах. Казалось, он был даже благожелательно настроен к мусульманам, которые лишили его свободы на девятнадцать месяцев. Во всяком случае, он не сказал о них ни одного худого слова и как будто не держал на них зла. Я подумал, что это, возможно, "стокгольмский синдром" — когда после долгого пребывания в плену пленники как бы усваивают образ мыслей своих тюремщиков. А может быть, как истинный христианин, он просто не помнил обид.

Отец Дженко вручил мне два письма. Одно было копией того, которое он, по просьбе своих тюремщиков, написал папе Иоанну Павлу II. В нем содержались типично шиитские обвинения в адрес Запада, который якобы "эксплуатирует женское тело". В письме он также просит папу помочь мусульманам-шиитам, "беднейшим из бедных", которые, по словам отца Дженко, ютятся в жалких жилищах, не получают медицинской помощи, не имеют возможности дать образование детям, найти достойную работу и лишены права голоса в правительстве.

Другое письмо было адресовано лично мне. В нем говорилось:

"Уважаемый Президент Рейган!

За час до того, как я покинул свое последнее место заключения, руководитель группы, державшей нас заложниками все эти месяцы, передал мне устные послания для Его Святейшества папы Иоанна Павла II, Вас и родственников Терри Андерсона, Дэвида Джекобсена и Томаса Сазерленда. Он также попросил меня передать семье Андерсона их соболезнования по поводу смерти отца и брата Терри, а также соболезнования преподобному Бену Уэйру по поводу трагической кончины его дочери в Каире.

Содержание послания, которое я должен передать лично Вам, строго конфиденциально, и я обязался открыть его только Вам и семьям трех оставшихся американских заложников с условием, что они тоже будут держать его в секрете. Хотелось бы, господин Президент, сообщить Вам радостную весть, но не могу. Вот что мне поручили Вам передать: Терри Андерсон, Дэвид Джекобсен и Томас Сазерленд будут освобождены только в том случае, если Кувейт выпустит из тюрьмы семнадцать заключенных-шиитов. Их судьбы — так же как и судьбы других американцев — непосредственно зависят от скорого выполнения этого условия.

По их мнению, Вам, господин Президент, достаточно позвонить по телефону эмиру Кувейта и сказать ему, чтобы он отпустил на волю этих людей. Боюсь, что это не так просто.

За час до этого последнего разговора другой руководитель шиитов уведомил меня о смерти отца и брата Терри Андерсона и дочери преподобного Бенджамина Уэйра. Он также сказал мне, что они убили Уильяма Бакли, потому что это был дурной человек, глава ливанского отделения ЦРУ на Ближнем Востоке. По моему мнению, мистер Бакли умер естественной смертью, а мои тюремщики хотят внушить другим радикальным группам, что они его казнили.

Оба главаря просили меня извинить их за девятнадцать месяцев плена, и оба привели слова Иисуса Христа: "Отче! Прости им, ибо не знают, что делают". Они также выразили сожаление по поводу похищений. Они знают, что это — грех, но у них нет иного способа заставить мир прислушаться к их жалобам.

Они просят, чтобы Соединенные Штаты вели справедливую политику на Ближнем Востоке. В настоящее время она целиком произраильская. Вовсе не все арабы — нефтяные миллионеры. На Ближнем Востоке живут миллионы бедных арабов, которые лишены своих законных прав.

Напоследок мои тюремщики заявили о своем нежелании, чтобы в переговорах об освобождении остальных трех американцев принимали участие сирийцы.

Я передал Вам содержание моего послания папе Иоанну Павлу II. Я не сказал папе об условии, которое ставят шииты, — освобождение семнадцати заключенных из тюрем Кувейта. Но думаю, что он об этом знает.

Я надеюсь, что не забыл ничего из того, о чем мы говорили, и что я правильно передал их просьбы.

Господин Президент, у меня в плену были такие дни, когда я негодовал на свое правительство, свой орден сервитов и свою церковь. Я просил Бога простить мне эти грешные (мысли), и я также прошу прощения у Вас. Спасибо Вам за Ваши молитвы и за все, что Вы для нас сделали. Если я в будущем когда-нибудь поддамся гневу — не сердитесь на меня.

Пусть Бог Авраама, Исаака, Иакова, Иисуса и Магомета, пусть наш Господь услышит наши молитвы об освобождении наших братьев-американцев, которых все еще где-то держат в заложниках.

Искренне Вам благодарный, отец Лоуренс Мартин Дженко"

В последующие недели нас ожидала новая дурная весть — еще три американца были похищены в Бейруте, но не "Хизбаллах", а другой группой террористов. Были и положительные моменты: Совет национальной безопасности вышел на родственника одного из высокопоставленных иранцев. Этот родственник, еще молодой человек, как будто разделял нашу обеспокоенность по поводу потенциальной угрозы Советского Союза Ирану и хотел улучшения американо-иранских отношений. Его тайно привезли в Соединенные Штаты для переговоров с нами. Я с ним не встречался, но Пойндекстер сказал мне, что высокопоставленный иранец просил своего родственника привезти ему мою фотографию с автографом и разные прочие подарки, включая христианскую Библию. По просьбе Джона я надписал Библию, а также книгу стихов любимого поэта этого иранского деятеля.

Ранней осенью 1986 года у нас буквально не было свободной минуты. Надо было заканчивать работу по реформе налогообложения, вызволять арестованного в Москве американского журналиста Николаса Данилоффа, готовиться ко второй встрече с Михаилом Горбачевым. Было еще множество неотложных дел, включая выборы в конгресс.

В начале ноября мы получили новое подтверждение того, что иранская инициатива приносит плоды в Бейруте, — был освобожден третий американский заложник Дэвид Джекобсен, и его тюремщики обещали освободить остальных в ближайшие двое суток.

При прощании тюремщики сказали Джекобсену какие-то неопределенные слова о том, что он обязан своим освобождением американцам. Я решил, что, если мы хотим добиться освобождения остальных заложников, а также защитить наш новый контакт в Тегеране, нам лучше вообще помалкивать: Соединенные Штаты, дескать, не имели никакого отношения к освобождению Джекобсена. На следующий день, третьего ноября, когда мы с минуты на минуту ждали вести об освобождении Андерсона и Сазерленда, небольшой журнальчик в Бейруте опубликовал статью, в которой утверждалось, что Америка обменивает заложников на оружие, и упоминался в этой связи Макфарлейн и его майская миссия в Тегеран.

Разумеется, в прессе разразилась буря. Через несколько часов каждая газета и телевизионная станция в Америке повторила это несправедливое обвинение — что я не только продавал иранцам оружие в обмен на заложников, но вел дела непосредственно с аятоллой Хомейни.

Запись в дневнике от 7 ноября:

"Обычные встречи и совещания. Обсуждали, как опровергнуть домыслы прессы, которая подхватила исходящий из Бейрута ни на чем не основанный слух, что мы якобы купили свободу Джекобсена ценой продажи Ирану оружия. Я предложил сказать прессе следующее: мы не станем отвечать на подобные вопросы, потому что этим можно навредить тем, кому мы пытаемся помочь".

Я хотел воздержаться от объяснений относительно событий в Иране и Бейруте не потому, что стыдился своей роли в них, — напротив, я был очень горд тем, что вызволил трех заложников, — а потому, что боялся помешать ожидаемому в ближайшее время освобождению остальных, а также поставить под удар сотрудничавших с нами иранцев. Но, к сожалению, молчание не породило ответное молчание.

Седьмого ноября Дэвид Джекобсен с женой и детьми приехал в Белый дом. Шум в прессе огорчил его даже больше, чем меня. Он сказал, что заложники находятся в отчаянном положении, и, если кампания в газетах будет продолжаться, "Хизбаллах" не освободит Андерсона и Сазерленда. Затем он прошел со мной в Розовый сад и обратился к корреспондентам с просьбой проявлять сдержанность: "Во имя господа Бога, поймите, что стоит на карте, и оставьте эту тему в покое!"

Но огненный шквал в прессе нарастал, и с ним улетучились наши надежды на возвращение Терри Андерсона и Томаса Сазерленда. Это было одним из моих самых тяжелых переживаний на посту президента: сначала надеяться, что наши страхи не оправдаются, затем смириться с реальностью — заложники не вернутся домой. Через три дня после визита Джекобсена в Белый дом я записал в дневнике:

"Солнечный, почти летний день. В 11.30 — совещание в Овальном кабинете; присутствовали Дон Р., Джордж Шульц, Джордж Буш, Кэп У., Билл Кейси, Эд Мис, Джон П. и двое его сотрудников. Тема обсуждения: буря в прессе, обвиняющей нас в переговорах с террористами о выкупе заложников за оружие. Нас упрекают в том, что мы нарушили свой собственный закон, запрещающий поставки оружия в Иран. В качестве доказательства ссылаются на разнообразные анонимные источники, в том числе на датского матроса, утверждающего, что он служил на судне, на котором оружие перевозилось из Израиля в Иран, и т. д. и т. п. Приказал подготовить заявление для прессы, в котором мы отрицаем выкуп заложников за оружие и отказываемся отвечать на остальные обвинения и вопросы, потому что это представляет опасность для заложников, а также людей, через которых мы устанавливали контакт с террористами".

Моя дневниковая запись за 13 ноября отражает то раздражение, которое у меня вызывал шум, поднятый прессой:

"Мутный поток безответственных инсинуаций в прессе вышел из берегов. Похоже, что средства массовой информации пытаются представить из этого дела новый "уотергейт". На утреннем заседании сделал решительное заявление: я сам выступлю по телевидению и скажу народу правду. Мы пытаемся организовать это выступление завтра".

На следующий вечер в двенадцатиминутном выступлении по телевидению я рассказал об иранской инициативе и твердо заявил: "Повторяю, мы не платили за освобождение заложников оружием или чем-либо еще. Никаких сделок с террористами мы не заключали и заключать не собираемся".

Я надеялся, что, откровенно и честно рассказав обо всем, я утихомирю прессу, но этого не произошло. На состоявшейся вскоре пресс-конференции я опять объяснил, чем руководствовался, поддерживая иранскую инициативу, и признал, что Шульц и Уайнбергер выступали против нее. "Я взвесил их возражения, — сказал я, — подумал, чем придется платить за неудачу и чем вознаградится удача, и решил, что упускать случай нельзя. Я полностью беру на себя ответственность за это решение и за последующую операцию. Как сказал Линкольн, принимая другое серьезное решение: "Если все получится, не важно, что меня будут критиковать. Если ничего не получится, то, хоть бы десять ангелов встали на мою защиту, — ничто мне не поможет".

Хотя Джордж Шульц и Кэп Уайнбергер ни разу не напомнили мне о своих предупреждениях, нельзя было отрицать, что они были правы: вопреки фактам иранскую инициативу действительно представили как выкуп заложников за оружие. Мы узнали, что обязаны разглашением нашей тайной операции недоброжелателю Рафсанджани, который рассказал о ней бейрутской газете, чтобы нас скомпрометировать. Но он все переврал. Он утверждает, что мы имели дело с иранским правительством — то есть с самим аятоллой — и что мы продавали оружие в обмен на заложников. Наша пресса подхватила эту фальшивку и по сей день утверждает, что мы продавали аятолле оружие в обмен на заложников. Этого никогда не было. У нас даже никогда не было прямых контактов с похитителями, и мы твердо знали, что оборонительное оружие, которое поставлялось в Иран, никогда не попадет к тем, в чьих руках находились наши заложники. Но пресса поверила не мне, а бейрутской газетенке.

Двадцатого ноября, когда шум в прессе длился уже более двух недель, Дон Риган сказал мне, что Джордж Шульц, который к тому времени заявил представителям прессы, что он категорически возражал против иранской инициативы, просит о встрече и собирается предъявить мне ультиматум: или я уволю Джона Пойндекстера, или он подаст в отставку. Вечером я пригласил Дона и Джорджа в Белый дом — его жилую часть, — чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Джордж действительно был сильно взвинчен и убеждал меня отправить Пойндекстера в отставку. Он говорил, что Пойндекстер ввел нас в заблуждение относительно того, кому поставлялось оружие. Он не грозил отставкой, но все же после совещания я записал в дневнике: "Боюсь, что он вскоре заявит: либо кого-то уволят, либо уйду я. Созвал на понедельник совещание, на котором будут кроме нас троих Кэп У., Билл Кейси, Джон П. и вице-президент. Надо окончательно разобраться в иранском деле".

Я уважал Джорджа Шульца за кристальную честность. Его слова зародили во мне сомнение: может быть, я не все знал об иранской инициативе? Поэтому на следующий день я пригласил в Белый дом министра юстиции Эда Миса и повторил ему слова Джорджа Шульца.

Эд сказал, что его сотрудники уже обнаружили противоречия в наших утверждениях касательно поставок оружия в Иран. До тех пор я полностью полагался на Пойндекстера. Теперь я попросил Эда Миса провести тщательное расследование и установить, что же произошло на самом деле. Этот разговор состоялся в пятницу. Эд собирался работать весь уик-энд и доложить мне о результатах в понедельник.

Мы с Нэнси провели уик-энд в Кемп-Дэвиде. Стояла ясная, но очень холодная погода. Большую часть субботы и воскресенья я сидел перед телевизором, наблюдая, как меня распинают за иранскую инициативу.

В понедельник утром мы провели по иранскому вопросу двухчасовое совещание. После совещания я записал в дневнике: "Джордж Шульц по-прежнему утверждает, что нам не следовало продавать оружие иранцам. Я с ним спорил. В общем, мы высказали друг другу все свои аргументы".

И тут, в полпятого вечера, Эд Мис и Дон Риган принесли мне известие, которое имело эффект разорвавшейся бомбы: в течение уик-энда один из сотрудников Миса обнаружил документ, из которого следовало, что подполковник Оливер Норт, который договаривался с иранцами об освобождении наших заложников, часть полученных от них за оружие денег передавал "контрас^0 в Никарагуа и что Пойндекстер об этом знал.

Поначалу я подумал, что ни Пойндекстер, ни Норт не могли этого делать, не поставив меня в известность, — наверно, Эд ошибается. Но Мис утверждал, что никакой ошибки быть не может — обнаруженный им меморандум не оставляет места для сомнений.

Вот что я записал об этом разоблачении у себя в дневнике: "После совещания Эд М. и Дон Р. рассказали мне фантастическую историю. За одну партию оружия иранцы заплатили израильтянам больше, чем мы брали с израильтян. Разницу израильтяне положили на тайный счет в банк. Затем наш подполковник Норт (СНБ) передал эти деньги "контрас"… Мне об этом ничего не было известно. И что хуже всего — Джон П. узнал об этом и также ничего мне не сказал. Возможно, придется потребовать, чтобы он ушел в отставку^0.

Оправившись от шока, я собрал кабинет и аппарат Белого дома и сказал им, что надо провести тщательное расследование и немедленно, ничего не скрывая, обнародовать его результаты. Попытка замять это дело только ухудшит наше положение. Рано утром на следующий день я встретился с лидерами конгресса — обеих партий и обеих палат — и сообщил им об открытии Миса. Затем я сделал сообщение для печати. Эд Мис более часа отвечал на вопросы корреспондентов. Мы рассказали им всю правду. Джон Пойндекстер подал в отставку с поста помощника президента по национальной безопасности, а Оливера Норта уволили из Совета национальной безопасности. Затем я выступил по телевидению. Я поручил бывшему сенатору Джону Тауэру, бывшему государственному секретарю (и тоже бывшему сенатору) Эдмунду Маски и бывшему советнику Белого дома по национальной безопасности Бренту Скоукрафту провести полное и независимое расследование. Я также попросил о назначении независимого прокурора, который установил бы, был ли нарушен закон.

69

Наделавшее столько шуму дело "Иранконтрас", естественно, принесло мне массу неприятностей. Впервые в жизни мне не поверили. Я рассказал американскому народу правду, но мне все равно не поверили. Но, хотя я и был огорчен, в отчаяние не впал. Овальный кабинет вовсе не был погружен в уныние, как утверждали в газетах. У меня были обязанности, и я продолжал их выполнять.

Нэнси говорит, что меня невозможно вогнать в депрессию, и это правда — я всегда стараюсь видеть светлую сторону событий. В случае с "Иранконтрас" я считал, что у меня нет оснований впадать в уныние. Одно дело — совершить неблаговидный поступок и чувствовать угрызения совести по этому поводу, а другое — быть уверенным, что ничего дурного не совершал. И у меня была такая уверенность. Я знал, что действовал в рамках закона и своих президентских полномочий. Но, если я и не ощущал уныния по поводу кампании в прессе, мне было очень горько, что я не сумел заставить людей мне поверить.

Каждую осень накануне Дня благодарения президенту преподносят огромную индейку: в 1986 году индейка весила 58 фунтов. Однако мало кто знает, что президент и его семья вовсе не усаживаются вечером за стол и не съедают эту гигантскую птицу: дело ограничивается фотографированием. Затем индейку увозят — возможно, до следующего года. Во всяком случае, в духовку она и не попадает. Но на этот раз у меня было ощущение, что меня самого поджаривают на угольях.

Наши критики твердили, что администрация "парализована", что она "при последнем издыхании". Однако это было не так. Мы продолжали осуществлять свои программы внутренней и внешней политики. Сидеть сложа руки не приходилось. Но шумиха по поводу "Иранконтрас" отвлекала внимание от насущных дел, и я знал, что, пока все детали сделки не будут выяснены, над Белым домом будет висеть подозрение. Каждый день в газетах появлялось новое "разоблачение". Конгрессмены бомбардировали меня вопросами, а некоторые требовали созыва чрезвычайной сессии конгресса — впервые с 1948 года.

Я сам хотел бы знать ответы на их вопросы и заявил лидерам конгресса, образовавшим две комиссии для расследования этого дела, что буду оказывать им всяческое содействие. Я просил их поскорее начать слушание дела и сказал, что готов лишить Пойндекстера и Норта привилегий должностных лиц администрации: тогда с них можно будет потребовать показаний на открытом слушании и мы все наконец узнаем правду. По моей просьбе был назначен независимый юрист, которому было поручено выяснить, имело ли место нарушение законов. Я вызвал в Вашингтон нашего уполномоченного в НАТО Дэвида Эбшира и поручил ему представлять в этом расследовании Белый дом. В частности, я дал ему указание проследить, чтобы в своих показаниях члены администрации ничего не утаивали от конгресса и комиссии Тауэра. Я связался с адвокатами Оливера Норта и Джона Пойндекстера и просил их передать своим подопечным: я хочу, чтобы они говорили правду, не надо меня покрывать.

Кампания "разоблачений" набирала силу, и от меня стали требовать изменений в кабинете и аппарате Белого дома. На этом настаивали и близкие мне люди, в том числе Нэнси, мои дети и мои бывшие политические советники Майк Дивер и Стюарт Спенсер.

Высказывалось мнение, что, раз Джордж Шульц публично заявил, что был против иранской инициативы, ему следует подать в отставку. Это я отказывался понять: Джордж не сделал ничего дурного — только выразил свое мнение и остался верен своим принципам. Он был прав в своих возражениях — так же как и Уайнбергер: его предсказания о возможных последствиях иранской инициативы сбылись слово в слово.

Многие также считали, что мне надо расстаться с Доном Риганом. Он, дескать, поддерживал иранскую операцию и не сумел найти наилучшую линию поведения, когда вокруг нее началась вся эта шумиха. Но я считал, что Дон виноват не более других. Он вовсе не оказывал на меня давления — я сам хотел установить контакт с людьми, которые могли вскоре прийти к власти в Иране.

Было много нападок и на Билла Кейси, и мне доказывали, что его надо сместить с поста директора ЦРУ. Но я не мог так поступить с человеком, дни которого были сочтены — у него был рак мозга.

Майк Дивер убеждал меня нанять адвоката. Не исключено, что Норт или Пойндекстер попытаются свалить всю ответственность на меня, и тогда против меня могут возбудить судебное дело. Я заявил ему, что мне нечего скрывать: что бы обо мне ни говорили, ничего дурного я не сделал и не собираюсь принимать меры, которые можно было бы истолковать как попытку воспрепятствовать выяснению истины.

Рождество в тот год было невеселым. Мы ожидали результатов расследования, которое проводила комиссия Тауэра. Как всегда, Нэнси помогала мне не пасть духом, хотя ей самой и нашим детям приходилось нелегко. Нэнси считала, что меня подвергают незаслуженным нападкам, и хотела, чтобы я как-то вернул себе доверие американцев. Она советовала мне отмежеваться от Норта и Пойндекстера, которые так меня подвели, но я отвечал, что ответственность за иранскую инициативу лежит на мне, что нам еще отнюдь не все известно и было бы несправедливо сваливать всю вину на этих людей.

Сочельник мы провели у наших друзей Чарльза и Мэри Джейн Уиков, а на Рождество вскрыли в Белом доме пакеты с подарками. Все родственники звонили с поздравлениями по случаю праздника — кроме Пэтти и ее мужа Пола, а также моего брата с женой. Из разговора с Роном я понял, что его что-то тревожит. Два дня спустя в Лос-Анджелесе он и Морин попросили, чтобы я выслушал их наедине. Опять речь шла об "Иранконтрас". Они сказали, что болеют за меня душой и считают, что я не заслужил всей этой брани в прессе, и уговаривали меня уволить непосредственных виновников.

Я понимал, что Морин и Рон хотят мне помочь, но сказал, что считаю свою линию поведения правильной: я не могу увольнять людей, чтобы спасти собственную шкуру.

* * *

В начале 1987 года по возвращении из Лос-Анджелеса я опять лег в больницу — тот же самый военный госпиталь в Бетесде. На этот раз предстояла небольшая операция на предстательной железе. При выписке врачи предупредили, что мне не следует переутомляться. Я приступил к исполнению своих обязанностей по облегченной программе, заявив кабинету и сотрудникам Белого дома, что мы слишком сосредоточились на "Иранконтрас" и что пора нам браться за текущие дела.

Все это время мы не прекращали попыток освободить наших заложников в Ливане, но дело не двигалось с места. Положение даже ухудшилось. В начале 1987 года террористы похитили в Бейруте трех преподавателей-американцев. Мы послали на Кипр спецгруппу "Дельта форс", которая получила задание готовиться к спасательной операции, но англичане убеждали нас воздержаться от нее. Скрыть эти приготовления не удастся, а если террористы о них узнают, они могут убить и заложников, и английского эмиссара Терри Уэйта, который ведет в Бейруте переговоры об их освобождении.

Мы отказались от спасательной операции, но в результате самого Уэйта взяли заложником; затем террористы похитили еще несколько человек. "Какое отвратительное чувство беспомощности, — записал я в дневнике 26 января 1987 года. — Хочется хоть с кем-то поквитаться, но как это сделать, не подвергая опасности жизнь заложников? Нам нужны более точные сведения о том, кто похитил наших людей, где они находятся…" На следующий день объединенный комитет начальников штабов начал составлять список объектов в Иране 18 485 для ответного удара, но мы знали, что любая военная мера может только повредить заложникам.

На пост помощника президента по национальной безопасности, который ранее занимал Пойндекстер, я назначил бывшего сотрудника ЦРУ Фрэнка Карлуччи, а он назначил своим заместителем генерал-лейтенанта Колина Пауэлла, который сделал блестящую карьеру в армии. Они вместе принялись наводить порядок в Совете национальной безопасности. Государственный департамент взял на себя поиски путей восстановления отношений с Ираном.

Болезнь Билла Кейси надолго оторвала его от руководства ЦРУ, и это уже создавало серьезные трудности. Мы оказались перед дилеммой. Доктора говорили, что, с одной стороны, Билл вряд ли сможет вернуться к выполнению своих обязанностей, а с другой, если ему об этом сказать, его состояние наверняка резко ухудшится. Мы решили подождать несколько недель: если, как предсказывали доктора, он не сможет вернуться в ЦРУ, то я предложу ему должность в кабинете (в конечном итоге я предложил ему пост советника президента, который раньше занимал Эд Мис, и он с восторгом принял мое предложение). Тем временем мы потихоньку начали подыскивать ему преемника. Поначалу у меня было две кандидатуры: сенатор Говард Бейкер, у которого была репутация безупречно честного человека и который был выдающимся лидером республиканского большинства в сенате, и Эдвард Беннет Уильямс, адвокат, практикующий в Вашингтоне. Уильямс очень хотел получить этот пост, но тут мы узнали, что у него, как и у Кейси, рак в терминальной стадии. В конечном итоге мы уговорили директора ФБР Уильяма Уэбстера перейти на работу в ЦРУ, а Бейкеру нашли другую должность.

Газеты писали, что я сместил Дона Ригана с поста руководителя аппарата Белого дома за то, что он не смог "защитить" меня от нападок во время скандала из-за "Иранконтрас", но на самом деле я не имел к нему таких претензий, и его смещение не было связано с делом "Иранконтрас". В свое время я назначил Дона министром финансов по совету бывших членов моего "кухонного кабинета" в Калифорнии, которые считали, что он необыкновенный дока в вопросах экономики. И он действительно великолепно проявил себя на посту министра финансов, сдвинув наконец с места реформу налогообложения и заручившись поддержкой Уолл-стрита относительно программы экономического оздоровления. Когда Дэвид Стокман и другие стали убеждать меня, что от этой программы нужно отказаться, Дон Риган оказался главным ее сторонником в кабинете. Но, пожалуй, я немного просчитался, назначив его преемником Джима Бейкера на посту руководителя аппарата Белого дома.

Как я уже писал, президент находится в определенной изоляции от повседневных дел своих сотрудников: некоторые считают, что президента не следует расстраивать, что он хочет знать только "хорошие новости". Многие члены администрации предпочитали рассказывать о своих заботах Нэнси — по-видимому, зная, что она мне все перескажет; а я еще задолго до избрания президентом убедился, что она наделена каким-то шестым чувством, которое помогает ей лучше понять побудительные причины поступков людей, чем это удается мне. Она была для меня как бы лишней парой ушей и глаз.

Я узнал от Нэнси, а потом мне об этом стали говорить и другие — сотрудники аппарата, министры, лидеры конгресса, — что Дон слишком много на себя берет и что подчиненным с ним трудно. Мне говорили, что он бесцеремонно обращается с людьми и это создало нездоровый климат в аппарате Белого дома. Дон, оказывается, воображал себя чем-то вроде "заместителя президента", которому дана власть принимать ответственные решения. Как я узнал позднее, он не допускал ко мне членов кабинета, которые хотели поговорить со мной один на один, и настаивал, чтобы все письма и документы, предназначавшиеся мне, были сначала представлены на ознакомление ему. Короче говоря, он делал так, чтобы доступ ко мне шел только через него, и тем самым усугублял изоляцию, которая и без того меня тяготила. Когда поднялся шум из-за дела "Иранконтрас", Нэнси, верная защитница моих интересов, первая заговорила о том, что его надо сместить, хотя, повторяю, я не считал, что он это заслужил. Но климат в аппарате — это очень важно, и я решил выяснить, насколько справедливы упреки в адрес Дона Ригана. К тому же после моей январской операции возникли новые проблемы.

Доктора велели мне избегать пререгрузок в течение шести месяцев после операции. Нэнси, дочь врача, настаивала, чтобы я точно выполнял их предписания. После моего возвращения из больницы она как-то сказала, что Дон составляет для меня чересчур напряженную программу встреч и публичных 18* выступлений. Однажды она даже позвонила ему по этому поводу. Разговор кончился тем, что он бросил трубку. Когда я вечером пришел домой, Нэнси была очень расстроена и рассказала мне, как он с ней обошелся. Это было в начале февраля. Меня огорчила выходка Дона по отношению к Нэнси, которая всегда в первую очередь заботилась обо мне.

К тому времени я уже получил много подтверждений словам Нэнси, что по вине Ригана испортились отношения в аппарате Белого дома, что он не допускает ко мне людей и требует, чтобы все шло через него. Его канцелярия находилась рядом с Овальным кабинетом, и он легко мог следить, чтобы все соблюдали это правило. Мне всегда нравился Дон с его типично ирландским чувством юмора, но порядки, которые он установил в Белом доме, меня не устраивали.

В течение предыдущего, 1986 года Дон Риган несколько раз говорил мне, что хочет уйти с государственной службы, а в ноябре подал прошение об отставке. Но когда поднялся шум вокруг дела "Иранконтрас", он сказал, что подождет пока уходить, иначе может создаться впечатление, что он чувствует за собой вину. Я вполне понимал его точку зрения и согласился, чтобы он остался. В то же время начал подбирать ему преемника.

В середине февраля 1987 года, за несколько дней до опубликования выводов комиссии Тауэра, меня буквально стали бомбардировать жалобами на Дона Ригана. Он якобы утверждал, что своим назначением на пост директора по связям Белого дома Джек Кёлер обязан Нэнси. (Кёлер снял свою кандидатуру на этот пост после того, как в печать проникли сведения о том, что мальчиком, в возрасте десяти лет, он вступил в организацию "Гитлер-югенд".) Запись в дневнике за 22 февраля: "Ну хватит! Нэнси даже незнакома с Кёлером и не имеет к его назначению ни малейшего отношения". На следующий день после обычной утренней пятиминутки аппарата Белого дома и совещания Совета национальной безопасности Дон пришел в Овальный кабинет. Я сказал ему, что, по-моему, ему пора уходить. Мы договорились, что он уйдет, как только я подберу ему преемника и будет опубликован доклад комиссии Тауэра.

Двадцать пятого февраля, за день до того, как мне должны были дать этот доклад для предварительного ознакомления, я узнал ошеломляющую новость: Дон Риган передумал. Он хотел остаться на своем посту до конца апреля, а затем получить назначение на должность председателя Совета управляющих федеральной резервной системой вместо Пола Уолкера, срок полномочий которого истекал летом 1987 года. Сам Дон ко мне с этим предложением не обращался, и я до сих пор не знаю, исходило ли оно от него. Но я велел передать ему, что я на это не соглашусь.

На следующий день Джордж Буш обедал с Доном Риганом. Я записал в дневнике со слов Джорджа, что за обедом Дон проявил себя с неизвестной Бушу стороны: "Он позволил себе вспышку раздражения и под конец со злобой сказал, что в понедельник или вторник его уже не будет в Белом доме".

Вечером я пригласил к себе Пола Лаксолта и предложил ему пост руководителя аппарата Белого дома. Но он ответил, что собирается выставить свою кандидатуру на президентских выборах, а приняв мое предложение, потеряет на это право. "Он предложил кандидатуру бывшего сенатора Говарда Бейкера, — записал я в дневнике. — Не такая уж плохая идея. По его мнению, Говард хочет, не теряя лица, отказаться от участия в борьбе за президентское кресло. Правым в конгрессе, наверно, не понравится это назначение, но это меня особенно не пугает…"

Запись за 26 февраля развивает эту тему: "Только что у меня был вице-президент и сообщил о разговоре с Доном. Все изменилось. Дон говорит, что подаст прошение об отставке утром в понедельник. Кажется, Бог услышал мои молитвы".

Бог, оказывается, услышал и другую мою молитву. Вечером мне позвонил Говард Бейкер. "Говард позвонил из Флориды, где он гостит у внуков, — записал я в дневнике. — Я предложил ему пост руководителя аппарата. Пол был прав. Говард сразу согласился и завтра приедет в Вашингтон…"

Запись в дневнике заканчивается словами: "Буду читать доклад комиссии Тауэра, пока не усну…"

Во время нашего последнего разговора за неделю до этого Дон Риган сказал, что останется на посту руководителя аппарата, пока я не найду ему преемника. Тогда и будет опубликовано сообщение о его отставке, назван его преемник и дата его ухода. К сожалению, известие об уходе Ригана стало достоянием гласности: газеты напечатали, что я собираюсь заменить его Говардом Бейкером. Утечка информации произошла не по моей вине. Я вовсе не хотел поставить Дона в неловкое положение.

В тот же вечер (около шести часов) Кэти Осборн прислала мне конверт, в котором лежал листок бумаги со следующим кратким текстом:

"Прошу освободить меня от должности руководителя аппарата Президента Соединенных Штатов.

Дональд Т.Риган Руководитель аппарата Президента Соединенных Штатов" Я тут же сел и написал следующее письмо:

"Дорогой Дон!

Принимая Вашу отставку, хочу выразить Вам благодарность за все то, что Вы сделали для администрации и для Соединенных Штатов. В качестве министра финансов Вы заложили основу наиболее серьезной реформы налогообложения, какую только знала наша страна. В качестве руководителя аппарата президента Вы неустанно трудились для воплощения политических мер и программ, которые мы предлагали конгрессу.

Я знаю, что Вы остались на этом посту дольше, чем предполагали, потому что хотели помочь мне в тяжелую минуту. И Вы мне помогли, за что я Вам очень благодарен. Когда, следуя духу наших предков-колонистов, Вы отправитесь в плавание на своей любимой яхте, пусть Вам ярко светит солнце, дует попутный ветер, и да храни Вас Бог.

Искренне Ваш, Рональд Рейган"

Я отдал письмо Кэти на перепечатку, и с этим вопросом было покончено.

Затем я принялся писать обращение к народу в связи с опубликованием доклада комиссии Тауэра. Вечером из Калифорнии прилетел мой сын Рон, и в тиши моего кабинета у нас с ним состоялся откровенный мужской разговор, каких никогда не было раньше. Я был растроган и горд, узнав, какие мотивы побудили моего сына приехать ко мне с другого конца страны. Поздно вечером я записал в дневнике: "Рон приехал с Атлантического побережья, движимый сыновней любовью, — просить, чтобы я предпринял решительные шаги для изменения ситуации (которая принесла столько огорчений мне и всей администрации). Я был невыразимо тронут". Какое счастье иметь такого сына!

В своем выступлении по телевидению 4 марта 1987 года я взял на себя всю ответственность за дело "Иранконтрас" и в заключение сказал: "Я сделал ошибку, и мне крепко досталось. Но урок пошел на пользу. Теперь надо двигаться дальше…"

Говард Бейкер стал выдающимся руководителем аппарата Белого дома. Умный, справедливый, знающий и глубоко порядочный человек, он просто был создан для этой должности. А Фрэнк Карлуччи и Колин Пауэлл вдохнули новую жизнь в Совет национальной безопасности и вернули ему былую честь.

Дело "Иранконтрас" подорвало доверие нации ко мне, и это, без сомнения, отрицательно сказалось на судьбе задуманных мной законодательных инициатив в последние два года моего пребывания на посту президента. Демократы контролировали и палату представителей, и сенат, и, хотя трудно сказать, каковы были бы успехи администрации, если бы не было этого кризиса, нельзя отрицать, что кризис имел серьезные последствия. Однако жизнь продолжалась, и нам удалось еще многого добиться после того, как комиссия Тауэра сняла подозрения с Белого дома и подтвердила правоту моих слов: я не был замешан в передаче денег "контрас". К тому же выводу пришли и комиссии конгресса.

Я по сей день считаю, что иранская инициатива не представляла собой попытки обменять заложников на оружие. Но понимаю, что ее можно представить в таком свете.

Я до сих пор убежден, что наше желание установить связь с умеренными иранцами не было ошибкой. Тем не менее, как я признал в своем выступлении по телевидению после опубликования доклада Тауэра, мы допустили ошибки, осуществляя эту политику. Я так хотел добиться освобождения заложников, что не проследил, как именно воплощается иранская инициатива, и полагал, что мои подчиненные держатся в рамках закона. Но, к сожалению, наши старания завязать контакты с умеренными иранцами и освободить заложников приняли совершенно неожиданную для меня форму, а мои сотрудники ничего мне об этом не сказали.

Несомненно, были допущены ошибки, и я постарался их исправить, назначив комиссию Тауэра для расследования дела и впоследствии реорганизовав Совет национальной безопасности таким образом, чтобы никому там впредь не вздумалось принимать решения по внешней политике в обход президента. Опросы общественного мнения показали, что постепенно мой рейтинг рос. Но если кто-то думает, что это меня очень радовало, то он ошибается. У меня было ощущение, что американцы решили меня простить, — хотя я не сделал ничего, за что надо было бы просить прощения.

Когда стало выясняться, что Норт и Пойндекстер действовали в обход меня, поначалу я решил, что они просто не хотели меня в это впутывать, хотя и считали, что поступают правильно. Мне даже было их жаль. Я еще не знал, что, когда был обнаружен меморандум, свидетельствующий о переводе денег "контрас", Норт и другие сотрудники Совета национальной безопасности несколько часов уничтожали компрометирующие документы. И я, конечно, не имел представления о размахе операций, которые осуществлялись у меня за спиной.

Еще не зная всего этого, после того как Норта освободили от должности в Совете национальной безопасности, я вызвал его к себе. В нашем разговоре я назвал его национальным героем, имея в виду его службу во Вьетнаме. Позднее я узнал, что Норт утверждал, будто часто встречался со мной в Овальном кабинете и в Кемп-Дэвиде, что мы часто разговаривали по телефону и все время поддерживали связь. Это все — неправда. А правдой было то, что он показал перед комиссией конгресса — что я был с ним едва знаком.

С самого начала дела "Иранконтрас" и вплоть до моих последних дней в Белом доме меня уговаривали помиловать Оливера Норта и Джона Пойндекстера. Но я этого делать не стал: я считал, что, если объявлю о помиловании еще до начала суда, возникнет впечатление, будто я решил замять это дело, и тень вины останется над ними до конца их дней. Суд должен состояться и вынести свое решение.

* * *

Хотя комиссия Тауэра провела тщательное расследование, ей не удалось выяснить все обстоятельства дела "Иранкон-трас". Согласно выводам комиссии, Норт, видимо, пускал на помощь "контрас" миллионы долларов "остаточного дохода" от продажи оружия иранцам. Называли цифру в восемь и даже двенадцать миллионов долларов. Бэд Макфарлейн слышал от самого Норта признание, что "контрас" имеют выгоду от продажи оружия иранцам, — так он показал на суде. Но и сегодня, после процесса и десятимесячного расследования в конгрессе, мы многого не знаем о том, как доставлялось и оплачивалось это оружие. Например, мы не знаем, о какой сумме идет речь и куда эти деньги пошли.

Комиссия Тауэра признала, что, хотя многое свидетельствует об использовании полученных за оружие денег для помощи "контрас", неопровержимых доказательств у нее нет.

Расследование конгресса кое-что прояснило, но отнюдь не все.

Билл Кейси, Джон Пойндекстер, Оливер Норт и Бэд Макфарлейн знали, что я считал необходимым обеспечить выживание "контрас" как демократического сопротивления в Никарагуа. Я этих взглядов не скрывал. Они также знали, что я твердо поддерживал инициативу Израиля, имевшую целью освобождение заложников и установление контактов с будущими лидерами Ирана. Но до тех пор, пока Эд Мис не обнаружил меморандум Норта, я не подозревал, что деньги, полученные за поставленное иранцам оружие идут на помощь "контрас", и, если бы меня спросили, я бы никогда на это не согласился.

Да, я считал необходимым помогать "контрас", но никто — в том числе и президент — не имеет права ставить себя выше закона. Иранская инициатива была секретной, но меня заверили, что все совершается в рамках законности. И одного нельзя отрицать — эта инициатива помогла нам освободить трех заложников.

Но сейчас, оглядываясь на прошлое и многое узнав из доклада комиссии Тауэра, я понимаю: несмотря на неоднократные заверения Израиля, что мы имеем дело с умеренными политическими деятелями Ирана, некоторые из этих "умеренных", по-видимому, были агентами правительства аятоллы Хомейни и имели задание получить оружие обманным путем. И хотя Израиль ручался за людей, с которыми мы непосредственно имели дело (и которые помогли нам освободить трех заложников), они сильно напоминали мошенников. Они давали обещания, потом от них отказывались, морочили голову Макфарлейну, Норту и Пойндекстеру и, кажется, в основном думали о наживе. В ходе этих сделок Оливер Норт и другие сотрудники Совета национальной безопасности, видимо, брали на себя некоторые обязательства у меня за спиной, например, обещали передать им секретные сведения, которыми располагала американская разведка и которые могли помочь Ирану в войне с Ираком.

Поскольку Билл Кейси тяжело болел и вскоре умер, мне не удалось узнать, что ему было известно о деле "Иранконтрас". Наверно, только Пойндекстер и Норт знают все. Кстати говоря, с тех пор мне часто приходило в голову, что, пожалуй, мы поторопились с ними расправиться. Как только Эд Мис обнаружил секретный меморандум, из которого стало известно о передаче средств "контрас", он потребовал, чтобы я немедленно уволил Пойндекстера и Норта, и Дон Риган его поддержал: надо показать, сказал он, что, узнав о секретной сделке, мы тотчас приняли решительные меры.

Поэтому, когда Джон Пойндекстер пришел в Овальный кабинет вручить мне просьбу об отставке, я не мог задать ему те вопросы, на которые хотел бы знать ответы, — о чем теперь очень сожалею. Если бы мы не поспешили, может быть, Пойндекстер и Норт разъяснили бы мне некоторые аспекты сделки, которые остаются для меня загадкой и по сей день.

Если бы у меня была возможность начать все сначала, я бы вызвал их обоих в Овальный кабинет и сказал: "Ну ладно, ребята, выкладывайте правду. Расскажите, что на самом деле произошло и что вы от меня скрывали. Я хочу знать все".

Если бы я поступил так, мне по крайней мере не пришлось бы признаваться в этой книге, что я все еще многого не знаю о деле "Иранконтрас".

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Контроль за вооружениями: Женева — Рейкьявик — Вашингтон — Москва

70

Вокруг программы "стратегической оборонительной инициативы" (СОИ), которую я обнародовал в 1983 году с целью разработки оборонительного прикрытия от ракет с ядерными зарядами, раскручивались всяческие небылицы. Мифы придумывали вовсе не ученые, хотя и они тоже оказались причастными к их сотворению и внесли немалый вклад в их широкое хождение.

Я вступил в должность президента со сложившимся предубеждением против нашего молчаливого согласия с Советским Союзом относительно ядерных ракет. Я имею в виду политику "взаимного уничтожения", то есть концепцию устрашения, обеспечивающего безопасность, поскольку каждый из нас обладает мощью, способной уничтожить другого ядерными ракетами, если тот нанесет удар первым. Эта концепция отнюдь не давала мне ощущения, что можно отправляться на боковую со спокойной душой. Она напоминала мне сценку из кинобоевиков, когда два ковбоя, стоя посредине трактира, целятся из револьверов друг другу в голову. Должен же быть более приемлемый путь к безопасности!

В самом начале своего президентства я созвал совещание членов объединенного комитета начальников штабов, на которое собрал представителей высших военных чинов, и сказал им: "Каждое наступательное оружие, когда-либо изобретенное человеком, неизбежно вызывало появление оборонительного оружия. Разве нельзя в наш технический век придумать такое оборонительное оружие, которое могло бы перехватывать и уничтожать ядерные ракеты, как только они вылетят из шахты?"

Военные переглянулись, а затем решили выйти посовещаться наедине. Через пару минут они вернулись и сказали: "Да, есть одна идея, которую стоит обмозговать". "Давайте приступайте", — ответил я.

Так появилась на свет СОИ, и вскоре в конгрессе и в печати она получила название "звездные войны".

Со временем родилось множество мифов. Согласно одному из них, я выдвинул идею о том, что нам необходим козырь, чтобы заставить СССР сократить свои вооружения. Мне сотни раз приходилось втолковывать советским руководителям, что СОИ не была "козырем". Я объяснял им, что в ней могут принять участие все, кто заинтересован в ликвидации ядерных ракет. В один прекрасный день появляется безумец, изготавливает ракеты и шантажирует всех нас… Этого не случится, если у нас будет защита от ракет. Напоследок я сказал: "В 1925 году мы собрались все вместе и запретили применять отравляющие газы. Однако мы сохранили наши противогазы".

Некоторые могут придерживаться иной точки зрения, но, если бы мне нужно было назвать важнейшую причину, приведшую Соединенные Штаты к произошедшему за последние пять лет историческому прорыву в борьбе за мир и улучшение отношений с Советским Союзом, я бы назвал стратегическую оборонную инициативу наряду с общей модернизацией наших вооруженных сил.

Но, оглядываясь сейчас на восемь лет своего пребывания в Вашингтоне, я должен сказать, что улучшения в американо-советских отношениях были нескоры и нелегки.

Как я уже отмечал выше, Советский Союз, с которым мы столкнулись в первую зиму моего президентства, руководствовался политикой противоречащего морали и бесконтрольного экспансионизма. В течение первого года мы приступили к реализации обширной программы обновления армии, чтобы повысить боеспособность наших сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил. Также мы приняли внешнеполитическую программу, которая показала русским, что мы смотрим на них через призму реальности: мы знали их цели, не желали мириться с подрывной деятельностью против демократических правительств и никогда не согласились бы на второе место в гонке вооружений.

В то же время, сознавая бесполезность гонки вооружений и то, что она ставит мир на грань уничтожения, я пытался слать сигналы Москве, указывая, что мы готовы к переговорам по прекращению гонки вооружений, если Советы искренны в своих заявлениях и докажут это на деле.

Эти направления политики были взаимосвязаны. Поскольку теперь мы смотрели на Советы через призму реальности, мы знали, что никогда не достигнем успехов за столом переговоров о контроле над вооружениями, если признаем свое отставание в военной области. Чтобы заставить их просить мира, мы должны выступать с позиции силы.

И поскольку мы реалистично оценивали Советы, было ясно, что если мы будем вести переговоры об ограничении вооружений, то соблюдение будущего договора должно будет контролироваться по всем пунктам. Договоры не могут основываться только на одном доверии.

Я не хотел, чтобы Соединенные Штаты оказались в ситуации, в которую они часто попадали раньше, — садились за стол переговоров, когда у России были лучшие карты, и нам приходилось упрашивать русских подходить к переговорам серьезно, апеллируя к их здравым чувствам. Вот почему формула "мир через силу" стала одним из девизов нашей администрации.

Я решил, что если мы будем участвовать в переговорах с СССР по ограничению вооружений, то нашей целью станет сокращение ядерных вооружений, а не просто ограничение уровня их роста, то есть то, что устанавливали предыдущие договоры об ограничении ядерных вооружений.

Существует миф о том, что договоры по ограничению вооружений автоматически приводят к их сокращению. Однако в период между 1969 годом, когда был заключен Договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), и серединой 80-х годов Советский Союз увеличил количество своих стратегических ядерных вооружений на тысячи единиц и, не превышая уровней, установленных в договорах ОСВ-1 и ОСВ-2, мог бы увеличить его еще на несколько тысяч.

Это можно было бы назвать ограничением вооружений, но не их сокращением.

Оглядываясь на недавнюю историю, я удивляюсь, как далеко и как быстро цивилизация откатывается назад. Еще сравнительно недавно — во время первой мировой войны — существовали определенные правила ведения боевых действий (хотя, согласитесь, они иногда нарушались), когда армии не воевали против гражданского населения, — солдаты сражались с солдатами. Затем началась вторая мировая война с гитлеровской философией тотальной войны, которая означала бомбардировки не только войск, но и заводов, где делали для них оружие, и, если страдали прилегающие населенные пункты, с этим приходилось мириться; далее, с развитием войны, стало общепринятым, что войска атакуют гражданское население, — это стало частью военной стратегии.

К 80-м годам мы уже возлагали все надежды на оружие, чьей основной целью было гражданское население.

Ядерная война направлена против народа несмотря на то, что военные любят часто уверять: "Нет, нет. Мы только хотим уничтожить другие ракеты!"

Одни из первых статистических данных, которые я как президент узнал, поразили меня своим хладнокровием. Я никогда их не забуду; как заявлял Пентагон, по крайней мере 150 миллионов американцев будут уничтожены в ядерной войне с Советским Союзом, даже если мы "победим".

Я не мог представить, какова будет жизнь американцев, переживших такую войну. Планета окажется настолько заражена, что выжившим просто негде будет жить.

Даже если ядерная война не вызовет исчезновения человечества, она, несомненно, означает конец цивилизации в нашем понимании.

В ядерной войне не может быть победителей. Пока существует ядерное оружие, всегда сохраняется риск его применения, и, если будет сделан первый выстрел, никто не сможет сказать, к чему он приведет.

Поэтому моей мечтой стал мир без ядерного оружия. Некоторые из моих советников, включая Пентагон, не разделяли этой мечты. Они не видели возможности реализовать ее. Они заявляли, что мир, свободный от ядерного оружия, недостижим и, даже если это случится, будет опасен для нас; некоторые провозглашали неизбежность ядерной войны и говорили о необходимости готовиться к этой реалии. Они постоянно обсуждали на своем мрачном жаргоне "доставляемый вес" и "смертельный уровень", как будто говорили о бейсбольном матче. Но за восемь лет, пока я был президентом, я ни разу не забывал свою мечту о мире, свободном от ядерного оружия.

Поскольку я знал, что освобождение мира от ядерного оружия будет долгой и трудной задачей, у меня появилась еще одна мечта: создать защиту от ядерных ракет, чтобы от политики взаимного гарантированного уничтожения мы могли перейти к политике взаимного гарантированного выживания.

Моя самая большая мечта — чтобы когда-нибудь наши дети и внуки смогли жить в мире, свободном от постоянной угрозы ядерной войны.

В течение моего первого года на посту президента мы возобновили переговоры по вооружениям с русскими в Женеве, однако не добились очевидного прогресса из-за отказа СССР прекратить подрывные действия против демократических правительств, из-за продолжавшейся агрессии в Афганистане и силового давления на Польшу, а также из-за противодействия "нулевому варианту", который я выдвинул в ноябре 1981 года с целью ликвидации ракет средней дальности в Европе. Я рассматривал "нулевой вариант" в качестве первого шага к фактической ликвидации всех ядерных вооружений на земле; Советский Союз рассматривал его лишь как попытку уменьшить его огромное превосходство в ядерных ракетах в Европе.

Когда Россия отказалась убрать ракеты "СС-20", направленные на европейские города, мы заявили, что осенью 1983 года приступаем к выполнению планов НАТО по развертыванию ракет "Першинг-П" и крылатых ракет, которые должны противостоять "СС-20".

Хотя мы ввели экономические санкции против польского правительства, а Советский Союз продолжал оказывать жесткое силовое давление на Польшу, наши европейские союзники, более заинтересованные в торговых связях с Восточной Европой, отчасти не поддержали нас, поэтому санкции не были такими эффективными, как я рассчитывал. Это вызвало временное и сейчас уже окончательно забытое напряжение среди западных стран. Мы продолжали усиливать санкции в одиночку, хотя в начале 1982 года я записал в своем дневнике: "Горькая правда такова, что в одиночку мы не можем воздействовать на Советы в должной степени. Советы, однако, будут встревожены очевидной неудачей их попытки расколоть нас и наших союзников".

Через несколько дней после того, как я записал эти слова, в Белом доме состоялся ужин, на котором, наряду с другими членами дипломатического корпуса в Вашингтоне, присутствовали давно находящийся на должности посла СССР в США Анатолий Добрынин и его супруга. "Все, что мы о них слышали, совершенно правильно — это во всех отношениях приятная чета, — писал я. — Настолько приятная, что удивляюсь, как они могут уживаться с советской системой. По правде говоря, он и его жена — чрезвычайно приятные люди, которые вот уже сорок лет как женаты и очень любят друг друга".

Добрынин, несомненно, был преданным коммунистом. Но он очень нравился мне как человек, я хотел спросить его, нет ли у народов Америки и Советского Союза возможности уменьшить то взаимное недоверие, которое привело нас к ядерной пропасти.

Этот ужин для дипломатического корпуса состоялся на следующий день после того, как я провел брифинг по поводу впечатляющего наращивания советских вооруженных сил, которое поражало меня своим размахом, стоимостью, продолжительностью и опасностью для нашей страны. Производство одних лишь межконтинентальных ракет было ошеломляющим. Несколько дней спустя я провел другой брифинг, на этот раз о советской экономике. Последние данные еще раз доказывали, что она находится в плачевном состоянии, даже если бы я не был в колледже отличником по экономике, мне все равно было бы ясно, что коммунизм обречен на экономический крах. Ситуация была настолько плоха, что если бы западные страны все вместе решили прекратить предоставление кредитов, то эта система была бы поставлена на колени. И как только Советы могли себе позволить такое наращивание военной мощи? "Может быть, — говорил я себе в марте 1982 года, — Америка должна подумать, не пришло ли время прекратить открытую конфронтацию с русскими и не стоит ли предложить им все, что мы можем для них сделать, если они прекратят бесчинства и решат присоединиться к цивилизованному миру?.."

Весной 1982 года, выступая на встрече выпускников в честь пятидесятилетия выпуска моего курса в колледже "Юрика", я снова пригласил Советы к переговорам по сокращению стратегических вооружений, которые мы покинули после введения Советами военного положения в Польше. В то же время в своих выступлениях в Организации Объединенных Наций и в других местах я обязательно со всей откровенностью излагал свои мысли о советском экспансионизме. Я хотел напомнить Леониду Брежневу, что мы видим устремления Советов и не собираемся стоять в стороне и ждать, в то время как они рвутся к мировому господству. Я также дал понять, что Соединенные Штаты намерены поддерживать народы, борющиеся за свою свободу против коммунизма где бы то ни было, — позднее эту политику некоторые обозреватели назвали доктриной Рейгана. Я считал, что должен говорить правду, а не изэитые фразы, даже несмотря на то, что многим либералам и некоторым высокопоставленным чиновникам государственного департамента иногда не нравились мои слова. Некоторые конгрессмены и журналисты объявили, что я решил втянуть страну в ядерную войну с Советами.

Мои оппоненты в конгрессе сначала осторожно, а затем и открыто стали выступать против выделения средств, необходимых для переоснащения наших вооруженных сил. В то же время под воздействием аналогичного движения в Европе, инспирированного Москвой, многие добропорядочные американцы (а также некоторые, движимые исключительно симпатиями к противной стороне) стали выходить на улицы с требованиями немедленного замораживания разработки и развертывания ядерного вооружения.

Слова "ядерное замораживание" привлекали своей эмоциональной благозвучностью, но у русских было такое огромное превосходство над Соединенными Штатами в мощных ядерных ракетах наземного базирования с разделяющимися боеголовками, что, если бы мы пошли на это, на переговорах по вооружениям мы предстали бы в качестве страны второго сорта; и, если бы произошло то, о чем я не хотел и думать, вполне возможно, что их мощные ракеты уничтожили бы наши устаревшие, немодернизированные и уязвимые силы сдерживания.

Складывалось впечатление, что движение за ядерное замораживание действовало по сценарию, который мог быть написан в Москве.

В мае 1982 года я послал Брежневу письмо с предложением возобновить переговоры по ограничению вооружений в Женеве в конце июня. "Как Вы знаете, — писал я, — моя точка зрения такова, что наши предыдущие попытки по ограничению стратегических наступательных вооружений не в должной мере отвечали требованиям сокращения, равенства и подконтрольности. Ужасная разрушительная мощь ядерного оружия возлагает на наши страны как практическую необходимость, так и моральное обязательство сделать все, что в наших силах, чтобы снизить и даже устранить возможность его применения в войне. Это — резкое изменение подхода моей страны к вопросу ограничения вооружений… Теперь мы вступаем в новый исторический этап борьбы за уменьшение угрозы ядерной войны".

Хотя ответ Брежнева не был очень теплым, он согласился на новые переговоры. "И не наша вина в том, — писал он, — что процесс ограничения стратегических вооружений оказался прерванным, причем надолго… Та позиция, с которой США, судя по Вашей речи от 9 мая, идут на переговоры, не может не настораживать и, более того, не вызывать сомнений по поводу серьезности намерений американской стороны".

Читая письмо, я делал на полях замечания к его доводам. К приведенному выше отрывку комментарий был такой: "Он вынужден водить меня за нос".

На высказывание Брежнева о том, что"…те "значительные" сокращения, о которых говорит американская сторона, отталкиваясь от нарисованной ею же картины, были бы таковыми лишь для советской стороны", я написал: "Потому что у них оружия больше".

"Результатом такого однобокого подхода, — писал он, — может быть одно — подрыв сложившегося равновесия сил, нарушение той самой стабильности, обеспечение которой вроде бы так заботит американскую сторону". ("Он имеет в виду дисбаланс", — отметил я.) "Не следует заблуждаться, господин Президент: это не реалистическая позиция, не путь к договоренности. Кстати, как Вы знаете, такого мнения придерживаемся не только мы". (Очевидно, это относилось к движению за разоружение в Европе.) Брежнев предложил немедленное двухстороннее замораживание ряда видов ядерного оружия. "Такая договоренность, на наш взгляд, создала бы благоприятные условия для переговоров и облегчила бы достижение поставленных перед нами целей. Просил бы Вас, господин Президент, со вниманием отнестись к этому предложению". (На полях я написал: "Обязательно отнесусь, это мне подходит".) Брежнев продолжал: "Советские люди — можете положиться на мое слово — решительно поддержат такое соглашение". К этому я приписал: "Откуда они будут знать? Долгие годы им не говорили правду". В конце письма я отметил: "Он много обещает".

Некоторые из моих откровенных высказываний о Советском Союзе весной 1982 года, как мне сообщили, весьма озаботили ряд наших европейских союзников, где антиядерное движение приобрело особый размах, подогреваясь демагогами, изображавшими меня лихим ковбоем, только и мечтающим, как бы разрядить свой ядерный револьвер и ускорить Судный день.

Отчасти из-за этой озабоченности в июне 1982 года, когда я отправился на Версальскую экономическую встречу в верхах, я принял приглашения выступить перед парламентами Великобритании и Западной Германии. Я хотел показать, что не занимаюсь игрой с огнем. Я высказал европейцам свое мнение: в ядерной войне не может быть победителей, и она не должна произойти; однако до того, как мы убедим русских убрать палец со спускового крючка, нам необходимо показать им, что существует определенная грань, за которой свободный мир не потерпит преступного поведения другой страны, и, чтобы это сделать, мы должны иметь возможность вести переговоры с русскими с позиции силы. Выступая перед членами британского парламента, я сказал: "Наша военная мощь — это предварительное условие мира, но должно быть ясно, что мы держим эту мощь в надежде, что она никогда не будет использована; последним решающим фактором в происходящей войне будут не бомбы и ракеты, а соревнование умов и идей, духовных решений, ценностей, которыми мы обладаем, убеждений, которые мы исповедуем, идеалов, которым мы преданы. Если история учит нас чему-нибудь, то она учит, что само-заблуждение перед лицом неприятных фактов — глупо. Сегодня мы видим вокруг себя приметы ужасной дилеммы — предсказания Страшного Суда, антиядерные демонстрации, гонку вооружений, в которой Запад ради своей защиты вынужден участвовать против собственной воли. В то же время мы видим силы тоталитаризма в мире, которые подрывают стабильность и разжигают конфликты по всей планете, чтобы продолжать яростное наступление на свободное человечество. Куда же мы должны идти? Должна ли цивилизация погибнуть под градом огненных атомов? Должна ли свобода умирать в тихом, успокаивающем сосуществовании со злом тоталитаризма?" Мой ответ был отрицательным.

Время было на стороне демократии: по всему миру наметились признаки того, что демократия находится на подъеме и коммунизму угрожает развал. Он должен погибнуть от неизлечимой болезни, именуемой "тирания". Он больше не может сдерживать энергию человеческого духа и врожденного стремления людей к свободе, и его конец неизбежен.

"Крах советского эксперимента, — отметил я, — не должен быть сюрпризом для нас".

Если мы сравним свободные и закрытые сообщества — Западную и Восточную Германии, Австрию и Чехословакию, Малайзию и Вьетнам, — именно демократические страны процветают и отвечают нуждам своих народов. А одним из самых простых, но наиболее наглядных фактов нашего времени является тот, что из миллионов беженцев, которых мы видим сейчас, все они прибывают из коммунистического мира, а не бегут туда.

Во время той поездки в Европу я хотел выполнить и другие задачи помимо убеждения европейцев в отсутствии у меня намерений привести западный блок к ядерной войне. Став президентом, я был поражен фактом, который считал абсолютно недопустимым, — демократические страны столкнулись с экспансионистской машиной, которая пыталась по всему миру навязывать свою систему, а мы, которые имели отлаженную государственную систему, ничего не делали, чтобы распространять наше видение свободы и саму систему, где народ руководит правительством, а не наоборот.

Итак, в выступлении перед европейскими парламентариями я делал упор на то, что, хотя демократические страны могут отличаться друг от друга, нас объединяет одна система убеждений: вера в свободу и отрицание деспотизма государства, отказ от подчинения прав личности государству и осознание того, что коллективизм подавляет лучшие побуждения личности. Демократические страны, предложил я, как и коммунистические, должны принять политику экспансионизма: мы должны попытаться помочь молодым странам Африки и других регионов стать демократическими, мы должны стать глобальными миссионерами мира, индивидуальной свободы, правительств, избранных народом, свободы печати, самовыражения, верховенства закона.

"Свобода — это не монопольная прерогатива нескольких счастливчиков, но неотъемлемое и всеобщее право всех людей… Уверен, что обновленная сила демократического движения, дополненная всемирной кампанией борьбы за свободу, улучшит перспективы достижения контроля над вооружениями и всеобщего мира", — подчеркивал я в своих выступлениях.

Если демократические страны, говорил я, будут и дальше решительно выступать против коммунизма и поддерживать распространение демократического строя, то результат неизбежен. Марксизм-ленинизм будет выброшен на свалку истории, как и другие предшествовавшие формы тирании.

71

Хотя я и считаю, что во время этой поездки в Европу мне удалось убедить многих в том, что я не был лихим ковбоем, движение за ядерное замораживание продолжало спокойно развиваться летом и осенью 1982 года; в то же время демократическое большинство в конгрессе пыталось провалить наиболее важные элементы нашей программы модернизации вооруженных сил, включая ракету "МХ" и бомбардировщик "В-1", а также заблокировать наши попытки повысить боеготовность вольнонаемной армии. Нападки на военный бюджет продолжались даже после того, как мы начали получать зримые свидетельства успеха. Летом, после одного из брифингов в объединенном комитете начальников штабов, я так описывал встречу: "Это было воодушевляюще. Мы улучшили положение армии. Боеготовность возросла во всех отношениях". Повысилась доля личного состава со средним и высшим образованием, употребление марихуаны в войсках снизилось с пятидесяти до шестнадцати процентов, резко увеличилось число продлевающих контракты на службу в армии, обновилось сознание своей значимости у военнослужащих, и они снова с гордостью стали носить военную форму.

Все то лето мы были поглощены бюджетными баталиями в конгрессе и израильским вторжением в Ливан. Тем временем продолжающееся советское давление на Польшу, напряженность, вызванная попытками Брежнева взвалить на нас ответственность за действия Израиля в Ливане, его отказ признать, что Советы вмешиваются в дела стран "третьего мира", и другие проблемы мешали какому-либо улучшению в американо-советских отношениях. Бывший государственный секретарь Генри Киссинджер призывал меня рассмотреть вопрос о введении блокады вокруг Никарагуа, чтобы еще раз дать понять Москве, что нам не нравится деятельность Советов в Центральной Америке, но блокада явилась бы официальным объявлением войны. Я не хотел находиться в состоянии войны между нашей страной и Никарагуа — никто не мог знать, куда привели бы попытки блокировать маршруты советских судов в Центральную Америку.

В один из дней мы с Джорджем Шульцем пригласили посла Добрынина в Белый дом. Мы встретились в жилой части дома и стали обсуждать интересующие нас проблемы. Добрынин сообщил о желании Советского Союза возобновить переговоры по долгосрочному соглашению о поставках зерна. Я попытался объяснить ему, что не могу решить этот вопрос, не принимая во внимание настроение американского народа и общественное мнение, которое играет большую роль в нашей системе.

Американцы испытывают глубокие чувства к странам своих предков; когда граждане в других странах преследуются, мы не можем идти на уступки. Однако, сказал я, определенные действия со стороны Советов могли бы облегчить для нас принятие решения о возобновлении переговоров, но это не должно стать какой-то сделкой или торговлей. Я напомнил ему, что семья Пентакосталисов четыре года живет в подвале нашего посольства в Москве. Если они попробуют хотя бы на фут отойти с территории посольства, то немедленно будут арестованы. Их преступление — вера в свою религию и вера в Бога. Послу я сказал, что, упоминая Пентакосталисов, не пытаюсь вести переговоры или торговаться, — я только отметил, что доброта к этим людям облегчила бы для нас возможность сделать что-нибудь для его правительства, и тем более мы никогда не рассматривали бы это как обмен или уступку. Некоторое время спустя Пентакосталисы были в Америке, а вскоре мы согласились возобновить переговоры по соглашению о зерне.

В течение всего 1982 года я пытался убедить наших европейских союзников запретить предоставление кредитов Советам и присоединиться к нам в других санкциях, направленных на остановку строительства транссибирского газопровода. Мои попытки отчасти удались. Однако мне не удалось убедить их настолько усилить экономическое давление на Советский Союз, насколько я считал нужным для ускорения краха коммунизма; многие из наших европейских союзников больше заботились о своих экономических отношениях с Восточной Европой, чем о затягивании петли на шее Советов.

В конце лета и осенью улицы американских и европейских городов все чаще и чаще заполнялись сторонниками ядерного замораживания. В это самое время, используя общественное настроение, советская сторона на переговорах в Женеве встала на дыбы против "нулевого варианта", и, таким образом, американо-советские отношения фактически заморозились.

В сентябре госсекретарь Шульц встретился с советским министром иностранных дел Громыко, который намекнул, что Брежнев заинтересован во встрече со мной. Я попросил Джорджа сообщить Громыко, что в принципе мы согласны, однако хотели бы получить какие-нибудь позитивные знаки со стороны Москвы. Я не удивился, когда контакты Джорджа с Громыко заглохли. И все же мне было интересно, как долго будет продолжаться воинственное настроение русских лидеров и сколько еще они смогут тратить огромные суммы на вооружение, в то время как не могут даже накормить собственный народ.

11 ноября в 3.30 утра нас с Нэнси разбудил телефонный звонок моего помощника по национальной безопасности, который сказал, что только что умер Брежнев. Я попросил Джорджа Буша и Джорджа Шульца присутствовать на похоронах вместе с нашим послом в Москве Артуром Хартманом.

Незадолго до смерти Брежнева я решил, что в ноябре объявлю об усилении санкций против строительства транссибирского трубопровода. Наши главные торговые партнеры (те, что участвовали в экономической встрече в верхах) согласились ввести определенные торговые и кредитные ограничения против Советов, которые означали, что никто из нас не будет субсидировать советскую экономику или советское военное строительство с помощью льготных торговых условий или кредитов и закроет поток товаров и технологий, которые могли бы способствовать росту советской военной мощи.

13 ноября 1982 года я записал в дневнике:

"Поехал в советское посольство сделать запись в книге соболезнований. Странно себя там чувствуешь — никто не улыбается, если не считать посла Добрынина. Назад в Овальный кабинет — сделать субботнее телевыступление. Затем срочные дела. Вместе с остальными семью странами согласились координировать политику в отношении торговли Восток — Запад; это то, чего мы достигли за последние полтора года, но нам сообщили, что у Миттерана какие-то возражения. Мое же выступление было составлено как информация о нашей с ним договоренности, которая позволила мне усилить санкции против строительства трубопровода. Я позвонил Миттерану. Он не мог подойти к телефону. По поводу этой договоренности у меня были положительные отзывы канцлера Коля и Маргарет Тэтчер. Я наплевал на все изменения и выступил. Может, мое выступление услышит Франсуа Миттеран, а может, и эти "шишки" из госдепартамента. Теперь выезжаем в Чикаго на церемонию памяти Лойала (моего тестя) в Американском хирургическом колледже…"

15 ноября я писал:

"Яростные нападки Парижа, но мы не отвечаем. Мы им сказали, что если они почему-либо отступают от общей позиции в соглашении по торговле Восток — Запад, то должны обсуждать это со всеми участниками, а не только с США.

Брифинг перед визитом (Гельмута) Коля. Это будет наша пятая встреча, но теперь он канцлер Федеративной Республики Германии.

Встреча прошла по полному церемониалу, несмотря на сырую ветреную погоду. Наша встреча была дружеской. Он — прямая противоположность своему предшественнику, очень доброжелательный и открытый. То же самое можно сказать и о госпоже Коль, к тому же она очаровательна.

Мы во многом сходимся, и думаю, у нас сложатся прекрасные взаимоотношения. Был ужин, но не от имени государства, а просто ужин человек на сорок, наверху в столовой. Им он очень понравился, они считают его знаком особого внимания.

В течение дня (встреча) с Джоном Тауэром по ракетам "МХ". Несомненно, у нас будут сложности — демократы попытаются прикрыть весь этот проект. Потребуется все мое влияние, чтобы протащить его. Если у нас ничего не выйдет, я и думать боюсь, как нам себя вести на переговорах по сокращению вооружений в Женеве".

На следующей неделе, просмотрев множество вариантов того, где и как базировать все еще находящуюся в разработке межконтинентальную баллистическую ракету повышенной дальности (МБР) "МХ" — "Страж мира", я решил отдать приказ разместить ее в подземных шахтах на авиабазе "Уоррен" в Вайоминге. Я был убежден, что необходимо предотвратить возможность первого удара русских, показав им, что американские силы ответного удара смогут устоять перед атакой новейших советских супер-МБР.

В этот же день я послал письмо новому советскому руководителю с предложением ряда мер по укреплению доверия, включая предложение о предварительном взаимном уведомлении об испытании ракетных и космических вооружений, чтобы устранить взаимные неудобства и неуверенность в случае внезапного появления ракеты на экранах радаров. Мы предложили заранее сообщать друг другу о крупных военных учениях, для того чтобы уменьшить неудобства и неуверенность в наших отношениях. И еще мы предложили усовершенствовать "горячую линию" Вашингтон — Москва для повышения ее надежности и оперативности. В тот день я также выступил с обращением к нации, которое, как я надеялся, поможет людям понять важность продолжения программы военной модернизации, в особенности ракет "МХ", которые вызвали резкую критику со стороны либералов и сторонников ядерного замораживания. Я попытался объяснить причину моей надежды на успех в Женеве.

Обращаясь к народу, я сказал: "Я намерен идти к миру двумя параллельными путями: сдерживания и сокращения вооружений. Я убежден, что только оба эти пути дают надежду на устойчивый мир".

Поскольку в этом выступлении подробно рассматривалась текущая обстановка в мире и затрагивался ряд важнейших вопросов, считаю нужным воспроизвести некоторые его положения:

"Несмотря на застой в советской экономике, советские руководители тратят на военные цели от 12 до 14 процентов валового национального продукта, что в два-три раза выше наших капиталовложений. Можно добавить, что доля расходов на оборону в федеральном бюджете Соединенных Штатов также значительно упала… В 1962 году, когда президентом был Джон Кеннеди, 46 процентов, то есть около половины федерального бюджета, уходило на оборону. В последние годы около четверти нашего бюджета тратилось на оборону, в то время как расходы на социальные нужды почти удвоились.

Тот факт, что Советский Союз тратит на вооружение все больше, а Соединенные Штаты все меньше, изменил военный баланс и ослабил нашу систему сдерживания. Сегодня Советский Союз обладает определенным преимуществом практически в каждой военной отрасли.

Советский Союз имеет на треть больше, чем мы, межконтинентальных ракет наземного базирования. Наверное, в это трудно поверить, но в 1965 году мы заморозили количество таких ракет и с тех пор новых не размещали.

За последние пятнадцать лет Советский Союз ввел в строй 60 новых подводных лодок, оснащенных баллистическими ракетами. Вплоть до прошлого года мы не развернули ни одной. В настоящее время у Советского Союза более двухсот современных бомбардировщиков типа "Бэкфайр", и каждый год вводится в строй еще до тридцати. За двадцать лет Соединенные Штаты не разместили ни одного нового стратегического бомбардировщика. Многие из наших бомбардировщиков "В-52" сейчас старше пилотов, которые на них летают. Советский Союз имеет сейчас 600 ракет того типа, которые обе стороны считают наиболее опасными. Это ракеты средней дальности наземного базирования. У нас нет ни одной. Соединенные Штаты вывели из Европы свои ракеты средней дальности наземного базирования почти 20 лет назад.

Мир также стал свидетелем небывалого роста советских вооружений обычного типа. Советский Союз намного превосходит нас по ежегодному производству танков, артиллерии, боевых самолетов и кораблей. Более того, когда я занял президентский пост, я узнал, что у нас есть самолеты, которые не могут подняться в воздух, и корабли, которые не могут выйти в море, в основном из-за отсутствия запасных частей и неукомплектованности личного состава.

На рост советской военной мощи нельзя закрывать глаза. Мы осознали эту проблему и вместе с нашими союзниками начали восстанавливать баланс сил. Давайте посмотрим реально на оборонные расходы, планируемые на ближайшие несколько лет. Предположим, что расходы на вооружения в Советском Союзе будут такими же, как в 60-х годах. Если мои оборонные программы будут одобрены, нам понадобится еще пять лет, прежде чем мы приблизимся к советскому уровню. Модернизация наших стратегических и обычных вооружений будет залогом того, что наша система сдерживания эффективна и мир сохранится.

Наше ядерное оружие было создано в эпоху, предшествовавшую появлению микросхем. Мы не можем требовать от наших молодых людей в военной форме, чтобы они управляли такими ископаемыми. Многие из них уже отдали жизни из-за взрывов в ракетных установках или авиакатастроф, вызванных тем, что срок годности оборудования давно истек. Мы должны заменить и модернизировать наши вооружения, и поэтому я решил продолжать производство и размещение новых межконтинентальных баллистических ракет типа "МХ". Разработка этих ракет проводилась при трех предыдущих президентах. После консультаций с самыми лучшими специалистами я пришел к заключению, что "МХ" — это как раз такая ракета, которая нам нужна в настоящее время…

Некоторые могут спросить, что общего между модернизацией наших вооруженных сил и миром. Как я уже объяснил, надежные вооруженные силы охраняют мир. И, что не менее важно, они увеличивают шансы на достижение соглашений с Советским Союзом о значительных сокращениях вооружений, а это именно то, чего мы в действительности добиваемся.

Соединенные Штаты стремятся значительно сократить мировые арсеналы оружия, но если мы не продемонстрируем решимости восстановить нашу мощь и военное равновесие, у Советского Союза, который нас сильно опережает, не будет стимула вести с нами переговоры. Разрешите мне это повторить, так как в этом вся суть нашей политики. Если мы не продемонстрируем решимости восстановить нашу мощь, у Советского Союза не будет стимула к переговорам. Если бы мы не начали модернизацию, советские представители знали бы, что на переговорах нам нечем аргументировать, кроме слов. Они бы знали, что мы блефуем, не имея на руках козырей, потому что им так же хорошо известны наши карты, как и нам — их…

Мы также знаем, что односторонний контроль над вооружениями не приводит к успеху. Мы пытались не один раз подать пример сокращения наших вооруженных сил в надежде, что Советы ему последуют. Результат всегда был обратный: они продолжали вооружаться.

Я верю, что наша стратегия мира приведет к успеху. Никогда раньше Соединенные Штаты не предлагали столь всеобъемлющей программы контроля над ядерными вооружениями. Никогда в нашей истории мы не принимали участия в стольких переговорах с Советским Союзом о сокращении ядерных вооружений и установлении стабильного мира. Мы им говорим следующее: мы проведем модернизацию наших вооруженных сил для сохранения равновесия и мира, но не лучше ли было бы, если бы и мы и вы просто сократили арсеналы до гораздо более низкого уровня?

Позвольте начать с переговоров о ядерных силах средней дальности, которые проходят сейчас в Женеве. Как я уже упоминал, наиболее опасны из этих вооружений ракеты наземного базирования, которые Советский Союз нацелил на Европу, Ближний Восток и Азию.

В 1972 году эти советские ракеты имели 600 боеголовок. У Соединенных Штатов не было ни одной. В 1977 году у Советского Союза было то же количество, а у Соединенных Штатов все еще ни одной. Затем Советский Союз стал развертывать новые мощные ракеты с тремя боеголовками и дальностью действия в тысячи миль — "СС-20". С тех пор число этих ракет стремительно росло: каждую неделю появлялась новая ракета с тремя боеголовками. У Соединенных Штатов таких боеголовок по-прежнему нет. Хотя в начале этого года советские лидеры объявили, что они заморозили размещение этих опасных ракет, фактически они его продолжали.

В прошлом году 18 ноября я предложил полностью ликвидировать эти ракеты во всемирном масштабе. Я сказал, что Соединенные Штаты не будут размещать аналогичные ракеты, что намечено на конец 1983 года, если Советский Союз демонтирует свои. Мы будем соблюдать соглашение о ракетах наземного базирования с ограничением других систем ракет средней дальности.

Европейские правительства нашу инициативу горячо поддерживают. Советский Союз пока выказал мало готовности сделать этот важный шаг и свести данный тип вооружений к нулю. И все же я верю и надеюсь, что по мере приближения переговоров ко времени намеченного размещения наших новых систем в Европе советские руководители поймут преимущества такого дальновидного соглашения.

Этим летом мы приступили также к переговорам о сокращении стратегических вооружений, которые мы назвали СТАРТ. Здесь мы ведем переговоры о межконтинентальных ракетах с дальностью действия значительно большей, чем у РСД, о которых я только что говорил. В основе переговоров — значительное сокращение количества этих ракет. В мае я предложил сократить число боеголовок этих ракет так, чтобы у обеих сторон их осталось поровну и примерно на одну треть меньше нынешнего уровня. Я также предложил сократить количество самих ракет, чтобы их тоже осталось поровну и чтобы они составляли половину того количества, которым располагают сейчас Соединенные Штаты. В соответствии с нашим предложением должно быть ликвидировано 4700 боеголовок и около 2250 ракет. Я думаю, что это будет большая услуга человечеству…

Мы стараемся убедить Советский Союз в том, что значительное сокращение числа этих ракет было бы в их собственных интересах. Сокращение вооружений согласно нашему плану означало бы большой шаг вперед. Мы также стремимся снизить общую разрушительную мощь этих ракет и других систем, составляющих американские и советские стратегические силы.

В 1977 году, когда предыдущая администрация предложила более ограниченные сокращения, Советский Союз отказался их даже обсуждать. На этот раз его реакция совершенно иная. Он с самого начала занял серьезную позицию, и, хотя она не совпадает с нашей, так как мы стремимся к значительно большим сокращениям, нет сомнений в том, что мы идем по правильному пути. Одна из причин такой перемены ясна. Советский Союз знает, что теперь мы серьезно относимся к развитию собственных стратегических программ и что он должен быть готов к конструктивным переговорам".

После этого выступления в Белый дом пошел поток телефонных звонков и писем, были опубликованы результаты опросов общественного мнения и я почувствовал, что убедил миллионы американцев в правильности нашей политики "мира через силу". Однако единственным человеком, кого я не смог убедить в тот вечер, была моя дочь Пэтти.

Когда мы с Нэнси жили в Белом доме, у нас, в отличие от многих моих предшественников, не было маленьких детей. Все восемь лет, пока я был президентом, Морин, Майкл, Пэтти, Рон жили со своими семьями в Калифорнии, хотя и наведывались частенько в Вашингтон. Между Восточным побережьем и Калифорнией расстояние в три тысячи миль, поэтому мы не могли видеться с детьми, когда нам хотелось, и очень скучали по ним. Обычно они приезжали вместе с внуками на Рождество и на День благодарения. Тогда мы собирались в Белом доме или в загородной резиденции. Но во все остальные дни нельзя было запросто поднять телефонную трубку, подозвать детей и сказать: "А почему бы вам не заглянуть к нам сегодня вечерком на ужин?" Они жили далеко, и нам их не хватало.

Как и у всех родителей, иногда у нас возникали недоразумения с детьми. У всех четверых детей были своеобразные характеры, и они по-своему выражали свою независимость. Рон и Морин продемонстрировали это, требуя от меня более решительных действий в деле "Иранконтрас". Я всегда старался, чтобы дети высказывали свое мнение.

Я считаю, что детям из знаменитых семей это не так-то и легко и что дополнительная известность, которая легла на их плечи после моего избрания президентом, не облегчила им жизнь. Рону и Пэтти временами очень не нравилось находиться под круглосуточной охраной секретной службы, которая стала еще более строгой после того, как ЦРУ получило сведения о планируемых против меня и моей семьи террористических актах. Мое высокое положение усложнило жизнь у Майкла. В годы моего президентства Майк с трудом мирился со своим положением приемного ребенка. Хотя я всегда уделял ему ту же долю любви, что и другим детям, неожиданно он обнаружил, что ему трудно мириться с положением приемного ребенка, и из-за этого он почувствовал себя никому не нужным. Его жена Коллин пыталась переубедить его, но эта мысль крепко засела в его голове. В результате во время наших телефонных разговоров и встреч, когда я пытался решить проблему, у нас случались недоразумения, и он обвинял меня в отсутствии любви к нему. А потом произошло чудо: он решил написать книгу о своей жизни, которая помогла ему полностью справиться с этой проблемой. После одного приезда Майка и Коллин со своими детьми Камероном и Эшли на наше ранчо я записал в своем дневнике:

"Это был совершенно новый Майк. Он пишет книгу, которая помогла ему разобраться в своих чувствах, и он осознал, что неправильно относился к нам, и теперь понял, каким он был и каким должен быть". Позднее, когда я прочитал его книгу, я ощутил новый прилив отцовской гордости за Майка. Я увидел, какие перемены произошли в нем за время работы над книгой. В начале повествования автор казался несчастным и озлобленным; завершал же книгу совершенно другой человек — счастливый и умиротворенный. Майк описал свои искания, в ходе которых он понял, что бунтовал против мысли о том, что настоящая мать его бросила, и в конце концов сумел расставить все по своим местам. После этого я много раз рекомендовал его книгу в помощь приемным детям — она может помочь им понять себя и поверить своим новым семьям.

После нашей свадьбы с Нэнси Морин уехала учиться, и поэтому нам не удавалось видеть ее так часто, как хотелось бы. Когда я баллотировался в президенты, она оставила все дела и активно участвовала в моей предвыборной кампании — это очень много значило для Нэнси и для меня. После моего избрания президентом она часто приезжала к нам, поскольку стала сопредседателем национального комитета Республиканской партии, и мы даже еще больше сблизились. Было прекрасно, что мы могли чаще встречаться, и нам всегда было приятно, когда нашему зятю Денису удавалось побывать у нас во время приездов Морин.

Как я уже говорил, когда в свое время мы с Нэнси позвонили Пэтти в школу и сообщили, что меня выбрали губернатором, она заплакала. "О нет, — сказала она, — зачем ты это сделал?" Ей было всего четырнадцать, но она была ребенком 60-х годов, и ей не хотелось, чтобы кто-нибудь в ее семье принадлежал к истеблишменту. Позднее Пэтти попала под влияние людей с аналогичными взглядами, и, по крайней мере с философской точки зрения, я считаю, что потерял ее.

Будучи президентом, я старался отдавать все силы для устранения угрозы ядерной войны. Но Пэтти была убеждена, что мои цели диаметрально противоположны. Она попросту не верила мне.

Полагаю, что именно из-за того, что мы знали мнение друг друга, мы старались избегать этой темы. Однако через две недели после моего выступления о ракетах "МХ" и ограничении вооружений она попросила меня встретиться с Хелин Кэлди-котт — одной из лидеров движения за ядерное замораживание. Я согласился, и мы втроем более часа обсуждали проблемы ядерной войны. "Она, похоже, приятный, интересный человек, — писал я позже о докторе Кэлдикотт, — но очень сердитая, и ее голова забита абсолютной чепухой. Я не смог развеять ее заблуждения. Поэтому мои отношения с Пэтти не улучшились. Боюсь, что наша дочь целиком во власти этой компании…"

Пэтти говорила мне, что доктор Кэлдикотт обещала не давать публичной информации о нашей встрече. Но почти сразу после нее она рассказала все подробности.

Я все еще мечтаю о дне, когда у меня наконец наладятся хорошие отношения с Пэтти. Мы с Нэнси очень сильно любим ее — так же, как и всех наших детей. Мы попытались связаться с Пэтти после окончания срока моего пребывания в Белом доме, но она считает, что я неправ и не разделяет моей точки зрения.

72

В начале 1983 года после долгого заседания Совета национальной безопасности, на котором рассматривались возможные пути ускорения хода зашедших в тупик переговоров по ограничению вооружений в Женеве, я записал в своем дневнике: "Мы будем твердо продолжать наш план "нулевого варианта". Я очень хотел бы сам вести переговоры с Советами…" Я чувствовал, что, если бы у меня появилась возможность поговорить один на один с кем-нибудь из советских руководителей, у нас был бы шанс вместе добиться прогресса в ослаблении напряженности между нашими странами. Я всегда верил в силу прямого общения между людьми в решении проблем.

С Брежневым я не добился прогресса. Теперь в Кремле был новый руководитель — бывший глава КГБ Юрий Андропов. Я не ожидал, что он будет менее, чем Брежнев, привержен коммунистической доктрине, но по крайней мере у него была безупречная репутация.

Я все еще считал, что Советы ничем не заслужили приглашения к встрече в верхах — первоначально требовалось добиться большого взаимного доверия, — но я решил попробовать действовать путем личной дипломатии, используя окольные подходы к Кремлю, без широкой огласки, что позволило бы обеим сторонам быть искренними и отойти от позирования и попыток спасти свое лицо, что обычно наблюдалось при официальных контактах между лидерами Соединенных Штатов и СССР.

Первое время казалось, что мои попытки тихой дипломатии удаются. Затем последовала серия событий, которые изменили состояние американо-советских отношений от плохого к просто отвратительному. Тем временем я продолжал попытки заручиться поддержкой своего курса на военную модернизацию со стороны народа и конгресса. Демократы руками и ногами старались провалить практически все новые программы, начатые в 1981 году. Они упорно выступали за сокращение военных расходов на 163 миллиарда в течение пяти лет, за увеличение налогов на 315 миллиардов и, чтобы добиться этого, использовали понятную обеспокоенность населения возможностью ядерной войны.

Когда в начале марта несколько видных сенаторов-республиканцев присоединились к призывам отказаться от программ модернизации вооруженных сил отчасти под влиянием американцев, участвовавших в демонстрациях за ядерное замораживание, я прокомментировал это в своем дневнике: "Я собираюсь обратиться к народу по этому вопросу. Только сейчас мы рассекречиваем некоторую информацию о Советах и можем сказать народу об угрожающих фактах: мы до сих пор опасно отстаем от русских, и разрыв увеличивается".

Кроме желания донести свои соображения до народа я хотел привлечь к этой проблеме внимание Андропова.

В марте 1983 года, через день после того как я сделал эту запись и через два дня после прощания с королевой Елизаветой и принцем Филипом, посетивших почти затопленное водой "Ранчо дель сьело", я вылетел во Флориду, чтобы сделать два выступления. Первое выступление состоялось в Центре Уолта Диснея перед группой молодежи, в нем рассматривались проблемы, с которыми в будущем встретится их поколение. Второе выступление было в Орландо на ежегодном собрании Национальной ассоциации евангелистов — организации, объединяющей проповедников.

Священники в Америке входили в число тех, кто подвергался постоянному давлению с целью добиться от них поддержки движения за ядерное замораживание. Я хотел поговорить с ними, как и с другими американцами, которым твердили о том, что путь к миру лежит через замораживание разработки и размещения ядерного оружия. Если бы это случилось, Советы получили бы ядерное превосходство над нами и все закончилось бы односторонним разоружением США и НАТО.

Хотя немало либеральных ученых мужей примчались на мое выступление в Орландо и заявили, что я поступаю как безрассудный и бездумный ковбой, провоцирующий Советы на войну, я выступил с речью об "империи зла" не без особого умысла: я хотел напомнить Советам, что нам известны их намерения.

Вот несколько выдержек из этого выступления:

"На моей первой президентской пресс-конференции, отвечая на прямой вопрос, я напомнил, что советские руководители, будучи верными марксистами-ленинцами, открыто и публично заявляли, что единственно признаваемая ими мораль та, которая потворствует их делу, то есть мировой революции. Должен сказать, что я лишь цитировал Ленина, их духовного вождя, который в 1920 году объявил, что большевики отвергают всякую мораль, вытекающую из сверхъестественных идей — так они называют религию — или идей, лежащих вне классовых концепций. Мораль полностью подчиняется интересам классовой борьбы. И морально все, что необходимо для уничтожения старого эксплуататорского общества и для объединения пролетариата.

Я думаю, что отказ многих влиятельных людей понять этот элементарный факт советской доктрины показывает исторически сложившееся нежелание видеть тоталитарные режимы такими, как они есть. Мы наблюдали этот феномен в 30-х годах. И сегодня мы слишком часто сталкиваемся с ним.

Это не значит, что мы должны изолироваться и отказаться от поисков путей взаимопонимания. Я хочу сделать все возможное, чтобы убедить Советы в наших мирных намерениях, напомнить им, что именно Запад отказался использовать свою ядерную монополию в 40-х и 50-х годах для территориальной экспансии, что сейчас он предлагает 50-процентное сокращение стратегических баллистических ракет и уничтожение целого класса ядерных ракет средней дальности наземного базирования.

В то же время, однако, они должны понять, что мы никогда не откажемся от наших принципов и норм. Мы никогда не поступимся нашей свободой. Мы никогда не откажемся от нашей веры в Бога. И мы никогда не остановимся в поисках подлинного мира. Но мы не можем гарантировать ни один из этих принципов, которых придерживается Америка, посредством так называемого замораживания ядерных арсеналов, как предлагают некоторые.

Правда состоит в том, что такое замораживание было бы сейчас очень опасным обманом, не чем иным, как иллюзией. Реальность в том, что мы должны искать мира, сохраняя силу.

Я бы согласился на замораживание, если бы удалось заморозить глобальные претензии Советского Союза. Замораживание на нынешнем уровне вооружений привело бы к лишению Советского Союза побудительных мотивов для серьезных переговоров в Женеве и фактически подорвало бы наши шансы добиться предложенного нами значительного сокращения вооружений. Вместо этого Советы путем замораживания достигли бы своих собственных целей.

Ядерное замораживание было бы подарком Советскому Союзу за его огромное, беспрецедентное наращивание военной мощи. Оно помешало бы существенной и давно назревшей модернизации оборонных систем Соединенных Штатов и их союзников и привело бы к еще большей уязвимости наших дряхлеющих вооруженных сил. Честное соглашение о замораживании потребовало бы обширных предварительных переговоров о категориях и количествах вооружений, подлежащих ограничениям, а также о средствах эффективной проверки соглашений. К тому же замораживание в том виде, как оно было предложено, фактически невозможно контролировать. Прилагаемые в этой области громадные усилия полностью отвлекли бы нас от текущих переговоров о значительном сокращении вооружений…

Давайте вознесем молитву за спасение всех тех, кто живет во мраке тоталитаризма, за то, чтобы они обрели радость познания Бога. Давайте признаем, что до тех пор, пока их вожди проповедуют верховную власть государства, провозглашают его всемогущество над личностью и предрекают его конечное господство над всем человечеством, они олицетворяют зло в современном мире…

Если история и учит чему-нибудь, то мы должны знать, что поддаваться демагогии и обольщаться насчет наших противников — полное безрассудство. Это означает предавать наше прошлое, губить нашу свободу.

Я призываю вас поднять голос против тех, кто отводит Соединенным Штатам место державы в моральном и военном отношении неполноценной… Хочу вас предостеречь: говоря о ядерном замораживании, не впадайте в соблазн гордыни, в соблазн поставить себя над всеми и в равной степени обвинять обе стороны, игнорируя факты истории и агрессивные устремления империи зла и упрощенно называя гонку вооружений величайшим недоразумением, тем самым отстраняясь от борьбы между правдой и неправдой, между добром и злом…

Я верю в нашу способность принять этот вызов. Я считаю, что коммунизм — это очередная скорбная и нелепая глава в человеческой истории, чьи последние страницы дописываются уже сейчас…"

Как я уже говорил, я хотел, чтобы Андропов знал: нам известны намерения Советов. Честно говоря, я думаю, что это сработало, даже если кое-кто, и Нэнси в том числе, пытался убедить меня умерить пыл риторики. Я сказал Нэнси, что у меня есть причины так выступать: мне хотелось, чтобы русские знали, что я понял их систему и ее цели.

Пока я ездил по стране с выступлениями о современной советской политике, переговоры по сокращению вооружений в Женеве стремительно заходили в тупик. Пол Нитце — наш выдающийся руководитель делегации на переговорах — сказал, что Советы и пальцем не шевельнут, чтобы убрать ракеты "СС-20", направленные на Европу, пока мы не разместим там наши ядерные крылатые ракеты средней дальности.

Наша политика на переговорах в Женеве по-прежнему твердо основывалась на этой предпосылке.

Через две недели после моего выступления об "империи зла", получив заключение объединенного комитета начальников штабов о том, что создание щита против ядерных ракет возможно, я решил открыто объявить о своем плане и приступить к разработке стратегической оборонной инициативы, поставив перед нашими учеными задачу по решению возникающих в этой связи грандиозных технических проблем.

Вот отрывки записей, сделанных в моем дневнике той весной:

"22 марта

Завтра может быть поздно. На моем столе лежит черновик речи по вопросам обороны, которую я должен зачитать по телевидению завтра вечером. О ней мы спорили с Советом национальной безопасности, госдепом и министерством обороны. Наконец меня осенило. Я переписал ее практически заново. В основном я изменил ее бюрократический язык на человеческий. Но весь день у меня были встречи — с конгрессменами, представителями деловых кругов, — все они были незапланированными, но касались важных проблем. И наконец поездка в Капитолий…

В течение дня говорил с руководством республиканской фракции в конгрессе и в присутствии прессы разнес в пух и прах предложенный демократами проект бюджета. Прекрасная возможность показать глупую несостоятельность дутого бюджета.

23 марта

Главное событие сегодня — это состоявшееся в 20.00 по всем каналам телевидения выступление о национальной безопасности. Мы работали над речью почти трое суток и закончили ее перед самым выступлением. В Белый дом были приглашены на ужин какие-то гости. Я не ужинал, а только коротко поприветствовал их. Мы с Нэнси рано поужинали наверху. Среди гостей были бывшие госсекретари, помощники по национальной безопасности, знаменитые ученые-ядерщики, начальники штабов и другие. В 8 часов состоялось мое выступление по телевидению прямо из Овального кабинета, и затем я присоединился к гостям выпить кофе. Думаю, что речь была хорошей, — гости расхваливали ее на все лады и считали, что она вызовет много разговоров. Основная часть выступления касалась необходимости наращивания нашей военной мощи, а закончил я его призывом к научной общественности присоединиться к начатым исследованиям в области разработки оборонительного оружия, которое сделает ядерные ракеты бессмысленными. Я не делал оптимистических прогнозов — сказал, что, возможно, потребуется двадцать или больше лет, однако мы должны выполнить задачу. Настроение прекрасное.

24 марта

…Приходят отклики на вчерашнюю речь. Большинство телефонных звонков, телеграмм и т. д. на эту и на предыдущие речи — в мою поддержку…

25 марта

Встреча с составителями моих выступлений — изложил им замысел субботнего телевыступления; получилось довольно хорошо. Опрос общественного мнения перед этим выступлением показывает, что возросло число одобряющих мою деятельность в области экономики, но барабанный бой пропаганды, направленной против СОИ, снизил мой рейтинг по внешнеполитическим делам. Интересно будет узнать, как на общественном мнении отразится мое выступление. Встретился с представителями прессы в конференц-зале. Встреча прошла хорошо, хотя представители телевидения практически проигнорировали ее.

6 апреля

Узнал, что Джордж Шульц расстроен. Он считает, что Совет национальной безопасности мешает ему проводить принятый нами план "тихой дипломатии" в отношении Советов (которая привела к тому, что Москва выпустила семью Пентакосталисов). Позже в этот день мы встретились с Джорджем и, я полагаю, разобрались с этим. Некоторые в составе СНБ весьма прямолинейны, они считают, что с Советами не стоит наводить никаких контактов. Я тоже считаю себя сторонником твердого курса и никогда не пойду на уступки. Но я хочу попытаться показать им, что отношения могут улучшиться, если они на деле докажут, что хотят идти в ногу со свободным миром".

Я подозреваю, что советские руководители с трудом смогли понять, почему американский президент может быть столь озабочен общественным мнением, когда я через Добрынина сообщил, что мы могли бы пойти на уступки в вопросе соглашения по зерну, если они позволят эмигрировать Пентакосталисам; последнее, о чем думают лидеры тоталитарной страны, — это общественное мнение. Но Добрынин знал американцев очень хорошо и, полагаю, должен был сообщить своему руководству, что, если американский президент сказал то, что сказал я, они могут ожидать положительного решения. Я никому не рассказывал о своем разговоре с Добрыниным — я не знал, когда опять смогу действовать посредством "тихой дипломатии".

Позднее, осенью, второй группе семьи Пентакосталисов было разрешено покинуть американское посольство и Советский Союз. В общем свете американо-советских отношений разрешение горстке христиан покинуть Советский Союз было небольшим событием. Но в контексте всего периода отношений, думаю, это было многообещающим явлением — впервые Советы ответили делом, а не пустыми словами.

Как, однако, оказалось впоследствии, я был слишком оптимистично настроен, думая, что русские могут измениться за одну ночь.

73

Хотя я и не считаю, что смог убедить американский народ в серьезности угрозы со стороны марксистских партизан в Центральной Америке, думаю, что мне удалось добиться своей цели после того, как я публично выступил за необходимость ускорить модернизацию наших вооруженных сил, — превыше всего американцы ценят безопасность своей страны. В своей речи 23 марта я обнародовал некоторые до тех пор засекреченные факты об огромном наращивании Советами своих вооружений, а также продемонстрировал секретные фотографии, свидетельствующие о расширении сети советских военных объектов на Кубе. "Я знаю, — сказал я, — что вы хотите мира. Я тоже. Я также знаю, что многие из вас всерьез верят, что ядерное замораживание ускорит наступление мира. Но замораживание сейчас уменьшит, а не увеличит нашу безопасность. Повысит, а не снизит риск войны…" Я сказал, что не хотел, чтобы Соединенные Штаты участвовали в гонке вооружений, но Советский Союз втянул нас в нее, и на карту поставлено наше существование как нации. После обращения к американцам с просьбой сообщить своим конгрессменам, что они выступают за программу военной модернизации, я поведал о своем замысле стратегической оборонной инициативы:

"Позвольте мне разделить ваши надежды на мирное будущее. Они основываются на известии о том, что мы приступаем к разработке программы, которая позволит противостоять существующей угрозе советского ракетного нападения при помощи оборонительных мер. Давайте обратимся к огромным техническим достижениям, которые в огромном количестве предоставляют нам наша промышленность и сегодняшний высокий уровень жизни.

Что, если свободный народ сможет жить в безопасности, зная, что она основывается не на возможности американских сил сдерживания отразить нападение Советов, а на возможности перехватить и уничтожить стратегические баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей собственной территории или территории наших союзников?

Я знаю, что это грандиозная техническая задача, которая, возможно, не будет решена до конца столетия. Однако современная технология достигла такого уровня сложности, что сейчас будет разумным предпринять такую попытку. Она потребует годы, может быть, десятилетия работ во многих направлениях. Будут неудачи и топтание на месте, но будут и успехи, прорывы. И в ходе реализации программы мы должны твердо сохранять возможность ядерного сдерживания и гибкого ответного удара. Однако не являются ли оправданными любые расходы, необходимые для освобождения мира от угрозы ядерной войны?

…Сегодня вечером, признавая наши обязательства по Договору о ПРО (противоракетной обороне) и сознавая необходимость более детальных консультаций с нашими союзниками, я предпринимаю первый важный шаг. Я возглавляю комплекс всеохватывающих интенсивных мер по определению направлений научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, которые предстоит выполнить для достижения нашей окончательной цели — устранения угрозы, вызываемой стратегическими ядерными ракетами. Эта программа поможет проложить путь мерам по ограничению вооружений к уничтожению самих вооружений. Мы не ищем ни военного превосходства, ни политических преимуществ. Наша единственная цель, которую разделяет весь народ, — найти путь к уменьшению угрозы ядерной войны".

Весной и летом 1983 года, когда Юрий Андропов продолжал проводить линию на обеспечение советского мирового господства, снабжая повстанцев оружием и держа в ежовых рукавицах Польшу, — в общем, действуя в том же духе, что и все прошлые советские лидеры, наша администрация победила в серии закрытых голосований в конгрессе, что позволило продолжать программу "МХ" и внедрять другие важнейшие элементы военной модернизации. А в новых попытках "тихой дипломатии" я попытался связаться непосредственно с Андроповым, надеясь установить с ним, как и с Брежневым, что-то вроде личных контактов, которые могли бы привести к улучшению отношений между нашими странами.

Хотя мы с Андроповым и обменялись официальными посланиями после смерти Брежнева, его письма были чопорными и холодными, как сибирская зима, ограничивались банальностями и обещаниями "непреклонной приверженности советского руководства и советского народа курсу мира, устранения ядерной угрозы и развития отношений, основанных на взаимной выгоде и равноправии со всеми странами", и одновременно выставляли Соединенные Штаты как единственного виновника гонки вооружений.

И июля 1983 года я отправил собственноручно написанное послание Андропову, где уверял его, что народ Соединенных Штатов в равной степени привержен делу мира и устранения ядерной угрозы. Я спрашивал, не пора ли нам предпринять следующий шаг и достичь этой цели на переговорах в Женеве? "Мы разделяем огромную ответственность за сохранение стабильности в мире, — писал я, — и, я верю, мы сможем выполнить эту задачу, но, чтобы это произошло, потребуется более активный обмен мнениями, чем тот, который мы имеем в настоящее время. Нам многое нужно обсудить: ситуацию в Восточной Европе и Южной Азии и особенно в Западном полушарии, а также вопросы ограничения вооружений, торговли между нашими странами и другие пути, по которым мы можем расширить отношения Восток — Запад".

Далее я написал следующее: "…Наши предшественники добивались больших успехов, когда общались лично и искренне". Я приписал также на тот случай, если он тоже захочет установить прямые контакты: "Я всегда готов. Жду Вашего ответа. Рональд Рейган.

В начале августа Андропов в своем ответном письме потребовал нашего отказа от намеченного на осень размещения новых ракет НАТО и отказался обсуждать поднятые в моем письме вопросы, в особенности советские подрывные действия в странах "третьего мира". К положительным сторонам относится его пожелание личного контакта со мной. Вот выдержки из его письма:

"Уважаемый господин Президент!

Благодарю за Ваше личное письмо, переданное мне 21 июля. Я со всей серьезностью отнесся к его содержанию.

С удовлетворением принимаю к сведению заверения, что правительство США разделяет приверженность делу мира и устранения ядерной угрозы, стремление строить отношения с другими странами на основе взаимной выгоды и равноправия. Самое важное сейчас, как мне кажется, — это постараться воплотить эти принципы в практические дела, искать и находить решения имеющихся проблем в духе мира и сотрудничества. Я согласен с Вами, господин Президент: мы обязаны помнить об ответственности за поддержание мира и международной безопасности, лежащей на наших двух странах и их руководителях.

Понятно, что в нынешней сложной обстановке трудно рассчитывать на простые решения. Но думаю, что если бы мы попытались просто обходить наиболее важные и трудные вопросы, то вряд ли можно было бы достичь результатов, на которые, как я понимаю, мы с Вами хотели бы надеяться…

Но главное, конечно, — начать двигаться вперед в вопросах ограничения и сокращения ядерных вооружений. Особенно настоятельна необходимость предотвратить гонку ядерных вооружений в Европе, последствия которой были бы крайне серьезными. Если мы сумеем этого добиться, нам, я думаю, будут благодарны народы и наших, и многих других стран.

Мы считаем, что справедливое, взаимоприемлемое соглашение в Женеве, соглашение "на равных" все еще возможно. Стремясь достигнуть там договоренности, мы пошли уже очень далеко, приняли весьма непростые для нас решения. Ведь фактически Советский Союз сейчас соглашается (при достижении равенства по соответствующим категориям самолетов) сократить почти втрое имеющиеся у него в зоне Европы ракеты средней дальности. Причем сократить без ответных сокращений ракет со стороны Запада. Понимают ли это и ценят ли в должной степени в Вашингтоне? Мы не хотим в этом плане иметь ничего, кроме противовеса средствам, которыми располагают англичане и французы. Разве это не честная и не умеренная позиция?

Скажу Вам, господин Президент, то же, что говорил канцлеру Колю во время беседы с ним в Москве: мы считаем, что надо воспользоваться возможностью, пока она есть, и достигнуть действительно честного, учитывающего законные интересы как стран НАТО, так и стран Варшавского Договора соглашения, чтобы вместо наращивания в Европе ядерного оружия средней дальности значительно, очень значительно его сократить. Это позволило бы намного оздоровить обстановку в Европе и во всем мире.

Пока США не приступили к размещению своих ракет в Европе, соглашение еще возможно. Более того, при учете коренных факторов безопасности есть, по нашему убеждению, резервы гибкости в позициях сторон. Поскольку, как я понимаю из письма, и Вы со своей стороны хотели бы движения на переговорах, был бы рад услышать, как практически Вы себе это представляете.

Хочу добавить, что и на других направлениях прекращения гонки вооружений, например в области стратегического ядерного оружия и использования космоса, мы считали бы вполне возможными обоюдные конструктивные шаги, но только на началах равенства и подлинного уважения интересов друг друга.

Вы, господин Президент, высказываетесь за обсуждение положения в отдельных географических районах и обозначаете некоторые из них. Что на это сказать? У нас есть все основания высказать свою оценку политики США в упомянутых Вами и других районах мира. Но в данном случае хочу подчеркнуть лишь одно: каждый народ, каждая страна, где бы они ни находились, должны быть хозяевами своей судьбы. Им должна быть предоставлена возможность жить так, как они хотят, и никто не имеет права вмешиваться в их внутренние дела. Из этого незыблемого принципа, закрепленного и в Уставе ООН, под которым стоят подписи наших стран, мы исходим и будем исходить в своей политике. Если и США готовы руководствоваться этим принципом, то наши страны могли бы взаимодействовать на такой основе с большой пользой и для себя, и для других.

Господин Президент, я не ставил своей целью поднимать в этом письме много вопросов, а выделил те, которые считаю центральными. Я буду приветствовать предметный деловой и откровенный обмен мнениями с Вами по этим и другим вопросам. Согласен, чтобы он осуществлялся, когда это будет диктоваться интересами дела, доверительным образом. Со своей стороны предложил бы делать это через советского посла в Вашингтоне и лицо, которое Вы сочтете необходимым выделить.

С уважением, Ю. Андропов".

Внизу письма Андропова была приписка, сделанная от руки:

"P.S. Искренне надеюсь, господин Президент,

что Вы серьезно обдумаете высказанные

мною соображения и сможете откликнуться

на них в конструктивном духе.

Москва, Кремль

1 августа 1983 года".

Письмо еще больше убедило меня в том, что мы должны и далее развивать наши планы по размещению ракет средней дальности НАТО в Европе, поскольку в случае отсутствия этой угрозы у Советов не будет никаких причин убирать свои крылатые ракеты средней дальности.

Вот мой ответ Андропову:

"Уважаемый господин Председатель!

Благодарю Вас за письмо, полученное мной 5 августа. Я, несомненно, прочитал его с самым большим вниманием и приветствую Ваши заверения в приверженности поискам решений проблем, разделяющих нас. Я вижу, что мы оба понимаем огромную историческую ответственность, возложенную на наши плечи, ибо мы возглавляем две наиболее мощные державы мира в этот трудный и опасный период.

Я согласен с Вами, что, если мы хотим добиться прогресса в наших совместных усилиях, мы не можем проходить мимо важных вопросов лишь потому, что их трудно решить. Я также согласен с тем, что главное наше внимание должно быть сосредоточено на центральном пункте — усилении безопасности в мире.

В моем понимании этот центральный пункт имеет три ключевых аспекта: первый — жизненная необходимость перехода во всем мире к принципу урегулирования международных споров мирными средствами без применения или угрозы применения силы; второй — не терпящая отсрочки необходимость сокращения запасов вооружений, в частности наиболее разрушительных и дестабилизирующих их видов; и третий — необходимость создания достаточного уровня доверия между нами, которое позволит достичь первые две цели.

Сейчас, очевидно, нам невозможно сразу решить все множество проблем в наших отношениях. Но мне также кажется, что еще труднее нам будет решать проблемы, даже самые критические, в отрыве от других. Чтобы достичь успеха, я полагаю, мы должны найти возможность продвигаться вперед во всех трех направлениях одновременно. Позвольте мне с полной откровенностью высказать свое мнение по каждому из них.

Во-первых, мне приятно, что Вы одобряете принципы Устава Организации Объединенных Наций и считаете, что каждый народ и каждая страна должны быть хозяевами своей судьбы. Мне это приятно, потому что я тоже так считаю и испытываю самые сильные чувства к этому принципу, который является неотъемлемым принципом мира на земле. Поскольку мы согласны с этим принципом, трудность состоит в том, что мы по-разному толкуем его из-за того, что у нас самих есть проблемы в этой области, причем очень серьезные.

Вы просили меня попытаться понять точку зрения Москвы на некоторые критические моменты, и, могу Вас заверить, я попытался сделать это. Могу ли я попросить Вас в свою очередь взглянуть на мир с точки зрения Вашингтона?

Сейчас у меня, как у верховного главнокомандующего, ни одна из воинских частей не находится в состоянии боевых действий. Если бы все лидеры стран могли это сказать, мы уже были бы на пути к более безопасному миру. Если бы каждый из нас определенно заявил, что не будет прибегать к войне как к средству решения любых проблем, сокращение вооружений было бы просто и легко достигнуто. Если же, с другой стороны, мы будем подходить к решению задачи, будучи уверенными в неизбежности войны, тогда мы обречены на неудачу. Я думаю, что мы должны найти возможность либо открыто обсудить эти вопросы, либо по крайней мере изучать с большим вниманием позиции другой стороны, прежде чем делать решающие шаги. В конце концов не имеет значения, будем ли мы решать эти проблемы путем особого взаимопонимания или просто идя по пути их решения. Необходимым условием является то, что они должны быть решены, если мы хотим успешно рассмотреть другие важные вопросы, стоящие перед нами.

Что касается второго аспекта укрепления международной безопасности — сокращения вооружений, то мне импонирует недавний прогресс на переговорах по взаимному сбалансированному сокращению обычных вооружений в Вене. И, хотя остаются серьезные проблемы, могу заверить Вас, что мы прилагаем все наши усилия к их разрешению. Я также согласен, что центральными и требующими нашего наиболее серьезного внимания являются два комплекса переговоров в Женеве — по стратегическим вооружениям и по ядерным вооружениям средней дальности, направленным на цели в Европе. Я также полагаю, что мы можем достичь соглашения, и, насколько я считаю, чем быстрее, тем лучше.

Я понимаю Ваши разъяснения относительно советской позиции на переговорах по ракетам средней дальности в Женеве. Я полностью осознаю, что Ваше предложение сократить количество развернутых ракет "СС-20" далось нелегко. Редко когда бывает легко отказаться от чего-то, что есть у других. Но я считаю, что мы должны рассматривать ситуацию в более широком историческом контексте, если хотим найти решение, которое сохранит безопасность обеих сторон и, более того, позволит снизить уровень ядерных вооружений. В течение большей части 70-х годов наши союзники и мы считали — и в многочисленных публичных заявлениях с этим соглашались видные советские руководители, — что в Европе существует определенный военный баланс. Но потом, в 1977 году, Советский Союз начал развертывание нового класса ядерных вооружений с большим радиусом действия и с большими возможностями, чем существовавшие в Европе. Это явно поставило под угрозу баланс и привело к декабрьскому, 1979 года, решению НАТО приступить к развертыванию "Першингов-11" и крылатых ракет.

Я перечисляю эти общеизвестные факты для того, чтобы объяснить, почему нынешние советские предложения нас не устраивают. Безусловно, обнадеживает Ваше понимание того, что потребность в "СС-20" намного меньше, чем их развернуто, но монополия на систему вооружений остается монополией независимо от большего или меньшего их количества, и мы не можем согласиться с подобным положением. Вы говорили об английских и французских системах, и я понимаю Ваши возражения. Но я в самом деле не считаю их уместными. Главное то, что упомянутые английские и французские системы не входят в оборону стран НАТО. Эти соображения могли бы предположительно рассматриваться как вторичные, если бы английские и французские ракеты представляли реальную угрозу Советскому Союзу. Однако можете ли вы рассматривать их как угрозу, принимая во внимание внушительный ядерный арсенал, которым вы обладаете (включая МБР, которые могут быть нацелены на Великобританию и Францию)? Я просто не могу понять, почему Вы считаете необходимым иметь "особый баланс" по этим системам, в то время как ваши главные системы превосходят их по мощности во много-много раз.

Намеченное на декабрь размещение в Европе "Першингов-II" и крылатых ракет — если нам не удастся достичь соглашения, делающего это ненужным, — также не должно рассматриваться как угроза Советскому Союзу. Их единственной задачей было бы установить баланс с советскими системами, потенциально угрожающими Европе, и окончательно развеять возможные сомнения в равной безопасности для Западной Европы и Северной Америки. Еще раз попытайтесь понять нашу точку зрения. Какова была бы реакция Советов, если бы мы развернули новое оружие, увеличивающее угрозу для их союзников, а затем стали бы настойчиво возражать против создания баланса с вашей стороны при помощи аналогичного оружия?

В итоге мы должны настаивать на том, чтобы любой договор включал в себя пункт о паритете СССР и США в вооружениях этой категории. Я не понимаю, почему это может быть несовместимым с безопасностью Варшавского Договора. Если это оборонительный блок, то так не может быть. Поэтому мы также считаем наше предложение честным и справедливым, направленным только на достижение баланса, а не превосходства. Очевидно, что лучший способ достичь паритета — это всем вместе уничтожить данный класс оружия. Не таким ли было наше первоначальное предложение? Не взглянете ли Вы на него еще раз? Мне кажется, что оно полностью соответствует интересам Советского Союза и Варшавского Договора.

Вы написали в своем письме, что, "пока США не приступили к размещению своих ракет в Европе, соглашение еще возможно". Думаю, что договориться мы могли бы прямо сейчас, и, конечно, надеюсь, что мы достигнем договоренности к декабрю, однако, если дело затянется, мы все равно должны продолжать попытки. И могу заверить Вас, что в будущем НАТО без колебаний уберет уже размещенные вооружения, если этого потребует взаимоприемлемое соглашение.

Вы спрашиваете, каким я вижу соглашение с практической стороны. На этот вопрос трудно ответить до того, как мы договоримся об основных принципах, но вопрос о паритете в системах вооружений между США и СССР остается для нас самым главным. Независимо от того, установится ли паритет в результате полного уничтожения вооружений средней дальности или сокращения их количества, из этого будет следовать, что мы приблизились к установлению мира, поскольку никто из нас не сможет получить преимуществ, используя это оружие.

Что касается третьего аспекта усиления гарантий международной безопасности — укрепления взаимного доверия, то здесь нашего внимания требуют многие вопросы. Успешное завершение Мадридской конференции должно способствовать этому, но только в случае, если мы все гарантируем, что ее решения и связанные с ней соглашения будут честно выполняться.

Господин Председатель, я не преувеличиваю важности прояснения любых недоразумений, возникающих в связи с выполнением предыдущих договоренностей. Ничто так разрушительно не действует на доверие, если одна из сторон договора видит, что его положения нарушаются другой стороной. Уверен, Вы поймете, что в наших общих интересах привлечь внимание Вашего правительства к подобным случаям, вызывающим нашу озабоченность. Ожидаю, что Вы потребуете того же самого, если какие-либо сомнения возникнут с Вашей стороны…

Аналогично последнему абзацу Вашего письма, я буду просить госсекретаря Шульца контактировать с послом Добрыниным, чтобы получать ваши конфиденциальные послания. Конечно, я также хотел бы передавать свои сообщения через посла Хартмана и был бы признателен, если бы Вы выделили соответствующего сотрудника для контакта с ним в случае необходимости. И последнее: было бы неплохо, если бы мы подумали о возможности более непосредственного прямого контакта, чем сейчас.

С уважением, Рональд Рейган

24 августа 1983 года".

Если летом 1983 года свободный мир нуждался в дополнительном свидетельстве противостояния с "империей зла", то он получил его ночью 31 августа, когда русский военный самолет хладнокровно сбил корейский авиалайнер, следовавший рейсом 007, уничтожив 269 невинных пассажиров, в том числе конгрессмена США и 60 других американцев.

Это антигуманное преступление не только охладило мои попытки "тихой дипломатии" с Кремлем, но практически затормозило все наши усилия по улучшению американо-советских отношений.

Я получил известие о трагедии, будучи на "Ранчо дель сье-ло", и испытал после этого акта жестокости в небе тот же шок, что и весь цивилизованный мир. Вначале Советы отрицали сам факт уничтожения самолета, хотя мы с самого начала знали о том, что произошло, основываясь на радиопереговорах русских пилотов, которые прослушивались японскими авиадиспетчерами. Когда же наконец Андропов признал, что советские истребители сбили гигантский авиалайнер, он объявил, что эта бойня была оправданна, поскольку "Боинг-747", принадлежавший авиакомпании "Кориан Эрлайнз" (КАЛ), летел через советское воздушное пространство со "шпионским заданием" от Соединенных Штатов.

Я был оскорблен. После серии ночных телефонных консультаций я прервал свой отпуск и вернулся из Калифорнии в Вашингтон. Вечером, как только мы приземлились, я созвал специальное совещание Совета национальной безопасности, на котором мы решили просить наших союзников присоединиться к нам и объявить санкции, потребовать также возмещения ущерба семьям погибших.

Основываясь на обстоятельствах инцидента, мы установили, что, очевидно, экипаж рейса 007, следовавшего маршрутом Нью-Йорк — Сеул с дозаправкой в Анкоридже на Аляске, неправильно ввел данные в компьютер бортовой системы автопилота, в результате чего самолет сбился с курса и направился на север в сторону Советов, вместо того чтобы лететь к Японии. Чем дольше они летели, тем больше отклонялись от курса, и экипаж, очевидно, не подозревал об этом. Радиосообщения также показывали, что члены экипажа не подозревали о том, что в небе над северной частью Тихого океана к ним подкрадывались советские самолеты. Хотя американский разведывательный самолет с Аляски совершал регулярное патрулирование в том районе (вне советского воздушного пространства) несколькими часами ранее, во время инцидента там не было ни одного нашего самолета, и у Андропова не было абсолютно никаких оснований заявлять, что корейский авиалайнер был американским самолетом-шпионом. Из перехваченных радиопереговоров мы знали, что советские самолеты два с половиной часа кружили вокруг ярко освещенного луной "Боинга-747". Невозможно поверить, что, видя его размеры и опознавательные знаки, летчики не поняли, что преследуют огромный пассажирский авиалайнер. Но так или иначе они его сбили. Советские лидеры упорно твердили, что их летчики были уверены, что уничтожают самолет-шпион.

Воскресным утром 4 сентября я созвал ведущих конгрессменов в Овальном кабинете и дал им прослушать пленку с записью голоса одного из советских пилотов, который сообщал, что включил противовоздушную ракетную систему своего самолета, зафиксировал цель на радаре и выпустил ракету, после чего сообщил: "Цель уничтожена".

Назавтра был День труда. Я планировал провести большую его часть в плавательном бассейне. Вместо этого я провел его, сидя в мокрых плавках на полотенце в своем кабинете и переписывая речь об инциденте, присланную мне помощниками. Хотя я и использовал отдельные ее куски, в основном я переделал речь, чтобы иметь возможность открыто выразить свое отношение к этому варварскому акту, а также дословно привести некоторые записи переговоров советских летчиков перед совершением преступления. Я хотел показать американскому народу крайнюю жестокость этого акта. Затем я переоделся в синий костюм и произнес речь. Я сказал: "Не стоит заблуждаться, думая, что это нападение было направлено просто против нас или против Республики Кореи. Советский Союз выступил против всего мира и моральных заповедей, которые повсеместно устанавливают отношения гуманизма между людьми. Это был акт варварства со стороны общества, которое открыто пренебрегает правами личности, не считается с ценностью человеческой жизни и постоянно пытается захватывать другие государства и управлять ими… Мы не должны удивляться такой бесчеловечной жестокости. Вспомним Чехословакию, Венгрию, Польшу, отравленные газами деревни Афганистана. Если эта бессмысленная бойня и все поведение Советов имеют целью запугать нас, то у них ничего не вышло".

В ответ на инцидент мы ввели новые ограничения на посадки в США самолетов советской авиакомпании "Аэрофлот" и заморозили ввод в действие некоторых двусторонних соглашений с Советским Союзом. Некоторые консервативные обозреватели обвиняли меня в том, что я недостаточно жестко веду себя по отношению к русским и, таким образом, предаю дело консерваторов. Но переговоры по ограничению вооружений находились на пороге нового важного этапа, и я не хотел приостанавливать процесс сокращения ядерных вооружений до того, как он получит шанс на реализацию.

Инцидент с авиалайнером корейской авиакомпании еще раз продемонстрировал миру, что он приблизился к пропасти и что нам необходимо ограничение ядерных вооружений: если, как пытались убедить, некоторые советские летчики просто приняли этот самолет за военный, то не составит большого труда представить советского военного с пальцем на кнопке ядерного пуска, ошибка в этом случае будет намного более трагичной.

Если ошибку может совершить пилот истребителя, разве не может ошибиться командир расчета ядерной ракеты?

Если бы кто-нибудь совершил подобную ошибку или к ядерному оружию получил бы доступ безумец, мы оказались бы беззащитны. Если ядерная ракета выпущена, никто не сможет вернуть ее обратно, и до тех пор, пока у нас не будет действовать система, подобная стратегической оборонной инициативе, мир будет беззащитен перед ядерными ракетами.

Итак, инцидент, вызванный безжалостным нападением на гражданский самолет, дал мне возможность напомнить людям о всех жестокостях советского правительства и тоталитаризма.

Уничтожение корейского авиалайнера КАЛ-007 дало крайне необходимый толчок к одобрению в конгрессе программ перевооружения и лишь на время отсрочило попытки свести на нет наши усилия по восстановлению военной мощи Америки.

Через несколько дней после акта массового убийства Джордж Шульц, который был чрезвычайно возмущен этим варварством, согласно предварительной договоренности встретился в Мадриде с министром иностранных дел СССР Громыко. У них была возможность договориться о моей встрече с Андроповым в 1984 году. Однако Громыко, которого Джордж охарактеризовал как скрытного и несговорчивого, отказался признать какую-либо ответственность Советов за нападение, и все надежды на встречу в верхах испарились.

Помимо инцидента с корейским самолетом другие события той осени усилили мою уверенность в необходимости спасти мир, стоящий над ядерной пропастью. Они также усилили мою убежденность в срочной необходимости создания защиты от ядерных ракет. Вот отрывок из моего дневника за 10 октября 1983 года:

"День Колумба. Утром в Кемп-Д. Я просмотрел запись фильма, который Эй-би-си покажет 20 ноября. В фильме, названном "На следующий день", город Лоуренс в Канзасе оказывается стертым с лица земли в ядерной войне с Россией. Он сильно сделан — стоит своих 7 миллионов. Он очень впечатляет и оставил меня в подавленном настроении. Однако никто не купил у них ни одну из объявленных 25 трансляций, и теперь я понимаю почему… Моя реакция: мы должны сделать все возможное, чтобы уменьшить и окончательно ликвидировать вероятность ядерной войны".

Через некоторое время я писал:

"Отрезвляющая тренировка с капитаном В. и генералом Весси в Ситуационной комнате, короткий разбор полного плана действий в случае ядерной атаки".

В докладе, полученном мной из Пентагона двумя годами ранее, содержалось много фактов, которые остаются секретными до сих пор, и я даже не могу высказываться о них. Но если говорить просто, то это был сценарий последовательности событий, которые могли бы привести к гибели цивилизации в нашем понимании.

Во многом последовательность событий в этом сценарии совпадала с развитием событий в фильме. Однако в Пентагоне находились люди, которые говорили, что в ядерной войне можно победить. Я считал, что они сошли с ума. Хуже того, похоже, и некоторые советские генералы рассчитывали на победу в ядерной войне.

Несколько недель спустя, поняв, что мы должны сделать все возможное для создания защиты от смертоносного оружия массового поражения, рожденного атомной эрой, я дал зеленый свет ускорению исследований по разработке стратегической оборонной инициативы. В своем дневнике я записал:

"Около 50 ученых вовлечены в решение этой проблемы после моего выступления 23 марта 1983 г. Они начинали скептически настроенными, но теперь обрели энтузиазм. Мы продвигаемся".

Через несколько недель после того, как был сбит корейский авиалайнер, парламенты Великобритании, Италии и Западной Германии еще раз подтвердили свое намерение разместить "Першинги-П" и крылатые ракеты "Томагавк" в Европе.

К нам стали поступать слухи, что Советы собираются выйти из переговоров по ракетам средней дальности и пытаются добиться благоприятного общественного мнения в Европе. Я писал в этой связи:

"Некоторые из нас хотят, чтобы мы выступили с дополнительными предложениями. Это порочная стратегия для переговоров. Пришло время самим Советам выступить с собственными предложениями. Мы не можем менять свою позицию каждый раз, когда они говорят "нет". Зашел посол Хартман (Москва). Он подтверждает мою уверенность: Советы не будут серьезно говорить с нами об ограничении вооружений, пока мы не разместим "Першинги-II" и не продолжим работы над "МХ". Он также сказал, что в эти дни Андропова мало видят".

Спустя несколько дней после этой записи Советы вышли из женевских переговоров по ракетам средней дальности, а вскоре после этого и из переговоров по сокращению ракет большей дальности.

Они покинули поле, но я не считал, что игра окончена. Мы только сменили правила игры. А им они не понравились. Соединенные Штаты находились в самом выгодном за два десятилетия положении и могли говорить с русскими с позиции силы. Американская экономика переживала расцвет. Мы далеко ушли от конца 70-х годов, когда наша страна была поражена сомнениями и неуверенностью, пренебрегала своими вооруженными силами.

Америка снова обрела силу духа и военную мощь, и, как я выразился, возвращение русских к столу переговоров — вопрос только времени. Ситуация напоминала мне слышанную ранее историю о двух русских генералах. Один говорит другому: "Ты знаешь, мне больше нравилась гонка вооружений, когда в ней участвовали только мы".

Теперь мы участвовали в ней вместе, и русские знали это. Вот почему я ожидал, что они вернутся в Женеву.

74

За три года я с удивлением узнал, что многие из представителей верхушки советской иерархии действительно панически боялись Америки и американцев. Может быть, этому и не следовало удивляться, но я был удивлен. В самом деле, сперва я с трудом согласился со своим собственным заключением. Я всегда считал, что из всех наших деяний любому понятно, что американцы — добропорядочный народ, который, начиная с самого рождения государства, всегда использовал его могущество для дела добра во всем мире. Например, после второй мировой войны, когда мы одни обладали атомной бомбой, мы не использовали ее для завоевания доминирующего положения; вместо этого, используя план Маршалла и демократическое управление генерала Макартура в Японии, мы великодушно восстанавливали экономику наших бывших врагов.

Если нам и нужно было кого опасаться, то, несомненно, "красного медведя", который с самого своего появления в российских городах занимался лишь уничтожением демократии в мире.

В первые годы моего пребывания в Вашингтоне многие в нашей администрации были твердо уверены, что русские, как и мы, полагают невозможным, что Соединенные Штаты первыми сделают залп по ним. Но, постепенно общаясь с советскими лидерами и главами других государств, которые их знали, я начал понимать, что многие советские руководители боялись нас не только как соперников, но и как потенциальных агрессоров, которые могли первыми начать ядерную атаку против них. Из-за этого и, возможно, из-за чувства незащищенности и паранойи, уходящей корнями в войны России с Наполеоном и Гитлером, они нацелили на нас огромный арсенал ядерного оружия.

Если это так, то мне еще больше хотелось поговорить с высшим советским руководителем наедине и попытаться убедить его, что мы не строим никаких планов против Советов и русским нечего опасаться.

Менее чем за неделю до того, как в ноябре 1983 года Советы вышли из женевских переговоров по ракетам средней дальности, я решил сделать еще одну попытку связаться с Юрием Андроповым, минуя обычные дипломатические каналы. После беседы с Джорджем Шульцем, где мы договорились создать в рамках группы планирования СНБ небольшое подразделение по проработке новых подходов к Кремлю, я записал в дневнике: "Я считаю, что Советы настолько одержимы идеей укрепления обороны и маниакально опасаются нападения, что, сохраняя прежнюю твердость, тем не менее мы должны показать им, что никто из нас и в мыслях не держит ничего подобного. Откуда они взяли, что кто-то хочет напасть на них? В воскресенье вечером Джордж выступит по каналу Эй-би-си сразу после демонстрации этого фильма об атомной войне. Его выступление покажет, почему мы должны продолжать нашу политику".

В начале нового года президент Югославии Мика Шпиляк был в Белом доме на обеде и подтвердил некоторые из моих мыслей. После встречи я записал: "Это представительный, рассудительный мужчина. Я понял его рассуждения о Советском Союзе. Некоторое время он был там послом. Он полагает, что в сочетании со своей экспансионистской философией они чувствуют себя незащищенными и действительно боятся нас. Он также считает, что, если мы сделаем шаг навстречу, их руководство будет смелее в проведении реформы своей системы. Я собираюсь последовать этому совету".

В течение 1984 года, в то время как мое отношение к Советам несколько менялось, можно было проследить некоторые параллели в ситуации с программой оздоровления экономики и моими попытками вернуть русских к столу переговоров об ограничении вооружений.

В экономике сокращение налогов начало приносить плоды, но требовалось определенное время, чтобы ощутить его действие. Эффект сокращения налогов уже проявился, но не в полную силу.

В результате экономику все еще лихорадило, и не только демократы, но и многие республиканцы, в том числе из моей администрации, оказывали на меня давление, чтобы я выбросил белый флаг и повысил налоги.

На внешнеполитическом фронте мы также перешли к новой политике — политике реализации мира через силу — и могли видеть первые плоды нашей программы военной модернизации, которые создавались в лабораториях и цехах заводов, — новое поколение стратегического оружия, за появлением которого, я уверен, пристально следили в Москве.

Баланс в вооружениях уже изменился, и я совершенно точно знаю, что это не могло пройти мимо внимания русских. Но, как и в экономике, должно было пройти определенное время, прежде чем действие новой политики стало очевидным. Также и здесь нашлись люди, которые говорили, что политика не работает. Весь год не прекращались попытки заставить меня отказаться от этой политики, забыть о "МХ" и "мире через силу" и попробовать новые способы ведения дел с русскими, которые в устах большинства моих критиков означали просто капитуляцию.

Я был уверен, что новая политика национальной безопасности заработает, если дать ей время, как и программа оздоровления экономики. Мои указания ответственным за национальную безопасность были те же, что и разработчикам экономической политики, — держаться и не сворачивать с курса.

Крах женевских переговоров, понятно, взволновал многих в мире, кто с нетерпением ожидал, когда сверхдержавы начнут процесс ядерного разоружения.

В результате в новом году усилились призывы из Европы и Соединенных Штатов подчиниться требованиям Советов и заморозить размещение ракет средней дальности. Но вместе с руководителем нашей делегации на женевских переговорах Полом Нитце я считал, что меньше всего мы должны уступать этим требованиям. Если бы мы сделали это, то не только отступили бы от наших обязательств предоставить оружие союзникам по НАТО, но и тем самым согласились бы со статус-кво опасного дисбаланса в ядерных ракетах, нацеленных на европейские столицы, и вознаградили бы Советы за их уход с переговоров.

Итак, с пропагандистской точки зрения — мы оборонялись. 16 января 1984 года в телевыступлении, которое транслировалось на все Соединенные Штаты и многие другие страны мира, мы перешли в наступление. Я сказал, что искренне желаю сокращения вооружений и мира и что, несмотря на недавнее ухудшение американо-советских отношений, Соединенные Штаты готовы предпринять новую попытку в переговорах с Советами по выработке договора о сокращении вооружений, "основанного на трех ведущих принципах — реализме, силе и диалоге. Реализм означает, что мы должны иметь четкое представление о мире, в котором живем; мы должны признать, что находимся в долгом соревновании с правительством, которое не разделяет наших взглядов на свободу личности в своей стране и на мирные изменения за рубежом…

Сила необходима для успеха переговоров и защиты наших интересов. Если мы будем слабы, то мы ни на что не способны".

Я открыто выразил свои взгляды на советскую систему. Не знаю, почему это должно удивлять советских руководителей, которые никогда не стеснялись выражать свои взгляды на нашу систему. Но это не значит, что мы не можем иметь дела друг с другом. Мы не отказываемся говорить с ними, когда Советы называют нас "империалистическими агрессорами" или еще похлеще или из-за того, что они цепко держатся за фантазии о триумфе коммунизма над демократией. Тот факт, что нам не нравятся другие системы, не является причиной отказа от диалога.

"Наличие сил сдерживания необходимо для сохранения мира и защиты нашего образа жизни, но эти силы не определяют нашу политику по отношению к Советскому Союзу. Мы должны вовлечь, и мы вовлечем Советы в самый серьезный и самый конструктивный диалог, который поможет установить мир в горячих точках планеты, достичь сокращения вооружений и построить конструктивные деловые отношения.

Ни мы, ни Советский Союз не можем устранить различия в двух наших общественных системах и философиях, но мы всегда должны помнить, что у нас есть общие интересы, и главный из них — избежать войны и снизить уровень вооружений".

Через двенадцать дней я получил резкое письмо от Юрия Андропова, который снова критиковал размещение ракет средней дальности в Европе и занял жесткую позицию практически по всем пунктам различий подхода США и Советов к переговорам в Женеве. В частности, он писал:

"Если сегодня приходится констатировать, что дела между нашими странами складываются, скажем прямо, крайне неблагополучно, то причина тому — не в нашей политике. Мы этого не хотели и не хотим. Напротив.

Мы были готовы идти на очень глубокие сокращения и стратегических, и европейских ядерных вооружений. По последним — вплоть до полного освобождения Европы от ядерного оружия средней дальности и тактического. Советский Союз по-прежнему за это. Начав размещение своих новых ракет, которые в отношении СССР являются стратегическими средствами, американская сторона разрушила ту базу, на которой можно было искать соглашения. Мы однозначно расцениваем этот шаг как попытку сломать и региональный, и глобальный баланс. Соответственно мы и реагируем. Американская сторона, похоже, недооценила нашу решимость сохранить военно-стратегическое равновесие, и только равновесие.

Будем откровенны, г-н Президент, не получается делать вид, будто бы ничего не произошло. Нарушен диалог по важнейшим вопросам, нанесен тяжелый удар по самому процессу ограничения ядерных вооружений. Опасно возросла напряженность. Это и мы знаем, и Вы знаете.

С уважением, Ю. Андропов 28 января 1984 года".

Еще через двенадцать дней Андропов умер, и в Кремле появился новый руководитель — Константин Черненко. И снова я почувствовал, что у меня есть шанс посредством "тихой дипломатии" снизить психологические барьеры, разделявшие нас. Я считал, что американо-советские отношения еще не достигли того уровня, когда я должен был бы присутствовать на похоронах Андропова. Нашу делегацию возглавил Джордж Буш (также в нее входил сенатор Говард Бейкер). Буш, вернувшись из Москвы, высказал мнение, что Черненко кажется менее жестким и неуступчивым, чем Андропов.

После этого я отметил в своем дневнике: "Я чувствую, что мне нужно обсудить с ним наши проблемы с глазу на глаз, и, пожалуй, я смогу убедить его в материальных выгодах, которые ждут Советы, если они присоединятся к сообществу наций и т. д. Мы не должны высказывать нетерпения, чтобы не дать им повода водить нас за нос и, возможно, обскакать нас. Мои люди сейчас думают над его приглашением в качестве моего гостя на открытие Олимпиады в Лос-Анджелесе. Затем мы могли бы встретиться, чтобы пустить пробные шары насчет прямой встречи в верхах по проблемам сокращения вооружений, правам человека и т. д. Поживем — увидим".

Но на следующий день я получил от Черненко письмо, которое не давало особых надежд на скорое улучшение в наших отношениях. Выразив благодарность за соболезнования, переданные с вице-президентом, Черненко ясно сообщил, что он и другие члены советского руководства поддерживают письмо, посланное Андроповым незадолго до его смерти. Советский Союз твердо выступал против развертывания НАТО "Першингов-I I" и крылатых ракет. Вот выдержки из его письма:

"Хотелось бы, г-н Президент, чтобы у нас с Вами с самого начала было четкое понимание по центральным вопросам отношений между СССР и США. Это — вопросы безопасности…

По нашему убеждению, нельзя начать выправлять нынешнее ненормальное и, прямо скажем, опасное положение, серьезно говорить о конструктивных сдвигах, если будут продолжаться попытки сломать равновесие сил, добиться военных преимуществ в ущерб безопасности другой стороны, если будут предприниматься действия, ущемляющие ее законные интересы.

Есть еще важный момент, который американское руководство должно ясно понимать: не только у США есть союзники и друзья. Они есть и у Советского Союза; о них мы будем заботиться.

Мы реально смотрим на вещи и не строим иллюзий насчет того, что можно вести дела, полностью абстрагировавшись от тех объективных расхождений, которые существуют между социалистической и капиталистической странами.

Скажем, в нашу мораль не укладывается многое из того, что присуще капиталистическому обществу и что мы считаем несправедливым по отношению к людям. Тем не менее мы не привносим эти проблемы в сферу межгосударственных отношений. Точно так же мы считаем неправильным и даже опасным подчинять наши отношения идеологическим разногласиям".

Черненко закончил письмо несколько более положительной нотой:

"Мы всегда были решительными сторонниками серьезного, содержательного диалога, такого диалога, который был бы нацелен на поиск точек соприкосновения, на нахождение конкретных взаимоприемлемых решений в тех областях, где это представляется реально возможным.

В заключение еще раз подчеркну: поворот к ровным, добрым отношениям между нашими странами — это было и остается нашим желанием. И он вполне реален при наличии такого же желания у американской стороны.

С уважением, К. Черненко Москва, Кремль

23 февраля 1984 года".

Несмотря на отпор Москвы, я все равно считал, что пришло время изучить возможность организации конференции на высшем уровне с участием Черненко. Он был слеплен из того же теста, что и Брежнев с Андроповым, — твердый ортодоксальный коммунист, приверженный ленинской религии экспансионизма и доминирования во всем мире. Это не привносило ничего нового в американо-советские отношения.

Но их меняло другое: я чувствовал, что впервые за многие годы мы могли выступать на встрече в верхах с позиции силы. Об этом — моя запись в дневнике, которую я сделал через неделю после получения письма Черненко: "В седьмой раз я встретился с членами объединенного комитета начальников штабов. Приятнее всего мне было услышать доклад о нашем положении в свете прошедших трех лет. Наша технология намного превосходит ту, которой обладают наши возможные соперники, наши успехи в боевой и других видах подготовки впечатляют. Во всех родах войск 91 процент новобранцев имеют среднее и высшее образование. Это самый высокий уровень в нашей истории. Как я хотел бы, чтобы наш народ мог знать, как много мы сделали, но большая часть информации секретна".

С тех пор как я познал бюрократов в Диксоне во время депрессии, я не возлагал на них больших надежд, хотя бюрократия всегда играла большую роль в проведении американской внешней политики. Например, если я хотел отправить послание зарубежному руководителю, экземпляры моего послания сначала проходили через полдюжины или больше различных инстанций в государственном департаменте, Пентагоне, министерстве торговли и других ведомствах для замечаний и предложений. И часто, независимо от необходимости, различные чиновники пытались (я уверен, из лучших побуждений) добавить или изменить что-нибудь. В результате мои первоначальные мысли искажались.

Поскольку вопрос о сокращении вооружений имел особую важность, я решил прибегнуть к более непосредственному контакту, бёз помощи бюрократов.

В начале марта на заседании Совета национальной безопасности я объявил о своем решении самостоятельно написать ответ Черненко без привлечения других инстанций. С этого момента я собирался консультироваться только с небольшой группой, в которую вошли Джордж Буш, Джордж Шульц, Кэп Уайнбергер и Бэд Макфарлейн — мой помощник по национальной безопасности в группе планирования СНБ. Эта группа должна была помочь мне определить возможность выработки долгосрочного плана, позволявшего русским предпринять серию небольших шагов и показывающего нашу искреннюю заинтересованность в улучшении отношений, которое стало бы прелюдией к встрече в верхах (если бы русские продемонстрировали бы то же). Вот записи из моего дневника, суммирующие последующие события:

"2 марта

Я убежден, что пришло время встретиться с Черненко приблизительно 1 июля. Мы хотели начать со встречи на уровне министров по ряду значительных вопросов, которые не рассматривались со времени инцидента с самолетом рейс 007.

5 марта

Приехал канцлер Западной Германии Гельмут Коль. У нас была хорошая встреча и приятный обед. Он подтвердил мое убеждение, что Советами, по крайней мере отчасти, руководит чувство уязвимости и подозрения, что мы и наши союзники желаем им зла. Они до сих пор берегут противотанковые сооружения и колючую проволоку, свидетельствующие о том, как близко подошли немцы к Москве, прежде чем были остановлены. Он тоже думает, что я должен встретиться с Черненко.

7 марта

Я встретился с Джорджем Шульцем. Наши планы относительно Советского Союза продвигаются. Он передаст послу Добрынину мое письмо для доставки Черненко".

В письме к Черненко я написал, что считаю полезной для нас прямую и конфиденциальную встречу. Я попытался использовать старую актерскую технику проникновения — представить, что видишь мир глазами другого человека, и попытаться помочь зрителям увидеть мир моими глазами. Я писал: "Зная огромную цену, заплаченную вашим народом, помогавшим победить нацистскую Германию, я понимаю ту важность, которую Вы придаете безопасности советского государства". Я сказал, что мне кажется, некоторые люди в Советском Союзе испытывают настоящий страх перед моей страной.

"Но я не могу понять, почему наши программы считаются угрозой, — писал я далее. — С 1970 года СССР разработал три вида новых межконтинентальных баллистических ракет, пять видов новых баллистических ракет, запускаемых с подводных лодок, и тринадцать модификаций других советских ракет. Да, много времени спустя мы начали разрабатывать новые системы оружия, но только в ответ на наращивание советской мощи.

Как мы видим, Вы говорите об ответных мерах на программу Соединенных Штатов. Однако ваши новые ракеты были развернуты на несколько лет раньше, чем американские, не говоря уж о количестве… Я понимаю, что ни один из нас не убедит другого в том, что он ответственен за ухудшение состояния наших отношений. Не будет никакой пользы и от развязывания дебатов по этому вопросу. Однако я сомневаюсь, что мы добьемся прогресса, если не захотим принять во внимание опасения друг друга.

Что касается меня, то готов серьезно рассмотреть Ваши опасения, даже если мне трудно понять причину их возникновения. Я хотел бы рассмотреть возможность их уменьшения. Но согласие ускользнет от нас, если Вы не сможете подойти к дискуссии с тем же настроением или потребуете уступок в качестве возможного взноса в саму дискуссию".

(Это была ссылка на требование Москвы прекратить развертывание новых крылатых ракет НАТО как условие, что Советы вернутся в Женеву.)

"Возможно, американская политика была неправильно понята в Москве. Вразрез с возможной уверенностью советских лидеров, — писал я далее, — Соединенные Штаты не имеют желания угрожать безопасности Советского Союза и его союзников, мы также не ищем военного превосходства и не навязываем свою волю другим../'

Ссылаясь на замечание Черненко о том, что для сторон было бы опасным пытаться нарушить в основном установившийся баланс сил и добиваться военного превосходства (завуалированный намек на крылатые ракеты), я продолжал:

"Я согласен, что эти попытки опасны, но многие акции Советского Союза в последние годы как раз представляют собой подобные попытки. Я не собираюсь обсуждать эти вопросы в письме, потому что взгляды Соединенных Штатов хорошо известны. Считаю, что мы должны преодолеть взаимные обвинения и попытки переложить вину на другого и найти возможность конкретных шагов, которые мы вместе можем предпринять, чтобы перевести отношения на более позитивный путь…"

Я писал, что, перед тем как мы заключим договор, все, кто вовлечен в обсуждение вопроса ограничения вооружений, должны понять необходимость преодоления практического камня преткновения. "По понятным историческим и географическим причинам, — писал я, — советские стратегические силы почти полностью состоят из межконтинентальных баллистических ракет наземного базирования, в то время как Соединенные Штаты обладают триадой ракет наземного, морского и воздушного базирования".

Поскольку в определенной мере это были разные вещи, я написал, что достижение взаимного согласия может быть трудным, но возможным. С нашей точки зрения, наиболее дестабилизирующим фактором в гонке ядерных вооружений был значительный советский перевес в ракетах большей дальности, но я заявил, что мы готовы обсудить оговорки, которые признавали бы различия в структуре наших сил и позволили бы сблизить предложения обеих сторон. Я писал, что крылатые ракеты в Европе, очевидно, самый сложный пункт в наших отношениях, и если у Советов есть какие-нибудь идеи, как миновать этот тупик, то мы внимательно их рассмотрим. Тем временем, предложил я, мы должны продвигаться по другим направлениям, включая работу над договором о запрещении химического оружия и поиски новых видов связи и процедур, чтобы избежать ошибок в расчетах и недопонимания, которые во время международного кризиса могут привести к катастрофе:

"Господин Генеральный секретарь, после своего визита в Москву вице-президент Буш передал мне Ваше послание о том, что мы должны предпринять шаги, чтобы остаться в истории как великодушные, мудрые и благородные руководители. Для меня это важнее всего, и мы должны предпринять шаги, чтобы добиться этого", — говорилось далее в письме.

Ссылаясь на решение Советов разрешить эмигрировать в Америку Пентакос’галисам, я писал, что был "тронут этим жестом и, по-моему, он показал, как спокойные и искренние действия могут решить еще более болезненные проблемы наших взаимоотношений. Подобные гуманные жесты в этом году тронули бы сердца всех американцев. Поэтому мое заключение перекликается с Вашим — поворот к прочным и добрым отношениям между нашими странами необходим и достижим, и я со своей стороны твердо буду действовать в этом направлении.

Искренне Ваш, Рональд Рейган".

В конце письма я от руки приписал постскриптум:

"P.S. Господин Председатель. Перечитывая это письмо, я задумался о трагедии и размере потерь, которые Советский Союз понес в войнах на протяжении веков. Несомненно, эти потери, не поддающиеся описанию, не могут не отражаться на образе Вашего мышления сегодня. Я хочу, чтобы Вы знали, что ни я, ни американский народ не вынашивают никаких агрессивных замыслов против советского народа. Правдивость этого заявления доказывается примером нашей сдержанности в то время, когда наша явная монополия на стратегическую мощь давала нам возможность агрессии, если бы мы этого пожелали. Мы этого не желали ни тогда, ни сейчас. Нашей общей и неотложной задачей должен быть перевод этой реалии в постоянное снижение напряженности между нами. Я заверяю Вас в своей полной приверженности этой цели".

75

Ответ Москвы на эту попытку "тихой дипломатии" остудил мой пыл: посол Добрынин сказал Джорджу Шульцу, что советское руководство не заинтересовано во встрече в верхах, а в ответе Черненко говорилось, что его не интересует продолжение диалога, пока со стороны Соединенных Штатов не будет "конкретных шагов, имеющих значительную важность", что в его понимании означало вывод "Першингов-II" и крылатых ракет. Вот выдержки из его письма, которое, как и мое, заняло семь страниц:

"Мы не вообще за диалог между нашими странами, а предлагаем наполнить его конкретным весомым содержанием. Мы убеждены, что можем с этим согласиться. В прошлом с нашей стороны об этом уже говорилось. Но коль скоро Вы опять возвращаетесь к вопросу о намерениях и как они могут представляться, выскажу некоторые суждения, проиллюстрировав их конкретными примерами.

Если обобщить то, что не раз публично заявлялось Вами, другими представителями администрации, то получается, что США устраивало только такое положение, когда в военном отношении они были впереди СССР. Но дело в том, что нас-то такое положение не устраивало и не устраивает. На этот счет у нас есть опыт, и опыт тяжелый. Немало было осложнений и в истории отношений наших стран, особенно в послевоенный период. Немало было попыток оказать на нас политическое, экономическое, да и военное давление.

А возьмите нынешнее положение. Есть, кажется, такое американское выражение "развернуть стол". Постарайтесь взглянуть на реальности международной обстановки с нашего конца. И сразу станет отчетливо видно, что Советский Союз окружен цепью американских военных баз. На этих базах полно ядерного оружия. Предназначение его известно — оно нацелено против нас. Ничего подобного вокруг вашей страны нет.

А то, что целые районы земного шара объявляются сферой американских жизненных интересов? И не просто объявляются, а становятся объектом военного присутствия США. И это происходит в том числе у самого нашего порога. Опять-таки мы со своей стороны ничего подобного не делаем. Какие из этого выводы должны мы делать относительно намерений США? Полагаю, они напрашиваются сами собой. Такая линия есть не что иное, как гипертрофированное представление о своих интересах, когда полностью игнорируются законные интересы других, как стремление получить, мягко выражаясь, привилегированные позиции за счет другой стороны. Не совмещается это с целями достижения стабильности. Напротив, такая линия в политике объективно ведет к созданию и поддержанию напряженности.

Или взять стратегические вооружения. И здесь не может быть никаких претензий к Советскому Союзу. То, что между СССР и США, а в широком смысле между странами Варшавского Договора и НАТО, есть примерный паритет, не станет оспаривать ни один знающий положение дел специалист. Отражением этого явился Договор ОСВ-2. Да, это был не конец пути. И мы так не считали. Но его достоинство, помимо прочего, в том, что в нем было, я бы сказал, с математической точностью зафиксировано сложившееся стратегическое равновесие.

Напомню лишь, что именно мы предлагали сократить их до минимума со стороны СССР и НАТО. В ответ вблизи наших границ появляются "Першинги" и крылатые ракеты. Как бы Вы, господин Президент, отнеслись, случись подобное применительно к США? Думаю, Ваша оценка намерений другой стороны в этом случае была бы однозначной — как в отношении ее подхода к переговорам, так и в том, что касается ее намерений по существу.

Но даже в этих условиях мы проявили и проявляем максимум выдержки. Наша вынужденная ответная реакция по своему объему и характеру не выходит за рамки нейтрализации создаваемой нам и нашим союзникам угрозы".

Далее Черненко писал, что, возможно, наши страны могли бы расширить сотрудничество в некоторых областях, но значительный прогресс в ограничении вооружений невозможен, пока НАТО продолжает размещение новых ракет и Соединенные Штаты проводят работы над стратегической оборонной инициативой. Он также заявил, что Соединенные Штаты не должны поднимать вопрос о правах человека в Советском Союзе.

"Вынужден заметить, — писал он далее, — что привнесение в межгосударственные отношения вопросов, касающихся сугубо внутренних дел нашей или вашей страны, не отвечает задаче выправления этих отношений, если такова наша цель. Хотелось бы, чтобы вопросы такого рода не отягощали и нашу с Вами переписку".

Прочитав письмо Черненко, я записал в дневнике: "Некоторое время они будут холодны и упрямы. Но мы не должны выступать в роли просителей. Мы попытаемся договориться по некоторым менее важным вопросам".

Через несколько недель мы получили еще более ясный сигнал от русских, что они не торопятся улучшать отношения. Они объявили, что вместе с другими членами советского блока будут бойкотировать летние Олимпийские игры в Лос-Анджелесе, — это был ответ на запрет Джимми Картера нашей команде участвовать в играх 1980 года в Москве после советского вторжения в Афганистан.

Весной и летом 1984 года на встречах с Добрыниным и другими советскими представителями Джордж Шульц изо всех сил старался возобновить американо-советский диалог, но без особого успеха. Как я отметил в дневнике той весной, "фактически они устроили нам обструкцию".

Тем временем Тип О’Нил заявил в конгрессе, что он взял на себя моральное обязательство приостановить дальнейшую разработку ракеты "МХ", что, как я понимал, затрудняло мою задачу убедить Советы в том, что мы — единая страна, приверженная политике мира через силу.

Снова комитет 535-й[38] пытался подправить внешнеполитический курс страны.

В то же время оппозиция нашей новой стратегической политике по отношению к русским продолжала действовать в Европе в виде небольших, но хорошо организованных и широко рекламируемых антиядерных групп. Почувствовав давление, некоторые европейские лидеры начали выражать сомнения в правильности решения НАТО, принятого в 1979 году, разместить новые вооружения.

Что бы я подумал, спрашивал я себя, если, будучи советским лидером, увидел подобный разброд среди руководителей Соединенных Штатов и западного альянса? Я бы попытался использовать его — что они и делают. Видя раскол в наших рядах, Советы усилили пропагандистское наступление, пытаясь достичь своих политических целей, публично обвиняя нас в том, что мы ведем мир к пропасти ядерной войны, — хотя именно они покинули переговоры в Женеве.

Я попросил Джорджа Шульца, ни в коем случае не отступая от наших основных позиций, продолжать зондировать возможность встречи в верхах. В июне, получив новое письмо от Черненко, которое во многом повторяло его предыдущее послание, я записал в дневнике: "У меня твердое убеждение, что мы должны продолжать начатое. Я получил его ответ на мое письмо, и он подтверждает мою мысль о том, что Советы замышляют планы против нас и желают нам зла. Но в то же время они опасаются нас и считаются с нашей угрозой".

Приближались выборы 1984 года. Некоторые из наших экспертов по Советскому Союзу говорили мне, что нечего ожидать какого-либо движения со стороны русских, пока выборы не пройдут. Наши специалисты по разведке считали, что Черненко и другие советские лидеры решили не отвечать положительно на наши предложения о встрече в верхах, потому что считают, что их согласие помогло бы моему переизбранию. У меня нет возможности убедиться в правдивости этой информации, но я не удивлюсь, если это так и было.

В последующие несколько месяцев мы поняли, что Черненко не был единоличным руководителем коммунистической партии и политбюро, как Брежнев и даже как Андропов, а делил власть с высшими советскими лидерами.

Нам говорили, что, как и Андропов, Черненко был болен и вряд ли мог долго прожить. Появляясь на публике, он редко когда говорил без шпаргалки. Еще один старый приверженец твердой линии сталинской эпохи, Андрей Громыко, своими действиями навлек критику советской внешней политики, и именно по его рекомендации Советы бойкотировали Олимпиаду.

В середине лета русские сообщили Джорджу Шульцу, что хотели бы вернуться к столу переговоров по вооружениям, но для обсуждения только одного пункта, который они называли "милитаризацией космоса", — намек на наши исследования в области стратегической оборонной инициативы.

Советы требовали, чтобы мы прекратили работы по СОИ как раз в тот момент, когда от наших ученых мы начали получать информацию о том, что она может оказаться действенной.

В то же время мы знали, что у Советов уже есть противоракетное оружие, которое в некоторых отношениях превосходит наше.

Тем же летом я давал ежегодный ужин для дипломатического корпуса, моим соседом снова был его дуайен — Анатолий Добрынин. Он подтвердил, что Советы хотели бы встретиться в сентябре в Вене, но разговор будет только о космических вооружениях. Я сказал ему, что мы приедем в Вену, но для того, чтобы обсудить все типы ядерного оружия, действующего в космосе, включая баллистические ракеты. Так мы ни о чем и не договорились, но я высказал все, что считал нужным.

В конце июля, сделав остановку в Лос-Анджелесе, чтобы открыть Олимпиаду, Нэнси и я провели две недели на ранчо — самый длинный непрерывный период нашего пребывания там. Нэнси была занята подготовкой к свадьбе Пэтти, и это дало мне время, сидя в седле, подумать о зашедших в тупик отношениях с Советами. И я пришел к следующему решению.

Каждый год в сентябре Громыко обычно присутствовал на открытии сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке. Обсудив свое решение с Джорджем Шульцем и Бэдом МакФарлейном, я решил после встречи в ООН пригласить его посетить Белый дом для непосредственного разговора. Я записал в своем дневнике после обсуждения этой идеи с Джорджем и Бэдом: "Я чувствую, что мы ни к чему не придем в обсуждении сокращения вооружений, пока они будут так же с подозрением относиться к нашим планам, как мы — к их. Полагаю, мы должны встретиться, чтобы попытаться убедить их, что не имеем против них ничего, но думаем, что они имеют что-то против нас. Если мы сможем прояснить обстановку, возможно, сокращение вооружений не будет казаться им невозможным".

Не выразив сначала заинтересованности в моем предложении, Громыко затем согласился приехать в Белый дом 28 сентября. В дневнике я отметил: "Я хочу объяснить ему причину нашего недоверия к ним. Возможно, если мы ослабим взаимную подозрительность, переговоры по вооружениям пойдут быстрее".

За несколько дней до нашей встречи в Вашингтоне было запланировано мое выступление на Генеральной Ассамблее. И я начал работу над речью, которая имела определенную направленность — еще раз подтвердить наше чувство реализма и твердости по отношению к Советам, но не настолько резко, чтобы торпедировать любую возможность успеха на встрече с Громыко. Я сделал прямое обращение к Советам и, отметив нашу озабоченность их бесчинствами в Афганистане и других регионах, высказался за возобновление переговоров в Женеве и предложил изменить рамки переговоров, чтобы повысить их шансы на успех. Накануне своего выступления в ООН я мельком увиделся с Громыко на приеме и, взглянув на его мрачное лицо, вспомнил всех советских руководителей, которых когда-либо видел и слышал. Это был суровый, чопорный и неулыбчивый человек, без очевидного чувства юмора, если он не скрывал этого где-то в глубине своего непроницаемого взгляда. Мы сердечно поздоровались, он напомнил мне, что мы однажды встречались в Калифорнии, когда я был губернатором. А на следующий день, когда я выступал, он сидел с советской делегацией в середине первого ряда прямо напротив микрофона. Я несколько раз пытался поймать его взгляд, но он смотрел сквозь меня и выражение его глаз не менялось.

За день до нашей встречи с Громыко в Вашингтоне состоялся давно запланированный Советом национальной безопасности брифинг по вопросу советского шпионажа в нашем посольстве в Москве. Я был ошеломлен тем, что натворили советские спецслужбы, установив хитроумные приспособления в посольских пишущих машинках, которые теперь передавали им копии многих сверхсекретных документов, печатавшихся в посольстве.

Вот моя оценка встречи с советским министром иностранных дел, записанная на следующий день в дневнике:

"28 сентября

Большой день — Андрей Громыко. Встреча была в Овальном кабинете. Пять раз впускали фотографов, впервые так много. Я начал со своего монолога и выделил, что, вероятно, мы оба считаем друг друга опасными, затем детально объяснил, что у нас больше причин так считать, чем у них. Он выступал минут тридцать, затем мы поговорили. Я записал его высказывания и при помощи цифр и фактов опроверг некоторые из них. Я продолжал подчеркивать, что мы представляем две нации, которые могут либо уничтожить, либо спасти мир. Мне понятно, что они недовольны нашим отношением к ним не как к сверхдержаве. При всем при этом я считаю, что три часа, включая обед, были потрачены не зря. Мы все думаем, что он уезжает домой, ясно представляя ситуацию".

Мы решили пригласить советского министра иностранных дел в Белый дом на протокольный обед, который обычно устраивался для приезжающих глав государств. Как хозяйка Белого дома Нэнси вышла в приемную. Перед обедом Громыко подошел к ней, отвел в сторону и прошептал на ухо: "Ваш муж верит в возможность мира?" "Да, конечно", — сказала Нэнси. И он продолжал: "Тогда каждый вечер нашептывайте ему на ухо слово "мир". Она ответила: "Обязательно буду. Я также прошепчу это слово и вам на ухо", — и она наклонилась к нему и прошептала. Впервые за этот день "мрачный гром", как его называли, улыбнулся.

Громыко был убежден в правильности советской позиции, и я не мог не почувствовать в этом холодном старом сталинисте уверенности в том, что, несмотря на все свои проблемы, коммунизм должен победить капитализм и, очевидно, весь мир станет единым коммунистическим государством. Мы спорили три часа. Я сказал ему, что мы очень хотим вернуться к переговорам, но только если Советы проявят подлинную заинтересованность в достижении справедливой и взаимоприемлемой договоренности. Как и планировалось, я также попытался дать ему понять, что Советскому Союзу нечего опасаться. Но даже если мне что-то и удалось, Громыко не показал никакого вида. Он был тверд как гранит. Он сказал, что мы оба сидим на огромных грудах ядерного оружия, которые становятся все выше и выше, все опаснее и опаснее, и я с этим согласился. Он не сказал прямо, но дал мне понять, что Советы могут подумать о возвращении к столу переговоров. Однако я думаю, он не намеревался ничего предпринимать, пока не пройдут выборы.

После нашей встречи я стал больше заниматься кампанией по своему переизбранию. Я дал указание Джорджу Шульцу и другим продолжать проведение нашей политики и сказал, что, если я одержу на выборах победу, русские вернутся на переговоры в Женеве.

Джордж Шульц и Кэп Уайнбергер снова спорили о политике. Кэп не был так заинтересован в начале переговоров с русскими, как Джордж, и некоторые из его советников в Пентагоне открыто противились моим замыслам по ограничению вооружений, которые поддерживал Джордж, в частности — моей надежде на возможность уничтожения всех ядерных вооружений на планете. У Кэпа были союзники среди ряда моих более консервативных политических сторонников, которые заявляли, что считают Шульца слишком мягким по отношению к русским и требовали его отставки. Я сказал им, что их предложения — полнейшая чушь. Тем временем Бэд Макфарлейн, у которого иногда бывали стычки с Кэпом, встал на сторону Джорджа. Билл Кейси и Эд Мис примкнули к лагерю Кэпа, склоняясь к еще более жесткой линии по отношению к русским. Эти события отражены в ноябрьской записи моего дневника: "…(Разногласия) настолько вышли из-под контроля, что, похоже, Джордж хочет уйти. Я не могу этого допустить. Ведь Джордж проводит мою политику. Я собираюсь встретиться с Кэпом и Биллом и сообщить им об этом. Назвался груздем — полезай в кузов". Я был согласен с Уайнбергером, что русские — это сила зла в мире и что на них нельзя надеяться, но я не считал, что мы не должны говорить с ними.

Как я и ожидал, через несколько дней после выборов Громыко сообщил, что он хочет встретиться с Джорджем в Женеве, чтобы обсудить проведение нового раунда переговоров по ограничению вооружений.

Джордж согласился, и встреча была назначена на январь.

После выборов я также получил весьма необычное поздравление по случаю моего переизбрания: нацарапанное на русском языке от руки на крошечном клочке папиросной бумаги размером в половину визитной карточки такими мелкими буквами, что их можно было прочесть лишь с увеличительным стеклом, письмо пришло от десяти женщин, заключенных в советском лагере принудительного труда.

"Господин Президент!

Мы, женщины — политические заключенные Советского Союза, поздравляем Вас по случаю переизбрания на пост Президента США. Мы с надеждой смотрим на Вашу страну, которая защищает СВОБОДУ и уважает ПРАВА ЧЕЛОВЕКА. Мы желаем Вам успехов на этом пути".

К этому письму прилагалось стихотворение и перечень голодовок, которые эти смелые женщины провели в 1983 и 1984 годах в своем лагере в знак протеста против жестокого режима, который бросает людей в тюрьму лишь за то, что они выражают веру в свободу или заявляют о желании эмигрировать из России по религиозным причинам. Послание было тайком вывезено из лагеря, а затем — из России и доставлено на радио "Свободная Европа" в Мюнхене. Вот стихотворение, присланное мне:

В день избрания президента

Были мы без документов,

Согревающей одежки,

Книжки, кошки,

Вилки, ложки…

Но зато нам дул в окошко

Освежающий озон,

Как положено в ШИЗО.

И пока голосовали,

Пировали,

Трали-вали,

Мы сидели и гадали:

Сколько нам добавки дали

ПКТ или ШИЗО,

И какой тому резон.

Тут гэбэшник прибежал,

Долго врал и угрожал.

Но по нашим по расчетам

В это время штат Дакота,

И Миссури, и Канзас

Очень радовали нас.

И к отбою, вероятно,

Было все уже понятно.

Полегли мы к батарее,

Хоть она совсем не греет.

С полу дунуло по ребрам…

Мы вздохнули… Ночи доброй

Господину Президенту,

Вашингтону,

Континенту,

На котором он стоит,

Всем, кто там еще не спит…

Знайте, мы не спим здесь тоже.

Мы — в сплошной гусиной коже —

Бьем зубами дрожь не зря:

Завтра — праздник Октября!

Что за государство, спросил я себя, которое душит стремление людей к свободе, бросая их в тюрьмы?

В течение декабря я провел ряд совещаний с советниками в рамках группы планирования СНБ, которых я назначил для помощи в разработке стратегии к новым переговорам с русскими.

Ярый сторонник СОИ, Кэп заявил, что русские, несомненно, собираются потребовать ее ликвидации в качестве платы за серьезное ведение переговоров. Я как можно более выразительно сообщил группе, что стратегическая оборонная инициатива не "предмет торга" и мы будем развивать ее независимо от желания русских.

Разработка СОИ могла затянуться на десятилетия, но разве у нас была более важная задача, чем поиск средств нейтрализовать ужасное оружие, порожденное ядерной эрой?

Я никогда не считал, что СОИ станет непроницаемым щитом — никогда нельзя полагать, что оборона будет эффективной на все 100 процентов.

Но эту идею подкреплял один многообещающий довод — если она будет реализована и затем мы вступим в эру, когда нации мира договорятся об уничтожении ядерного оружия, она может послужить "предохранителем" против мошенничества или нападения сумасброда, получившего доступ к ядерным ракетам. А если мы не достигнем соглашения о ликвидации ядерных ракет, система сможет уничтожить столько ядерных ракет, сколько необходимо, чтобы противник, нападая, знал, что в СОИ заложен такой потенциал безопасности для человечества, что она не может быть предметом торга за столом переговоров.

На одном из совещаний я сказал, что у меня уже стоит поперек горла поведение русских и что в прошлом Соединенные Штаты слишком часто заключали с ними недействующие договоры лишь потому, что мы не могли добиться других условий. После этого я записал в дневнике: "…Мы убеждены, что больше всего они хотят подвергнуть обсуждению наше право на разработку оборонительного оружия против их баллистических ракет. Они боятся нашей технологии. Я считаю, что подобная защита могла бы сделать ядерное оружие устаревшим и таким образом мы могли бы избавить мир от этой угрозы. Вопрос в том — не могут ли они это использовать для торпедирования переговоров и возложить вину на нас?"

Несколько дней спустя я записал: "Снова у нас была встреча группы планирования СНБ по вопросу нашей позиции на приближающейся встрече с Громыко и переговорах по вооружениям. Я считаю, что Советы согласились на переговоры лишь для того, чтобы помешать нашим разработкам стратегической обороны против ядерного оружия. Я твердо убежден, что здесь мы не можем отступить, неважно, что они предложат".

Через несколько дней, 18 декабря, я писал в дневнике: "Совещание с комитетом начальников штабов касательно сравнения наших вооруженных сил с советскими. Когда Советы говорят о сохранении стабильности в стратегических вооружениях, они имеют в виду свое превосходство; и они его имеют. Все больше и больше я думаю, что Советы готовятся покинуть переговоры, если мы не прекратим исследования по системе стратегической обороны. Надеюсь, что я ошибаюсь…"

Перед Рождеством в Вашингтон приехала Маргарет Тэтчер, и мы с Нэнси пригласили ее в Кемп-Дэвид. Я встретил ее вертолет на лужайке для гольфа, и перед тем, как идти в главное здание для заседаний — "Лорел", мы заглянули в "Эспен" — домик, где я проводил выходные. Она только что встречалась с быстро набирающим силу членом советского политбюро Михаилом Горбачевым, и он, по ее словам, выразил резко отрицательное отношение Советов к СОИ. Когда мне показалось, что она разделяет некоторые из его опасений, я поинтересовался, верят ли британцы в СОИ и в мою мечту об уничтожении ядерного оружия, поскольку знал, что без американского ядерного щита превосходство Советов в обычных вооружениях представляло бы угрозу Западной Европе. Я заверил Маргарет, что мы лишь начинаем долгосрочную исследовательскую программу, не беря никаких обязательств по развертыванию СОИ. Очевидно, сказал я, пройдет определенное время, прежде чем мы узнаем, будет ли она работать, как я ожидаю.

В конце 1984 года перед нами встала еще одна проблема в ограничении вооружений: до сих пор и Советы и Соединенные Штаты соглашались добровольно соблюдать положения истекшего Договора ОСВ-1, ограничивавшего ядерные вооружения, и ОСВ-2, который из-за советского вторжения в Афганистан так и не был ратифицирован сенатом.

Кэп считал, что мы должны прекратить соблюдать договоры, поскольку имелись очевидные свидетельства, что Советы их нарушают, хотя эти договоры были написаны настолько двусмысленно, что мы вряд ли могли доказать нарушения. Например, русские сооружали новый сложный радар слежения около Красноярска в Сибири, который, как считали наши ученые, был разработан специально для системы обороны против американских ракет, — это было нарушение договоров. Русские заявляли, что радарная станция предназначалась только для слежения за космическими спутниками. Хотя мы считали, что это не так, язык договоров был настолько пространен, что нарушение трудно было доказать.

В начале января 1985 года, когда мы с Джорджем Бушем готовились к нашей второй инаугурации, Джордж Шульц встретился в Женеве с Громыко и они договорились возобновить переговоры по ограничению вооружений. Когда мы отвергли советские требования, чтобы переговоры ограничивались лишь вопросами стратегической обороны, Громыко согласился, что они также будут включать наступательные ядерные ракеты. После небольших споров были установлены дата и место возобновления переговоров — 12 марта в Женеве, пятнадцать месяцев спустя после того, как Советы ушли с предыдущих переговоров.

Вот несколько отрывков из моего дневника за тот месяц:

"4 марта

33-я годовщина нашей свадьбы. Кроме всего прочего — это был еще один понедельник. Почему они всегда отличаются от других дней?

Встретился с новым генеральным секретарем ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) Жан-Клодом Пайе. Это была короткая, но приятная встреча. Он полностью за то, чтобы призвать европейских членов ОЭСР предпринять шаги по либерализации своих экономик и т. д., чтобы идти в ногу с подъемом нашей экономики.

Мы совещались в СНБ с руководителями нашей делегации на переговорах по вооружениям, обсуждая возможные варианты ведения дел с Советами. Это очень сложное дело. Я дал им одно задание — мы должны начать переговоры с уступки. Сюрприз! Поскольку русские публично заявляли, что хотят полного уничтожения ядерного оружия, я сказал, что нужно начинать с нашего согласия на это.

Нэнси пришла на обед в Овальный кабинет, и мы разрезали праздничный пирог. С нами были несколько человек из ближайшего окружения. Вот и все торжество, если не считать бутылки "Шато Марго" 1911 года, которую мы открыли за ужином.

7 марта

На обеде был Тип О’Нил… Тип удивил меня — он не будет выступать относительно "МХ", но лично будет голосовать против. Он говорит, что это дело совести; если у нас будет "МХ", это спровоцирует русских на нападение. Он не смог ответить, когда я спросил, как можем мы оставаться беззащитными и позволить Советам иметь тысячи ракет, нацеленных на нас. Большим событием была встреча с членом политбюро Владимиром Щербицким. С ним был посол Добрынин и кто-то еще. От нас были Джордж Шульц, Бэд М., Дон Риган и другие. Мы ходили вокруг да около. Он обличал нас как дестабилизирующую силу, угрожающую им. Это было практически повторением высказываний Громыко, но на этот раз мы поспорили. Думаю, что он уедет, зная, что мы готовы к переговорам, но, черт возьми, не распустим армию и не оставим ее без помощи, пока они продолжают наращивать свои наступательные силы.

8 марта

Большой завтрак с членами конгресса, которые едут на открытие переговоров по вооружениям в Женеву, и с участниками переговоров. Чувствуется согласие между всеми, даже включая сенатора Тэда Кеннеди. Потом — наверх, в кабинет Рузвельта для официального прощания… Затем — отъезд в военно-морской госпиталь в Бетесде для ежегодного медосмотра. Я настолько здоров, что мне тяжело бездействовать.

11 марта

Разбудили в четыре утра, чтобы сообщить, что Черненко умер. Сразу подумал, не должен ли присутствовать на похоронах? Мой внутренний голос сказал, что нет. Был в кабинете в девять. Джордж Шульц пытался убедить, что я должен ехать. Ему не удалось. Не думаю, что в душе он хотел этого. Джордж Буш в Женеве. Поедет он, а Джордж Шульц присоединится к нему сегодня вечером.

Получили сведения, что руководителем Советского Союза назначен Горбачев".

И снова в Кремле был новый человек. "Как я могу о чем-нибудь договориться с русскими, — спросил я Нэнси, — если они мрут прямо на глазах?"

76

Я решил не тратить время зря, пытаясь познакомиться с новым советским лидером. Когда Джордж Буш отбыл в Москву на похороны Черненко, у него находилось мое предложение Горбачеву о встрече на высшем уровне в Соединенных Штатах. "Заверяю Вас о своем обязательстве лично участвовать в серьезных переговорах с Вами и остальными советскими руководителями, — писал я. — В этой связи я хотел бы, чтобы Вы нанесли визит в Вашингтон, как только у Вас появится такая возможность. Я отдаю себе отчет в том, что прибыть сюда немедленно Вы вряд ли сможете. Но я хочу, чтобы Вы знали, что я с нетерпением жду встречи, которая могла бы принести пользу обеим нашим странам и международному сообществу в целом".

Горбачев ответил спустя две недели. Таким образом, он завершил первый раунд переписки между нами, которой суждено было продолжаться в течение нескольких лет и которая насчитывает теперь значительное количество писем. Просматривая их сегодня, я понимаю, что они знаменуют собой с обеих сторон осторожное начало того, что впоследствии стало основой не только лучших взаимоотношений между нашими странами, но и дружбы между двумя людьми.

Горбачев поблагодарил меня за то, что я послал Джорджа на похороны, и выразил меньше враждебности, чем я мог ожидать от советского лидера. Он поддержал идею встречи на высшем уровне, однако не обязательно в Вашингтоне. В общем, его письмо было обнадеживающим. За исключением некоторых формальностей, ниже приводится текст этого письма:

"Наши страны различны по своему общественному строю, по господствующей в них идеологии. Но нам думается, что это — не причина для вражды. Каждая общественная система имеет право на жизнь, и свои преимущества она должна доказывать не силой, не военным путем, а на ниве мирного соревнования с другой системой. И каждый народ имеет право идти тем путем, который он избрал сам, без того чтобы кто-то навязывал ему свою волю извне, вмешивался в его внутренние дела. Думается, это единственно справедливая и здоровая основа для отношений между государствами. Со своей стороны мы всегда стремились строить отношения с Соединенными Штатами, как и с другими странами, именно таким образом.

Кроме того, советское руководство убеждено, что у наших двух стран есть один несомненно объединяющий их общий интерес: не допустить, чтобы дело дошло до возникновения ядерной войны, которая неизбежно имела бы катастрофические последствия для обеих сторон. Об этом обеим сторонам было бы полезно почаще вспоминать, строя свою политику.

Убежден, что при таком подходе к делу, основываясь на разумном учете реальностей современного мира и с должным уважением относясь к правам и законным интересам другой стороны, мы могли бы сделать немало полезного для народов наших стран, да и всего мира, встав на путь действительного улучшения отношений.

Как нам представляется, важно прежде всего повести дело таким образом, чтобы и мы сами, и другие увидели и ощутили, что обе страны нацеливаются не на углубление разногласий и раздувание вражды, а строят свою политику, ориентируясь на перспективу оздоровления обстановки, мирного, спокойного развития.

Это помогло бы создать атмосферу большего доверия между нашими странами. Задача эта непростая и, я бы сказал, деликатная. Ведь доверие — вещь особо чувствительная, чутко реагирующая и на дела, и на слова. Оно не будет укрепляться, если, к примеру, вести разговор как бы на двух языках: одном — для закрытого общения, а другом, как говорится, — на публику.

Развитие отношений вполне могло бы идти через нахождение практических решений ряда вопросов, представляющих общий интерес. Как я понимаю, и Вы высказываетесь за такой путь.

Мы считаем, что делать это требуется по всему комплексу проблем, как международных, так и двусторонних. Решение любого вопроса возможно, конечно, лишь на взаимоприемлемой основе, что подразумевает нахождение разумных компромиссов. Главный критерий здесь — чтобы ни одна из сторон не претендовала, как в делах между собой, так и в делах международных, на какие-то особые права для себя и преимущества.

При всей важности вопросов, так или иначе охватываемых нашими отношениями или затрагивающих их, центральной, приоритетной является область безопасности. Идущие в Женеве переговоры требуют нашего с Вами первоочередного внимания. Очевидно, что к обсуждаемым там вопросам нам не раз придется обращаться. В данный момент я не имею в виду комментировать происходящее на переговорах — они еще только начались. Скажу, однако, что некоторые заявления, которые делались и делаются в вашей стране в связи с переговорами, не могут не настораживать.

Хочу, чтобы Вы знали и оценили серьезность нашего подхода к переговорам, твердое желание добиваться на них положительных результатов. Мы будем неуклонно следовать договоренности о предмете и целях этих переговоров. То, что мы смогли договориться в январе об этом, — уже большое достижение, и к нему следовало бы относиться бережно.

Я рассчитываю, господин Президент, Вы почувствуете из этого письма, что советское руководство, в том числе я лично, настроено действовать энергично для нахождения совместных путей к улучшению отношений между нашими странами.

Думается, из моего письма ясно и то, что мы придаем большое значение контактам на высшем уровне. Поэтому я положительно отношусь к высказанной Вами мысли о проведении личной встречи между нами. И, наверное, такая встреча не обязательно должна завершиться подписанием каких-то крупных документов. Хотя соглашения по отдельным вопросам, представляющим обоюдный интерес, если бы они были выработаны к тому времени, можно было бы оформить и во время встречи.

Главное, чтобы это была встреча для поиска взаимопонимания на основе равенства и учета законных интересов друг друга.

Что касается места встречи, то я благодарю Вас за приглашение посетить Вашингтон. Но давайте условимся, что к вопросу о месте встречи, как и о ее сроках, мы с Вами еще вернемся.

С уважением, М. Горбачев

24 марта 1985 года".

Не могу похвастаться, что я с самого начала поверил в то, что Горбачев станет новым типом советского лидера. Напротив, как явствует из этой заметки в моем дневнике через пять недель после его назначения на пост генерального секретаря коммунистической партии, я был осторожен:

"Встретился с нашим послом в Советском Союзе Артом Хартманом. Он подтвердил мою уверенность в том, что Горбачев будет так же прямолинеен, как любой из их лидеров. Если бы он не был убежденным идеологом, Политбюро никогда бы его не избрало".

С Советами нам придется быть жесткими, как всегда, говорил я Джорджу Шульцу и другим членам группы планирования Совета национальной безопасности, которые помогали мне координировать усилия по улучшению взаимоотношений с СССР, добавив, однако, что нам надо усиленно работать для установления прямых контактов между Горбачевым и мной посредством "тихой дипломатии", — как я записал в своем дневнике, "общаться с Советами с глазу на глаз, а не на бумаге".

Ход теперь был за ним в подготовке встречи на высшем уровне. Я уже посылал ему приглашение.

В Женеве стартовал новый раунд переговоров по вооружениям, а я тем временем наседал на конгресс, добиваясь одобрения программы "МХ", чтобы можно было поддерживать давление на Москву и заставить Горбачева почувствовать мудрость миролюбивой беседы. Пришлось много разговаривать по телефону и встречаться с конгрессменами, но в ходе нескольких закрытых голосований мы отразили попытки провалить "МХ", включая решающую победу 217 голосами против 210 при голосовании в палате представителей.

Однажды в конце марта меня разбудил Бэд Макфарлейн и сообщил, что майор Артур Д. Николсон, тридцатисемилетний офицер, который был одим из 14 военных, аккредитованных в Восточной Германии, застрелен советским часовым во время официальной рекогносцировки пограничных сооружений в этой стране. Это было явно преднамеренное убийство. Часовой продолжал стрелять в офицера после того, как тот упал, огнем прижав к земле американского сержанта, который мог бы добраться до майора Николсона для оказания ему первой помощи; через час, когда на место прибыли советские врачи, майор был уже мертв. Несколько дней спустя Тип О’Нил и Боб Майкл, лидер республиканского большинства в сенате, были назначены руководителями двухпартийной парламентской делегации, отправляющейся в Советский Союз для встречи с Горбачевым. Я благословил их и передал письмо для Горбачева, в котором выразил протест против убийства майора Николсона и продолжающейся советской поддержки мятежников в странах "третьего мира". Вот отрывки из моего письма:

"Я верю, что в настоящее время в отношениях между США и СССР открываются новые возможности. Мы обязаны этим воспользоваться. Вы знаете мою точку зрения на то, что такие возможности существуют во всех сферах наших взаимоотношений, включая гуманитарные, региональные, двусторонние аспекты, а также контроль над вооружениями. Для достижения большей стабильности нет более важной темы, чем двусторонние переговоры по контролю над вооружениями в Женеве. Наши представители имеют весьма гибкие инструкции по работе с вашими делегатами в целях выработки проекта соглашений, которые могли бы привести к радикальному сокращению и, что является нашей общей целью, ликвидации ядерного оружия. Используя новые возможности, мы должны тщательно избегать ситуаций, которые могут серьезно повредить нашим взаимоотношениям. Помимо личной трагедии этого храброго офицера, данный акт представляется многим в нашей стране лишь как еще один пример советской военной деятельности, которая угрожает свести на нет все наши усилия по формированию устойчивых, более конструктивных отношений на долгий срок.

Хочу, чтобы Вы также знали — я лично придаю большое значение тому, чтобы мы предприняли шаги по предотвращению рецидивов этой трагедии, и надеюсь, что Вы сделаете все, что в Вашей власти, для недопущения подобных действий в будущем.

Как Вы знаете, я надеюсь на личную встречу с Вами в любое удобное для обеих сторон время. Вместе с тем я убежден, что мы сможем создать важный политический стимул, о котором Вы упоминаете в Вашем последнем письме, к более конструктивным и стабильным отношениям между нашими двумя странами.

В заключение разрешите отметить, сколь ценной для меня является наша переписка. Более подробно напишу в ответ на Ваше последнее письмо. Я надеюсь, мы сможем продолжить доверительный разговор в будущих письмах, пытаясь установить более устойчивые отношения между нами и двумя нашими странами.

С уважением, Рональд Рейган

4 апреля 1985 года".

Впоследствии Советский Союз обнародовал заявление, в котором говорилось, что советским часовым в Восточной Германии приказано не применять смертоносное оружие против американцев — воодушевляющий сигнал из Кремля. Но почти в то же время Горбачев встретился с Даниэлем Ортегой и пообещал продолжать оказание советской финансовой помощи сандинистам. В ответ мы объявили эмбарго на торговлю США с Никарагуа. В мае министр торговли Мак Балдридж выехал в Москву, чтобы обсудить возможное увеличение объемов торговли между нашими странами. Я решил использовать его поездку и напомнить Горбачеву, что, поскольку мы все еще надеемся на улучшение отношений, хотелось бы ожидать добрых дел от Москвы до подлинного потепления наших отношений — дел, охватывающих широкий круг вопросов: от разрешения эмиграции советских евреев и гонимых христиан до прекращения советского вмешательства в Центральной Америке. В послании, которое вез Мак, говорилось: "Хотя я верю, что мы могли бы сейчас предпринять некоторые действия, способствующие развитию торговли, я сомневаюсь, что основополагающие изменения в наших торговых отношениях могут произойти без параллельного развития других аспектов наших взаимоотношений".

Почти в это же время Джордж Шульц сказал мне, что устал и хотел бы уйти в отставку до конца лета. Я ответил, что с тех пор, как он занял пост государственного секретаря, я никогда не представлял себе, что кто-то кроме него может выполнять для меня эту работу. Хотя, добавил я, если он действительно хочет уйти, я не буду держать зла на него. Я сказал также, что он мне действительно нужен, особенно для того, чтобы участвовать в нашей новой попытке договориться с Советами. Мне кажется, я убедил его в том, что он был очень нужен мне для реализации наших планов по улучшению отношений с русскими, и как раз накануне отъезда в Женеву на встречу с Андреем Громыко Джордж согласился остаться на своем посту. Я попросил его порекомендовать Громыко рассмотреть возможность организации встречи на высшем уровне в середине ноября в Вашингтоне, и, если следующая встреча состоится, мы могли бы провести ее в Москве. Если Советы будут настаивать на проведении нашей первой встречи на нейтральной территории, я бы предложил Женеву.

На десяти страницах ответа на мое предыдущее письмо Горбачев подтвердил мои умозаключения о том, что с ним трудно будет иметь дело, а также мое подозрение, что он разделяет многие заблуждения своих предшественников об Америке. Все же письмо Горбачева показало, что он занялся вопросами улучшения наших отношений и уменьшения угрозы ядерной войны так же серьезно, как и я. Касаясь некоторых моих претензий по поводу советского авантюризма в Центральной Америке и других частях света, Горбачев писал:

"В отношении третьих стран мы никому не навязываем ни своей идеологии, ни своего общественного строя. И не надо нам приписывать того, чего нет. Если без дипломатических ухищрений поставить вопрос в том плане, кто способствует международному правопорядку, а кто действует в ином направлении, то получается, что именно США оказываются на стороне группировок, выступающих против законных правительств. А прямое давление на правительства, политика которых не устраивает США? Примеров и тому и другому достаточно на разных континентах…

Я много думаю над тем, как могут сложиться дела между нашими странами. И утверждаюсь в мысли, которую высказал в своем предыдущем письме: улучшение отношений между СССР и США — возможно. Объективные основания для этого есть.

Конечно, наши страны разные. Этого факта не изменить. Есть, однако, и другой факт: когда руководители обоих государств, как показывает опыт прошлого, находили в себе достаточно мудрости и реализма, чтобы преодолеть предубежденность, вызванную различием общественных систем, различием идеологий, мы успешно сотрудничали, делали немало полезного и для своих народов, и для всех других народов. Конечно, различия и разногласия оставались, но определяющим было все же наше взаимодействие. И это открывало уверенную, мирную перспективу…

Что касается утверждений, будто СССР занят своей "крупной исследовательской программой в области стратегической обороны", то, как говорят американцы, тут яблоки путают с апельсинами. Советский Союз не делает ничего, что противоречило бы Договору по ПРО, не создает ударных космических вооружений…

Господин Президент, хочу надеяться, что Вы еще раз внимательно посмотрите на проблему немилитаризации космоса, на ее взаимосвязь с решением вопроса о ядерных вооружениях, и под этим углом зрения — на перспективы женевских переговоров…"

Горбачев предложил, чтобы обе наши страны продолжали проводить политику взаимных уступок в отношении договоров по ОСВ, включая объявление моратория на испытания ядерного оружия, запрещение распространения оружия в космосе, проведение переговоров по ограничению обычных вооружений в Центральной Европе и продолжение предложенного мною процесса оказания друг другу содействия путем рассмотрения событий глазами оппонента.

"…Одним из источников напряженности в отношениях между СССР и США, — писал он далее, — является расхождение в оценках того, что происходит в мире. Думается, что американская сторона зачастую игнорирует глубинные причины событий и не учитывает в полной мере того, что сегодня в мировой политике действуют — и самым активным образом — множество государств, каждое со своим лицом и интересами. Все это неизмеримо усложняет общую картину. Правильное понимание этого помогло бы избежать серьезных ошибок и просчетов…"

Горбачев намекал, что Советы желали бы выпутаться из войны в Афганистане, и просил нас убедить Пакистан не оказывать поддержку афганским повстанцам. Если бы мы сделали так, это был бы "положительный сигнал" со стороны США.

"Кое-какое движение, — продолжал Горбачев, — вроде бы намечается в области собственно двусторонних отношений между нашими странами. Вы, очевидно, заметили, что мы поддерживаем эту тенденцию. Однако не должно быть недопонимания насчет того, что мы не намерены и не будем вести никаких переговоров по вопросам, относящимся к правам человека в Советском Союзе. Мы, как и любое другое суверенное государство, рассматривали и будем рассматривать эти вопросы в соответствии с существующим у нас законодательством и правилами. Давайте, господин Президент, из этого и исходить, чтобы дополнительно не отягощать наши отношения. В основе развития наших связей могут лежать лишь обоюдная заинтересованность, равенство и взаимная выгода, уважение прав и законных интересов друг друга…

Как я уже говорил представителям американского конгресса, мы живем в такое время, когда люди, формирующие политику СССР и США, обязательно должны встречаться, общаться друг с другом. Если говорить в широком плане, мы за то, чтобы энергично строить мост к взаимопониманию и сотрудничеству, развивать доверие…"

Горбачев далее отметил, что он дает позитивную оценку идее организации встречи между нами.

"Что касается места ее проведения, то я понимаю, что есть мотивы, по которым Вы предпочитаете, чтобы встреча состоялась в США, — отмечал он в заключение. — Но у меня есть не менее весомые мотивы, в силу которых при нынешнем состоянии советско-американских отношений этот вариант нереален.

Речь идет о важных делах международных, и нам с Вами следовало бы использовать время для поиска возможных договоренностей, которые могли бы быть приурочены к встрече. Мы со своей стороны целиком за то, чтобы так и было".

Когда Горбачев писал это письмо, возникло новое препятствие на дороге, ведущей к улучшению американо-советских отношений. Нератифицированный, но взаимно соблюдаемый Договор ОСВ-2 истекал 31 декабря, в то время как наше новое оружие, разработанное в рамках программы стратегической модернизации, должно было быть введено в строй. Если бы мы приняли его на вооружение, нам надо было бы уничтожить устаревшее оружие для того, чтобы остаться в рамках ОСВ.

Нужно ли нам было продолжать нашу политику, придерживаясь данных ограничений, даже зная, что Советы здесь нечисты на руку? Окончательное решение по этому вопросу необходимо было принять через год, в момент спуска на воду первой новой подводной лодки с ракетами "Трайдент". Если бы мы продолжали придерживаться ОСВ-2, нам было бы необходимо сдать в металлолом устаревшую подводную лодку с ракетами "Посейдон", обладавшую оружием меньшей мощности.

У меня всегда были большие сомнения по поводу договоров ОСВ. Кэп Уайнбергер разделял эту точку зрения. Поскольку он был убежден, что русские нарушают эти договоры, он хотел двигаться вперед и начать развертывание подводных лодок, оснащенных ракетами "Трайдент", но не снимать с вооружения подлодки с ракетами "Посейдон". Некоторые из моих консервативных сторонников тоже высказывали подобную точку зрения по этому поводу. Они были уверены, что Америка будет глупо выглядеть, продолжая придерживаться ограничений по договору ОСВ в ответ на обман со стороны Советов. С другой стороны, госдепартамент, кабинет министров и некоторые из наших представителей на переговорах по контролю над вооружениями говорили, что лучше для нас проявить сдержанность и остаться в рамках договоров, так как, доказывали они, мы мало что выиграем в военном отношении, поступив иначе; русские до сих пор действовали в соответствии с наиболее важными положениями договоров, которые ограничивают наступательные вооружения, и это было бы "красной тряпкой" для них и тех сил в мире, которые надеются на замедление гонки вооружений.

Хотя все мы согласились, что Советы двурушничают в отношении количественных ограничений ОСВ, мы знали, что доказать это было бы трудно перед судом общественного мнения из-за двусмысленностей в текстах договоров.

На ближайшее будущее я решил придерживаться политики внимательной и осторожной сдержанности, как это явствует из записей в моем дневнике, относящихся к июню 1985 года:

"4 июня

Встреча СНБ по поводу того, что делать с положениями ОСВ-2, которые мы и Советы должны соблюдать, но которые они нарушают. В сентябре по нашему договору мы должны демонтировать ракетные установки "Посейдон". Мне снова высказали пять мнений на этот счет, и не по одному не был достигнут консенсус. Наши союзники хотят, чтобы мы продолжали соблюдать ОСВ-2. Надо решить до понедельника…

6 июня

Я принял решение по поводу ОСВ-2. Мы продолжим проявлять сдержанность в вопросах строительства ядерных вооружений. Эта сдержанность позволит нам остаться в рамках ОСВ-2, но только соразмерно сдержанности со стороны Советов и только на тот период, пока Советы будут соблюдать ОСВ-2.

10 июня

…Сегодня мы сообщили конгрессу и всему миру, что намерены делать с ОСВ-2. Видимо, мое решение было верным — по крайней мере меня называют государственным деятелем и левые, и правые".

Несколькими днями позже я получил жесткое письмо от Горбачева, в котором он критиковал размещение нами ракет "Першинг-II" и крылатых ракет в Европе, а также мою оговорку при объявлении решения придерживаться и далее положений ОСВ-2 (я оставил за собой право изменить свое решение, если мы вновь убедимся в нарушениях договора Советами).

"Начну с того, — писал Горбачев, — что изложенная Вами версия, как складывались и как обстоят дела сейчас в ключевой области советско-американских отношений — в вопросах ограничения и сокращения стратегических вооружений, — не выдерживает сопоставления с фактами…

Опасный порог переступили США тогда, когда они предпочли отбросить Протокол к Договору ОСВ-2, вместо того чтобы безотлагательно заняться, как это и было предусмотрено, решением тех вопросов, которые были в нем оговорены. Речь шла о вопросах кардинального порядка — об ограничениях и запрещениях целых классов вооружений. Не секрет, чем руководствовалась американская сторона, предпринимая этот шаг: хотела получить преимущество за счет развертывания крылатых ракет большей дальности. В результате уже сегодня приходится иметь дело с тысячами таких ракет. Тщательно выверенный баланс интересов, заложенный в основу договоренности, США вознамерились резко качнуть в свою сторону. Сейчас, я полагаю, Вы видите, что этого сделать не удалось. И у нас развертываются крылатые ракеты, которые мы предлагали запретить. Но мы готовы договориться о запрете и сейчас, если бы США, перейдя на почву реальности, согласились бы пойти на такой важный шаг.

Очевидным обходом, то есть несоблюдением, американской стороной Договора ОСВ-2, стало развертывание в Западной Европе новых ядерных средств, предназначенных для решения стратегических задач. В этом, господин Президент, мы видим попытку, используя географические факторы, получить для Соединенных Штатов по существу монополию на использование оружия в ситуации, аналога которой у нашей страны нет. Знаю, что с вашей стороны делается подчас ссылка на необходимость некоего регионального баланса. Но и тогда непонятно, почему США отказываются решить этот вопрос таким образом, чтобы в зоне Европы было установлено равновесие по ракетам средней дальности, когда у СССР было бы не больше ракет и боезарядов на них, чем имеют сейчас Англия и Франция. Такая формула не ущемляла бы ничьих интересов. А перекос за счет американских ракет в Европе уже не является балансом.

Хотелось бы, однако, чтобы у Вас было ясное понимание того, что на практике стратегический паритет между нашими странами будет сохраняться. Иной ситуации мы себе не представляем и не допустим. Вопрос, однако, в том, на каком уровне будет этот паритет — на снижающемся или на возрастающем. Мы — за первое, за снижение уровня стратегического противостояния. Ваше правительство, судя по всему, предпочитает второе, надеясь, видимо, что на каком-то этапе США все же удастся вырваться вперед. Такова суть нынешней ситуации.

Стоит ли удивляться, что переговоры у нас с вами ведутся, а процесс практического ограничения вооружений остается прерванным. Было бы, наверное, полбеды, если бы этот процесс сохранялся просто замороженным. Но даже этого нет. Программа "звездных войн" — я должен сказать это Вам, господин Президент, — уже на нынешней стадии серьезным образом подрывает стабильность. Мы настоятельно советуем Вам свернуть, пока дело не зашло слишком далеко, эту резко дестабилизирующую и опасную программу. Если положение в этой области не будет скорректировано, то у нас не останется другого выхода, кроме как принять меры, необходимые для нашей и наших союзников безопасности.

Договор ОСВ-2 — важный элемент стратегического равновесия, и эту его функцию надо ясно понимать, равно как и то, что нельзя, по известному выражению, съедать пирог и одновременно иметь его нетронутым.

Ваш подход определяется тем, что стратегические программы, осуществляемые Соединенными Штатами, вот-вот натолкнутся на ограничения, установленные Договором ОСВ 2, и выбор делается не в пользу договора, а в пользу этих программ. И этого не отменить и не скрыть, скажу прямо, неблаговидными попытками обвинять Советский Союз во всех смертных грехах…

Все эти бесконечные доклады о мнимых советских нарушениях и их публикация никакой полезной цели не служили и служить не могут, если руководствоваться задачей сохранения и продолжения процесса ограничения вооружений. Что там скрывать, цель тут иная: бросить тень на политику Советского Союза вообще, посеять недоверие к нему и создать искусственный предлог для форсированной бесконтрольной гонки вооружений. Все это для нас стало давно уже очевидным.

С уважением

М. Горбачев

22 июня 1985 года".

Мы оба говорили открыто. Но мы не только разговаривали. Хотя Горбачев отказался приехать в Вашингтон на встречу в верхах, он согласился встретиться со мной в Женеве в ноябре.

77

Во время своего визита 18 июля 1985 года в морской госпиталь Бетесда, где я лежал на обследовании, Бэд Макфарлейн сообщил мне о том, что группа иранских умеренных хочет начать диалог с американскими официальными лицами в целях возможного улучшения наших отношений и освобождения наших заложников в Бейруте. Он сказал мне также, что Михаил Горбачев одобрил мое предложение продолжить до встречи на высшем уровне наше непосредственное и неофициальное общение. "Мы пытались достичь того же с его предшественниками, но не смогли этого добиться, — отметил я в своем дневнике. — Я дал слово продолжать".

Тем временем мы стали замечать признаки и других изменений в Кремле, хотя еще не представляли себе, что они могли значить. Двумя неделями ранее по инициативе Горбачева Андрея Громыко назначили Председателем Президиума Верховного Совета СССР, на чисто протокольную должность, которая положила конец двадцатипятилетней карьере Громыко в качестве министра иностранных дел.

Его преемником стал Эдуард Шеварднадзе, партийный деятель из советской республики Грузия, о котором мы знали относительно мало. В конце июля Джордж Шульц вылетел в Финляндию на встречу с Шеварднадзе и для подготовки предстоящей встречи в верхах. Позвонив из Хельсинки по кодированному телефону, Джордж сказал мне, что его инстинктивная реакция на нового советского министра иностранных дел позитивна: он хоть и был жестким, но менее враждебным и более представительным, нежели Громыко.

Когда было объявлено о планах проведения встречи на высшем уровне, я дал указание сотрудникам Белого дома и кабинета министров не делать ничего, что могло бы намекнуть на наши ожидания большого прогресса на встрече в Женеве.

Джордж Шульц сказал мне: если единственное, чего удастся достигнуть, будет соглашение о новой встрече в верхах — это уже успех.

Пока я занимался этим делом, я хотел распознать Горбачева, убедить его, что имею серьезные намерения в отношении уменьшения ядерной угрозы. "Давайте рисовать крупной кистью, чтобы не дать мелочам повлиять на ход обсуждения", — говорил я.

По мере того как события развивались, Горбачев и я продолжали переписку со многими повторениями, так как оба хотели показать друг другу, на какой позиции стоит каждый из нас.

Вот часть письма, полученного мной от Горбачева в сентябре 1985 года, которое обобщает советский подход к США до встречи в Женеве:

"Уважаемый господин Президент!

Хотел бы высказать некоторые соображения и мысли в продолжение нашей с Вами переписки, и особенно в связи с приближающейся нашей личной встречей.

Я исхожу из того, что оба мы весьма серьезно подходим к этой встрече и тщательно к ней готовимся. Круг проблем, которые нам предстоит обсудить, уже достаточно четко обозначился. Эти проблемы одна другой важнее.

Конечно, между нашими странами существуют немалые различия, разница в подходах по целому ряду принципиальных вопросов. Все это так. Но вместе с тем реальность такова, что наши страны должны сосуществовать, нравимся мы друг другу или нет. Если бы дело дошло до военной конфронтации, это стало бы катастрофой для наших стран, для всего мира. Судя по Вашим высказываниям, господин Президент, Вы также исходите из недопустимости военного столкновения между СССР и США.

Коль скоро это так, то есть если предотвращение ядерной войны, снятие военной угрозы есть наш взаимный, причем доминирующий интерес, необходимо, как мы считаем, использовать его в качестве главного рычага, с помощью которого можно кардинальным образом изменить характер отношений между нашими странами, сделать их конструктивными, стабильными и тем самым содействовать улучшению общей обстановки в мире. Именно это центральное направление в наших отношениях и надо задействовать в оставшееся до встречи в ноябре время, на самой встрече и после нее.

Здесь, по нашему убеждению, есть немалые возможности. Моя с Вами встреча может послужить хорошим катализатором для их реализации. Как представляется, мы вполне могли бы достичь четкого взаимопонимания о недопустимости ядерной войны, о том, что в ней не может быть победителей, решительно высказаться против стремления к военному превосходству, попыток ущемить законные интересы безопасности другой стороны.

Вместе с тем мы убеждены, что взаимопонимание подобного рода должно органически сочетаться с ясно выраженным намерением сторон предпринять действия материального характера в плане ограничения и сокращения вооружений, прекращения гонки вооружений на земле и недопущения ее в космосе.

Именно такая договоренность явилась бы выражением решимости сторон действовать в направлении устранения военной угрозы. При согласии в этом главном вопросе нам, думаю, будет легче находить взаимопонимание и развязки по другим проблемам.

Какие конкретные меры необходимо иметь в виду прежде всего? Разумеется, те, которые относятся к решению комплекса вопросов, касающихся космических и ядерных вооружений. Договоренность о немилитаризации космоса — это единственный путь к самым радикальным сокращениям ядерных вооружений. Мы за то, чтобы неукоснительно идти по этому пути, и решительно настроены искать взаимоприемлемые решения. Думается, что в этой области обеим сторонам нужно действовать энергично, не откладывая решений. Хотелось бы рассчитывать, что на момент нашей с Вами встречи мы сможем иметь уже какие-то положительные результаты.

В связи с некоторыми положениями, содержащимися в Вашем письме от 27 июля с.г., замечу, что свое отношение к американской программе создания ударных космических вооружений и широкомасштабной системы противоракетной обороны мы высказывали неоднократно. Оно основывается не на эмоциях или субъективных взглядах, а на фактах и реалистических оценках. Еще раз подчеркну: реализация этой программы проблему ядерных вооружений не решит, лишь усугубит ее, причем с самыми негативными последствиями для всего процесса ограничения и сокращения ядерных вооружений.

Между тем немало можно сделать параллельными или совместными усилиями наших стран для того, чтобы притормозить и остановить гонку вооружений прежде всего на ее главном — ядерном направлении. Именно с этой, а не с какой-то иной целью нами был сделан и ряд односторонних практических шагов.

Господин Президент, и Вы и я превосходно понимаем значение, которое имеет проведение ядерных взрывов с точки зрения эффективности существующих ядерных вооружений и создания их новых видов. Соответственно, прекращение ядерных испытаний действовало бы в обратном направлении. Этим мы руководствовались, принимая решение о прекращении любых ядерных взрывов и обращаясь к США с призывом присоединиться к нам. Посмотрите на этот вопрос непредвзято. Ведь ясно, что при нынешнем уровне ядерных вооружений, имеющихся у наших стран, совместное прекращение ядерных испытаний не причинит ущерба безопасности ни одной из них.

Поэтому если есть действительное намерение вести дело к остановке гонки ядерных вооружений, то взаимный мораторий не может вызывать возражений, а польза от него была бы большая. Продолжение же ядерных испытаний — хотя бы и в присутствии чьих-то наблюдателей — было бы не чем иным, как все той же гонкой. У США еще есть время принять правильное решение. Подумайте, как много это значило бы. И не только для советско-американских отношений.

Но мораторий на ядерные испытания — это, конечно, еще не радикальное решение проблемы предотвращения ядерной войны.

Для этого необходимо решить весь комплекс взаимосвязанных вопросов, являющихся предметом переговоров между нашими делегациями в Женеве.

Совершенно очевидно, что в конечном итоге от исхода этих переговоров в решающей степени будет зависеть, сумеем ли мы остановить гонку вооружений, решить задачу ликвидации ядерного оружия как такового. К сожалению, положение дел в Женеве вызывает серьезную тревогу.

Мы еще раз со всех сторон и очень тщательно обдумали, что можно было бы тут сделать. И хочу предложить Вам следующую формулу: стороны договариваются полностью запретить ударные космические вооружения и действительно радикально, скажем на 50 процентов, сократить свои соответствующие ядерные вооружения.

Другими словами, мы предлагаем практическое решение задач, которые были согласованы в качестве целей женевских переговоров: будет не только прекращена гонка ядерных вооружений, но и резко сокращен уровень ядерного противостояния; одновременно будет предотвращена гонка вооружений в космосе. В результате многократно укрепится стратегическая стабильность, существенно возрастет взаимное доверие. Такой шаг со стороны СССР и США должен будет, думается, стимулировать участие в ядерном разоружении и других держав, обладающих ядерным оружием, на значение чего Вы указывали в одном из своих писем.

Мы реально смотрим на вещи и понимаем, что столь радикальное решение потребует времени и усилий. Тем не менее мы убеждены, что решить эту задачу можно. Для этого, во-первых, нужно принципиальное совпадение политических подходов. И, во-вторых, при наличии такого совпадения важно договориться о практических мерах, способствующих достижению этих целей, включая приостановку работ по созданию ударных космических вооружений и замораживание ядерных арсеналов на их нынешних количественных уровнях при запрещении создания новых видов и типов ядерных вооружений.

Кроме того, крупными практическими мерами могли бы явиться снятие с боевого дежурства и демонтаж согласованного количества стратегических вооружений сторон, а также взаимное обязательство воздерживаться от размещения любого ядерного оружия в тех странах, где его сейчас нет, и не наращивать запасов ядерного оружия и не заменять его на новое в тех странах, где оно размещено.

Разумеется, требует решения и вопрос о ядерных вооружениях средней дальности в Европе. Хотел бы вновь подчеркнуть: Советский Союз за его радикальное решение, при котором, как было предложено нами в Женеве, у СССР оставалось бы в европейской зоне не больше соответствующих средств, считая по боеголовкам, чем их имеется у Англии и Франции.

Предлагая практические меры по ограничению вооружений и разоружению, мы, разумеется, имеем в виду, что они должны сопровождаться соответствующими согласованными мерами контроля. В одних случаях это были бы национальные технические средства, в других, когда это действительно необходимо, — они могли бы сочетаться с процедурами двустороннего и международного характера.

Я не пытался дать исчерпывающий перечень мер по ограничению вооружений и военной разрядке. Здесь могут быть и другие меры. Мы с интересом выслушали бы предложения американской стороны на этот счет. Главное, чтобы обе стороны были готовы действовать в конструктивном направлении с целью создать полезный задел, в том числе, по возможности, и для встречи на высшем уровне.

Господин Президент, по понятным причинам я уделил особое внимание центральным проблемам, стоящим перед нашими странами. Разумеется, при этом мы не умаляем значения региональных проблем и вопросов двусторонних отношений. Я исхожу из того, что эти вопросы будут тщательно обсуждены Э. А. Шеварднадзе и Дж. Шульцем под углом зрения сближения позиций, а еще лучше — нахождения там, где это возможно, практических решений.

Мы надеемся, что в ходе бесед, которые будут у нашего министра иностранных дел с Вами и государственным секретарем, а также посредством активной работы на женевских переговорах, в Стокгольме, в Вене и путем обмена мнениями по дипломатическим каналам в остающееся до нашей с Вами встречи время удастся обеспечить такое положение, что эта встреча будет по-настоящему результативной.

Нам думается, что итоги этой подготовительной работы так же, как и результаты наших с Вами обсуждений на самой встрече, могли бы быть отражены в соответствующем совместном документе. Если Вы согласны с этим, то, полагаю, стоило бы поручить нашим министрам договориться о том, как можно было бы организовать работу над таким итоговым документом.

С уважением, М.Горбачев

12 сентября 1985 года".

После встречи группы планирования СНБ, за несколько дней до того, как Шеварднадзе привез это письмо в Вашингтон, я сделал следующую заметку в своем дневнике: "Принимая решение, мы не стали бы торговаться по поводу нашей программы исследований — СОИ — в обмен на обещание Советов сократить ядерное вооружение".

Кэп Уайнбергер глубоко верил, что нам надо пресекать все попытки Советов ограничить исследования в области СОИ. Наши ученые и инженеры, говорил он, достигают значительных успехов и с каждым днем приобретают все большую уверенность в том, что станет возможным решить невероятно сложную задачу засечки ракет, поднимающихся из бункеров на земле, и их перехвата из космоса.

Кэп сказал, что его особенно злит то, что русские муссируют вопрос об исследованиях в рамках СОИ, в то время как сами они проводят подобные исследования в течение более чем двадцати лет. Хотя я целиком был согласен с Кэпом в этом, я все же иногда просил его приглушать свои публичные высказывания о Советах и одергивал, когда он пытался заставить меня разговаривать с русскими резче, чем я считал разумным в свете наших попыток улучшить отношения с ними.

Когда мы достигли согласия о проведении встречи на высшем уровне, я здраво решил смягчить тональность моей риторики, для того чтобы избежать ответной реакции Горбачева и его критических замечаний об "империи зла".

В этот период Кэп и Джордж Шульц частенько не ладили друг с другом (как раз тогда Бэд Макфарлейн, который тоже имел значительные трения с Кэпом, начал собирать их вместе на еженедельных завтраках, для того чтобы сгладить противоречия) по поводу того, как вести себя с русскими, что отражает запись в моем дневнике от 11 сентября 1985 года:

"…Встречался с Джорджем Шульцем на предмет встречи в верхах. Я чувствую, что, по мнению Бэда, "оборона" собирается быть несговорчивой и не хочет ничего урегулировать с Советами. Не могу с этим согласиться. Единственное, что я знаю наверняка, это то, что я не откажусь от СОИ за предложение со стороны Советов ограничить вооружения… Придется вырасти до размеров нового пуленепробиваемого плаща и уехать домой".

После того как Эдуард Шеварднадзе побывал в Вашингтоне с письмом от Горбачева, чтобы подготовиться к встрече в верхах, я потом видел его мельком в ООН в Нью-Йорке и сделал в своем дневнике следующую запись: "Он — представительный парень, но у нас были разногласия. Моей целью было отправить его обратно к Горбачеву с посланием относительно того, что я действительно считал "сокращением вооружений"; впервые они говорили о процедуре настоящей проверки. Теперь мне надо решить, что ответить на письмо Горбачева".

После встречи группы планирования СНБ, на которой обсуждались различные возможности 50-процентного сокращения ядерного оружия — то же предложение я сделал еще в 1983 году, — я писал: "Полагаю, что мы подрываем их пропагандистский план, предлагая встречный вариант, который подчеркивает принятие нами некоторых их цифр, как, например, 50-процентное сокращение вооружений и сохранение по 6000 боеголовок и т. д. Это очень уж похоже на то, что мы предложили раньше".

Вот выдержки из моего ответа на письмо Горбачева, которое в значительной степени обобщает нашу позицию накануне женевской встречи:

"Уважаемый господин Генеральный секретарь!

Как я говорил министру иностранных дел Шеварднадзе в Нью-Йорке 24 октября, я внимательно изучил Ваше письмо от 12 сентября. Темы, поднятые Вами, важны, мысли, изложенные Вами, во многом интересны, и мне хотелось рассмотреть их тщательно, прежде чем ответить. Многие из специфических моментов, на которых Вы останавливаетесь в своем письме, обсуждали или будут обсуждать наши делегации на женевских переговорах по контролю над вооружениями или наши министры иностранных дел. В этом письме, таким образом, я хочу сосредоточиться на наиболее важных, на мой взгляд, вопросах, которые Вы затронули.

Вы предположили в своем письме, что мы могли бы достигнуть понимания по поводу недопустимости ядерной войны и по поводу других принципов, которыми мы должны руководствоваться. Министр иностранных дел Шеварднадзе уже предложил на наше рассмотрение особый стиль разговора.

Как я неоднократно пояснял, я действительно считаю, что ядерная война не может быть выиграна и никогда не должна быть развязана. Я, по сути дела, дал распоряжение госсекретарю Шульцу обсудить данный вопрос с министром иностранных дел Шеварднадзе во время их встречи на следующей неделе. Поскольку мы затронули этот и прочие элементы, которые могут фигурировать в любом документе, подписанном нами в Женеве, я считаю важным тщательно взвешивать наши слова. Опыт прошлого показал, что небрежный или риторический язык порождал ожидания, которые, принимая во внимание состязательный аспект наших взаимоотношений, на который вы ссылаетесь в своем письме, оказывались необоснованными.

Чтобы избежать последующего недопонимания и разочарования, наши собственные позиции должны быть ясными и конкретными. Я уверен, что существует устойчивая общая почва для широкого круга тем, которые мы продолжаем обсуждать в связи с нашей предстоящей встречей, и я позволю себе надеяться, что эта общая почва может быть расширена во время нашей встречи в Женеве. Государственный секретарь Шульц будет готов конкретно обсудить все Ваши предложения во время его пребывания в Москве. Я верю, Вы убедитесь в том, что мы в самом деле готовы пройти свою часть пути для того, чтобы обеспечить продуктивность нашей встречи.

Я хочу, однако, обратиться к Вашему ответу на предложения, сделанные нами ранее в Женеве на переговорах по контролю над вооружениями, которые были предварены Вашим письмом и которые ваша делегация впоследствии вынесла на обсуждение в Женеве. Мы занимались оценкой вашего контрпредложения в течение последнего месяца. Как я заявил в своем обращении к ООН 24 октября, я полагаю, что в нем есть рациональные зерна, которые необходимо взрастить, и что в течение ближайших недель мы будем стремиться к установлению настоящего процесса взаимных уступок.

Для того чтобы дать развитие этому процессу, я одобрил новое и всеобъемлющее предложение, разработанное на основе позитивных элементов Вашего контрпредложения, для сведения воедино позиций обеих сторон. Я попросил наших представителей на переговорах продлить текущий раунд, чтобы позволить вашим экспертам достичь полного понимания нашего подхода. Новое предложение охватывает три аспекта дискуссии на женевских переговорах. Оно сводится к предложению радикального и стабилизирующего сокращения стратегических наступательных вооружений и отдельному предложению по ракетным системам среднего радиуса действия, которые объединяют американскую и советскую позиции. Мы также предлагаем, чтобы обе стороны представили заверения в том, что их стратегические оборонительные программы находятся и будут оставаться в полном соответствии с договором по ПРО. Такие заверения предполагают разрешение наших текущих разногласий в соответствии с данным договором.

В области стратегических вооружений США согласны со стремлением к 50-процентным сокращениям стратегических наступательных вооружений. Наше предложение построено на этом, причем принцип 50 процентов применяется таким образом, что обеспечивает справедливость и позволяет увеличить стабильность. В области ядерного оружия среднего радиуса действия мы также искали элементы, которые считаем сходными с нашей позицией. Хотя я твердо уверен, что лучший результат был бы достигнут при полной ликвидации ракет средней дальности с обеих сторон, в нашем новом предложении мы также пошли вам навстречу. В области обороны и космоса нам сегодня необходимо начать разработку системы совместного перехода к повышению надежности обороны, и мы хотели бы завязать более конструктивный диалог о том, как этот переход можно осуществить с обеих сторон. Мы разработали наш подход таким образом, чтобы можно было прийти к взаимоприемлемому решению относительно радиуса действия ядерных и космических вооружений; оценить взаимозависимость между наступательными силами и обороной; обсудить те животрепещущие вопросы, которые Вы и Ваши представители на переговорах считают вопросами огромной важности для Вас. Уверен, что это новое предложение сможет создать базис для незамедлительного и настоящего прогресса в решении многочисленных и многогранных вопросов, стоящих перед нами в области ядерного и космического вооружений, и я надеюсь его обсудить с Вами в Женеве в конце месяца.

В Женеве у нас будет также возможность обсудить прочие проблемы, касающиеся наших взаимоотношений. Придется проделать большую работу, если мы будем иметь возможность достичь определенных успехов в вопросах региональных и двусторонних отношений. Надеюсь, что визит в Москву госсекретаря Шульца послужит стимулом для ускорения прогресса в течение ближайших недель.

В заключение позвольте еще раз сказать, что я жду встречи с Вами и искренне надеюсь, что мы сумеем вывести наши страны на курс меньшей конфронтации и более тесного сотрудничества в ближайшие годы. Я лично не пожалею сил, чтобы так и было.

С уважением, Рональд Рейган

31 октября 1985 года".

В начале ноября Джордж Шульц провел в Москве четырехчасовую встречу с Горбачевым, чтобы обсудить вопросы, выдвинутые на рассмотрение в Женеве. Горбачев, сказал он, не собирается быть покладистым. "Видимо, успехов немного, — писал я в дневнике после разговора с Джорджем по закодированному телефону из Москвы. — Горбачев упирает на то, что мы должны поступиться СОИ. В общем, это будет история о том, как непреодолимая сила встретилась с несдви-гаемым объектом".

Про себя я решил: надо предложить Советам поделиться технологией СОИ. Это, думал я, должно убедить их, что она никогда не будет представлять для них опасность.

По возвращении в Вашингтон после встречи с Горбачевым Джордж сказал, что считает его разумным человеком, уверенным в себе, с хорошим чувством юмора и, видимо, облеченным всей полнотой власти в Советском Союзе. Но добавил, что Горбачев, кажется, находится под влиянием антиамериканской, антикапиталистической пропаганды — помимо прочих фальшивок о нас он верил, например, что американцы ненавидят Советы и что наши производители оружия контролируют экономику и возбуждают людей антисоветской пропагандой в целях сохранения гонки вооружений.

Да, подумал я, в Женеве надо будет уединиться с ним в комнате и поговорить начистоту.

78

Накануне нашего вылета в Женеву я выступил с обращением к нации, в котором отметил, что мы находимся на переломном этапе истории, когда существует уникальная возможность проложить курс мира в XXI век, и я действительно так думал.

В Женеве на встрече с Михаилом Горбачевым я ставил своей целью начать процесс, который наши преемники и народы наших стран продолжили бы после нашего ухода. Цель Америки в Женеве, сказал я, не только избежать войны, но и укрепить мир; не только предотвратить конфронтацию, но и начать процесс уничтожения источников напряженности, ведущих к этой конфронтации; не только на бумаге изложить наши разногласия, но и признать и оценить их реалистично; вдохновить разговор не только между лидерами и дипломатами, но и между народами наших стран. "С самого начала ядерной эры каждый американский президент стремился к ограничению и окончанию опасного состязания в области ядерного вооружения. Для меня нет выше цели, чем окончательно воплотить эту мечту", — сказал я.

Отправляясь в Женеву, я также собирался следовать старой русской поговорке "Доверяй, но проверяй".

Мы покинули базу ВВС "Эндрюс" на самолете номер один ВВС США вскоре после 8 часов утра 16 ноября 1985 года. Как раз перед вылетом мы узнали, что Советы разрешили нескольким своим гражданам, состоящим в браке с американцами, воссоединиться со своими супругами в США. Одна из жен не видела своего американского мужа 11 лет. Во время некоторых моих опытов в области "тихой дипломатии" я высказал мнение, что такое решение по воссоединению разбитых семей принесло бы нам обоим пользу, и решение Советов было воспринято мною как позитивный сигнал накануне встречи.

В Женеве мы направились во временную резиденцию "Ля Мэзон де Сосур", красивую виллу на Женевском озере, которую нам предложил принц Карим Ага-Хан и его супруга на время проведения встречи. Вид из окна, выходившего на ухоженные парки виллы, был восхитителен.

На следующий день мы совершили поездку на виллу "Флер д’О", представлявшую собой 24-комнатное здание, где должна была состояться наша первая встреча, затем Нэнси и я прогулялись на берег озера и заглянули в лодочный домик, куда я решил пригласить Горбачева для конфиденциальной беседы. Она согласилась, что это превосходное место для приватной встречи, которую я наметил.

Обычно на встречах в верхах настоящая работа проводится заранее дипломатами и специалистами с обеих сторон, которые, на основании указаний своих начальников, выполняют черновую работу и разрабатывают соглашения, которые должны быть подписаны на встрече, после чего высшие руководители входят и присутствуют при формальной процедуре.

Еще при Брежневе я мечтал о личной встрече с глазу на глаз с советским лидером, так как думал, что мы смогли бы принять решения, которые дипломаты наших стран не имеют возможности принять из-за отсутствия у них соответствующего разрешения. Иными словами, я полагал, что, когда высшие чины переговариваются и беседуют на встрече в верхах, а потом вдвоем выходят рука об руку и говорят: "Мы договорились о том-то", — бюрократы не смеют свести договор на нет. До Горбачева у меня никогда не было возможности опробовать мою идею. Теперь я имел шанс.

Нэнси и я спали неважно, так как ожидали начала встречи, но я не чувствовал себя уставшим. Кровь бурлила в жилах. Мне не терпелось начать. По сути дела, подготовка к встрече началась пятью годами раньше, когда мы начали укреплять нашу экономику, восстанавливать наш национальный дух и перестраивать оборону. Я был готов.

Утром 19 ноября я ждал Горбачева на вилле "Флер д’О". Когда мне сообщили, что его машина прибыла, я поспешил на крыльцо и сделал несколько шагов вниз по лестнице, чтобы поприветствовать его. Он был одет в теплое пальто, на голове шляпа; я — с открытой головой и в костюме. Почему пресса отметила тот факт, что он был укутан, а я нет, — не знаю. Полагаю, это была лишь толика того огромного внимания, которое уделялось встрече, но, как бы то ни было, репортеры, которые вели счет, отдали мне предпочтение в первом раунде встречи на высшем уровне, потому что я выглядел более непринужденно. (Я сделал это непреднамеренно; в следующий раз, когда мы были на улице, я был одет в пальто — мне не хотелось лишний раз выделяться.)

Когда мы кивнули друг другу в первый раз, я вынужден был признать — как это и предсказывали Маргарет Тэтчер и премьер-министр Канады Брайан Малруни, — что в облике Горбачева было что-то притягательное. В его глазах и манерах чувствовалось тепло, а не холодность, граничащая с неприязнью, которую я наблюдал у большинства высших советских руководителей, с которыми до сих пор встречался.

Наше первое заседание планировалось как 15-минутный тет-а-тет, встреча для знакомства. Она продолжалась почти час, и нам удалось растопить лед, затем мы присоединились к пленарному заседанию, где каждого из нас поддерживала команда специалистов и экспертов. Я дал возможность Горбачеву выступить первым, и тот пустился в пространные рассуждения, доказывая, что у американцев нет причин не доверять Советам и что мы не должны ставить предварительных условий к нашей дискуссии. Как Джордж Шульц и предсказывал, Горбачев сказал, что он верит, будто американские производители вооружения являются принципиальным препятствием на пути к миру с американской стороны: они, дескать, наш правящий класс, как он заявил, и это они настраивают наш народ против Советов просто потому, что хотят продать больше оружия. Затем он напустился на "мозговой центр" США, который, по его словам, занимался тем же, и высказал претензии по поводу того, что США объявили об установлении зон своего особого интереса по всему миру и в то же время нападают на СССР за то же самое.

Наконец наступил мой черед, и я провел Горбачева через долгую историю советской агрессии, делая точные ссылки на экспансионистскую политику СССР начиная с 1917 года. Я хотел объяснить, почему свободный мир имел достаточно причин выставить охрану от советского блока. Когда мы прервались на обед, я заверил Горбачева, что он может вновь выступить, чтобы опровергнуть меня, и он воспользовался этим, снова доказывая, что у нас не было причин относиться подозрительно к советским людям — они миролюбивые и славные граждане. Когда наступила моя очередь выступить с опровержением, я привел новые причины нашего скептицизма по отношению к Советам, как, например, нарушение Советами обещания Сталина на конференции в Ялте о том, что после второй мировой войны будут проведены свободные выборы в странах Восточной Европы.

После того как я закончил опровергать, слово взяли наши эксперты в области вооружений, образовалась пауза, и я предложил Горбачеву прогуляться вдвоем к лодочному домику, чтобы глотнуть свежего воздуха и поговорить. Я не успел закончить, а он уже выпрыгнул из своего кресла.

Огонь шумел вовсю, когда мы вошли в коттедж и уселись друг против друга в удобные кресла подле очага. Я подумывал о том, чтобы нам перейти на обращение друг к другу по имени, как наша группа делает на встречах в верхах по вопросам экономики, но наши эксперты рассказали мне, что он вряд ли оценит подобный неформальный жест на нашей первой встрече, и я обратился к нему "господин генеральный секретарь".

Именно в эти первые моменты беседы у камина я сказал, что мы оба находимся в уникальной ситуации. Вот мы, сказал я, два человека, родившиеся в незаметных деревеньках, затерянных на просторах наших стран, оба были бедны и в стесненных условиях. А теперь мы лидеры наших государств и, возможно, два единственных в мире человека, которые могут довести дело до третьей мировой войны.

В то же время, продолжал я, мы, возможно, два единственных в мире человека, которые способны принести мир нашей планете.

Я сказал, что, по-моему, мы обязаны перед миром использовать возможность, предоставленную нам, для развития человеческого доверия друг к другу, которое только и может привести к настоящему миру.

Я наблюдал, как Горбачев слушал перевод моих слов и, похоже, согласно кивнул. Продолжение нашего разговора возле ярко горящего огня убедило меня в истинности моих подозрений о том, что в головах советских руководителей глубоко укоренились некий страх и предубеждения в отношении Соединенных Штатов. Я пытался изменить данную точку зрения. После второй мировой войны, подчеркнул я, у нас была монополия на ядерное оружие, но мы не использовали его в целях агрессии или для того, чтобы распространить свое влияние, поскольку Америка не является экспансионистской страной. Мы не посягали ни на один народ или нацию, мы создали ядерное оружие только затем, чтобы воспрепятствовать советскому нападению. Потом мы стали обсуждать стратегическую оборонную инициативу. Горбачев оказался крепким орешком, я — тоже.

Я рассказал ему, что эти научные изыскания направлены на создание неядерной обороны, что не запрещается договором по ПРО, и если это приведет к разработке антиракетной оперативной оборонной системы, это бы изменило мир.

Я сказал, что пройдут годы, пока мы выясним, имеет ли СОИ практическое значение или нет, но если имеет, США сядут за стол переговоров с другими странами, чтобы обсудить, как она должна использоваться, откроют свои лаборатории перед Советами и предложат плоды своих исследований всем странам, чтобы весь мир смог почувствовать себя в безопасности от ядерного пожара.

Перед нами есть выбор, продолжал я переведя дух, — либо заключить соглашение о сокращении вооружений, либо продолжать гонку вооружений, "и я должен сказать вам, что если мы выберем гонку вооружений, то вы должны понять, что победителя в этой гонке не может быть, поскольку мы не позволим вам одержать над нами верх".

Через час с лишним Горбачев и я решили, что пора нам, видимо, вновь присоединиться к остальным, и мы двинулись вверх по тропинке к основному зданию.

На половине пути, посреди автостоянки, я остановил его, так как интуиция подсказала мне, что время выбрано правильно, и пригласил Горбачева в Вашингтон на следующую встречу в верхах.

Он не только согласился, но и пригласил меня в Москву для проведения третьей встречи. Никто из нас не упомянул об этом, когда мы снова сели за стол, но после окончания заседания, когда я сообщил членам нашей команды, что мы с Горбачевым договорились о проведении еще двух встреч в верхах, они чуть не подпрыгнули до потолка от удивления.

На второй день нашего пребывания в Женеве Горбачев устроил официальный прием в советской миссии. Он отозвал меня в небольшую комнату для продолжения конфиденциальной беседы, начатой в предыдущий день, при этом присутствовали только мы и наши переводчики.

Давным-давно, когда я сидел по другую сторону стола от руководителей студии Голливуда, я получил несколько уроков на предмет того, как надо вести переговоры. Вряд ли вы когда-либо получите все, что хотите получить; вы, может быть, получите больше того, чего хотите, если не ставите ультиматумов и оставляете своему оппоненту пространство для маневра; вам не следует загонять собеседника в угол, смущать его или унижать; иногда наилегчайший путь добиться конкретных результатов — если речь идет о разговоре влиятельных людей — добиваться их наедине и конфиденциально.

Я решил на нашей следующей личной встрече с Горбачевым дать ему список людей, желавших, как мы знали, покинуть Советский Союз в поисках свободы, но которым было отказано. Одним из них был пианист Владимир Фельцман, которого мой сын Рон встречал в России. Рон находился под большим впечатлением его таланта и незавидного его положения. Фельцман, еврей по национальности, публично заявил, что хочет уехать в Израиль. Как только он это сделал, один из сотрудников Московского радио сообщил ему, что приказано записи его игры в программу не включать; они были изъяты из употребления; ему больше не разрешали играть с известными оркестрами в Москве, а посылали, если вообще находилась для него работа, на гастроли в провинцию. В разговоре с Горбачевым я упомянул о деле Фельцмана и других, о которых я слышал, и сказал, что мне будет легче получить поддержку мероприятиям, о которых мы могли бы договориться в будущем, например расширение торговли, если его страна сократила бы некоторые ограничения по отношению к национальным и другим меньшинствам.

Горбачев — разумный человек и хороший слушатель. Он не комментировал мои замечания, а пустился в критические рассуждения, утверждая, в сущности, что нечего мне обсуждать права человека в Советском Союзе, потому что американцы живут в более худших условиях, чем советские граждане. Он процитировал высказывания одной из наших наиболее экстремистски настроенных феминисток, утверждавшей, что американские женщины буквально смешаны с грязью, и доказывающей, что мы обращаемся с неграми как с рабами.

"Основополагающее право человека, — сказал он, — это всеобщее право на труд". В Советском Союзе у каждого есть работа, чего нельзя сказать о Соединенных Штатах. (Он не сказал, что советские люди не могут избрать себе работу, что они вынуждены делать все, что им прикажет правительство: если им вручали метлу, они начинали подметать.)

Становилось ясно, что Горбачев верил пропаганде о нас, которую он, вероятно, слышал всю свою жизнь. В некоторых его утверждениях была крупица правды, но огромное количество "фактов", которыми он вооружился и которыми авторитетно пользовался, говоря об Америке, — такие, как обращение с неграми на Юге, — безнадежно устарели, и он не знал, например, о значительных улучшениях, достигнутых нами в области расовых отношений. "Времена меняются", — сказал я и поведал ему, чем я занимался, будучи губернатором в Калифорнии и назначая на руководящие и ответственные посты больше негров, чем все предыдущие губернаторы, вместе взятые. Я говорил о динамичной энергии капитализма, сказал, что система обеспечивает всем американцам возможность работать, проявлять себя и двигаться вперед. Когда бы я ни упоминал для сравнения об экономических проблемах, разрывающих его страну на части, Горбачев всегда подчеркивал, что он верит в коммунистическую систему, но, как он старался объяснить, были сделаны ошибки в управлении ею, и он пытается их исправить. Он был красноречивым спорщиком, равно как и хорошим слушателем, и, несмотря на наши разногласия, наш разговор никогда не приобретал оттенка враждебности — он стоял на своем, а я на своем.

Позже в тот же день, на пленарном заседании с членами наших делегаций, мы снова столкнулись лоб в лоб по поводу стратегической оборонной инициативы. Горбачев без лишних слов предположил, что, когда я предлагал поделиться нашими исследованиями по проекту СОИ и открыть наши лаборатории Советам, чтобы они могли убедиться, действительно ли СОИ не предназначена для наступательных целей, я будто бы говорил неправду.

Ни одна страна не сделала бы этого, настаивал он, судя о других на примере собственной страны. Он, казалось, был убежден, что я пытаюсь подставить ножку Советам в гонке вооружений и использовать СОИ в качестве прикрытия для возможности нанесения наступательного первого удара по Советскому Союзу. Вновь он был так же упрям, как и я, и никто из нас не сошел со своих позиций.

Когда я поднял вопрос о советском вторжении в Афганистан, Горбачев ответил, что он лично ничего не знал об этом, пока не услышал передачу по радио, и утверждал, что это война, за которую он не несет ответственности и к которой относится без энтузиазма.

Я дал ему понять, что, каковы бы ни были ее корни, американский народ воспринимает советскую агрессию в Афганистане как пример посягательств большой страны на малую.

В тот вечер была наша очередь устраивать званый ужин. Во время ужина — так же, как это было прошлым вечером, когда советские хозяева нас развлекали, — я заметил, что Горбачев может быть теплым в отношениях и открытым в светской беседе, несмотря на то что несколько часов назад мнения у нас резко расходились. Он, может быть, несколько походил на Типа О’Нила. Он мог отпускать шутки в свой адрес и даже в адрес своей страны, и мне он нравился все больше.

Во время нашей последней деловой встречи несколько ранее в тот день мы с Горбачевым обсудили стиль совместного заявления по итогам встречи в верхах, в котором будет отмечено о нашем взаимном стремлении к 50-процентному сокращению ядерных вооружений и которое будет содержать ссылки на новые соглашения по культурному и дипломатическому обменам. Затем, как я записал в своем дневнике, "мы прервали встречу и наши команды отправились работать над заявлением. Мы вдвоем и переводчики зашли в небольшую комнату и прекратили рассказывать сказки". Он задал несколько вопросов о Голливуде, и мы обнаружили, что у нас были сходные ситуации в некоторые моменты общения со своей бюрократией. Мы разговаривали около часа с глазу на глаз, потом зашли члены наших делегаций, чтобы показать нам то, что уже было согласовано, и над чем еще предстоит поработать. Затем мы сделали перерыв, чтобы подготовиться к приему у президента Швейцарии.

Затем мы с Нэнси принимали Горбачевых на той самой вилле, которая служила нам временным домом в Женеве. После ужина мы перешли в гостиную, чтобы поговорить за чашкой кофе. Вскоре после того, как мы сели, прибыли руководители делегаций с обеих сторон, которые работали в другом здании над заявлением, и сообщили, что у них уже голова пухнет от проблемы языка, которым должен быть написан окончательный документ. Советская сторона хотела изменить что-то, о чем ранее уже была достигнута договоренность. Джордж Шульц был сильно рассержен этими новыми изменениями. Он утверждал, что советская сторона несет ответственность за возникшую проблему, и обратился прямо к Горбачеву: "Господин генеральный секретарь. Этот человек не соблюдает договоренности, достигнутой ранее вами и президентом Рейганом, и, если мы не придем к соглашению, это будет его вина". Не моргнув и глазом, Горбачев повернулся к своему человеку и сказал: "Делайте так, как мы говорили", — показывая тем самым, что он человек, уверенный в себе и в своей власти.

Когда мы с Нэнси вернулись в спальню после ужина, я, едва взглянув на стеклянный аквариум в комнате, промолвил: "О Боже!"

Дети, которые жили в этом доме, просили меня кормить их рыбок. Я так и делал, но одна из рыбок уснула. Может быть, я недостаточно кормил рыбку, а может, перекормил ее? Как бы то ни было, она умерла на моих глазах, и я нес за это ответственность. Я попросил своих помощников положить мертвую рыбку в коробку и пойти в зоомагазин в Женеве, чтобы узнать, можно ли найти точно такую же. К счастью, они нашли двух подходящих, я опустил их в воду и написал письмо детям, рассказав обо всем, что произошло.

На следующий день Горбачев и я огласили наше совместное заявление, и мы с Нэнси вернулись в Вашингтон через Брюссель, где я коротко рассказал о встрече министрам НАТО. Когда мы летели домой, я чувствовал себя хорошо: Горбачев был жестким, твердо верил в преимущества коммунизма над капитализмом, но почти через пять лет я наконец встретил советского лидера, с которым можно разговаривать.

Тогда мне это не пришло в голову, но позже я вспомнил еще кое-что о том, каким видел Горбачева в Женеве: ни разу во время наших частных бесед или пленарных заседаний он не выказал поддержку старой марксистско-ленинской идее о всемирном коммунистическом государстве или брежневской доктрине советского экспансионизма. Он был первым из знакомых мне советских лидеров, который не сделал этого.

Как только мы добрались домой после почти 24-часового путешествия без сна, я выступил на объединенном собрании конгресса. Я доложил, что мы положили хорошее начало улучшению наших отношений с Советами и что женевская встреча дает надежду на будущее. "Не могу сказать, что наши позиции совпали по таким фундаментальным вопросам, как идеология или национальные устремления, — сказал я, — но мы поняли друг друга лучше, а это — ключ к миру… Впереди у нас долгий путь, но мы идем в правильном направлении…"

Полагаю, воодушевленное приветствие и топот в зале палаты представителей в тот вечер, когда я сделал свой доклад по Женеве, были выражением чувств всех народов мира, которые разделяли надежду на продолжение мира в ядерный век. После я записал в своем дневнике: "Мне не оказывали такого приема с тех пор, как в меня стреляли".

Мы положили начало, но, как нам пришлось потом убедиться, такая эйфория оказалась преждевременной.

79

Нa четвертый день по возвращении из Женевы Джордж Шульц снова объявил о своем желании уйти в отставку; он явно перегорел на интенсивной работе и, по моим предположениям, все больше уставал от стычек с Кэпом Уайнбергером. Как и прежде, я ответил, что хочу, чтобы он оставался на своем посту до тех пор, пока я нахожусь в Белом доме, но не буду пытаться отговаривать его от отставки. И снова Джордж выказал свой патриотизм: вместо ухода в отставку накануне подготовки к продолжению процесса, начатого в Женеве, он заявил, что остается на посту. А в последующие три года он неоднократно доказывал, что был одним из самых лучших государственных секретарей за всю историю нашей страны.

Спустя неделю после Женевы я направил Горбачеву письмо, написанное собственноручно, в котором попытался продолжить разговор, начатый с ним наедине у камина, и преодолеть его невосприятие программы СОИ. Вот это письмо:

"Уважаемый Генеральный секретарь Горбачев!

Теперь, когда мы вернулись домой и занялись решением задачи, как повести наши страны к установлению более конструктивных отношений друг с другом, мне не хотелось бы тратить время на разъяснение моих первоначальных мыслей, касающихся наших с Вами бесед. Хотя вскоре я и направлю Вам свои подробные соображения, выраженные в более официальной форме, вот несколько положений, которые мне хотелось бы изложить в неофициальном, личном порядке.

Прежде всего хочу, чтобы Вы знали, что я расцениваю наши встречи чрезвычайно высоко. Мы договорились высказываться честно и открыто, и так оно и было. В итоге я уехал с женевской встречи с лучшим пониманием Вашего подхода. Надеюсь, Вы тоже стали понимать меня лучше. Само собой разумеется, во многом мы по-прежнему расходимся, и расходимся довольно основательно. Но, если я понимаю Вас правильно, Вы тоже преисполнены решимости предпринимать шаги к тому, чтобы наши народы строили свои отношения на мирной основе. Если это так, то это по меньшей мере один из пунктов, по которому мы находимся в полном согласии, но зато в конечном счете самый важный пункт из всех.

Что касается наших существенных разногласий, то позвольте мне высказать одно-два из моих собственных соображений на этот счет.

В вопросе стратегической обороны и ее влияния на сокращение наступательных ядерных вооружений я был озадачен Вашим предубеждением, что американская программа каким-то образом предназначена для достижения стратегического преимущества или даже для того, чтобы иметь возможность нанести первый удар. Я заметил также Вашу озабоченность тем, как бы под видом исследований и испытаний оружия по программе СОИ не оказались бы разработаны и размещены в космосе наступательные вооружения.

Как я сказал Вам, Ваше беспокойство не имеет под собой оснований. Но я могу понять, и Вы разъясняли мне это весьма красноречиво, что есть такие вопросы, которые нельзя принимать на веру. Согласен, что мы оба обязаны знать, что делает другая сторона, и рассматривать ее мероприятия с точки зрения безопасности своей страны. Я не прошу Вас принимать мои заявления на веру.

И все же правда заключается в том, что у Соединенных Штатов нет намерений использовать программу СОИ для получения каких-то преимуществ и мы не ведем никаких работ по созданию оружия для размещения в космосе.

Наша цель состоит в том, чтобы пресечь любую возможность другой стороны нанести первый удар. Дело обстоит таким образом, что мы могли бы найти практический путь, чтобы устранить выраженное Вами беспокойство.

Так, например, не могли бы участники наших переговоров, когда они вновь возобновятся в январе, честно и конкретно обсудить, какую сторону будущих разработок каждая из сторон сочла бы угрожающей? Похоже, что никто из нас не желает, чтобы наступательные вооружения, особенно оружие массового уничтожения, развертывались бы в космосе. Почему бы нам в таком случае не попробовать определить, какие типы систем обладают таким потенциалом, а затем не попытаться найти поддающиеся проверке способы, чтобы предотвратить их дальнейшую разработку?

А разве не могут участники переговоров подойти более честно и открыто к вопросу о том, как устранить у обеих сторон саму потенциальную возможность нанесения первого удара? В этой сфере у вашей стороны сейчас военное превосходство — тройное превосходство в боеголовках, что позволяет уничтожать даже сильно укрепленные объекты почти внезапно. Совершенно очевидно, что это тревожит нас и во многом объясняет, почему мы предпринимаем усилия по модернизации своей программы.

Возможно, Вы ощущаете, что США обладают некоторым превосходством в других сферах. Если это так, то давайте дадим своим делегатам на переговорах указание рассмотреть эти вопросы и отыскать пути усиления безопасности обеих наших стран посредством соглашения о соответствующем сбалансированном сокращении. Если Вы столь же искренне, сколь и я, не стремитесь к достижению или сохранению односторонних преимуществ, то мы найдем решение и этих проблем.

Что касается других ключевых проблем, обсуждавшихся нами, например проблем региональных конфликтов, то могу заверить Вас, что Соединенные Штаты не считают, будто Советский Союз является причиной всех бедствий современного мира. Но все же мы полагаем, что ваша страна извлекает выгоду из локальных конфликтов и напряженности и даже усиливает их путем поставок оружия и прямого вмешательства в борьбу, возникающую по причинам местного характера. Несмотря на то что мы оба будем, без всякого сомнения, продолжать поддерживать своих друзей, мы должны находить пути к этому без применения вооруженной силы. Вот суть того, что я пытаюсь доказать.

Одним из наиболее важных шагов по уменьшению напряженности в мире — и напряженности в американо-советских отношениях — могло бы стать решение с Вашей стороны о выводе ваших войск из Афганистана. Я внимательнейшим образом изучил Ваши разъяснения по данной проблеме, сделанные в Женеве, и меня обнадежило Ваше заявление о том, что Вы полагаете возможным политическое примирение.

Я хочу, чтобы Вы знали, что я готов сотрудничать любым приемлемым путем, чтобы обеспечить такой вывод, и что я понимаю, что вывод должен произойти таким образом, который не нанес бы ущерба безопасности Советского Союза. Во время нашей встречи я высказал идею, которая, как я думаю, может оказаться полезной, и я с готовностью восприму любые другие предложения, имеющиеся у Вас.

Таковы только два вопроса из ряда ключевых, стоящих на повестке дня. Вскоре я направлю некоторые соображения по другим вопросам. Считаю, что мы должны действовать быстро, чтобы ускорить продвижение, начало которому было положено на нашей встрече.

Я считаю, что наши переговоры один на один в Женеве оказались особенно полезными. У нас обоих имеются советники и помощники, но, как Вам известно, ответственность за сохранение мира и развитие сотрудничества лежит в конечном счете на нас. Наши народы считают нас лидерами, и никто, кроме нас, не возглавит их. Но наше лидерство не будет эффективным, если мы не возвысимся над частными, но второстепенными вопросами, которыми столь загружены наши соответствующие чиновники, и не придадим нашим обоим правительствам сильный толчок в верном направлении.

В заключение хочу сказать, что нам следует посвятить все свое время перед нашей новой встречей поискам конкретных и важных мер, которые придали бы смысл нашим обязательствам относительно мира и сокращения вооружений. Почему бы нам не поставить перед собой цель — пока лишь в личном порядке, только для нас обоих — отыскать практический путь решения важнейших проблем (а две из них я уже упомянул) до нашей предстоящей встречи в Вашингтоне?

Передайте, пожалуйста, привет от Нэнси и меня лично госпоже Горбачевой. Мы были искренне рады встречаться с Вами в Женеве и с нетерпением ожидаем Вас с супругой в нашей стране в следующем году.

Искренне Ваш, Рональд Рейган 28 ноября 1985 года".

Спустя неделю или чуть больше я переслал в Москву второе письмо, которое передал Горбачеву министр торговли Балдридж, прибывший туда во главе торговой делегации. В том письме я поднял другие вопросы, которыми, по моему разумению, мы должны были заняться, чтобы достичь нормальных отношений. В круг этих вопросов, писал я, входили следующие:

"Широкий вопрос эмиграции членов таких групп, как евреи, армяне и другие, а также всемирно известных личностей. Среди обеих категорий лиц, о которых идет речь, имеются довольно щепетильные дела. Молодой пианист, о котором я говорил Вам, подпадает под категорию лиц, которым отказано в просьбе эмигрировать. Трудно переоценить политическую значимость решения таких известных дел, как дела Сахаровых, Щаранского и Юрия Орлова. Мы не заинтересованы в спекуляции этими делами. Их решение позволит еще сильнее оттенить другие проблемы в наших отношениях… проблемы, которые изложены в настоящем письме и имеющие серьезное значение. Прогресс в этом вопросе дал бы громадный импульс решению других спорных проблем. Отсутствие же прогресса только отбросит нас назад".

Я поднял также афганскую проблему и вопрос советской поддержки Каддафи, отметив, в частности:

"Трудно согласовать советскую заинтересованность в сдерживании напряженности в этом регионе с поставками современного оружия лидеру, чье безрассудное поведение представляет собой главную угрозу стабильности в регионе. В связи с тем, что мы подходим к подобным фактам с наибольшей серьезностью, я был удручен, увидев, что советская реакция на наше представление не коснулась вопроса о поставках современного оружия в Ливию (на днях часть оружия уже поступила). Наши министры и эксперты должны рассмотреть этот вопрос первостепенной важности, так как он чреват опасными инцидентами, которые, как я надеюсь, Вы желаете избежать так же, как и мы. Если Вы не против, то госсекретарь Шульц и министр иностранных дел Шеварднадзе могли бы обсудить на следующей своей встрече в качестве дополнительных пунктов повестки дня как проблему Анголы, так и Ливии".

В своем ответе на мое письмо от 28 ноября, полученном накануне Рождества, Горбачев сообщил, что ценит личную и рукописную форму моего обращения и что он рад тому, что в Женеве нам удалось "преодолеть серьезный психологический барьер, который долгое время мешал наладить диалог, достойный руководителей СССР и США".

"У меня такое чувство, — пишет он, — что сейчас мы с Вами можем оставить в стороне формальности и заняться сутью дела — определить конкретную повестку дня для обсуждения на ближайшие годы, руководствуясь нашей договоренностью, выправить советско-американские отношения… Согласен с тем, что Вы сказали: никто, кроме нас, в конечном счете обеспечить этого не сможет".

После этих слов он стал разъяснять, почему его страна не может воспринять "ударные космические вооружения" — стратегическую оборонную инициативу, — что, по моему разумению, звучало весьма неубедительно.

Он заявил, что советская оппозиция продиктована тем, что вооружения этого класса в силу своей специфики могут быть использованы и в оборонительных, и в наступательных целях.

"Вы говорите, господин Президент, — писал Горбачев, — что у США нет намерений использовать программу СОИ для получения военного преимущества.

Я не ставлю под сомнение, что лично у Вас таких намерений действительно может и не быть. Но согласитесь, что обязанностью руководства одной стороны является оценивать действия другой в области создания новых видов оружия не по намерениям, а по тем потенциальным возможностям, которые могут быть получены в результате создания этого оружия.

Рассматривая программу СОИ с такой позиции, советское руководство неизменно приходит к одному выводу: в нынешних реальных условиях "космический щит" может понадобиться только той стороне, которая готовит первый (обезоруживающий) удар. Для стороны, которая не исходит из такой концепции, в подобной системе оружия необходимости не должно возникать.

Ведь космические ударные вооружения — это универсальное оружие. Создаваемые в США ударные космические средства — это дальнобойные (с дальностью в несколько тысяч миль и с высокой поражающей мощью) средства направленной энергии и кинетическое оружие. Они способны — это подтверждают ваши и наши специалисты и ученые — в кратчайшие сроки в массовом количестве и избирательно уничтожать удаленные на тысячи миль объекты как в космосе, так и из космоса. Подчеркиваю, на тысячи миль.

Каким, например, считать космическое оружие одной стороны, которое обладает способностью в кратчайшие сроки, измеряемые минутами, уничтожить центры управления космическими средствами, космические аппараты контроля, навигации, связи и т. д. другой стороны?"

Далее Горбачев писал:

"По существу, применение этого оружия может быть рассчитано только на то, чтобы "ослепить", захватить другую сторону врасплох, лишить ее возможности ответа на ядерное нападение. К тому же, будь это оружие создано, сразу же начинается его совершенствование, придание ему еще более высоких боевых характеристик. Такова закономерность развития любого оружия.

Как же в такой ситуации, господин Президент, должен действовать Советский Союз? Хочу повторить то, что я уже говорил Вам в Женеве. СССР не может просто пойти и не пойдет, в условиях реализации в США программы СОИ, на сокращение ядерных вооружений в ущерб своей безопасности. Волей-неволей мы будем вынуждены развивать и совершенствовать стратегические ядерные силы, повышать их способность к нейтрализации американского "космического щита". Одновременно нам пришлось бы также создавать свои космические вооружения, в том числе и в целях противоракетной обороны страны. Видимо, США в свою очередь предприняли бы какие-то шаги. В итоге мы так и не вырвемся из порочного круга мер и контрмер, из водоворота все ускоряющейся гонки вооружений. Финал такого противоборства для наших народов и всего человечества непредсказуем.

Уверен, единственно разумный выход — не делать этого. Со всех точек зрения правильный путь для наших стран — переговоры о предотвращении гонки вооружений в космосе и прекращении ее на земле. Причем договариваться необходимо на равных, на взаимоприемлемых условиях".

Выступая против программы СОИ, Горбачев в то же время ставил под сомнение мою точку зрения относительно огромного арсенала межконтинентальных баллистических ракет, дающего Советам преимущество в гонке ядерного вооружения. Американские ракеты "Трайдент", запускаемые с подводных лодок, сказал он, позволяют США нанести внезапный удар по Советскому Союзу в более короткие сроки, чем при запуске ракет наземного базирования. Следовательно, они представляют для Советского Союза угрозу большую, нежели советские ракеты для Соединенных Штатов. Он также спрашивал:

"А разве мы можем рассматривать иначе как средство первого удара развернутые в Европе ракеты "Першинг-II" с их высокой точностью и малым временем подлета к целям на территории СССР?

Прошу простить меня, что я занялся этими техническими деталями в личном письме такого рода. Но ведь это жизненно важные обстоятельства, и обойти их просто невозможно.

Поверьте, господин Президент, что у нас реальная и весьма серьезная озабоченность по поводу ядерных средств США. Вы говорите о взаимных озабоченностях. Решить этот вопрос можно только через рассмотрение и учет всей совокупности соответствующих ядерных средств сторон".

Затем Горбачев высказался по поводу, как я их назвал, "региональных конфликтов", то есть смягченного выражения советских авантюр в странах "третьего мира". Давайте, писал он, посмотрим на "мир, какой он есть"…

"Помощь оказываем и мы и вы. Зачем применять тут двойной стандарт, утверждать, что советская помощь — это источник напряженности, а американская — благодеяние? Давайте лучше руководствоваться в этом деле объективными критериями. Советский Союз помогает законным правительствам, которые обращаются к нему потому, что они подверглись и подвергаются вооруженному вмешательству извне.

А США — таковы факты — инспирируют выступления против правительств, поддерживают, снабжают оружием антиобщественные, по сути, террористические группировки. Объективно глядя на дело, именно такие действия, вмешательство извне и создают региональную напряженность, конфликтные ситуации. Не будет таких действий — и, уверен, напряженность пойдет на спад, а перспективы политического урегулирования станут намного лучше и реальнее.

К сожалению, развитие пока идет в другом направлении. Возьмите, например, беспрецедентное давление и угрозы, которым подвергается законное, избранное народом в ходе свободных выборов правительство Никарагуа.

Буду откровенен: то, что делается Соединенными Штатами в последнее время, настораживает. Похоже, что крен делается как раз в сторону дальнейшего обострения региональных проблем. Подобный подход не облегчает нахождение общего языка, затрудняет поиски политических решений.

Что касается Афганистана, то складывается впечатление, что американская сторона намеренно не замечает "открытую дверь", ведущую к политическому урегулированию. Сейчас есть и рабочая формула такого урегулирования. Важно не мешать ведущимся переговорам, а оказать им содействие. Тогда справедливое урегулирование определенно будет найдено.

Господин Президент, я хотел бы, чтобы Вы отнеслись к моему письму как к еще одной нашей "беседе у камина". Мне искренне хотелось бы не только сохранить настрой наших женевских встреч, но и пойти дальше в развитии нашего с Вами диалога. На переписку с Вами я смотрю как на важнейший канал подготовки нашей встречи в Вашингтоне.

До Нового года остается совсем немного, и я хотел бы передать Вам и Вашей супруге наши самые теплые пожелания.

С уважением, М.Горбачев 24 декабря 1985 года".

Спустя несколько дней после Нового года Джордж Шульц и посол Добрынин приступили к обсуждению деталей следующей встречи на высшем уровне, и мы направили Горбачеву приглашение приехать в Вашингтон в конце июня.

На приглашение ответа не поступило, хотя Горбачев и ответил на затронутый в моем письме вопрос относительно прав человека в Советском Союзе, заявив, что этот вопрос касается только Советского Союза, и никого больше. Вот его ответ:

"В Вашем письме от 7 декабря, переданном через министра М. Балдриджа, затронуты вопросы, по которым у нас был довольно обстоятельный разговор в Женеве. Тогда я подробно изложил наш подход к этим вопросам, и, как мне показалось, Вы восприняли сказанное с определенным пониманием.

Видимо, нет необходимости повторять, что вопросы, о которых идет речь, относятся к внутренней компетенции нашего государства и что они решаются в строгом соответствии с законами. Хочу лишь отметить, что советские законы не создают затруднений при решении вопросов выезда из СССР советских граждан, у которых есть для этого правовые основания…

Существующие законы обязательны для всех — и для тех, кто ходатайствует о выезде, и для тех, кто рассматривает выездные заявления. Таково существо нашего правопорядка, и нарушать его — под каким-либо давлением или без него — никому не дано. Думается, в США должны это понимать.

Мы, разумеется, учитываем, что в силу разных обстоятельств возникают разделенные семьи, часть которых живет в СССР, часть — в США. Только за последние 5 лет между советскими и американскими гражданами было заключено более 400 браков. И у подавляющего большинства из них, если быть точными, более чем у 95 процентов, не возникло никаких проблем в отношении воссоединения супругов и совместного проживания. Да, исключения бывают, и, в чем они состоят, мы Вам неоднократно и откровенно говорили. В целом же, и я это хочу вновь подчеркнуть, вопросы такого рода решаются нами с позиций гуманности, учета интересов людей, которых это касается.

Я разделяю Ваше желание перевести отношения между нашими странами в более конструктивное русло. Торможение же этого процесса происходит отнюдь не из-за наличия такого рода дел — хотя я не склонен преуменьшать их значения с точки зрения судеб отдельных лиц, — а из-за попыток придать им непомерный вес в общем балансе советско-американских отношений. Ключевые вопросы в этой области ждут своего решения.

Попутно замечу: как видно, сохраняющееся стремление американской стороны увязывать торгово-экономические отношения с вопросами иного плана пользы не принесет. Пора реалистически посмотреть на весь этот вопрос с позиций сегодняшнего, а не вчерашнего дня.

Как представляется, многое сейчас будет зависеть от того, насколько верно мы будем совместно следовать действительным приоритетам в наших отношениях, если хотим добиться их ощутимой нормализации уже в ближайшее время. Думаю, здесь имеются неплохие шансы.

С уважением, М.Горбачев

11 января 1986 года".

Через четыре дня Горбачев прислал мне новое письмо. За несколько часов до его получения мною он огласил в Москве его содержание. (За три недели до этого он писал мне, что ценит неофициальную форму нашей конфиденциальной переписки.) Это последнее письмо было явно рассчитано на пропаганду.

Он писал, что Советский Союз намеревается ликвидировать все ракеты средней и меньшей дальности в Европе, явно пытаясь представить это как советскую инициативу, в то время как на самом деле я еще в 1982 году предлагал применить в отношении ракет средней дальности, размещенных в Европе, "нулевой вариант". Он предложил также ввести мораторий на испытания ядерного оружия и призвал к ликвидации всех видов ядерного оружия обеими сторонами к концу 1999 года, но только при условии, что Соединенные Штаты откажутся от "создания, испытаний и развертывания ударных космических вооружений", — явный намек на СОИ.

Это был очевидный пропагандистский трюк, но мы не могли просто так проигнорировать его.

"Горбачев неожиданно выдвигает план сокращения вооружений, который избавит мир от ядерного оружия к 2000 году, — записал я в своем дневнике 15 января. — Конечно, у него в этом письме содержится парочка-другая дельных предложений, над которыми стоит поработать. Но нет ни малейшего сомнения в том, что в целом это чертовски хитроумная пропагандистская уловка. Нам с трудом придется объяснять, почему мы отвергаем его предложения". Лишь спустя несколько дней я сделал новую запись в дневнике: "В Овальный кабинет, предназначенный для работы сотрудников и заседаний СНБ, ввели пятерых афганских детей. Они были совсем маленькие дети. Но все они пострадали от советских бомбежек. Маленькая девочка с безнадежно изуродованным лицом. Трое детей, каждый без руки, и один ребенок без ноги. Я послал бы их фотографию генеральному секретарю Горбачеву".

Хотя я и был согласен с целями, изложенными в предложениях Горбачева, прежде чем мы смогли бы выработать соглашение, равноправное, доступное контролю и без лазеек в обеспечении нашей безопасности, предстояло разрешить очень большие проблемы.

Большие проблемы в достижении соглашения возникли не только из-за разницы между огромными советскими силами ракет наземного базирования и нашей триадой — ударными ракетами наземного, морского и воздушного базирования, — но и из-за обычных вооруженных сил стран Варшавского Договора, размещенных в Европе, значительно превосходящих аналогичные силы стран НАТО. Проблема возникла также из-за французских и английских ядерных ракет, которые Советы считали угрозой для себя, но по которым у нас не было полномочий вести переговоры по их сокращению. Проблему представляли также советские ракеты средней дальности, размещенные в Азии и оттуда нацеленные на Европу.

Наконец, хотя я и желал по-настоящему обеспечивающего безопасность и контролируемого американо-советского соглашения, ликвидирующего к 2000 году ядерное оружие, но что делать с приверженцами Каддафи по всему миру или с фанатиком, который держит палец на пусковой кнопке атомной бомбы?

Программа СОИ, если ее осуществить, дала бы нам нужную гарантию даже после запрещения ядерного оружия. И в этом, решил я, Горбачев столкнулся с непреодолимым препятствием.

Вот отрывок из моей дневниковой записи от 4 февраля 1986 года:

"Группа планирования СНБ обсуждала в Ситуационной комнате предложение Горбачева о ликвидации ядерного оружия. Некоторые хотели представить его как трюк, рассчитанный на публику. Я сказал "нет". Давайте ответим, что мы в целом разделяем изложенные цели, но сейчас хотели бы проработать детали. Если это предложение — пропагандистский трюк, то детали выявят это. Я предложил также объявить, что мы и впредь будем разрабатывать программу СОИ, а если исследования покажут, что защита от ракет возможна, то мы будем работать над тем, как использовать программу для защиты всего мира, а не только одних нас".

Спустя два дня я направил Горбачеву другое письмо, написанное от руки. В нем содержался ответ как на его послание от 24 декабря, так и на предложение от 14 января. Упрекнув его в том, что он огласил свое письмо, адресованное мне, я далее выразил свое удовлетворение, что мы приближаемся к общему пониманию проблемы ракет средней дальности, и надежду на то, что оставшиеся проблемы, касающиеся контроля за соглашением о ракетах средней дальности, могут быть вскоре доработаны. Я писал также, что согласен с ним в том, что решения должны приниматься не на основе взаимных заверений или намерений, а на основе трезвой оценки возможностей обеих сторон.

"И все же мне непонятны причины, — писал я, — Вашего вывода о том, что только страна, готовящаяся к нанесению первого упреждающего удара, заинтересована в обороне против баллистических ракет. Если такая оборона окажется в будущем осуществимой, она сможет облегчить дальнейшее сокращение ядерного оружия, порождая чувство уверенности, что национальная безопасность может быть обеспечена и без ядерного оружия.

Конечно, как я уже говорил ранее, я допускаю, что, добавляя оборонительные системы к арсеналу, и без того перенасыщенному оружием, обладающим возможностями нанесения упреждающего первого удара, можно, при известных условиях, дестабилизировать обстановку. Вот поэтому-то мы и предлагаем, чтобы обе стороны сосредоточились бы в первую очередь на сокращении такого оружия, которое может нанести упреждающий первый удар. Несомненно и то, что если у наших стран не будет оружия для нанесения первого удара, то нечего и опасаться, что для такого удара можно применить противоракетную оборону.

Мне непонятно также, почему Вы. называете ударные космические вооружения "оружием двойного назначения". Как я понимаю, виды направляемой энергии и кинетические устройства, которые испытываются обеими нашими странами в целях обороны от баллистических ракет, потенциально самое эффективное оружие против отдельных мелких целей, летящих в космосе на большой высоте. Они плохо подходили бы в качестве оружия массового уничтожения на земле. Если бы планировалось поразить наземную цель из космоса, то вряд ли было бы целесообразно прибегать к такой дорогой внеземной технике. Ее поражающая сила никогда даже не приблизится к разрушительной силе ядерного оружия, находящегося сейчас в наших руках. Ядерное оружие — вот подлинная проблема!

Господин Генеральный секретарь. В духе искренности, весьма важной для эффективной переписки, мне хотелось бы добавить еще одно соображение. Вы часто говорите об ударных космических вооружениях, а Ваши представители определяют их как оружие, которое может поражать цели в космосе с земли и из атмосферы, и в то же время как оружие, выведенное в космос и могущее поражать оттуда цели в космосе и на земле.

Какая страна обладает таким оружием? Ответ лишь один — Советский Союз. Ваша система ПРО, развернутая вокруг Москвы, в состоянии поражать цели, находящиеся выше атмосферы, и она уже испытывалась в этом качестве.

Ваше орбитальное противоспутниковое оружие создано, чтобы уничтожать спутники. Более того, Советский Союз приступил к научно-исследовательским работам в области обороны по использованию пучков направляемой энергии раньше, чем Соединенные Штаты, и, похоже, преуспел в исследованиях (между прочим, некоторые испытания уже вышли за стены лабораторий) лазеров и других видов направляемой энергии. Я не ставлю это в упрек и не собираюсь заявлять, что такая деятельность ведется в нарушение соглашений, но если бы мы последовали Вашим логическим рассуждениям насчет того, что Вы говорите, будто ударные космические вооружения разрабатываются страной, планирующей первый удар, то к чему бы мы пришли?

Мы видим, что Советский Союз выделяет огромные ресурсы на систему обороны, и эти усилия предприняты им на много лет раньше нас, и мы видим также, что Советский Союз создал свое контрсиловое оружие, числом во много раз превосходящее наше аналогичное оружие. Если бы единственной причиной разработки оборонительных вооружений была бы возможность нанесения упреждающего первого удара, тогда, видимо, мы должны были бы проявлять больше беспокойства, нежели проявляли его до сих пор.

Мы проявляем беспокойство и даже очень сильное, но не потому, что вы разрабатываете и, в отличие от нас, развертываете оборонительное оружие, мы проявляем беспокойство по поводу того, что Советский Союз по каким-то причинам предпочел размещать гораздо больше оружия, способного наносить упреждающий первый удар, нежели Соединенные Штаты. Видимо, тому имеются какие-то причины, а не только попытки добиться преимущества первого удара, но и мы должны оценивать прежде всего возможности, а не намерения, и мы убеждены, что Вы в этой сфере обладаете преимуществом.

Честно говоря, господин Генеральный секретарь, Вас неверно информируют, если ваши специалисты утверждают, будто ракеты "Трайдент", установленные на подводных лодках, могут уничтожать укрепленные шахты для запуска ракет. А вот ваши ракеты "СС-18" это могут. Современные ракеты "Трайдент" не приспособлены для такой роли, их можно использовать лишь для ответного удара. Нельзя применить в качестве потенциального упреждающего ядерного оружия и ракеты "Першинг-II", они не могут даже достичь места базирования большинства советских ракет стратегического назначения. Их короткое время подлета незначительно отличается от времени подлета более совершенных и более многочисленных советских ракет "СС-20", нацеленных на наших европейских союзников, которых мы поклялись оборонять и большинство которых не имеют своего ядерного оружия.

У наших вооруженных сил очень ограниченные возможности поражать советские ракетные установки, укрытые в шахтах. Мы работаем над повышением этих возможностей просто потому, что не можем смириться с ситуацией, при которой Советский Союз обладает столь явным превосходством в контрсиловых вооружениях.

Даже если бы мы завершили все свои планы по размещению космического оружия при отсутствии соглашения по его ограничению, то все равно по количеству оно не сравнялось бы с советскими вооружениями, способными наносить первый удар.

Мне известно, что специалисты расходятся в некоторых оценках, поэтому давайте устроим им встречу, чтобы они обсудили бы свои невыясненные вопросы. Честное обсуждение соответствующих оценок и аргументов, возможно, прояснит эти недоразумения, не основанные на фактах.

В конечном счете мы оба согласились в принципе на пятидесятипроцентное сокращение ядерного оружия. Проведение этого соглашения в жизнь является, конечно же, первоочередной задачей участников наших переговоров, проходящих в Женеве.

Позвольте мне подчеркнуть еще раз, что мы хотим сократить свои системы оружия, которые Советский Союз считает угрожающими, пока Советский Союз будет сокращать свои системы оружия, представляющие особую угрозу для Соединенных Штатов и их союзников.

Что касается оборонительных систем, считаю необходимым повторить то, что уже писал Вам ранее: если Вы опасаетесь, что эти системы могут быть использованы в целях стратегии первого удара или в качестве прикрытия для размещения в космосе оружия массового уничтожения, в таком случае нужно находить пути предотвращения таких возможностей.

Само собой разумеется, что я имею в виду не общие заверения, а конкретные контролируемые средства, на которые могут положиться обе стороны с целью избежать подобные непредусмотренные варианты. Не являются эти варианты и частью стратегии США, и они не планируются. Я искренне верю, что мы можем найти решение этой проблемы, если подойдем к ней практически, а не втягиваясь в обсуждение общих положений. К нашей следующей встрече я больше всего хотел бы найти приемлемый путь решения этой проблемы. Но считаю, что это достижимо при двух предварительных условиях: ускорить переговоры по достижению соглашения о сокращении наступательных вооружений на 50 процентов и обсудить конкретные пути предотвращения использования любых будущих разработок оборонительных систем в качестве маскировки стратегии первого удара или в качестве стационарного оружия массового уничтожения, размещенного в космосе. Помимо этих широких проблем, я считаю, что недавно выдвинутые предложения приближают достижение соглашения по ракетам средней дальности. Есть также предложения по ряду других вопросов.

Что касается региональных конфликтов, то, как мне представляется, наши соответствующие анализы положения дел не совпадают. По моему мнению, мало проку в продолжении обсуждения проблем, по которым мы непременно разойдемся. Предлагаю просто взглянуть на текущие события в прагматическом плане. Думается, нам станут очевидными два непреложных факта. Советский Союз ведет войну в чужой стране, а Соединенные Штаты не ведут. Более того, вряд ли эта война дает Советскому Союзу какие-то выгоды, но почему все же она продолжается? Конечно же, не Соединенные Штаты тому причина. Даже если бы мы захотели, не в нашей власти заставить тысячи людей обратить оружие против хорошо подготовленной иностранной армии, оснащенной самым современным оружием. И ни мы, и никакая другая держава, кроме самого Советского Союза, не в силах прекратить эту войну. А кто осмелится сказать народу другой страны, чтобы он не сражался за свою родину, независимость и национальное достоинство? Надеюсь, что дверь к справедливому урегулированию не закрыта. Само собой разумеется, что мы поддерживаем Вас в этом процессе, и надеемся, что он примет практический и реалистический оборот.

Тем не менее 1985 год отмечен усилением конфликта. Надеюсь, что впоследствии этого не будет. Если Вы действительно хотите уйти из Афганистана, то можете рассчитывать на мое сотрудничество в любой приемлемой форме. У нас нет никакого желания использовать вывод советских войск из Афганистана в ущерб советским интересам. Но военные действия в Афганистане можно прекратить только путем вывода советских войск, возвращения в страну афганских беженцев и восстановления подлинно суверенного, не-присоединившегося государства. Такой исход оказал бы немедленное положительное воздействие на американо-советские отношения и расчистил бы путь прогрессу во многих других сферах…

Проблемы вооруженного участия сверхдержавы в локальных конфликтах не ограничиваются одним Афганистаном. Недавние акции Советского Союза очень нас удручают. Как нам быть с вашей чрезвычайно усилившейся военной поддержкой местного диктатора, объявившего террористическую войну большинству стран мира и Соединенным Штатам в частности? (Я имею в виду Каддафи, чья вина за взрывы в аэропортах Рима и Вены нами только что установлена.) Как прикажете всерьез воспринимать советские заявления об осуждении терроризма, когда сталкиваешься с таким действием? А что еще более важно: должны ли мы делать вывод, что Советский Союз настолько безрассудно пытается расширить в мире свое влияние, что жертвует своим престижем (и даже жизнями своих граждан) ради прихотей умственно неуравновешенного местного деспота?

Вы выдвигаете против политики США обвинения, которые я не могу принять. Я не собираюсь, однако, дискутировать по этому поводу, а хочу найти выход из положения, при котором один из нас оказывается вовлеченным, прямо или косвенно, в военный конфликт, а затем провоцирует реакцию другого, чтобы конфликт местного значения перерос бы в конфронтацию СССР — США.

Как я уже сказал, считаю, что именно Советский Союз без всякого стеснения поступал таким образом, а теперь сваливает все это на Соединенные Штаты. Нет никакой необходимости заключать соглашение, в котором было бы зафиксировано, кто виноват. Вместо этого мы должны найти путь к прекращению вооруженного участия, прямого или косвенного, обеих наших стран в этих конфликтах и избегать расширения такого участия…

Такова цель моего предложения, выдвинутого в октябре прошлого года, и я хочу призвать все стороны, участвующие в конфликте, к поискам политических решений, в то время как обе наши страны поддержали бы этот процесс, обязавшись прекратить поставки вооружения и военных материалов в район, охваченный конфликтом.

Налицо немало моментов, по которым мы пока расходимся, а по некоторым из них, возможно, никогда не добьемся соглашения. Тем не менее я твердо убежден, что основные проблемы могут быть решены, если мы подойдем к ним должным образом

Я чувствую, что мы мало-помалу находим дополнительные пункты, по которым можем найти согласие, и надеюсь, что, сосредоточившись на практических решениях, мы сможем придать процессу еще больший импульс.

Полагаю, что мы должны ускорить процесс переговоров, когда они возобновятся, и надеюсь, что Вы поручите своей делегации в Женеве, как я уже поручил своей, засучить рукава и серьезно взяться за работу.

Когда Вы публично огласили предложения, содержащиеся в Вашем письме от 14 января, я в своем заявлении приветствовал их. Мы вскоре закончим изучение этого письма и я конкретно отвечу на каждое отдельное предложение, выдвинутое Вами в нем.

Нэнси присоединяется ко мне, и мы передаем наши наилучшие пожелания Вам и Вашей супруге.

Искренне Ваш, Рональд Рейган

6 февраля 1986 года".

Через две недели, на Президентский день, когда Нэнси уехала выступать в Техас, я вновь направил Горбачеву письмо, написанное от руки на семи страницах. В нем содержался ряд новых предложений, которые, как я надеялся, реанимируют женевские переговоры, а также ответ на его предложения. Ниже приводятся отрывки из этого письма:

"Меня радует, что Вы предложили предпринять шаги, ведущие к миру, свободному от ядерного оружия, хотя мое представление необходимых шагов отличается от Вашего в определенных аспектах. Тем не менее, соглашаясь с главной целью и с необходимостью предпринять конкретные шаги для ее достижения, нам было бы легче преодолеть разногласия в наших подходах на то, каковы должны быть эти шаги. Безусловно, очень важны первые шаги в этом процессе, поэтому, по моему мнению, мы должны сосредоточиться на согласованной выработке этих шагов. Конечно же, если мы стремимся продвигаться к миру, в котором возможна в конце концов ликвидация ядерного оружия, нам и нашим странам необходимо больше доверия и надежды. Мы не можем так просто отмахнуться от подозрений и недоразумений, возникших между нашими двумя странами за последние четыре десятилетия. Процесс сокращения, а в конечном счете и ликвидации ядерного оружия может сам по себе способствовать укреплению доверия и надежды. Но и в моей стране, и, знаю, в вашей тоже найдется немало людей, которые усомнятся в благоразумности ликвидации ядерного оружия, которое обе стороны считают основным гарантом своей безопасности на тот случай, если поведение другой страны окажется угрожающим".

Это значит, писал я, что если мы хотим прогресса в контроле за вооружениями, то должны разработать эффективный инструмент контроля и добиться прогресса в вопросах неядерных вооружений, в региональных проблемах и правах человека.

"Процесс ликвидации ядерного оружия обречен на недолговечность, если мы не решим мирным и достойным доверия способом вопрос нашего соперничества.

Как Вам известно, Соединенные Штаты и их союзники должны сегодня полагаться на ядерное оружие, чтобы сдерживать конфликты как с применением обычного оружия, так и ядерного. В немалой степени такое положение создалось из-за существенного дисбаланса, сложившегося к настоящему времени между неядерными вооруженными силами стран НАТО и государств Варшавского Договора. В результате, поскольку мы будем постепенно сокращать свои ядерные вооружения до нулевой отметки, нужно, чтобы мы одновременно приступили бы к процессу укрепления стабильности всеобщего баланса безопасности между Востоком и Западом, делая при этом особый упор на выравнивание сложившегося дисбаланса в обычных вооружениях, укрепление мер доверия и достижение доступного проверке глобального запрета химического оружия…

Что касается вопроса космического оборонительного оружия, то Ваше предложение относительно научно-исследовательских работ в области стратегической оборонной инициативы в некоторой степени необъяснимо. Я по-прежнему полагаю, что ограничения на эти работы не могут быть действенными и в любом случае их нельзя достоверно проконтролировать. Поэтому их нельзя включать в соглашение. Помимо научно-исследовательских работ, как я и говорил в Женеве, если будут ликвидированы ядерные ракеты, тогда, естественно, окажется ненужной и оборона против них. В чем я убежден, так это в том, что некоторые виды неядерного оружия могли бы внести вклад первостепенной важности в безопасность и стабильность. Что касается ядерных испытаний, то я полагаю, что, пока мы рассчитываем на ядерное оружие как на сдерживающий фактор, мы должны продолжать его испытания, чтобы быть уверенными в дальнейшей безопасности. Однако, как я писал Вам в декабре прошлого года, я не вижу причин, почему бы нам не обсудить вопрос о ядерных испытаниях одновременно с обсуждением вопросов контроля за другими вооружениями. Я предложил тогда начать двусторонний диалог с целью предпринять конструктивные шаги в этом направлении. Я по-прежнему надеюсь, что Вы примете эти предложения…"

После этого я перечислил свои соображения по поводу широкого пакета предложений, направленных на сокращение ядерного, обычного и химического оружия. Что касается стратегических вооружений, то я призвал к сокращению боеголовок на стратегических баллистических ракетах до четырех с половиной тысяч с обеих сторон, а крылатых ракет воздушного базирования, установленных на тяжелых бомбардировщиках, — до полутора тысяч.

"В результате этого, — писал я в письме, — общее число боеголовок на средствах доставки стратегических ядерных зарядов не будет превышать шести тысяч единиц. Что касается ракет среднего действия, то к 1987 году Соединенные Штаты и Советский Союз, вместе взятые, ограничат свои силы РСД (ракеты с ядерными зарядами среднего радиуса действия), развернутые в Европе, 140 пусковыми установками с каждой стороны (что соответствует моему предложению о поэтапном сокращении вооружений), причем Советский Союз предпримет одновременное пропорциональное сокращение в Азии. В течение следующего года обе стороны произведут дальнейшее сокращение числа ракетных пусковых установок в Европе и Азии наполовину. Наконец, к концу 1989 года обе стороны полностью ликвидируют этот вид вооружений".

В моем предложении содержался также призыв к широкому сокращению обычных вооруженных сил в Европе.

"Надеюсь, — писал я, — что эта концепция даст возможность проложить приемлемый путь нам обоим к цели, к которой стремится весь мир. Как только создадутся условия для создания неядерного мира, эта цель будет достигнута…

В заключение позвольте мне выразить свое согласие с Вами в том, что мы должны конструктивно поработать перед Вашим визитом в США, чтобы подготовить конкретные соглашения по всему кругу вопросов, обсуждавшихся нами в Женеве. Никто из нас не питает иллюзий относительно главных проблем, стоящих перед нашими двумя странами, но мне хотелось бы заверить Вас, что я преисполнен решимости энергично работать вместе с Вами в поисках практических решений этих проблем. Согласен с Вами, что мы должны использовать нашу переписку в качестве важнейшего канала связи для подготовки Вашего визита.

Нэнси и я хотели бы передать Вам, госпоже Горбачевой и членам Вашей семьи наши наилучшие пожелания. Надеемся, что наступивший год принесет значительный прогресс нашему общему делу — улучшению отношений между нашими двумя странами и укреплению безопасности.

Искренне Ваш, Рональд Рейган

22 февраля 1986 года".

80

К началу 1986 года мы все больше убеждались в том, что советская экономика находится в состоянии развала. Я понимал, что, если не произойдет чуда, очередной виток экономического спада вынудит Горбачева подписать договор о сокращении вооружений, который устраивал бы нас обоих. Я был уверен, что если мы и дальше будем проводить свою прежнюю политику, то добьемся этого.

Горбачев пытался поправить положение дел в своей стране, но все шло со скрипом и страшно медленно. Рассматривая сложившуюся ситуацию как бы с его точки зрения, я приходил к выводу, что в первую очередь он должен урезать огромные расходы на вооружения. Жизненность нашей экономики, которая после спада резко пошла на подъем, буквально лишала его сна, и он должен был понимать, что, пока Советы продолжают гонку вооружений, мы будем опережать их.

Весной и летом мне пришлось принять три важных решения, приведших к ухудшению наших отношений с Советским Союзом.

В марте Тип О’Нил и некоторые его приверженцы в конгрессе, реагируя на предложение Горбачева последовать примеру Советов и объявить мораторий на ядерные испытания, предприняли попытку убедить американский народ оказать на меня давление с целью вынудить прекратить подземные испытания ядерного оружия.

Из соображений безопасности я в то время не мог объяснить настоящую цель этих испытаний. Хотя Тип и его сторонники заявляли, что целью таких испытаний являлось создание более мощного и усовершенствованного оружия массового поражения, на самом деле настоящей целью испытаний было проверить надежность оружия и убедиться, как долго оно сможет сохранять свои боевые свойства при ядерном нападении противника.

Поэтому я отдал распоряжение продолжать испытания.

Вторым щекотливым вопросом был вопрос о том, соблюдать ли условия Договора ОСВ-2, несмотря на то что Советы продолжали нечестную игру и нарушали установленные договором ограничения. У нас были доказательства доброго десятка нарушений договоров ОСВ и ПРО, в том числе монтаж красноярского радара, который, как мы точно установили, предназначался для применения в противоракетной оборонительной системе. Мнения Кэпа Уайнбергера и Джорджа Шульца в вопросе дальнейшего соблюдения Договора ОСВ-2 опять разошлись. Джордж высказался за строгое соблюдение договора, полагая при этом, что мы, стремясь улучшить отношения с СССР, ничего не выиграли бы, отказавшись от него. "Кэп же и другие, — записал я в дневнике после мартовского заседания группы планирования СНБ, — хотят от него отойти. Я склоняюсь к тому, чтобы выступать за замену этого бездействующего договора нашими предложениями по сокращению вооружений, выдвинутыми в Женеве. Советам следует заявить, что мы можем либо реально сократить вооружения, либо продолжать гонку вооружений, но ни в коем случае не будем сидеть сложа руки и смотреть, как они продолжают вести нечестную игру".

Договор ОСВ-2, хотя и не был ратифицирован, имел для многих либералов в конгрессе символическую важность. Он представлял собой один из тех немногих случаев, когда сверхдержавы согласились ограничить свои ядерные вооружения. Я с пониманием относился к такому символическому значению. Но в договоре было полно неточностей, которыми пользовались русские, и я начал публично говорить, что мы можем перестать соблюдать его положения из-за нечестной игры Советов, пока не появятся свидетельства соблюдения договора русскими.

В начале апреля ко мне приехал посол Анатолий Добрынин. Он получил новое назначение — секретарем ЦК КПСС и руководителем внешней политики КПСС, то есть стал, по сути дела, главным внешнеполитическим советником Горбачева. Он сообщил, что Горбачев с удручением воспринял мое решение продолжать ядерные испытания и возможный отказ от твердого соблюдения Договора ОСВ-2. В этой связи он считает, что еще не пришло время определять дату нашей встречи в верхах в Вашингтоне. Я решил, что Советы притворяются. После встречи я записал в своем дневнике: "Чувствую, что встреча состоится если не в июне — июле, то где-то вскоре после выборов".

Вот выдержки из письма Горбачева, переданного мне Добрыниным:

"Хотел бы поделиться некоторыми общими раздумьями, которые возникают у меня, да, наверное, и у Вас по поводу состояния и перспектив отношений между нашими странами. Причем, думаю, за точку отсчета надо взять нашу встречу в Женеве, где мы совместно взяли определенные обязательства.

Наши с Вами оценки ее, полагаю, совпадают: она была нужной, полезной, внесла определенный стабилизирующий элемент в отношения между СССР и США, в общую обстановку в мире. Естественно, что она вызвала и немалые надежды на будущее.

С момента женевской встречи прошло уже более четырех месяцев. У нас возникает вопрос: почему же все-таки дела складываются не так, как, казалось бы, это должно было быть? Где же реальный поворот к лучшему? Мы в советском руководстве расценили женевскую встречу как необходимость переводить принципиальные понимания, достигнутые там, в конкретные действия, имея в виду дать импульс нашим отношениям, наращивать в них позитивную динамику. Именно так мы и действовали после Женевы.

Исходя из этого, мы выдвинули широкую конкретную программу мер по ограничению и сокращению вооружений, по разоружению. В плане новых подходов к поиску взаимоприемлемых решений действовали советские делегации в Женеве, Вене, Стокгольме.

Как же действовали США? К сожалению, приходится констатировать, что сближения позиций, которое открывало бы реальную перспективу на достижение договоренностей, пока не произошло. Не буду входить в детали, давать здесь оценку американским позициям. Но один момент хотел бы отметить. Складывается впечатление, что наши инициативы очень часто пытаются представить как пропаганду, как стремление выиграть в глазах общественного мнения, как желание поставить другую сторону в неудобное положение. Никаких подобных расчетов у нас не было и нет. Да и наши инициативы легко проверить на деле. Наша цель — договариваться, решать вопросы, которые касаются СССР, США и, по существу, всех других стран.

Я специально остановился на этом, чтобы Вы правильно, непредвзято, по-деловому относились к нашим предложениям. Уверен, что в таком случае договариваться будет легче.

А что происходило в это время вне переговоров? Разумеется, у каждого из нас свой взгляд на политику другой стороны. Но опять-таки, разве Советский Союз в международном плане, в двусторонних отношениях делал что-то, способствующее нагнетанию напряженности или направленное в ущерб законным интересам США? Могу однозначно сказать: нет, такого не было.

С другой стороны, мы слышим все более яростные филиппики в адрес СССР, а также видим немало действий, прямо направленных против наших интересов, да и, скажу откровенно, против того, чтобы наши отношения становились более стабильными и конструктивными. Это усиливает недоверие к политике США и отнюдь не создает благоприятного фона для встречи на высшем уровне. Говорю об этом без обиняков, с тем чтобы не возникало здесь недоразумений, неправильного понимания, будто только одна сторона должна проявлять сдержанность и позитивный настрой. Наши отношения складываются не в вакууме, и их общая атмосфера — понятие вполне материальное. Чем она спокойнее, тем легче решать вопросы, в которых заинтересованы в равной мере обе стороны.

То, что решать их надо, — сомнений нет. И прежде всего это относится к области безопасности. Наши предложения Вам известны, они охватывают все важнейшие направления. При всем том хочу особо обратить Ваше внимание — мы не ставим вопрос так: все или ничего. Мы за то, чтобы двигаться шаг за шагом, и определенные возможности на этот счет обозначались нами, в частности, на переговорах по ядерным и космическим вооружениям.

Серьезно и взвешенно подошли мы к вопросу о прекращении ядерных испытаний. Не хотелось бы терять надежды, что мы сможем практически решить этот вопрос так, как это го от нас ждут в мире. Вряд ли стоит говорить, сколь важен этот вопрос сам по себе. Его решение несет и большой позитивный политический потенциал…

Желанием обеспечить взаимодействие в деле прекращения ядерных испытаний, подать добрый пример всем ядерным державам продиктовано мое недавнее предложение встретиться с Вами специально по этому вопросу в одной из европейских столиц. Посмотрите еще раз на это предложение, господин Президент, в широком политическом плане. Повторяю, речь идет о специальной, целевой встрече. Конечно, она никак не заменяла бы той новой большой встречи, о которой мы условились в Женеве.

О ней я очень серьезно размышляю, прежде всего с той точки зрения, чтобы она была действительно значимой, существенной, чтобы она позволила нам продвинуться в реализации достигнутых в Женеве фундаментальных пониманий. Некоторые вопросы из области безопасности, над которыми стоило бы поработать при подготовке к встрече, я, как Вы знаете, называл. Подтверждаю, мы готовы самым серьезным образом искать здесь решения, которые были бы взаимоприемлемыми и не наносили бы ущерба безопасности ни одной из сторон. При взаимном желании можно было бы определиться насчет и других возможностей для договоренностей в контексте предстоящей встречи как в области космических и ядерных вооружений, так и по вопросам, обсуждаемым на других форумах. Разумеется, у нас есть что обсудить и в региональных делах.

Полагаю, что Вы тоже работаете над всеми этими вопросами, и в последующей переписке мы сможем более конкретно и предметно сопоставить наши взаимные наметки в целях сближения позиций. Очевидно, такой совместной работе, в том числе и по подготовке нашей с Вами встречи, будут способствовать обмены мнениями на других уровнях и прежде всего предстоящие контакты наших министров иностранных дел.

Буду с интересом ожидать Ваших соображений.

С уважением, М. Горба чев

2 апреля 1986 года".

Спустя две недели после налета нашей авиации на Ливию советский представитель выступил в защиту Каддафи и представил его как героя и невинную жертву нашей предполагаемой агрессии, а Эдуард Шеварднадзе отменил запланированную встречу с Джорджем Шульцем, на которой должна была быть определена дата встречи в верхах.

В конце того же месяца произошла трагическая авария на советском ядерном реакторе в Чернобыле. Я послал Горбачеву письмо, где, помимо соболезнования, выразил свое разочарование в связи с несостоявшейся встречей Шульца с Шеварднадзе. Вот выдержки из моего письма:

"Мы сделали жест доброй воли, начав подготовку ряда серьезных дискуссий на высшем уровне, необходимых для проведения нашей встречи. Я сожалею, что нам не удалось провести их. Хотя в некоторых областях и были предприняты конструктивные шаги, мы потеряли полных шесть месяцев, улаживая проблемы, которые в большей степени заслуживали нашего личного внимания. Надеюсь, Вы согласитесь, что пришло время сосредоточиться на вопросах, поставленных в ноябре в Женеве. Со своей стороны я готов к этому. Как я уже сказал, в ходе нашей следующей встречи я очень хочу достичь реальных практических результатов. Согласен с Вами, что необходима атмосфера, способствующая прогрессу. Мои предложения самым тщательным образом основаны на Ваших замечаниях по вопросам повестки дня и направлены на поиск взаимоприемлемых подходов к некоторым ключевым моментам.

На атмосферу наших отношений также отрицательно влияют некоторые газетные публикации. Я намерен в своих публичных заявлениях еще раз подтвердить свою твердую личную приверженность делу достижения осязаемого прогресса во всех областях наших отношений в течение оставшегося срока работы моей администрации.

Господин Генеральный секретарь, наше недалекое прошлое дает нам немало примеров того, что, если мы будем добиваться идеального момента, чтобы попытаться разрешить наши противоречия, мы вряд ли чего-нибудь достигнем. Мы должны полностью использовать преимущества нынешнего момента, поскольку теперь настало время исторических, а не исключено, и уникальных возможностей. Давайте не будем упускать этот шанс".

Через несколько дней я объявил, что, поскольку Советы продолжают пренебрегать Договором ОСВ-2, Соединенные Штаты больше не считают себя связанными его обязательствами. Честно говоря, я просто устал жить по правилам, когда другая сторона то и дело их нарушает. В то же время я продолжал политику умеренности в своих публичных выступлениях о Советах и заявил, что верю в искренность стремления Горбачева положить конец угрозе ядерной войны.

Затем я предпринял свой третий важный шаг: в конце июля послал Горбачеву новые широкомасштабные предложения по сокращению вооружений, основанные на решениях, достигнутых в ходе обсуждений в течение ряда недель в нашем правительстве.

Я предлагал обеим сторонам ликвидировать все баллистические ракеты, одновременно продолжая работы по системам противоракетной обороны. Если бы эти системы удалось создать, мы их передали бы всем странам при условии одновременного уничтожения всех ядерных ракет. В своем дневнике я сделал следующую запись: "Если подобные исследования покажут, что такое оборонительное оружие возможно создать, после совместного наблюдения за испытаниями (новой системы) мы могли бы договориться о его развертывании, предварительно уничтожив все МБР, после чего эта система обороны стала бы доступной для всех".

В ходе обсуждений, на которых было выработано это предложение, некоторые наши эксперты по ограничению вооружений и по военной политике хотели, чтобы я намекнул Советам о нашем желании увязать СОИ с большими уступками со стороны Советов в области наступательных вооружений.

Кэп Уайнбергер, второй после меня адвокат стратегической оборонной инициативы, сказал, что если Советы узнают о расколе в американской администрации и решат, что я от-называюсь от СОИ, то это сыграет на руку Москве и ухудшит наше положение на переговорах. Мне кажется, что он был обеспокоен тем, что сторонники уступок по СОИ смогут переубедить меня. Но волноваться ему не стоило. Я был тверд в поисках альтернативы политике "гарантированного взаимного уничтожения" и как можно настойчивее и чаще заявлял в приватных беседах и публичных выступлениях, что СОИ — "не предмет торга".

Джордж Шульц высказал сомнение насчет соответствия разработки и испытания СОИ положениям Договора по ПРО 1972 года, который был ратифицирован сенатом и с того момента стал законом. Кэп выступал за расширенное толкование договора, который, по высказываниям его экспертов, позволял нам развертывать и испытывать определенные элементы системы. Как явствует из этих отрывков из моего дневника, я был солидарен с Кэпом:

"17 июля

…Расширенное заседание СНБ по поводу моего письма Горбачеву. Позиция Кэпа и позиция Джорджа Шульца разнятся по целому ряду пунктов, например в формулировках, касающихся Договора по ПРО. Здесь мне ближе позиция Кэпа. Я хочу предложить новый договор по СОИ, когда исследования покажут, что мы достигли практических результатов.

18 июля

Итак, наконец-то мы сообща выработали письмо Горбачеву, которое я могу подписать. Действительно, оно мне нравится. Считаю, что оно может открыть путь к действенным переговорам по вооружениям, если, конечно, другая сторона в самом деле заинтересована в этом".

Пока я ожидал ответа Горбачева на мои новые инициативы по сокращению вооружений, агенты КГБ схватили и арестовали Николаса Данилоффа, московского корреспондента журнала "Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт", обвинив его в шпионаже в пользу Соединенных Штатов. Это случилось вскоре после того, как мы арестовали советского шпиона в США.

Обвинение было надуманным и глупым. Обстоятельства его ареста были абсолютно идентичны тем случаям, когда четыре других американца были схвачены в Москве после того, как мы арестовали агентов КГБ в нашей стране. Безвинных американцев арестовали, а затем предложили обменять на советских агентов.

Мои чувства в связи с происшедшим отражены в следующих записях в моем дневнике:

"4 сентября

Я позвонил Джорджу Шульцу касательно нашего гражданина Данилоффа в Советском Союзе. Я спросил, что он думает, если я свяжусь напрямую с Горбачевым и скажу ему, что Данилофф не работал на наше правительство. Около пяти вечера я подписал это письмо.

7 сентября

…Пришли известия, что Советы собираются выдвинуть против Данилоффа официальные обвинения в шпионаже. Ответ Горбачева был высокомерен и отметал мое заявление о непричастности Данилоффа к шпионажу. Я зол как черт. Созвонился с Джорджем Шульцем, Джоном Пойндекстером и Доном Риганом. Решили дождаться вторника, собраться в Вашингтоне и наметить последующие шаги. Вся ситуация укладывается в следующие рамки: мы поймали настоящего шпиона, а Советы схватили американца — первого попавшегося американца — и стряпают обвинение, чтобы заполучить возможность обменяться арестованными.

9 сентября

Совещание с Джорджем Ш., Джоном П. и Доном Р. касательно дела Данилоффа. Мы попытаемся, чтобы его отпустили до суда под поручительство посла. Мы предложим сделать то же самое с их шпионом здесь. Если это возможно, мы сможем совершить что-то вроде обмена, но при условии, если они выпустят некоторых диссидентов, например Сахарова. Как только Данилофф вернется, я предложу вышвырнуть из страны полсотни агентов КГБ в ООН. Нельзя больше допускать подобный захват заложников.

10 сентября

Джордж Шульц сообщил, что советский посол Добрынин предложил передать Данилоффа нашему послу, если мы сделаем то же самое с их шпионом. Я сказал ему, что согласен. Думаю, что очень важно вытащить нашего парня из их тюрьмы с допросами, продолжающимися по четыре часа беспрерывно.

11 сентября

Короткая ночь после долгого дня. Обычная встреча с Доном Р. и др., затем короткое совещание в СНБ. Джон П. колебался, стоит ли нам в деле Данилоффа требовать большего. Поскольку мы лишь отсрочили суд, я настаивал на необходимости вытащить его из тюрьмы…

12 сентября

…Совещание группы планирования СНБ относительно Данилоффа. Мы решили передать (Геннадия) Захарова (советского шпиона) советскому послу до суда, а они передадут Данилоффа нашему послу. Это не означает обмена. Так не пойдет. Их человек — шпион, схваченный с поличным, а Данилофф — заложник.

15 сентября

Срочно созвал совещание с Джоном П. и Доном Р., чтобы выработать нашу позицию по отношению к Горбачеву, если Данилоффа не выдадут немедленно. Мы решили сообщить ему, что высылаем из США 25 сотрудников КГБ из числа их персонала в ООН…

17 сентября

Пресса только и говорит о деле Данилоффа и явно старается изобразить нас идущими на попятную перед Советами, что, по их словам, наихудший способ ведения дел. На самом деле мы не идем ни на какую сделку и все время пытаемся загнать их в угол… (В полдень) состоялось совещание СНБ по подготовке к визиту советского министра иностранных дел и обсуждению с ним проблемы Данилоффа. Мы уведомили Советский Союз, что высылаем 25 их сотрудников, работающих в ООН. Все они — агенты КГБ.

18 сентября

…В течение дня получили сводки по делу Данилоффа. Горбачев выступил по телевидению, чтобы объявить, что наш гражданин определенно разоблачен как шпион. Я дважды писал ему, что это не так. Приехал Шеварднадзе, чтобы встретиться с Джорджем Шульцем. Вопрос о моей с ним встрече повис в воздухе. Генсек ООН заявил, что наша акция по выдворению из страны 25 человек из числа советских служащих в ООН противоречит Уставу ООН. Ему лучше быть поосторожнее: если мы сократим свой взнос в ООН, они могут оказаться вне игры. Назад в Белый дом и спать.

Этим же вечером сенат одобрил две мои кандидатуры в Верховный суд — Ренкуиста и Скалиа".

На следующий день Джордж Шульц привез советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе в Белый дом для передачи ответа Горбачева на мое письмо. Когда Шеварднадзе вошел в Овальный кабинет, он обнаружил, что у него нет с собой письма. По ошибке он оставил его в советском посольстве. Несколько сопровождающих его агентов КГБ сразу же уехали за письмом, а когда вернулись через полчаса, попытались пройти в Овальный кабинет. Охранники из моей секретной службы заявили: "Ни в коем случае. Мы не позволим агентам КГБ входить в Овальный кабинет". Те выразили протест. Наконец после длительной перебранки (о чем я узнал позже) они пришли к компромиссу: советский переводчик подошел к двери Овального кабинета и там сотрудник КГБ передал ему письмо. Переводчик отдал его Шеварднадзе, а тот вручил его мне.

Пока ожидали письма, Шеварднадзе рассказал мне основное содержание послания Горбачева. Тот хотел встретиться со мной уже в следующем месяце в Лондоне или в Исландии и выяснить, не можем ли мы ускорить процесс ограничения вооружений до нашей встречи в Вашингтоне. После этой беседы я записал в дневнике:

"Я выбрал Исландию. Эта встреча будет предварять встречу в верхах. Я на это согласен, но ясно дал понять, что мы хотим, чтобы Данилофф был возвращен нам до того, как состоится встреча. Я объяснил советскому министру, что очень сержусь и осуждаю обвинения Данилоффа в шпионаже после того, как лично поручился за него. Я вкратце просветил его о различиях между нашими системами и сказал ему, что им не понять то значение, которое мы придаем отдельной личности, поскольку у них отсутствуют подобные понятия. Мне понравилось мое раздраженное состояние".

Помимо приглашения на незапланированную встречу Горбачев в своем письме отмечал, что ему малоинтересна инициатива в контроле над вооружениями, чему мы уделили так много времени и усилий в июле. Вот выдержки из его письма:

"После получения Вашего послания от 25 июля 1986 г., которое было внимательно рассмотрено, произошли некоторые события и инциденты негативного плана. Это лишнее свидетельство того, сколь чувствительны отношения между СССР и США и как важно высшему руководству двух стран постоянно держать их в поле зрения, оказывать стабилизирующее воздействие всякий раз, когда амплитуда их колебаний приобретает угрожающий характер.

К подобным случаям — а они бывали ранее, и, видимо, от них никто не застрахован впредь — относится дело Захарова и Данилоффа. Оно требует спокойного разбирательства, расследования и поиска взаимоприемлемых решений. Однако американская сторона незаслуженно драматизировала этот инцидент. Против нашей страны была развернута массированная кампания враждебности, которая поднята на уровень руководства администрации и конгресса США. Будто специально искали предлог, чтобы ухудшить советско-американские отношения, усилить напряженность.

Вот и возникает вопрос: а как же быть с атмосферой, столь необходимой для нормального хода переговоров и, конечно, для подготовки и проведения встречи на высшем уровне?

Советский Союз за период после Женевы много делает, чтобы атмосфера эта была благоприятной и чтобы переговоры обеспечили практическую подготовку к нашей с Вами новой встрече.

По основным вопросам ограничения и сокращения вооружений — ядерных, химических, обычных — нами предприняты интенсивные усилия в поисках конкретных развязок с целью кардинального понижения уровня военного противостояния в условиях равнозначной безопасности.

Однако в духе той откровенности, которая начала складываться в нашем с Вами диалоге, господин Президент, должен Вам сказать, что общий характер действий США в международных делах, позиции, которые их представители отстаивают на переговорах и консультациях, то, что содержится в Вашем послании, — наводят на очень серьезные, тревожные мысли.

Приходится констатировать, что, по существу, так и не началась реализация договоренностей, достигнутых нами в Женеве, об улучшении советско-американских отношений, ускорении переговоров по ядерным и космическим вооружениям, об отказе от стремления к военному превосходству… Мнения о причинах такого хода дел излагались нами в переписке и публично, и я со своей стороны не хочу здесь повторять нашу оценку ситуации.

Напрашивается прежде всего вывод: а готово ли вообще и хочет ли на деле американское руководство искать соглашений, которые вели бы к прекращению гонки вооружений, к реальному разоружению. Ведь это факт, что до сих пор мы ни на дюйм не приблизились, несмотря на энергичные усилия Советской Стороны, к договоренности о сокращении вооружений.

Изучив Ваше письмо, изложенные в нем предложения, я задумался, куда же они ведут с точки зрения поиска развязок.

Первое. Вы предлагаете нам согласиться с тем, чтобы Договор по ПРО просуществовал еще 5–7 лет. Тем временем осуществлялись бы работы, которые бы его разрушали. Получается не продвижение вперед, а осложнение даже того, что было раньше.

Мы предложили, чтобы любые работы в области противоракетных систем ограничивались пределами лабораторий. А нам в ответ оправдывают разработку космического оружия и его испытания на полигонах, заранее провозглашают намерение через 5–7 лет начать развертывание широкомасштабных систем ПРО и тем самым перечеркнуть Договор. При этом прекрасно понимают, что мы на это не согласимся. Мы видим здесь обходный канал к получению военного превосходства.

Господин Президент, полагаю, помнит наш разговор в Женеве на эту тему. Я тогда сказал, что если США будут рваться с оружием в космос, то мы помогать им не будем. Сделаем все, чтобы обесценить такие усилия, сорвать их. Могу заверить — у нас для этого есть все возможности, которыми, если придется, мы воспользуемся.

Мы за укрепление режима Договора по ПРО. Именно это соображение лежит в основе нашей позиции о невыходе работ за стены лабораторий и неукоснительном соблюдении Договора по ПРО в течение до 15 лет. В таком случае можно было бы — и мы это предлагаем — договориться о значительных сокращениях стратегических наступательных вооружений. Мы готовы без задержек пойти на это, и тем самым на практике было бы показано, что ни одна из сторон не стремится к военному превосходству.

Второе. По ракетам средней дальности Советский Союз предложил оптимальное решение — полную ликвидацию американских и советских ракет в Европе. Мы согласились и на промежуточную договоренность, причем без учета модернизации ядерных средств Англии и Франции.

Вопрос о контроле — после наших известных шагов навстречу — также, казалось бы, перестал быть препятствием. Однако американская сторона теперь "обнаружила" другое препятствие — советские ракеты средней дальности в Азии. Тем не менее считаю, что и здесь можно найти взаимоприемлемую формулу, и готов ее предложить.

Третье. Глубокое разочарование, и не только в Советском Союзе, вызывает отношение Соединенных Штатов к мораторию на ядерные испытания. Администрация США всячески старается обойти эту ключевую проблему, перевести ее в плоскость рассуждений о других вопросах.

Вы знаете мою точку зрения на этот счет: отношение той или иной страны к прекращению ядерных испытаний — это пробный камень политики в области разоружения и международной безопасности, да и вообще в деле сохранения мира.

Доводы, будто ядерные испытания нужны для обеспечения надежности ядерного арсенала, — не основательны. Для этого сейчас существуют другие методы, без ядерных взрывов. Ведь не проводят же США испытания мощностью свыше 150–200 килотонн, хотя 70 процентов американского ядерного арсенала, да и у нас не меньше, составляют заряды, превышающие по мощности этот порог.

Современная наука в сочетании с политической готовностью пойти на любые адекватные меры проверки, вплоть до инспекции на местах, обеспечивает эффективный контроль за отсутствием ядерных взрывов. Так что и здесь есть поле для взаимоприемлемых решений.

Я особо остановился на трех вопросах, которые представляются мне главными. Именно по ним ждут от СССР и США положительных решений. Они беспокоят весь мир, их обсуждают повсюду. Разумеется, мы за результативное обсуждение и других крупных вопросов — таких, как сокращение вооруженных сил и обычных вооружений, запрещение химического оружия, региональные проблемы, гуманитарные вопросы. Надо и здесь искать общие подходы, добиваться взаимодействия. И все же ключевыми остаются те три вопроса, о которых сказано выше.

Но по ним никакого движения за почти год после Женевы нет. Размышляя над этим и обдумывая Ваше последнее письмо, я пришел к убеждению, что переговоры нуждаются в очень серьезном импульсе, иначе они будут и впредь топтаться на месте, создавая лишь видимость подготовки к нашей с Вами встрече на земле Америки.

Они ни к чему не приведут, если мы с вами не вмешаемся лично. Убежден, что мы сможем найти развязки, готов обстоятельно обсудить с Вами все возможные подходы к ним, наметить такие шаги, которые позволили бы — после быстрой проработки на уровне соответствующих ведомств — сделать мой визит в США действительно продуктивным, результативным. Ведь именно этого ждут во всем мире от второй встречи руководителей США и СССР.

Надеюсь на Ваш скорый ответ.

С уважением,

М.Горбачев

15 сентября 1986 года".

Я сказал Шеварднадзе, что не буду отвечать на предложение Горбачева, пока не освободят Данилоффа. Выступая на следующей неделе на Генеральной Ассамблее ООН, я резко отозвался о его аресте, а также о действиях Советов в Афганистане и в других регионах. Я почти был уверен, что делегаты коммунистических стран в ООН покинут зал, но никто не ушел. Тем не менее над Данилоффом по-прежнему был занесен топор, что я и отразил в следующих записях в дневнике:

"24 сентября

Перебранка между Джорджем Шульцем и Шеварднадзе продолжается и в ООН. Становится все яснее, что Советы постепенно сдаются. Мы выигрываем. Советы больше не называют его шпионом. Они именуют его "американским гражданином".

25 сентября

…Джордж Шульц (позвонил из Нью-Йорка) сообщил относительно Данилоффа и своих встреч с Шеварднадзе. В результате договоренности Данилоффа отпускают, а Захарова обменяют на Юрия Орлова и, если получится, на других. Думаю, что мы согласимся на одного Орлова, но я посоветовал, чтобы Орлов был бы уже дома, когда 3. отпустят. Советы же хотят, чтобы первым был 3., а Орлова они отпустят спустя две недели. Конечно же, мы на той же позиции о выдворении 25 агентов КГБ из ООН.

26 сентября

Главное событие дня — принятие присяги верховным судьей Ренкуистом и судьей Скалиа в Восточной комнате. После обеда — совещание с Джорджем Ш., Кэпом У. и Биллом Кейси, и еще были сотрудники моего аппарата — Дон Р., Джон П. и другие. Мы подвели итоги переговоров Джорджа с Шеварднадзе. Их позиция отличается от нашей тем, что они хотят представить дело как обмен Данилоффа на Захарова. Мы будем обменивать Захарова, но на советских диссидентов. Мы установили предел наших уступок. Затем я взял Нэнси и мы полетели на вертолете в Форт-Мид на открытие нового комплекса Агентства национальной безопасности. Я выступил перед сотрудниками агентства. После этого мы полетели в Кемп-Дэвид и остаток дня я провел в бассейне.

29 сентября

Прошлую ночь почти не спал. Один никак не мог заснуть (Нэнси уехала). Заглянул в кабинет и получил информацию перед рабочим днем. Джордж Шульц — герой дня. Данилофф вместе с супругой вылетит домой еще до полудня. Об этом будет объявлено. А завтра Джордж объявит, что Захаров признан виновным и высылается в Россию с отсрочкой наказания при условии невозвращения в США, а Орлов с женой освобождаются и смогут покинуть Советский Союз в течение недели.

30 сентября

Лихорадочный день. Приехал в Белый дом в 10.05 и помчался в конференц-зал объявлять о встрече в верхах в Исландии 10–12 октября. Джордж Шульц только что сделал сообщение о Захарове и Орлове. Уже ясно, что пресса готова поверить, что я сдался и пошел на обмен Захарова на Данилоффа. В конце дня газетные столпы пытались обвинить меня в капитуляции… Данилофф прилетел в Вашингтон. Завтра днем я увижу его. Захаров на пути в Россию".

При окончательном анализе мы пришли к выводу, что настояли на своем, Советы пошли на попятную. Но (и это вызвало много нареканий со стороны консерваторов из числа моих сторонников) мы проявили при этом сдержанность, чтобы не торпедировать намеченную встречу в верхах.

Не думаю, что кризис, вызванный арестом Данилоффа, привел бы к срыву встречи в Рейкьявике. Считаю, что Горбачев, как и я, понимал, как высока была ставка и действовал осмотрительно, чтобы не повредить возможному успеху на встрече в Рейкьявике.

81

В Рейкьявике в один прекрасный день мои надежды на безъядерный мир ненадолго высоко воспарили, а затем резко обрушились. В тот тягучий день я был удручен и даже обозлен как никогда за все время моего президентства. Наши встречи в Исландии проходили в доме с прекрасным видом на океан. Сначала состоялась краткая беседа с Горбачевым наедине, но вместе с переводчиками. Потом он попросил привлечь к переговорам Джорджа Шульца и Шеварднадзе. Вот в таком составе и велись переговоры между нашей четверкой в оставшиеся два дня, в общей сложности в течение десяти часов.

Горбачев попытался ограничить переговоры вопросами контроля за вооружениями. Однако я начал их с протеста против нового советского отказа своим гражданам эмигрировать по религиозным убеждениям или для воссоединения разъединенных семей. Я поднял также афганскую проблему и высказался по поводу продолжавшихся подрывных действий Советского Союза в странах "третьего мира". Горбачев все это молча выслушал. Я предъявил список тысячи двухсот евреев, которые хотели бы уехать из России, передал его Горбачеву и снова повторил, что советская политика по правам человека мешает улучшению наших отношений. Я также спросил его, почему Советы отказались от своих обязательств закупить в США шесть миллионов тонн зерна. Он ответил, что Советский Союз не может позволить себе этого из-за падения цен на нефть, что сократило приток валюты, необходимой для закупки пшеницы.

После этого вступления мы с Горбачевым на протяжении полутора дней все же добились прогресса в области сокращения вооружений, прогресса, который даже сейчас выглядит довольно впечатляющим.

В первый день работы Горбачев в принципе согласился с нашим нулевым вариантом ликвидации ядерных ракет в Европе и с моим предложением, сделанным в июле того же года относительно ликвидации всех баллистических ракет в течение десяти лет.

День тянулся медленно, мне было интересно узнать, не объясняют ли чернобыльская авария и пожар, случившийся на борту советской ядерной подводной лодки за несколько дней до нашей встречи, почему Горбачев с такой готовностью снова стал обсуждать проблему полной ликвидации ядерного оружия. Излучаемая в Чернобыле радиация сделала невозможным проживание тысяч и тысяч людей в родных местах, а ведь эта радиация была гораздо слабее радиации, излучаемой в результате взрыва лишь одной ядерной боеголовки. Во время беседы мне пришла мысль, а не заставил ли Чернобыль Горбачева подумать об эффекте ракеты с десятью ядерными боеголовками?

Мы вели переговоры всю вторую половину дня. Я внес предложение: на первой фазе плана ликвидации ядерных вооружений отдать на слом половину наших ракет и в то же время продолжать исследовательские работы систем ПРО. Когда настанет время проводить испытания СОИ, Соединенные Штаты разрешат советским наблюдателям присутствовать на этих испытаниях и, если испытания продемонстрируют эффективность системы (и поскольку мы сократим наполовину свой ракетный арсенал к тому сроку), каждая из наших сторон уничтожит оставшуюся половину своих ракет и обе будут пользоваться всей технологией СОИ. Через десять лет, когда все баллистические ракеты будут ликвидированы, каждая из сторон одновременно развернет свою систему СОИ.

Когда Горбачев стал возражать против СОИ, я сказал, что мы будем твердо придерживаться положений Договора по ПРО и согласны не размещать систему в одностороннем порядке в течение десяти лет.

В конце того тягучего дня Джордж Шульц внес предложение, чтобы мы кратко проинформировали бы свои делегации о ходе переговоров, а те изложили бы в письменной форме, по каким вопросам достигнуто согласие и какие острые проблемы остались нерешенными. Члены делегаций ушли работать и сидели над документами до полседьмого утра. Джордж и я были этим очень тронуты.

Следующим днем было воскресенье. Мы прозаседали полдня, до обеда. Мы рассмотрели и единогласно одобрили отчет, составленный членами наших делегаций по итогам предыдущего дня, а затем приступили ко второму раунду переговоров.

Помимо проблемы ядерных баллистических ракет мы согласились обсудить также вопросы сокращения и полной ликвидации других видов ядерного оружия, в том числе тяжелых бомбардировщиков, а Горбачев согласился с необходимостью принять строгую и взаимоприемлемую процедуру контроля и проверки.

Когда я заявил, что мы не можем ликвидировать тактическое ядерное оружие в Европе, так как это основное сдерживающее боевое средство против возможного вторжения гораздо больших обычных вооруженных сил стран Варшавского Договора, Горбачев пошел на резкое сокращение своих обычных вооруженных сил. Такое сокращение мы всегда рассматривали как необходимую предпосылку для заключения соглашения о сокращении ядерного оружия, но никак не предполагали, что сможем прийти к нему уже в Исландии.

Я и Джордж не верили своим ушам и с изумлением выслушивали согласие на договоренность. Между тем рабочий день еще не закончился, а уже чувствовалось, что произошло нечто чрезвычайно важное.

Наступил и прошел полдень, а мы не смотрели на часы и продолжали работать — наша четверка и переводчики — в той же комнате с видом на океан. Приближался вечер. Я подумал про себя: а чего же мы добились? Договорились о самом крупном сокращении вооружений в истории. Я считал, что мы на пути к подписанию, соглашения и вот-вот достигнем чего-то выдающегося.

Уже после того, как все или почти все, как мне казалось, было решено, Горбачев выкинул финт. С улыбкой на лице он произнес: "Но все это, конечно же, зависит от того, откажетесь ли вы от СОИ".

Я оторопел и просто закипел от возмущения: "Я же говорил, и говорил уже тысячу раз, что СОИ — это не предмет для торга. Я объяснял вам, что если выяснится, что СОИ можно применить на практике, то доведем информацию до вашего сведения и до сведения других, что ядерное оружие изжило себя. Теперь же, когда мы здесь обо всем договорились, вы это заявляете, возводите баррикаду на пути, и все летит к черту".

Мы никоим образом не откажемся от поисков оборонительного оружия против ракет, твердо сказал я далее.

Именно программа СОИ заставила Советский Союз пойти на переговоры в Женеве и Рейкьявике. Я вовсе не собирался отказываться от своих обещаний американскому народу и давать задний ход программе СОИ.

По данным разведки нам стало известно, что Советы ведут секретные научно-исследовательские работы по созданию своей противоракетной оборонительной системы наподобие нашей СОИ. Конечно, их технология здорово не дотягивала до нашей, но если бы мы приостановили разработку СОИ, а Советы продолжали бы свои исследования системы, то это значило бы, что, проснувшись в одно прекрасное утро, мы узнали бы, что одни только Советы являются обладателями противоракетной обороны. Этого допустить мы никак не могли. Программа СОИ — это страховой полис, гарантирующий, что Советы будут выполнять свои обязательства, взятые Горбачевым и мною в Рейкьявике. Мы уже имели достаточно горький опыт того, как Советы рвут договор, и сознавали, что подобного рода гарантии просто необходимы.

"Если Вы думаете ликвидировать ядерное оружие, — спросил я Горбачева, — то почему же тогда столь стремитесь избавиться от обороны против ядерного оружия? Ведь неядерная оборонительная система наподобие СОИ никому не угрожает".

С американской точки зрения, сказал я далее, все это выглядит таким образом, будто Советы не хотят, чтобы мы обогнали их с СОИ, потому что Соединенные Штаты идут впереди по части такой технологии, а Советы стараются не отстать.

В качестве довода, что у нас нет намерений применять СОИ в наступательных целях или как щит при нанесении первого удара, я еще раз повторил свое предложение открыть наши лаборатории и сделать систему достоянием всего мира. Я добавил, что СОИ должна стать чисто оборонительным средством для всего мира, что она сделает ядерное оружие изжившим себя и приблизит день, когда народы почувствуют себя достаточно уверенными в своей безопасности, чтобы ликвидировать это оружие.

"Все мы знаем, как создавать ядерное оружие, — продолжал я. — Даже если мы все договоримся никогда не применять его, где гарантия, что на свете не появится новый Гитлер и не прибегнет к нему?"

Лабораторные исследования СОИ займут, по всей видимости, не год и не два, и это время можно использовать для выработки и заключения соглашения о поэтапной ликвидации ядерных вооружений. Затем я высказал Горбачеву свою мысль о противогазах и пояснил, что после первой мировой войны народы мира дали клятву никогда больше не применять газы на войне. "Мы прошли через вторую мировую войну, и, хотя никто во время нее не применял отравляющие вещества, все мы таскали с собой индивидуальные противогазы.

Как знать, не появится ли после нас какой-то психопат? Мы живем в мире, где правительства все время меняются; в вашей, к примеру, стране за время моего президентства вы уже четвертый глава государства. Я верю, что вы и вправду хотите мира, когда говорите об этом, но ведь может все и перевернуться. То же самое и с нашей стороны: думаю, вам известно, что я тоже искренне хочу мира, но вам также известно, что не от меня одного зависит выполнение данных вам обещаний. Поэтому нужны гарантии, что наши соглашения о ликвидации ядерных вооружений будут оставаться в силе и в дальнейшем.

Если вы полагаете, что я не в своем уме, намереваясь передать другим технологию СОИ, то подумайте вот о чем: представьте себе, что мы вот-вот развернем систему СОИ и только у нас одних она есть. Мы завершили исследования и испытания, но на развертывание системы уйдут месяцы, а может, и годы. Кроме того, мы сидим на огромном арсенале ядерных вооружений, и все страны знают это. Мы понимаем, что кому-то из них, может, будет трудно удержаться от искушения и не нажать пусковую кнопку своего оружия, прежде чем будет развернута система СОИ, из-за опасений, как бы мы не начали потом шантажировать весь мир.

Когда придет время развертывать систему СОИ, у Соединенных Штатов не окажется разумного выбора, кроме как избежать этой ситуации, сделав систему достоянием всех стран, чтобы они были уверены, что нам нечем шантажировать их. Мы не альтруисты. Есть причина, почему мы хотим поделиться этой системой, когда она у нас появится".

Горбачев слушал перевод моих доводов, но ни к чему не прислушивался. Он ни на дюйм не сдвинулся со своей позиции, а просто сидел и улыбался. Затем он сказал, что все еще не верит мне, что Соединенные Штаты сделают систему СОИ достоянием всех государств.

Я все больше закипал, не в силах сдержать раздражение. До меня дошло, что он заманил меня в Исландию с единственной целью — угробить на корню стратегическую оборонную инициативу. С самого начала он, должно быть, замыслил известить нас об этом в самую последнюю минуту.

"Переговоры окончены, — подвел я итог. — Пойдем, Джордж, отсюда. Мы уезжаем".

Когда мы подошли к машинам, собираясь покинуть Рейкьявик, Горбачев произнес: "Не знаю, что еще я мог бы сделать?" — на что я ответил: "Зато я знаю. Вы могли бы сказать "да".

В тот вечер в своем дневнике я сделал такую запись:

"Он хотел таких формулировок, которые загубили бы идею СОИ. Цена была слишком высока, но я не пошел на сделку, и на этом день закончился. Весь наш народ считал, что я был полностью прав. Я торжественно обещал не отказываться от СОИ и сдержал свое слово, но это означало — никаких дел с сокращением вооружений. Он пытался сыграть на общительности, но я вышел из себя и показал свою злость. Ну что же, теперь мяч на его половине поля, и я убежден, он перекинет его, когда увидит реакцию мира".

Я был сильно обманут в своих надеждах и очень разозлен.

Когда я прилетел домой в Вашингтон, мне был устроен прием, который ясно показал, что американцы — за меня. Они явно не желали сворачивать программу СОИ.

82

В начале июня 1987 года, после экономической встречи в верхах в Венеции, Нэнси и я вылетели в Западный Берлин, где нам вновь напомнили об огромной пропасти между нашей системой и системой коммунистов. Мне вспомнился план Маршалла, когда Америка истратила миллиарды после второй мировой войны, чтобы помочь восстановить разрушенную экономику Европы, включая экономику двух наших бывших врагов, и я подумал, какая другая нация на земле могла бы так поступить. Я осмотрел выставку в честь храбрых летчиков — трех из них я повстречал, — которые поддерживали жизнь города во время осуществления "воздушного моста" в Берлине. Затем я осмотрел Берлинскую стену, такой наглядный символ, какой только и можно когда-либо представить, символ контраста между двумя различными политическими системами: с одной стороны — люди держатся в плену потерпевшего крах коррумпированного тоталитарного правительства, а с другой стороны — свобода, предпринимательство, процветание.

Я принял предложение выступить на митинге на площади у Бранденбургских ворот — на линии раздела между Западным и Восточным Берлином. До своего выступления я встретился с моими западногерманскими хозяевами в правительственном здании недалеко от стены. Из окна можно было видеть настенные надписи, рисунки и демократические лозунги, нацарапанные на той части стены, которая принадлежала свободному миру, а за стеной — правительственное здание в Восточном Берлине, где, как мне сказали, была установлена аппаратура дальнего слежения, посредством которой можно было подслушивать наш разговор.

"Следите за тем, что говорите", — сказал немецкий чиновник. Услышав это, я спустился на площадку, которая была еще ближе к тому зданию, и начал излагать все, что думал о правительстве, которое содержит свой народ как скот на ферме.

Я не помню точно, что сказал, но, по-видимому, использовал кое-какие резкие слова, выражая свое мнение о коммунизме, надеясь, что меня услышат. (Поскольку я ношу слуховой аппарат, мне сказали в Вашингтоне, что меня легче подслушать с помощью электронной техники, чем других людей. Слуховые аппараты могут прослушиваться путем направления на них радиоволн издалека, что позволяло воспроизводить разговор, который имел место в комнате; из-за этого мой слуховой аппарат прошел специальную обработку на "противоподслушивание".)

Из этого здания мы прошли к Бранденбургским воротам, где собрались десятки тысяч берлинцев. Поскольку выступление содержит мысли, к которым я особо привязан, я намерен процитировать некоторые пассажи речи, которую я произнес в тот день — 12 июня 1987 года:

"За моей спиной возвышается стена, опоясывающая свободные секторы этого города, — часть гигантского барьера, который перерезает весь Европейский континент.

От берегов Балтийского моря этот барьер, словно глубокий шрам, рассекает Германию заграждениями из колючей проволоки и бетона, загонами для сторожевых собак, сторожевыми вышками. Далее к югу видимой, явной стены нет. Но и там вооруженные пограничники и контрольно-пропускные пункты ограничивают свободу передвижения, и там они служат орудием тоталитарного государства, навязывающего свою волю людям. Здесь, в Берлине, этот барьер наиболее нагляден. Именно здесь, где стена перегораживает ваш город, фотографии и телевизионные камеры демонстрируют человечеству образ насильно разделенного континента. Стоя перед Бранденбургскими воротами, каждый ощущает себя немцем, разлученным со своими соотечественниками. Каждый ощущает себя берлинцем, вынужденным постоянно видеть этот безобразный шрам…

Пока эти ворота закрыты, пока эта чудовищная стена продолжает стоять, остается открытым не только германский вопрос, но и вопрос свободы всего человечества. Однако я приехал сюда не для сетований. Я увидел в Берлине, даже в тени, отбрасываемой этой стеной, то, что вселяет надежду и предвещает нашу победу.

Весной 1945 года, когда берлинцы вышли из бомбоубежищ, они увидели картину полного разрушения. Через тысячи миль народ Соединенных Штатов протянул им руку помощи. В 1947 году государственный секретарь Джордж Маршалл предложил план, впоследствии названный его именем. В речи, произнесенной ровно 40 лет назад, он сказал: "Наша политика направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса…"

На Западе американская мечта о процветании для всех стала реальностью. Япония поднялась из руин и стала экономическим гигантом. В Италии, Франции, Бельгии — практически везде в Западной Европе произошло политическое и экономическое возрождение…

В Западной Германии и в Берлине свершилось экономическое чудо… Ваши государственные деятели осознали практическое значение свободы, поняли, что так же, как правда может существовать лишь там, где журналисту дана свобода слова, экономическое процветание наступает только тогда, когда фермеры и предприниматели получают свободу хозяйственной деятельности. Германские руководители снизили тарифы, расширили свободную торговлю, уменьшили налоги. Только с 1950 по 1960 год уровень жизни в Западной Германии и Западном Берлине вырос в два раза.

Западный Берлин, четыре десятилетия назад лежавший в руинах, ныне превратился в крупнейший промышленный город Германии с деловыми кварталами, прекрасными жилыми домами, красивыми улицами, лужайками и скверами. Город, где, казалось, кончилась культурная жизнь, сегодня гордится двумя крупными университетами, оркестрами, оперой, бесчисленными театрами и музеями. Где когда-то свирепствовала нужда, сегодня царит изобилие: продукты питания, одежда, автомобили, особенно хорошо представленные в магазинах и торговых центрах на улице Курфюрстендамм. Из руин и пепла жители свободного Берлина заново возродили свой город, который снова стоит в ряду крупнейших городов мира…

В 50-е годы Хрущев предсказывал: "Мы вас похороним". Но сегодня западный, свободный мир крепнет и процветает, как никогда В то же время в коммунистическом мире мы видим провал за провалом, техническую отсталость, снижающийся уровень здоровья и даже нужду: там не хватает продуктов питания. Даже сегодня Советский Союз не в состоянии себя прокормить. После этих четырех десятилетий весь мир пришел к великому и неизбежному выводу: только свобода ведет к процветанию; свобода ведет к дружбе и миру между народами, веками пребывавшими во взаимной вражде. Свобода — вот истинный победитель.

Сейчас, кажется, даже Советский Союз, хотя и с оговорками, начинает осознавать значение свободы. Мы много слышим из Москвы о новой политике реформ и о гласности. Часть политических заключенных выпущена на волю. Некоторые иностранные радиостанции уже не глушатся. Ослаблен государственный контроль над рядом производственных предприятий.

Что это? Начало глубоких перемен в советском обществе? Или символические жесты, рассчитанные на то, чтобы убаюкать Запад ложными надеждами? Или попытка укрепить советскую систему, ничего в ней не меняя по существу? Мы приветствуем перемены и гласность, ибо считаем, что свобода и безопасность идут рука об руку, что лишь расширение свободы человека способно укрепить дело мира во всем мире. У Советского Союза есть возможность убедительно продемонстрировать свое стремление к свободе и миру".

Затем я сказал: "Генеральный секретарь Горбачев, если Вы стремитесь к миру, к процветанию Советского Союза и Восточной Европы, к либерализации, приезжайте сюда, к этим воротам. Откройте их, господин Горбачев! Снесите эту стену!"

Стоя так близко к Берлинской стене, видя ее собственными глазами и понимая, что она символизирует, я чувствовал, как гнев поднимается внутри меня, и я уверен, что этот гнев отражался и в моем голосе, когда я произнес эти слова.

Я не мог и предполагать, что меньше чем через три года эта стена рухнет и одна из ее секций весом в шесть тысяч фунтов будет переправлена в мою президентскую библиотеку.

Я рассказываю здесь историю этого выступления в качестве напоминания о том, что при всех изменениях, которые произошли в этой стране и в Восточной Европе с тех пор весной 1987 года перед нами все еще маячило много неопределенностей в отношении СССР: Горбачев провозгласил свою новую программу перестройки и гласности, в СССР явно что-то происходило, но мы еще не знали, что именно.

Пройдет немногим больше года, после того как я надавил на Горбачева в Рейкьявике, прежде чем потепление в американо-советских отношениях возобновится в Женеве. Но это вовсе не говорит о том, что в отношениях между нашими странами не происходило никаких важных изменений.

Хотя кое-кто и считает, что встреча в верхах в Рейкьявике была неудачей, я думаю, что история докажет, что это был важный поворотный пункт в поисках безопасного и прочного мира.

Во время тех десятичасовых дискуссий между четырьмя людьми в комнате с видом на море мы согласовали основные условия того, что через четырнадцать месяцев стало соглашением о ракетах средней дальности, соглашением, в котором впервые в истории была предусмотрена ликвидация целого класса ядерного оружия; мы создали основу для соглашения (которое в США было названо СТАРТ) о сокращении стратегических ракет большой дальности с каждой стороны, а также для соглашения по сокращению химического оружия и обычных вооружений, сохраняя при этом наше право разрабатывать стратегическую оборонную инициативу.

Я думаю, советские представители вернулись за стол переговоров в Женеве только потому, что мы отказались прекратить развертывание ракет НАТО средней дальности в конце 1983 года. Точно так же, я думаю, Горбачев был готов к переговорам, когда мы встретились в следующий раз в Вашингтоне, потому что мы нажали на него в Рейкьявике и продолжили программу СОИ.

Но в течение тех четырнадцати месяцев прогресс достигался не так просто. Горбачев упорно отвергал СОИ в течение всего 1987 года. И не все препятствия на пути движения, начатого в Женеве, ставились Москвой.

Месяцы, последовавшие за встречей в верхах в Рейкьявике, были очень насыщены событиями: разразилось дело "Иран-23* контрас" и в этой связи были произведены различные изменения в штате Белого дома; возникло еще больше проблем между Израилем и его арабскими соседями; продолжались стычки с конгрессом относительно поддержки "контрас"; предпринимались попытки Ирана и Ирака закрыть Персидский залив для судоходства, в то время как мы были решительно настроены держать морские пути открытыми; произошло трагическое нападение иракских самолетов на американский военный корабль "Старк".

В конгрессе демократы предприняли новые усилия, чтобы сократить военные программы, которые были необходимы для продолжения нашей политики мира посредством силы, которая привела Советский Союз за стол переговоров по контролю над вооружениями. А в Пентагоне высказывались некоторые опасения относительно моей мечты о мире, свободном от ядерного оружия. Комитет начальников штабов, хотя и поддерживал наши усилия по проведению переговоров по новым соглашениям по контролю над вооружениями, заявил, что ядерные ракеты в обозримом будущем нам будут необходимы, чтобы нейтрализовать огромное превосходство советского блока в обычных вооруженных силах в Европе и компенсировать нежелание конгресса одобрить больший бюджет (реалии ядерного века таковы, что стоимость содержания ядерных сил сдерживания гораздо меньше, чем расходы на жалованье и содержание обычных вооруженных сил). В конечном итоге, базируясь на советах своих генералов, мы предложили вместо того, чтобы стремиться к 50-процентному сокращению межконтинентальных баллистических ракет за пять лет, сделать это за семь лет, и русские с этим согласились.

Тем временем некоторые из моих более радикально настроенных консервативных сторонников выразили протест, заявляя, что в переговорах с русскими я замыслил торговлю безопасностью нашей страны в будущем. Я заверил их, что мы не подпишем никакого соглашения, которое поставило бы нас в невыгодное положение, но все равно был подвергнут сильной критике с их стороны — многие из них, я уверен, считали, что мы должны готовиться к ядерной войне, так как она "неизбежна" (я иногда задавался вопросом, какова была бы их реакция после поездки в Чернобыль). Кэп Уайнбергер был категорически против идеи, которую Горбачев и я разделяли в Рейкьявике, об уничтожении всех ядерных ракет. Я сказал Кэпу, что намерен добиваться этого, несмотря на его возражения. Но в одном Кэп и я сходились: всю ту весну и лето между ним и Джорджем Шульцем так и не было согласия относительно того, как нам толковать Договор по ПРО, и насчет темпов разработки и размещения, если это окажется практически осуществимым, техники, создаваемой в рамках стратегической оборонной инициативы. Джордж продолжал склоняться к узкому толкованию Договора, которое бы запрещало испытание некоторых компонентов; он и Фрэнк Карлуччи, мой новый помощник по вопросам национальной безопасности, выразили мнение, что Кэп слишком оптимистичен в своих прогнозах относительно того, как быстро ученые и инженеры будут в состоянии решить технические проблемы, связанные с созданием СОИ. Я взял сторону Кэпа, считая, что нам лучше оставаться жесткими, продолжать исследования и испытания системы СОИ, установить, будет ли она действовать, и если будет, то приступить к ее реализации по этапам начиная с 1993 года. Я также считал, что мы должны придерживаться широкого (и вполне законного) толкования договора, за которое выступал Кэп, одновременно продолжая добиваться согласия о запрещении ядерного оружия.

В Женеве достижение согласия по специфическим пунктам соглашения о ракетах средней дальности оказалось очень трудным, хотя Горбачев и я сошлись на нулевом варианте. Одна трудность, например, затрагивала Западную Германию. Гельмут Коль был озабочен тем, что если НАТО ликвидирует все ракеты средней дальности без параллельного усиления обычных вооруженных сил НАТО, то Западная Германия окажется слишком уязвимой для вторжения со стороны стран Варшавского Договора. Единственными остающимися средствами ядерного сдерживания будут ракеты с дальностью действия менее трех сотен миль, которые, если их использовать, из-за своей малой дальности действия неизбежно причинят вред немецким гражданам. Он хотел ликвидировать и эти ракеты меньшей дальности также. На экономической встрече в верхах в Венеции он и Маргарет Тэтчер не один час спорили на эту тему на одном из наших обедов. Маргарет считала, что если ракеты средней дальности (их дальность была от трехсот до трех тысяч трехсот миль) будут убраны из Европы, то ракеты с дальностью действия менее трехсот миль должны стоять на месте, так как они останутся единственным средством, чтобы сдержать агрессию против Западной Европы со стороны стран Варшавского Договора. Я принял сторону Гельмута по этому вопросу и согласился с ним, что ракеты малой дальности должны быть также убраны.

Затем Горбачев выдвинул другое препятствие, затрагивающее Западную Германию, на пути к соглашению о ракетах средней дальности. Его представители на переговорах в Женеве заявили, что договоренность относительно соглашения зависит от ликвидации Колем семидесяти двух установок для запуска ракет "Першинг-1А" устаревшей модели. Я заявил, что мы не можем вести переговоры за третью сторону, но посоветовал Гельмуту частным порядком, чтобы он добровольно ликвидировал эти ракеты в интересах разоружения.

По мере того как переворачивались листки календаря 1987 года, переворачивались и страницы истории. Мы все больше и больше убеждались, что Горбачев всерьез намерен провести важные экономические и политические реформы в Советском Союзе. Были намечены первые свободные выборы в стране, предпринимателей официально поощряли начинать занятие бизнесом, а в семидесятую годовщину революции в России Горбачев резко обрушился на Сталина, открывая путь для новой свободы в области изучения прошлого советской власти и совершенных ошибок.

Появились первые признаки того, что "тихая дипломатия" с Горбачевым эффективна. Хотя ни он, ни я не обсуждали этого публично, некоторые люди, чьи имена были в списках, которые я ему передал, из числа тех, которые хотели выехать из Советского Союза, стали получать разрешения на выезд. Однажды в августе рано утром меня разбудил Джордж Шульц и сообщил, что Владимир Фельцман, пианист, с которым он встречался в Москве, находится в Вене с женой и ребенком. Через несколько недель Фельцман прибыл в Соединенные Штаты, и Нэнси решила, что надо в порядке поощрения устроить ему концерт в Белом доме. Я навсегда запомнил ту страсть, с которой он играл первую вещь — "Знамя, усеянное звездами", и, как вы можете себе представить, в Восточной комнате в этот момент было много слез. Через несколько дней у меня был другой посетитель — бывшая преподавательница физики советской средней школы и поэтесса Ирина Ратушинская, автор рукописной поэмы, которую мне доставили контрабандой в 1984 году из советского ГУЛАГа, где она сидела в заключении за "антисоветскую агитацию и пропаганду". Ей разрешили выехать из России. Я узнал, что она живет в Чикаго, и пригласил ее в Белый дом.

Хотя советские войска продолжали воевать в Афганистане и СССР по-прежнему поддерживал повстанцев в Центральной Америке и в других местах, мы наконец увидели реальные действия со стороны Москвы.

Все же спустя почти два года с того момента, как Горбачев принял мое приглашение посетить Вашингтон, он еще отказывался назначить дату встречи, в основном из-за спора вокруг СОИ, который продолжался все лето до конца 1987 года. Он продолжал настаивать на том, чтобы мы отказались от нашего права проводить исследования по противоракетной обороне космического базирования, а я продолжал утверждать, что мы не откажемся.

По мере того как предположительная дата встречи в верхах продолжала отодвигаться, некоторые мудрецы начали предсказывать, что другой американо-советской встречи в верхах не будет, пока я не уйду в отставку. Но я чувствовал, что Горбачев по-настоящему хотел встречи в верхах и что он просто старается вытянуть все уступки, какие сможет. Я подозреваю, что он думал, что сопротивление некоторых демократов в конгрессе стратегической оборонной инициативе, так же как и мои проблемы во время дела "Иранконтрас", могут заставить меня уступить его требованиям по СОИ. Но я знал, что мы можем себе позволить подождать. Возможно, Горбачев не понимал, что именно нападки советского руководства на то или иное действие американских властей могут как раз наиболее эффективно стимулировать поддержку этому самому действию.

В середине сентября министр иностранных дел Шеварднадзе прибыл в Вашингтон, чтобы снова обсудить все еще значительные препятствия, остающиеся на пути к соглашению по ракетам средней дальности, в том, что касалось терминологии и порядка верификации. Он привез с собой еще одно письмо мне от Горбачева. Вот некоторые отрывки из него:

"Уважаемый господин Президент!

Думаю, мы с Вами были правы, придя в октябре прошлого года фактически к совпадающему мнению, что наша встреча в Рейкьявике знаменовала собой важный этап на пути к принятию конкретных неотложных мер по реальному сокращению ядерных вооружений. За прошедшие месяцы СССР и США значительно продвинулись в этом направлении. Сейчас наши страны стоят на пороге важного соглашения, которое привело бы — впервые в истории — к фактическому сокращению ядерных арсеналов. В таком исключительно сложном деле, как ядерное разоружение, важно предпринять первый шаг, преодолеть психологический рубеж, отделяющий укоренившееся представление о взаимосвязи безопасности с ядерным оружием от объективного восприятия реальностей ядерного мира. Тогда неизбежно приходишь к выводу, что действительная безопасность достижима только через реальное разоружение.

Мы вплотную подошли к этой черте, и вопрос теперь в том, сделаем ли мы первый шаг, которого с нетерпением ждут народы. Именно на этом я и хотел бы подробнее остановиться в своем письме, отдавая себе отчет в том, что времени для подготовки нашей с Вами договоренности не так уж много: Рейкьявикские понимания дают нам шанс договориться. Мы стоим перед дилеммой: быстро завершить работу над соглашением по ракетам средней и меньшей дальности или упустить возможность добиться договоренности, контуры которой в результате совместных усилий уже обрели почти законченную форму. Наверное, излишне говорить, что Советский Союз предпочитает первый путь. Помимо нашей базисной приверженности курсу на ликвидацию ядерных вооружений — в этом отправная точка нашей политики, — мы исходим также из того, что сейчас как бы сошлись во времени линии интересов США, Советского Союза, Европы, остального мира. Если не воспользоваться столь благоприятным стечением обстоятельств, то эти линии разойдутся, и кто знает, когда они сойдутся вновь. В таком случае мы рискуем упустить время, потерять темп с неизбежными последствиями в виде дальнейшей милитаризации земли и распространения гонки вооружений на космос. Разделяю в этой связи высказанную Вами мысль о том, что "перед нами открывается слишком большая возможность, которую нельзя упустить". Пользуясь американским выражением, СССР прошел свою милю к справедливому соглашению, даже больше чем милю. Я, разумеется, далек от того, чтобы утверждать, что американской стороной ничего не делалось для продвижения работы над соглашением по РСД и ОТР. Мы не смогли бы подойти вплотную к перспективе заключения договора, если бы США не шли нам навстречу. И тем не менее нет пока ответа на вопрос, почему усилилось упорство в отстаивании Вашингтоном ряда позиций, односторонний и, я бы сказал, искусственный характер которых очевиден. Хотелось бы, чтобы Вы еще раз внимательно взвесили всю совокупность факторов и сообщили мне Ваше окончательное решение — заключать сейчас соглашение или отсрочить, или даже отложить его. Нам тут с Вами пора твердо определиться.

Прошу при этом внимательно отнестись к последнему серьезному развитию наших позиций по РСД и ОТР, которое, по существу, обеспечивает договоренность. Мы готовы договариваться о том, чтобы ни у США, ни у Советского Союза больше не было ракет этих классов.

Должен сказать, мы предлагаем Вам решение, которое в существенных аспектах практически совпадает с предложениями, которые в разное время высказывались с американской стороны. Тем более не должно быть никаких барьеров для достижения соглашения. А те искусственные препятствия, которые выдвигаются делегацией США, должны, естественно, отпасть, чему, как я полагаю, будет способствовать и решение об отказе от модернизации и о ликвидации западногерманских ракет "Першинг-1А", принятое правительством ФРГ. Мы, разумеется, не намерены вмешиваться в межсоюзнические отношения США, в том числе с ФРГ. Однако в вопрос о судьбе американских ядерных боеголовок, предназначенных для западногерманских ракет, нужно внести ясность. Мы предлагаем честные и справедливые условия соглашения. Скажу со всей откровенностью, без дипломатии: мы фактически раскрыли резервы наших позиций, чтобы облегчить договоренность. Наша позиция ясная и честная — мы за полную ликвидацию всего класса ракет с дальностью от 500 до 5500 км и всех ядерных боеголовок к ним. Судьба соглашения по ракетам средней и меньшей дальности теперь всецело зависит от руководства США, от Вашей личной готовности, господин Президент, выйти на договоренность. На конструктивность нашего подхода Вы можете рассчитывать.

Если предположить, что американская сторона, исходя из соображений равнозначной безопасности, пойдет на заключение договора, а мы надеемся, что это будет именно так, то это, безусловно, придаст мощный импульс вполне реальному сближению позиций по другим, еще более важным для безопасности СССР и США вопросам ядерно-космического комплекса, к решению которых мы с Вами вплотную подступили после Рейкьявика.

Конкретно я имею в виду вопросы стратегических наступательных вооружений и космоса. Это — ключевые проблемы безопасности, и наш интерес к договоренности по ним, понятно, ни в коей мере не снижается от того, что мы продвинулись вперед по РСД и ОТР. Более того, именно здесь лежит стержневое направление стратегических взаимоотношений между СССР и США, а следовательно, и всего развития военно-стратегической обстановки в мире. На переговорах в Женеве по этим вопросам делегации, как известно, приступили к согласованию текста соответствующего договора по СНВ. Советская сторона старается максимально ускорить продвижение вперед в этой работе, проявляет готовность идти навстречу другой стороне, искать компромиссные решения. Однако для достижения договоренности нужна, естественно, встречная готовность Соединенных Штатов к компромиссам.

Хуже обстоит дело с выработкой договоренностей о режиме Договора по ПРО, о предотвращении переноса гонки вооружений на космос. В то время как мы внесли конструктивный проект соглашения, в котором учтено и отношение США к вопросу об исследованиях в области стратегической обороны, американская сторона продолжает занимать глухую позицию. Но без взаимоприемлемого решения проблемы космоса невозможно будет окончательно договориться о радикальном сокращении стратегических наступательных вооружений, о чем мы с Вами говорили на наших встречах и в Женеве, и в Рейкьявике.

Если руководствоваться стремлением к справедливому решению обеих этих органически взаимосвязанных проблем, можно найти развязки и по космосу. Советский Союз готов приложить к этому дополнительные усилия. Понятно, что одних только наших усилий недостаточно, если не будут оставлены в стороне претензии на односторонние выгоды.

Я предлагаю, господин Президент, предпринять необходимые шаги — в Женеве и по другим каналам, прежде всего на высоком уровне, — с целью ускорить темпы переговоров, с тем чтобы достижение полномасштабных договоренностей как по радикальному сокращению стратегических наступательных вооружений, так и по обеспечению строгого соблюдения режима Договора по ПРО стало возможным уже в ближайшие месяцы… Если бы все эти усилия увенчались успехом, то нам удалось бы подвести прочную базу под стабильное, поступательное развитие не только советско-американских, но и международных отношений на годы вперед.

Позади осталась бы, не будем скрывать, сложная полоса мировой политики, а мы с Вами достойно увенчали бы процесс взаимодействия по центральным вопросам безопасности, начатый в Женеве…

Не кажется ли Вам парадоксальным, господин Президент, что нам удалось существенно сблизить позиции в области, где расположены нервные узлы нашей безопасности, но пока никак не можем найти общего языка по другому важному аспекту — региональным конфликтам? Они не только лихорадят международную обстановку, но и нередко бросают наши отношения в поле высокого напряжения. Между тем в самих регионах — будь то Азия, которая все больше выходит на авансцену международной политики, Средний Восток или Центральная Америка — сейчас происходят обнадеживающие изменения в плане поиска мирного урегулирования. Я, в частности, имею в виду растущее стремление к национальному примирению. К этому надо внимательно присмотреться и, полагаю, поощрить и поддержать. Советское руководство, как Вы видите, вновь подтверждает свое твердое намерение в конструктивном духе, по-деловому строить советско-американские отношения. Время для них, может быть, течет особенно быстро, и к нему надо относиться крайне бережно. Мы за то, чтобы максимально использовать для практического решения ключевых проблем визит Э.А. Шеварднадзе в Вашингтон, который в нынешней обстановке приобретает повышенную значимость. Наш министр иностранных дел готов детально обсудить с американским руководством все вопросы, включая пути достижения договоренностей по проблемам, обсуждаемым в Женеве, а также перспективу и возможные варианты развития контактов на высшем уровне. У него есть на этот счет все необходимые полномочия. Хочу подчеркнуть, что я лично, как и прежде, за активное продолжение делового и конструктивного диалога с Вами.

С уважением,

М. Горбачев 15 сентября 1987 года".

Я еще раз сказал Шеварднадзе, чтобы он передал Горбачеву, что мы не намерены уступать по СОИ. Хотя мы не решили всех наших проблем во время его визита, я думаю, что он был поворотным пунктом. Мы продолжали сохранять процесс попыток улучшить отношения, и он и Джордж Шульц подписали соглашение по созданию кризисных центров в каждой стране, которые были предназначены для того, чтобы снизить опасность случайного возникновения войны между нами. Более того, появилась новая атмосфера в наших отношениях с советской стороной. Я прокомментировал в моем дневнике после отъезда Шеварднадзе: "Это были хорошие встречи, свободные от враждебности, которую мы привыкли видеть, даже если мы и не соглашались по каким-то вопросам".

Как указывало письмо Горбачева, наши переговоры по согласованию с руководителями Западной Германии продвигались вплотную к компромиссу относительно ее устаревших ракет "Першинг". Через несколько недель компромисс, который был стержневым для достижения согласия относительно соглашения по ракетам средней дальности, был достигнут. Согласно компромиссному решению, устаревшие западногерманские ракеты "Першинг" были исключены из американосоветского соглашения, но Западная Германия соглашалась убрать их, как только соглашение вступит в силу, а мы согласились убрать и уничтожить находившиеся под американским контролем ядерные боеголовки, установленные на этих ракетах.

Даже после этого компромисса Горбачев отказался назначить дату для встречи в верхах. Я подозреваю, что он все еще выжидал, надеясь, что я уступлю в вопросе СОИ из-за продолжающейся шумихи по поводу дела "Иранконтрас".

Я передал ему через Джорджа Шульца, что я не уступлю, и тупиковое положение сохранилось и в первые недели осени.

83

19 октября 1987 года фондовая биржа после рекордного скачка цен пережила самое резкое после 1914 года падение цен за один день. Во многих отношениях это стало кризисом для страны. Но я сознаюсь, что это был период, во время которого я больше беспокоился о еще большей возможной трагедии в личной жизни, чем о фондовой бирже.

В начале месяца в понедельник днем доктор Джон Хаттон из медицинской службы Белого дома пришел в Овальный кабинет и сказал мне, что он хочет сообщить кое-что о Нэнси. Во время одной из регулярных проверок в Бетесде доктора обнаружили нечто похожее на возможную опухоль в ее левой груди. Требовалось взять биопсию, чтобы определить, не является ли она злокачественной. Если она окажется злокачественной — необходимо будет оперировать. Позже Джон сказал Нэнси, что я реагировал на известие с таким выражением, которое он никогда не забудет. "Я думаю, что президент, — сказал он, — всегда верил, что с вами никогда ничего не случится". Он был прав.

Я прошел на жилую половину, поцеловал Нэнси и почувствовал в ее теле напряжение, которое, как я знал по длительному опыту, показывало, что она очень обеспокоена. "Если бы я мог устранить эту озабоченность, которую она испытывает", — записал я той ночью в своем дневнике. Но это был такой случай, который напомнил мне о пределах человеческих возможностей. Несмотря на всю власть президента Соединенных Штатов, бывают ситуации, которые делают меня беспомощным и смиренным.

Единственное, что я мог, — это молиться, и я довольно много молился за Нэнси на протяжении нескольких последующих недель.

Следующие десять дней были, как кажется, самыми длинными днями в нашей жизни. Нэнси продолжала выполнять свои обязанности в полном объеме, отказываясь отложить хотя бы на время свои обязанности в рамках кампании по борьбе с наркотиками и близкой ее сердцу программы, касающейся приемных дедушек и бабушек. В это же время я должен был бороться с конгрессом относительно утверждения членом Верховного суда моего кандидата Роберта Борка, а затем фондовую биржу стало лихорадить. Я так прокомментировал это в своем дневнике 16 октября: "Я беспокоюсь о поступлении денег в оборот. Может быть, федеральная резервная система была слишком жесткой? Алан Гринспен, председатель резервной системы, не соглашается и считает, что это только давно требовавшаяся корректива". (Рассуждая задним числом, я думаю, что фондовая биржа пережила потрясение главным образом потому, что цены на ней были завышены; вкладчики неожиданно поняли, что цены были слишком высоки.)

В ту же ночь я вылетел с Нэнси в Бетесду, где ее уложили на предстоящую операцию. Я вернулся в Белый дом, но очень беспокоился большую часть ночи. Я встал в шесть утра на следующее утро, чтобы вылететь в госпиталь, но помешал сильный туман, поэтому пришлось ехать на машине, и я прибыл с опозданием. Я успел только поцеловать Нэнси и проследить взглядом, как ее увозили на каталке по коридору в операционную.

Брат Нэнси, Дик, прибыл из Филадельфии, чтобы быть с нами, и мы оба углубились в газеты, чтобы быстрее прошло время, но это не помогало. Затем, не имея никаких новостей, мы удалились в маленькую столовую и сели завтракать. Через какое-то время я поднял глаза и увидел Джона Хаттона и доктора Олли Бирса из клиники Мэйо, приближающихся к нам. На их лицах можно было прочесть то, что они собирались мне сообщить: у Нэнси злокачественная опухоль и она и ее доктора решились на мастектомию.

Я знаю, как отчаянно Нэнси надеялась, что она этого избежит, и не мог им ответить. Я просто опустил голову и заплакал. Они удалились, я остался за столом, я не мог ни двигаться, ни говорить. Затем я почувствовал руку на моих плечах и услышал несколько тихих успокаивающих слов. Их произнесла Паула Трайветт, одна из четырех военных медсестер, прикомандированных к Белому дому, и, как все они, теплый и замечательный человек. Своими словами и рукой она старалась успокоить меня. Позже я узнал, что ей подсказал это сделать Джон Хаттон. Она сделала это и была настоящим ангелом милосердия. Я не могу точно вспомнить ее слова, но они подняли меня из пропасти, в которой я очутился, и не давали мне вновь упасть.

Рано утром мне разрешили посетить Нэнси в реанимационной палате. Она спала, когда Дик и я вошли. Неожиданно, когда мы стояли у ее постели, она слегка пошевелилась. Ее глаза не открылись, но я услышал очень слабый голос: "У меня нет груди".

Почти без сознания под действием анестезии, Нэнси каким-то образом почувствовала, что мы находимся рядом. Она была раздавлена потерей груди — и не потому, что беспокоилась о себе, а потому, что переживала за меня — как я ее буду воспринимать как женщину.

"Ничего, — сказал я. — Я тебя люблю". Затем я нагнулся, нежно поцеловал и снова повторил, что не вижу в этом никакой разницы. Но в ее глазах была такая печаль, что я побоялся продолжать, чтобы избежать нового нервного срыва.

Через два дня фондовую биржу залихорадило. Но, как бы там ни было с фондовой биржей, главным для меня оставалась Нэнси, а не Уолл-стрит. Я переживал за нее, и тысячи писем и телефонных звонков в Белый дом показывали, что она была также небезразлична многим американцам.

Нэнси всегда была храброй женщиной. Врачи сказали ей, что есть выбор двух путей извлечения опухоли — она должна пройти через лумпектомию или мастектомию. Оча выбрала мастектомию, поскольку поняла, что будет не в состоянии выполнять функции первой леди, если пройдет курс радиационного лечения, который необходим после лумпектомии, и решила, что в ее возрасте так будет лучше.

Позднее, в разговорах с женщинами о важности проверок на маммограмму, она также говорила, что это личный выбор и каждая женщина должна решать этот вопрос сама.

Вскоре мы узнали, что Нэнси придется проверить свою решимость вновь. Только я закончил интервью с пятью иностранными телерепортерами 26 октября, как ко мне в кабинет вошла Кэти Осборн и сказала, что ей только что сообщила Элейн Криспин, пресс-секретарь Нэнси, что в Финиксе умерла мать Нэнси, Эдит Дэвис.

Я отложил все дела и поднялся на лифте наверх, к Нэнси, с тяжкой, как я понимал, миссией. Хотя выздоровление шло хорошо, она по-прежнему была прикована к постели и слаба после операции. На пути я увидел доктора Джона Хаттона и сообщил, что произошло. Он пошел вместе со мной, чтобы вместе сказать весть Нэнси. Она разговаривала по телефону с Роном, но положила трубку, как только увидела нас. Может быть, она опасалась худшего.

Я не знал никакой другой семьи, где бы существовали такие тесные узы между матерью и дочерью, как это было в семье Нэнси. Она боготворила свою мать, и редко проходил день, когда бы они не говорили по телефону. Я тоже боготворил ее. Как и Нэнси, когда она входила в комнату, в ней становилось светлее. Дид была замечательной, теплой и любящей женщиной. После нашей с Нэнси свадьбы я никогда больше не мог рассказывать очередной анекдот про тещу.

Как я и предполагал, Нэнси восприняла весть очень подавленно.

В десять часов на следующее утро мы вылетели в Финикс. За полчаса до отлета я провел деловое совещание по телефону с Джорджем Шульцем и другими, которое так описал в своем дневнике:

"Советы дрогнули. Шеварднадзе, выступающий от имени Горбачева, прибывает в четверг для переговоров по соглашению о РСД и подготовки встречи в верхах".

Хотя было очевидно, что я должен буду находиться в Вашингтоне в течение нескольких дней, чтобы встретиться с Шеварднадзе, когда советская сторона решилась серьезно говорить об определении даты встречи в верхах, я не мог позволить Нэнси совершить эту печальную поездку одной. И я полетел с ней туда, а затем в тот же день вернулся в Вашингтон.

Прибыв в Аризону, мы сразу же поехали в морг. Увидеть свою мать было выше сил Нэнси. Она разразилась рыданиями и начала разговаривать со своей матерью, рассказывая ей, как сильно она ее любила и как много она для нее значила. Я никогда не видел Нэнси в таком горе. Я взял ее руки и сказал, что мать знала о ее чувствах, но что ее душа уже покинула тело. Хотя я уверен, что немного успокоил Нэнси, но ничего не мог сказать или сделать, чтобы вернуть Дид назад. И снова я почувствовал себя беспомощным обыкновенным человеком. Я был президентом Соединенных Штатов, но ничего не мог поделать, чтобы приободрить жену, когда она столь сильно в этом нуждалась. Единственное, что я мог, это стоять рядом с ней, держать ее в объятиях, молиться и стараться разделить с ней ее боль.

Затем, пообещав возвратиться через три дня на похороны, я оставил Нэнси наедине с ее горем, чтобы вернуться в Вашингтон к визиту Шеварднадзе. Когда Нэнси попросила меня выступить с поминальным словом, я сказал: "Я хотел это сделать, но не могу себя заставить".

В Вашингтоне мы убрали последние препятствия на пути к соглашению по РСД, а затем объявили о дате встречи в верхах. Вот часть записей в моем дневнике от 30 октября 1987 года:

"Шеварднадзе привез мне письмо от Горбачева. Это было письмо государственного деятеля, оно свидетельствовало о подлинном желании преодолеть любые разногласия. Результатом письма и переговоров с ним стала встреча в верхах, которая должна начаться здесь 7 декабря. Цель — подписание соглашения по РСД и продвижение вперед по соглашению СТАРТ, чтобы сократить МБР на 50 процентов и завершить это на встрече в верхах в Москве следующей весной. С такой оптимистической верой мы поднялись с Южной лужайки в направлении базы ВВС "Эндрюс", с тем чтобы прибыть в Финикс на похороны Дид.

На похороны в Финикс прибыли все члены семьи, кроме Пэтти. Ее отсутствие добавило Нэнси страданий, которые она испытывала в этом месяце почти беспрерывно.

Хотя Нэнси так никогда уже и не оправится от потери матери, в конечном итоге похороны сильно помогли ей в борьбе с ее горем — она увидела, как много людей любили ее мать, и я думаю, она поняла, что Дид воссоединилась со своим мужем на небесах.

Возможно, я расценил письмо, которое привез Шеварднадзе от Горбачева, как письмо государственного деятеля потому, что он принял нашу точку зрения по некоторым ключевым вопросам: хотя он заявил, что в Вашингтоне хочет обсудить космическую оборону (то есть СОИ), но опустил свои требования о том, чтобы мы приняли ограничения по СОИ в качестве предварительного условия для подписания соглашения по РСД, обсуждения соглашения СТАРТ или утверждения повестки дня для нашей следующей встречи в верхах в Москве.

Поскольку вопросы терминологии соглашения по РСД были решены, он сказал, что надеется, что мы сможем согласовать принципиальные установки по соглашению СТАРТ в ходе его визита в Вашингтон, а затем подписать его, когда я приеду в Москву. К тому же казалось, что он отходит от своих прежних требований о том, что Договор по ПРО надо укрепить, настаивая только на том, что он должен соблюдаться и что мы должны дать обязательство не отказываться от него в течение десяти лет.

Михаил и Раиса Горбачевы подъехали к Белому дому утром 8 декабря на большом лимузине, сделанном в России. После обычной церемонии встречи он, я и наши переводчики прошли в Овальный кабинет, где, как я отметил позже в дневнике, им оказали "хорошую и внушающую надежды встречу". Я снова поднял вопрос о советских нарушениях прав человека. Я сказал, что мы удовлетворены тем, что некоторым советским евреям разрешено покинуть Советский Союз, но считаем, что еще большее число ждет разрешения эмигрировать. Как и в Рейкьявике и Женеве, Горбачев рассердился, когда услышал перевод моих замечаний о нарушениях прав человека в СССР.

Он ответил, что не является обвиняемым, представшим перед судом, а я — не прокурор и не имею права касаться внутренних дел Советского Союза. Фактически, сказал он, обсуждавшееся тогда в Вашингтоне предложение о строительстве заграждения вдоль мексиканской границы ничуть не лучше того, что ранее делалось Советами.

Я ответил, что эта мера предназначена остановить нелегальный въезд людей, которые хотят влиться в наше общество, поскольку оно дает экономические и демократические возможности, и что это вряд ли то же самое, что постройка Берлинской стены, которая принудительно удерживает людей в социальной системе, частью которой они не хотят быть.

"У американцев меньше прав, чем у советских людей, — упорствовал Горбачев. — Как насчет ваших людей, которые спят на улицах, и всех ваших безработных? Где их права человека?"

"Да, — ответил я, — но знаете ли вы что-нибудь о том, что называют в этой стране пособием по безработице, о том, что человек, потерявший работу, в течение определенного времени продолжает получать деньги?"

Горбачев спросил: "Что происходит с ним, когда этот период подходит к концу, а у него все еще нет работы?"

"Ну, — ответил я, — тогда у нас есть другая программа. Мы называем это социальным обеспечением. Безработные обретают на него право, если все еще не могут найти работу".

Он никогда прежде не слышал о пособиях по безработице или о социальном обеспечении.

Мы не пришли к какому-либо согласию по этому вопросу, но мне понравились наши споры и, я думаю, ему тоже. Мы сошлись на том, что у нас разные точки зрения. После этого мы подписали соглашение по РСД. Я был горд тем, что участвую в этом действительно историческом событии, в чем-то таком, чего добивался с 1981 года, и был очень рад этому.

Перед подписанием Горбачев и я сделали короткие заявления.

"Мы можем только надеяться, — сказал я, — что это историческое соглашение не будет означать само по себе окончание, а лишь начало рабочих отношений, которые позволят нам обсудить другие срочные вопросы, стоящие перед нами: стратегические наступательные ядерные вооружения, баланс обычных вооружений в Европе, разрушительные и трагические региональные конфликты, которые не дают покоя столь многим частям нашего земного шара, и уважение к человеческим и естественным правам, которые Бог даровал всем людям".

Соглашение по РСД не только обеспечивает ликвидацию целого класса ядерных вооружений, сказал я, но и предусматривает меры, гарантирующие его соблюдение. "Мы прислушались к мудрости старой русской пословицы: "Доверяй, но проверяй".

"Вы повторяете ее при каждой встрече", — заметил Горбачев. На что я ответил: "Она мне нравится".

После этого Горбачев высказал некоторые соображения, с которыми я согласился:

"Для всех, но прежде всего для двух наших великих держав, договор, текст которого находится на этом столе, открывает большой шанс, позволяющий выбраться наконец на дорогу в сторону от грозящей катастрофы. Мы обязаны использовать этот шанс сполна в совместном движении к безъядерному миру, который обещает нашим детям и внукам, и их внукам, и детям этих внуков полноценную счастливую жизнь без страха и бессмысленной траты ресурсов на средства уничтожения… Пусть 8 декабря 1987 года станет датой, которую занесут в учебники истории. Датой, которая обозначит водораздел, отделяющий эру нарастания ядерной угрозы от эры демилитаризации жизни человечества".

В соответствии с соглашением по РСД более чем тысяча пятьсот советских ядерных боеголовок должны были быть убраны из Европы, а все советские наземные ракеты средней дальности в Европе, включая ракеты "СС-20", подлежали уничтожению. С американской стороны все ракеты "Першинг-II" и крылатые ракеты наземного базирования вместе с примерно четырьмястами развернутыми боеголовками подлежали уничтожению, так же как и запасные ракеты с обеих сторон. В соответствии с соглашением каждая страна имела право совершать проверки на местах в другой стране, чтобы проверять соблюдение соглашения.

Это был первый в истории случай, когда какие-либо страны согласились не только приостановить производство ядерных ракет, но и уничтожить их.

На другой день Горбачев снова приехал в Белый дом, и мы пришли к согласию, что нашей следующей целью будет соглашение о 50-процентном сокращении стратегических ракет с обеих сторон. При встрече мы оба, я думаю, чувствовали, что участвуем в чем-то необыкновенно важном, и немного расслабились. Я рассказал ему, что собираю анекдоты о русских. У меня собралось довольно много таких, которые мне нельзя было ему рассказывать. Я рассказал один анекдот об американце и русском, которые спорили о соответствующих достоинствах своих стран. Американец сказал: "Гляди — в моей стране я могу войти в Овальный кабинет, стукнуть по столу президента и сказать: "Господин президент, мне не нравится, как вы управляете страной". На это русский ответил: "Я тоже могу это сделать". Американец переспросил: "Вы можете?", а его друг ответил: "Конечно, я могу войти в Кремль, стукнуть по столу генерального секретаря и сказать: "Господин генеральный секретарь, мне не нравится, как президент Рейган управляет своей страной".

Переводчик перевел шутку, и, когда дошел до кульминационной точки, Горбачев захохотал.

Затем я рассказал ему другой анекдот: о приказе, который был разослан всем полицейским, следящим за дорожным движением в Москве, и который требовал, чтобы впредь штрафы брались с каждого, кто превышает скорость, какое бы высокое положение он ни занимал. Однажды, продолжал я, генеральный секретарь покидал свой загородный дом. Обнаружив, что опаздывает на заседание в Кремль, он говорит шоферу: "Слушай, садись на заднее сиденье, а я поведу". В пути они промчались мимо двух полицейских на мотоциклах, и один из них погнался за машиной. Через несколько минут он вернулся обратно к другому полицейскому, который его спросил: "Ты оштрафовал его?" "Нет", — ответил полицейский. "Почему нет? Нам же сказали, что мы должны штрафовать независимо от служебного положения".

— Нет, этот слишком важный, — отвечает коллега.

— Кто это был?

— Не знаю. Я его не сумел опознать, но его водителем был сам Горбачев.

Он захохотал снова.

В оставшееся время визита наши команды заседали буквально круглосуточно и достигли значительного прогресса в определении принципов соглашения СТАРТ, которое Горбачев и я хотели подписать в Москве весной, хотя мы оба знали о нерешенных серьезных проблемах, в частности о том, как включить в это соглашение крылатые ракеты морского базирования. Среди всех ядерных ракет эти ракеты труднее всего поддавались подсчету и опознаванию — из космоса практически невозможно определить через спутники, выстрелит ли морской носитель ракет ядерными или обычными боеголовками.

На следующий день, перед самым полуднем, Горбачев опять приехал в Белый дом в последний раз, чтобы еще поработать над соглашением СТАРТ. Встреча закончилась, и мы пошли на ленч. По пути я сказал, что есть кое-что, что он может сделать и что будет иметь большое значение для улучшения американо-советских отношений, — это прекратить поставки советского вооружения в Никарагуа.

Когда мы пересекали лужайку перед Белым домом под нависшими серыми тучами, которые вскоре разразились дождем, Горбачев сказал, что он это сделает.

С опозданием на сорок минут встреча в верхах подошла к концу, Нэнси и я попрощались с Горбачевыми под легким дождем. "Ну наконец-то это закончилось, — записал я в дневнике в тот вечер. — Они уехали, и я думаю, что это была лучшая встреча в верхах из всех моих встреч с советскими руководителями".

84

25 января 1988 года в своем восьмом послании "О положении страны" я сказал, что надеюсь в течение последнего года пребывания у власти завершить дела с соглашением СТАРТ, с тем чтобы Советский Союз и Соединенные Штаты смогли начать сокращение ядерных боеголовок, которые мы нацелили друг на друга. Мы подошли близко к этому, но еще недостаточно близко.

Я считал, что положение страны в ту пору было довольно хорошим, и заявил об этом на совместном заседании обеих палат конгресса: страна наша сильна, экономика процветает, дух наш высок.

По всей стране занятость была рекордно высокой, правительственные расходы, налоги и инфляция сокращались. В военном отношении никто на свете нас не опережал. И самое главное — американцы были довольны положением страны и довольны собой.

Затем, с гордостью отметив достижения американцев, я особо выделил одного человека среди присутствовавших — поблагодарил Нэнси за то, чего она добилась в войне с запрещенными наркотиками, но в душе на самом деле я хотел сказать: "Спасибо тебе, Нэнси, за все, спасибо тебе за то, что уже почти сорок лет ты освещаешь мою жизнь".

За несколько дней до послания "О положении страны" я прочитал книгу Михаила Горбачева "Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира", в которой обрисовываются его цели по изменению структуры советской экономики.

Хотя он об этом прямо и не говорит, все же это был подробный перечень того, что натворил коммунизм, и его книга критиковала коммунизм так же, как и книги западных авторов. Это была своего рода эпитафия: капитализм одержал верх над коммунизмом.

Быстрые изменения, которые мы начали замечать во внутренней жизни Советского Союза при перестройке и гласности, были не единственным результатом развития событий, что давало свободному миру к началу 1988 года основание проникнуться оптимизмом.

Вскоре Горбачев объявит о своем решении уйти из Афганистана после восьми лет жестокой войны. В Польше люди, твердо намеренные освободиться от тирании, поднимались в последнем историческом стремлении к свободе, которое отметит начало конца советской империи, — и, конечно, это была "империя зла".

Вскоре треснет, а затем и рухнет Берлинская стена, и порабощенные нации Европы вступят в новую эру свободы.

Во всем мире силы коммунизма отступали как по теории домино, только теперь уже наоборот. Если перефразировать слова одного случайного попутчика, то мир говорил: "Мы видели будущее, и оно не работает".

В Никарагуа, несмотря на рискованный и недальновидный отказ многих наших конгрессменов поддержать "контрас", сандинисты проиграли битву за душу своей страны, и пройдет не так уж много месяцев — и свобода и демократия одержат там победу, а коррумпированные сандинистские "командантес" в скрывающих взгляд очках будут выброшены из министерских кабинетов.

В десятках других стран — от Латинской Америки до Филиппинских островов — произошло потрясающее возрождение демократии и экономической свободы. В 1981 году менее трети населения Латинской Америки жило в условиях демократии. К 1988 году их было уже 90 процентов. Состязаясь с нами в усилиях привнести еще больше свободы в свободный рынок, многие демократии по всему миру вели войну против излишнего государственного регулирования, высоких налогов, численно раздутых и деспотичных центральных правительств, высвобождая экономические силы на благо всех своих граждан.

Но все же нельзя сказать, что в мире к началу 1988 года уже не осталось нерешенных проблем.

В то время как мы вели переговоры с Советами о заключении соглашения о сокращении ядерных вооружений, способность производить ядерное оружие продолжала появляться у других стран — по некоторым сообщениям, у Пакистана, Тайваня, Израиля и, возможно, других стран. Китай вышел на рынок экспорта ракет, предлагая средства доставки ядерного или химического оружия на далекие расстояния.

В Панаме, хотя мы использовали много различных подходов весной 1988 года, мне не удалось убедить Мануэля Норьегу покончить мирным путем с его коррумпированным диктаторством. Президент Буш решил, что безопасность американцев, проживающих в Панаме, требует от нас помощи народу Панамы разделаться с преступным правлением и призвать Норьегу к ответу перед судом в Соединенных Штатах по обвинению в сделках с наркотиками. Я от всего сердца согласен с тем, что было сделано Бушем.

В 1988 году Ближний Восток оставался таким же змеиным клубком проблем, каким он был, когда я распаковывал свои вещи в Вашингтоне в 1981 году.

Хотя наш воздушный налет на Триполи несколько поубавил пыл государственного терроризма, направляемого оттуда, силы радикального исламского фундаментализма были на подъеме не только там, но и в других районах Ближнего Востока. Полковник Каддафи развернул ускоренную программу по разработке химического оружия, чтобы распространять свою революцию со всеми вытекающими последствиями для мира, у которого было достаточно оснований беспокоиться, каким станет следующий шаг этого непредсказуемого клоуна. Кровавая ирано-иракская война все еще бушевала; и, после того как Иран атаковал американские корабли, которые охраняли Персидский залив открытым для мореплавания, мы были вынуждены ответить соответствующим образом. Ливан был погружен в бессмысленные кровавые столкновения группировок в ходе гражданской войны, а Израиль и его арабские соседи по-прежнему держали у виска друг друга приставленные пистолеты.

Джордж Шульц много работал большую часть весны 1988 года, предпринимая новые усилия по достижению мира в этом регионе, предлагая помощь Соединенных Штатов по организации международной конференции, чтобы решить палестинскую проблему. Но, несмотря на его и мои призывы, премьер-министр Израиля Ицхак Шамир отказывался присоединиться к этим усилиям, а ООП и некоторые ее арабские союзники становились все более непримиримыми. Джорджу не удалось свести стороны вместе, и этим окончилась наша последняя инициатива по достижению мира в этом районе. Моя поддержка Израиля оставалась твердой, как всегда. На сороковую годовщину его основания мы подтвердили наши гарантии его безопасности, и я в очередной раз заверил Ша-мира в нашей поддержке. В то же время я по-прежнему старался укрепить американские связи с умеренными арабскими государствами, веря в то, что их сотрудничество поможет выработать надежное решение глубоко укоренившихся проблем региона. Но каждый раз, когда я пытался осуществить более сбалансированную американскую политику путем удовлетворения их просьб в отношении современных вооружений, я натыкался на противодействие друзей Израиля в конгрессе. Поэтому некоторые арабские страны начали обращаться к Китаю и другим странам за оружием. Продолжающееся строительство израильских поселений на оккупированных арабских территориях и жесткие израильские меры по подавлению арабских восстаний на этих территориях еще больше отдаляли перспективу мира на Ближнем Востоке. В течение восьми лет я придавал первостепенное значение проблеме достижения прочного мира на Ближнем Востоке, но в конце он ускользнул от меня, как ускользал от других американских президентов до меня.

Михаил Горбачев и я надеялись подписать соглашение СТАРТ во время моего приезда в Москву в конце мая. Хотя наши эксперты работали над этим всю весну, они не смогли разрешить оставшиеся проблемы, в частности затрагивающие крылатые ракеты морского и воздушного базирования. Эксперты говорили, что продолжают надеяться, что барьеры могут быть преодолены до того, как я покину свой кабинет, но мы не могли подписать соглашение СТАРТ в Москве.

Нэнси и я прибыли в Советский Союз 29 мая 1988 года. Во время остановки в Финляндии мы узнали, что сенат подавляющим большинством голосов ратифицировал соглашение СТАРТ после нескольких недель балансирования на грани провала, что создавало неуверенность в том, что мы с Горбачевым сможем ратифицировать документы, пока я буду в Москве.

Это был мой первый визит в Советский Союз, но моя четвертая и, наверное, самая памятная встреча с Горбачевым, в частности, потому, что мне была предоставлена возможность встретиться и пожать руку простым советским людям.

На нашей первой встрече один на один Горбачев вновь выразил свое желание расширить советско-американскую торговлю. Я был готов к этому. Я уже думал о том, что намерен сказать, когда он поднимет этот вопрос. Одна из причин трудностей в расширении торговли с вашей страной, сказал я, заключается в том, что многие члены конгресса так же, как и многие американцы, выступают против этого, поскольку считают, что СССР нарушает права человека.

Я выразил мысль, которая была высказана в письме ко мне от недавнего иммигранта в Америку. Американцы, писал он, собрались со всех уголков мира, но, как только они оказываются в Америке, они ассимилируются таким образом, который является уникальным в мире. Иммигрант может жить во Франции, говорил он, и не становиться французом. Он может жить в Германии и не становиться немцем. Он может жить в Японии, но не становиться японцем. Но любой человек из любой части света может приехать в Америку и стать американцем. "У наших людей самое разное происхождение, — сказал я Горбачеву, — но они объединяются, когда видят, что кого-то дискриминируют только за то, что он принадлежит к какой-то этнической группе или религиозному верованию".

Затем я поднял тему, которая занимала мой ум уже долгое время, — свобода религии в Советском Союзе.

"Это не то, что я предлагаю для переговоров, — сказал я ему, — это просто идея. Я не собираюсь говорить вам, как управлять вашей страной, но я понимаю, что вы, возможно, беспокоитесь о том, что если разрешите слишком многим евреям, которые желают эмигрировать из Советского Союза, выехать, то произойдет "утечка мозгов", потеря квалифицированных кадров для экономики. (По нашим расчетам, что-то около четырехсот тысяч или пятисот тысяч евреев желают покинуть Советский Союз.) Я понимаю, что тут могут возникнуть проблемы. Эти люди являются частью вашего общества, и у многих из них важная работа. Но вам никогда не приходило в голову, что если этим евреям разрешить молиться так, как они хотят, и учить своих детей еврейскому языку, то они, может быть, и не захотят покидать Советский Союз?

Именно так образовывалась наша страна, ее строили люди, которым не разрешалось в их стране молиться, как они хотели, и они приплыли на другой берег Атлантики и основали среди девственной природы американскую нацию. Уверен, что многие из ваших людей, которые просят разрешения уехать, не уедут, если они будут иметь свободу вероисповедания. Они говорят, что хотят уехать, но они русские. Я знаю, что они, должно быть, любят свою страну так же, как и другие русские. Так, как знать, если им разрешить открыть свои синагоги и молиться, как они хотят, они, может быть, решат, что им не надо уезжать, и проблемы "утечки мозгов" не будет".

Я сказал, что американцев очень ободряют изменения, происходящие в Советском Союзе, и они надеются, что эти изменения будут скоро закреплены в виде законов в рамках советской системы. И вдобавок ко всем тем изменениям, которые Горбачев совершил, сказал я, неплохо было бы разрушить Берлинскую стену. Ничто на Западе не символизирует разницу между нашим обществом и Советским Союзом больше, чем эта стена, сказал я. Ее уничтожение будет расценено как жест, символизирующий, что Советский Союз хочет вступить в широкое сообщество наций.

Ну а Горбачев слушал и, казалось, воспринимал мои рассуждения. По выражению его лица я знал, что ему не нравится кое-что из того, что я сказал, но он не предпринимал попыток резко ответить на мои слова. Оказали они какое-либо воздействие или нет — не знаю, но после этого советское правительство начало разрешать открывать все больше церквей и синагог, и, конечно, через некоторое время стена рухнула.

Оглядываясь назад, ясно видишь, что было какое-то взаимовлияние между Горбачевым и мной, из которого родилось что-то очень близкое к дружбе. Он был жестким и твердым при ведении переговоров. Он был русским патриотом, который любил свою страну. Мы могли спорить — и спорили — с противоположных идеологических позиций. Но при этом имело место такое ощущение друг друга, которое удерживало наш разговор на человеческом уровне, без ненависти или вражды. Мне нравился Горбачев, несмотря на то что он был преданным коммунистом, а я был убежденным капиталистом. Но он сильно отличался от тех коммунистов, которые были его предшественниками на вершине коммунистической иерархии. До него каждый из них клялся придерживаться марксистского курса на создание всемирного коммунистического государства. Он первым перестал приводить в действие советский экспансионизм, первым согласился уничтожить ядерное оружие, первым предложил свободный рынок и оказал поддержку открытым выборам и свободе выражения мнений.

Думаю, что Горбачев, придя к власти в марте 1985 года, продолжал бы идти по той же дороге, что и его предшественники, если бы коммунизм работал, но он не работал.

Когда я его встретил в первый раз осенью того года, он дал ясно понять, что всем сердцем верит в коммунистическую систему правления. Я понял из его высказываний, что он считает, что коммунизм плохо претворяли в жизнь, и в его намерения входит изменить характер этого претворения.

Я могу только гадать, почему в конечном счете он решил отбросить многие фундаментальные догмы коммунизма вместе с империей, созданной Иосифом Сталиным в Восточной Европе в конце второй мировой войны.

Возможно, метаморфоза началась, когда он был еще молодым, прокладывая себе путь наверх сквозь неэффективную и коррумпированную коммунистическую бюрократию, и видел жестокости сталинского режима. Затем, я думаю, достигнув вершины иерархии, он обнаружил, насколько плохо обстоят дела на самом деле, и понял, что должен быстро провести изменения, пока в Советском Союзе не воцарится такой хаос, когда уже нечего будет спасать.

Исходя из собственного опыта знаю, что есть такие аспекты управления страной, которые нельзя полностью оценить, пока по-настоящему не взял в свои руки рычаги управления, и думаю, что он, по-видимому, тоже обнаружил это. Возможно, для этого потребовалось узнать, что три процента земельных угодий в СССР, обрабатываемых крестьянами на своих подворьях ради своих нужд и для прибыли, дают сорок процентов мяса в стране. Может быть, уверенное выздоровление американской и западноевропейской экономики после спада в начале 80-х годов — в то время как коммунистические хозяйства застыли на месте — убедило его, что централизованное планирование и бюрократический контроль в советской экономике, как он писал в "Перестройке", лишали народ стимулов производить и стремиться к отличным результатам.

Семьдесят лет коммунизма привели Советский Союз к экономическому и духовному банкротству. Горбачев, должно быть, понял, что не может больше поддерживать или контролировать тоталитарную колониальную империю Сталина, выживание Советского Союза стало для него более важным. Он, по всей видимости, осознал угрозу экономического бедствия, угрожавшую его стране, и решил, что народ не может продолжать тратить столь много средств на оружие и гонку вооружений, которую, как я ему сказал в Женеве, мы никогда не позволим его стране выиграть. Я уверен, что трагедия в Чернобыле спустя год после того, как Горбачев стал первым лицом в государстве, также подействовала на него и заставила приложить еще больше усилий для разрешения противоречий СССР с Западом. И думаю, что на наших встречах я, пожалуй, помог ему понять, почему мы считаем угрозой для себя Советский Союз и его политику экспансионизма. Я, наверное, помог ему увидеть, что Запад угрожает Советскому Союзу в меньшей степени, чем он думает, и что советская империя в Восточной Европе не нужна для безопасности его страны.

Какими бы ни были его соображения, Горбачев обладал достаточным умом, чтобы признать, что коммунизм не работает, смелостью, чтобы бороться за изменения, и в конечном итоге мудростью, чтобы ввести зачатки демократии, свободу личности и свободное предпринимательство.

Как я сказал у Бранденбургских ворот в 1987 году, Советский Союз стоял перед выбором — произвести коренные изменения или откатиться на обочину исторического развития.

Горбачев увидел начертанную на стене надпись и предпочел перемены.

В ходе нашей первой беседы во время встречи в Москве он и я вновь взяли на себя обязательство сделать все от нас зависящее в последние месяцы моего пребывания у власти, чтобы достичь соглашения СТАРТ и сопутствующих соглашений по сокращению химического оружия и обычных вооружений в Европе, хотя я подчеркивал, что невозможно достичь какого-либо соглашения по ракетам большей дальности до тех пор, пока Советы не демонтируют огромную радарную установку, сооружаемую под Красноярском в нарушение Договора по ПРО. Несмотря на наши разногласия, дух соперничества на встрече отсутствовал. Хотя я и принялся за свою любимую тему озабоченности относительно прав человека и свободы вероисповедания, Горбачев даже не разозлился, как это бывало в прошлом. "Это была хорошая беседа и хорошее начало для встречи в верхах", — записал я в тот вечер в своем дневнике.

После моей беседы с Горбачевым Нэнси и я хотели пройтись по улицам Москвы и встретиться с кем-либо из москвичей. Наш сын Рон рассказывал нам про улицу Арбат, на которой полно магазинов и художников, выставляющих свои работы. "Это просто удивительно, как быстро улица оказалась забитой народом от тротуара до тротуара — теплыми дружелюбными людьми, отношение которых к нам было предельно дружественным, — записал я позднее в моем дневнике. — Помимо агентов из нашей секретной службы здесь же были люди из КГБ, но я никогда прежде не видел такого грубого обращения полиции с собственными согражданами, которые ни в коей мере не нарушали порядка". Господи, какое же это было наглядное напоминание, что я нахожусь в коммунистической стране. Перестройка перестройкой, но некоторые вещи не изменились.

Но, наверное, самым глубоким впечатлением, вынесенным мной во время этой и других встреч с советскими гражданами, было то, что они в целом ничем не отличались от людей, которых я видел всю свою жизнь на бесчисленных улицах Америки. Это были просто обычные люди, которые жаждут, я уверен, того же, что и американцы, — мира, любви, безопасности, лучшей жизни для самих себя и своих детей. Гуляя по улицам Москвы, глядя на тысячи лиц, я снова убедился, что не люди затевают войну, а правители, и люди заслуживают, чтобы у них были правительства, которые в ядерный век борются за мир.

На следующий день во время еще одной встречи с Горбачевым мы признали, что оба начали свои отношения, имея неправильное представление друг о друге, и что потребовались эти встречи один на один, чтобы установить доверие и понимание. Именно этого, подумал я про себя, я и старался добиться, когда послал первое письмо Брежневу в 1981 году, через несколько недель после покушения на меня.

В тот вечер Горбачевы пригласили нас на обед к себе домой в лесистую местность за пределами Москвы. Для отображения того вечера я буду полагаться на памятку, написанную для меня Джорджем Шульцем:

"Памятная записка для Президента

От Джорджа П. Шульца

Пока впечатления еще свежи, хочу записать для Вас мои мысли по поводу замечательного вечера, который Вы, Нэнси, О’Бай и я провели с Горбачевыми и Шеварднадзе. Обед в царском дворце, переоборудованном под дачу, был историческим событием между нашими двумя странами и заслуживает того, чтобы его зафиксировать для потомства.

Первое мое впечатление — оживленность разговора и непринужденность в общении во время вечера. Казалось, что Горбачев был твердо намерен сравняться с Вами, отвечая шуткой на шутку, и даже Раиса рассказала пару забавных историй, чтобы еще более оживить разговор. Трудно было обнаружить какие-либо признаки боевитости, сохранившиеся от трудных переговоров утром, или какое-либо желание вернуться к старым спорам. Действительно, Горбачевы и Шеварднадзе старались сделать все, что было в их силах, чтобы вечер оказался приятным. Похоже, что они были бы рады продолжать его и дальше.

Меня поразило, насколько глубоко подействовало на Горбачева несчастье в Чернобыле. Он сказал по этому поводу, что это огромная трагедия, которая обойдется Советскому Союзу в миллиарды рублей, и что с ней еле-еле удалось справиться благодаря неустанным усилиям огромного числа людей. Горбачев указал с искренним ужасом на опустошительные разрушения, которые произойдут, если атомные электростанции станут мишенями в войне с применением обычных вооружений, не говоря уже о масштабном обмене ядерными ударами. Он согласился с тем, что Чернобыль был "последним предупреждением", как назвал его в своей книге доктор Роберт Гейл. Из этого вечера явно вытекало, что Чернобыль оставил сильный антиядерный след в мышлении Горбачева.

Горбачев продемонстрировал нескрываемую гордость за ваши совместные достижения, упомянув, что соглашение по РСД является достижением для всего мира. Хотя Горбачевы говорили о хорошем освещении московской встречи в верхах в прессе в наших двух странах и во всем мире, они не смогли скрыть некоторой досады по поводу того, что западные средства массовой информации писали о нем самом и о его жене. Горбачев проявил интерес к дальнейшим дискуссиям с нами по региональным вопросам, а его шутка о грузинских нарядах для футболистов из бразильской команды, чтобы разгорячить их армянских соперников, была ироническим намеком на его крупные межнациональные проблемы внутри страны.

И последнее. Горбачевы рассказали кое-что о себе во время вечера. Явно настоящие поклонники балета, они с любовью вспоминали, как смотрели его в дни своего студенчества, стоя на галерке. Горбачев отметил, что он имел отношение к религии только дважды: его крещение, которого он не помнит, и недавняя встреча с церковными лидерами СССР. Его заявление, что он не нашел применения своему юридическому образованию, вызвало со стороны Раисы активную защиту в смысле указания на его успехи в жизни. Она также сказала Вам об ответственности и бремени руководителей. Оба выразили уверенное чувство национальной гордости в своих описаниях многообразия Советского Союза, замечаниях, которые представляются мне искренними и ненавязчивыми.

В целом, господин Президент, вечер был достойной кульминацией для Ваших четырех встреч в верхах с генеральным секретарем Горбачевым. О'Бай и я сочли за честь принять в нем участие".

Во время нашего визита в Москву произошло немало знаменательных встреч. Одна из них была, когда я остановил машину, чтобы пройтись с Нэнси по Красной площади в полночь, возвращаясь с обеда на даче Горбачева. Горбачев и я побывали на площади еще днем и поговорили там без формальностей с группой москвичей. И мне это так понравилось, что я захотел показать площадь Нэнси. Другой эпизод произошел вечером на балете в Большом театре с Горбачевыми. Мы вошли в этот знаменитый зал и были ошеломлены его красотой. Великолепие зала, выдержанного в красных и золотых тонах, элегантного и насыщенного деталями, превосходили лишь грация и элегантность танцующих. Когда мы стояли с Горбачевыми в правительственной ложе, с советским флагом с одной стороны и американским — с другой, оркестр исполнял "Знамя, усеянное звездами", я знал, что мир меняется. Слышать эту мелодию, которая олицетворяет все, за что наша страна выступает, столь волнующе исполняемую советским оркестром, было таким эмоциональным моментом, который невозможно описать. Вокруг нас были наши команды советников, экспертов и помощников, но, пока для нас давало представление по-настоящему одно из величайших культурных учреждений мира, официальные дела, по крайней мере на какое-то короткое время, не занимали наших мыслей.

Когда мы вернулись в Вашингтон, я послал письмо Горбачеву с благодарностью за гостеприимство и выражением удовольствия в связи с развитием наших отношений. В своем ответе Горбачев с этим согласился: "Действительно, наряду со значительными политическими результатами, нашим встречам в Москве было придано вдохновляющее человеческое измерение — не только в смысле того, что мы лично понравились друг другу, но также и в смысле более теплых отношений между нашими народами и их более правильного представления друг о друге. Важность всего этого превосходит даже советско-американский диалог".

85

Более тридцати лет я выступал на темы свободы и воли. Во время визита в Москву мне представился шанс сделать нечто такое, о чем я и не мечтал: Горбачев дал мне возможность выступить с лекцией перед группой самых одаренных молодых москвичей — в их числе находились и некоторые будущие лидеры Советского Союза — на тему о благах демократии, индивидуальной свободы и свободного предпринимательства.

В тот необыкновенный для меня день я попытался в течение короткого пребывания в Московском государственном университете изложить в общем виде философию, которой руководствовался всю свою жизнь.

У многих стран мира, сказал я, есть конституции, но почти в каждом случае они являются документами, в которых правительства указывают своему народу, что он может делать. У Соединенных Штатов, говорил я, такая конституция, которая отличается от всех остальных, потому что в ней народ указывает правительству, что оно может делать. Важнейшие слова в ней — "Мы, народ", ее важнейший принцип — свобода. Затем я рассказал кое-что о том великом экономическом движителе, который сделал Америку такой, какая она есть.

"Исследователи современной эпохи, — сказал я студентам, — это предприимчивые люди, мечтатели, преисполненные мужества, готовые пойти на риск, обладающие достаточной верой для того, чтобы постичь неизведанное. Главным образом благодаря этим людям и их небольшим предприятиям Соединенные Штаты добились нынешнего экономического роста. Они — основная движущая сила технической революции. И действительно, одна из крупнейших американских фирм, выпускающих персональные компьютеры, была основана двумя студентами колледжа, вашими сверстниками, в гараже за домом. Некоторые люди даже в моей стране, глядя на непредсказуемость, которая является сутью свободного рынка, видят в нем лишь ненужные потери. Что происходит с теми предпринимателями, которые терпят неудачу? Да, это случается со многими, особенно с теми, кто добился успеха. Часто по нескольку раз. И если вы спросите у них о секрете их успеха, они ответят, что главным секретом являются те знания, которые они приобрели в своей борьбе, то, чему научились на своих неудачах. Как для спортсмена на соревнованиях или для ученого, занятого поисками истины, опыт — главный учитель. Вот почему тем, кто занят планированием на уровне правительства, независимо от степени их подготовки, так трудно заменить собой миллионы людей, работающих день и ночь ради того, чтобы осуществить свои мечты…

Мы, американцы, не скрываем своей веры в свободу. По сути дела, это своего рода национальное увлечение… Свобода — это право ставить под сомнение и менять установленный порядок. Это постоянное революционное преобразование рынка. Это способность видеть недостатки и искать пути их исправления. Это право на выдвижение идей, над которыми будут смеяться специалисты, но которые найдут поддержку среди простых людей. Это право на претворение в жизнь мечты, право прислушиваться только к своей совести, даже если вы останетесь в одиночестве среди множества сомневающихся.

Свобода — это признание того, что ни один человек, ни одно учреждение или правительство не имеет монополии на правду, что жизнь каждого человека обладает бесконечной 24* ценностью, признание того, что существование каждого из нас в этом мире небессмысленно и каждый может дать что-то миру…

Ваше поколение живет в один из самых волнующих, обнадеживающих периодов в советской истории. Это пора, когда в воздухе чувствуется первое дыхание свободы и сердце бьется в ускоренном ритме надежды, когда накопленная духовная энергия долгого молчания стремится вырваться наружу. Я вспоминаю знаменитый отрывок в конце "Мертвых душ" Гоголя. Сравнивая свою страну с быстрой тройкой, Гоголь спрашивает, куда она несется. "Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик…", — пишет он.

Мы не знаем, чем закончится это движение вперед, но мы надеемся, что обещание провести реформы будет выполнено. Находясь нынешней весной в Москве, мы хотим надеяться, что май 1988 года, быть может, станет поворотным пунктом истории, что свобода, подобно молодому зеленому ростку над могилой Толстого, наконец расцветет на богатой, плодородной почве вашей культуры и вашего народа. Быть может, мы можем надеяться, что прекрасные звуки новой открытости будут звучать и впредь и приведут к новому миру, где будут примирение, дружба и мир".

Я очень сожалею, что мне никак не удалось взять с собой Михаила Горбачева в путешествие по моей стране. Я хотел полететь с ним на вертолете и показать, как живут американцы.

"Маршрут выберете сами, — сказал бы я. — Я не хочу, чтобы вы считали, что мы показываем вам потемкинскую деревню. Полетим туда, куда захотите…"

Затем, находясь в воздухе, я указал бы на обычную фабрику и показал автостоянку при ней, заполненную машинами рабочих. Потом мы пролетали бы над жилым поселком, и я сказал бы ему, что те рабочие живут здесь, в домах с лужайками и задними дворами, возможно, держа при этом на подъездной дорожке вторую машину или лодку, а не в бетонных кроличьих норах, виденных мною в Москве. И еще сказал бы: "Они не только живут здесь. Они владеют этой собственностью".

Я мечтал даже посадить вертолет в одном из этих поселков и пригласить Горбачева пройтись со мной по улице, и я бы тогда сказал: "Выберите любой дом, какой хотите. Мы постучимся в дверь, и вы сможете спросить людей, как они живут и что думают о нашей системе".

Величие Америки, конечно, не заключается в ее домах, автомобилях и материальных богатствах.

Демократия победила в "холодной войне" по той причине, что это была битва ценностей, битва между одной системой, которая поставила на первое место государство, и другой — которая на первое место поставила отдельного человека и свободу.

Не так давно мне рассказали о случае, иллюстрирующем это различие. По дороге в аэропорт американский ученый, летевший в Советский Союз, разговорился с местным таксистом, молодым человеком, который сообщил, что он все еще продолжает учиться. Ученый спросил: "Кем вы хотите быть, чем заниматься, когда кончите учебу?" Молодой человек ответил: "Я пока не решил". Когда ученый прилетел в Москву, его таксистом тоже оказался некий молодой человек. Случилось так, что он упомянул, что все еще учится, и ученый, говоривший по-русски, спросил его: "Кем вы хотите быть, чем заниматься, когда кончите учебу?" Молодой человек ответил: "Мне пока не сказали".

Битва идей и ценностей между Востоком и Западом не окончена. До этого еще далеко. Имея дело с Советским Союзом, мы должны оставаться бдительными и сильными. Я еще раз повторю: "Доверяй, но проверяй"

На этом пути нас ждут ухабы. Но, поговорив со смышлеными молодыми людьми в Москве и увидев, что происходит у них в стране, я не мог не испытывать оптимизма: мы — на пороге новой эпохи в политической и экономической истории мира.

С нетерпением ожидаю увидеть, к чему мы придем.

После поездки в Москву наши команды продолжали работу над договором СТАРТ, однако препятствий было слишком много. Это были не только сложные проблемы контроля за сокращением ракет морского и иного базирования, но и продолжавшийся отказ Советского Союза ликвидировать огромную РЛС, сооружаемую в Красноярске, в 2100 милях к востоку от Москвы.

К началу сентября, когда осталось четыре месяца до моего ухода из Белого дома, стало очевидно, что мы не разрешим все проблемы на пути соглашения СТАРТ до моей отставки. Горбачев прислал мне письмо с выражением своего сожаления и ретроспективным обзором того пути, который мы вместе прошли:

"Уважаемый господин Президент!

Пользуюсь поездкой в Вашингтон министра иностранных дел Э. А. Шеварднадзе, чтобы продолжить наш доверительный разговор.

В ходе одной из бесед в Москве прозвучала мысль о том, что, может быть, нам доведется встретиться в этом году еще раз — для подписания договора о радикальном сокращении стратегических наступательных вооружений в условиях соблюдения Договора по ПРО. К сожалению, эта наша общая цель отодвинулась во времени, хотя, я продолжаю верить, она остается достижимой, пусть даже за пределами нынешнего года.

В известной мере утешает понимание того, что действует договоренность сделать максимум возможного в остающиеся месяцы Вашего президентства для обеспечения преемственности, последовательности избранного нами принципиального курса. Помнится, Вы сказали, что сделаете все для сохранения конструктивного духа нашего диалога, и я ответил, что в этом наши намерения полностью совпадают. Это действительно так, и в этом источник больших надежд для наших двух народов.

После переговоров на высшем уровне в Москве прошло четыре месяца — срок короткий, если учесть те динамичные глубинные процессы, которые развернулись в международной жизни и заполняют календарь политической жизни СССР и США. И все же немало сделано для реализации совместно согласованной платформы дальнейшего поступательного развития советско-американских отношений. Уничтожены впервые в истории ядерные ракеты… ядерное разоружение утверждается и становится привычным делом.

В ряде районов мира начался процесс политического урегулирования конфликтов и национального примирения. Обогащается и человеческое измерение наших взаимоотношений, которому мы договорились уделять повышенное внимание. Простые советские люди продолжают постигать для себя Америку, пересекая ее походом мира, а сейчас, когда Вы читаете это письмо, проходит очередная встреча советской и американской общественности в Тбилиси.

Нам могут возразить, что и раньше, скажем, в 30-е или 70-е годы, отмечались подъемы в отношениях между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки. Но, думается, нынешний этап нашего взаимодействия отличается рядом существенных особенностей. Четыре встречи на высшем уровне за последние три года подвели под наш диалог хорошую базу, подняли его на качественно новую высоту. А с высоты, как известно, виднее и пройденный путь, и проблемы переживаемого момента, и открывающиеся перспективы.

Сложился уникальный механизм практического взаимодействия, подкрепленный принципиальными политическими констатациями и одновременно наполненный осязаемым содержанием. Этому способствовал главный подход, о котором мы условились еще в Женеве, — реализм, ясное понимание сути разногласий, упор на активные поиски возможных областей совпадения национальных интересов. Таким образом, сами себе мы бросили серьезный интеллектуальный вызов: рассматривать наши различия и многообразие не как основание для перманентной конфронтации, а как побудительный мотив к интенсивному диалогу, взаимному познанию и обогащению.

В целом нам удалось добиться неплохих результатов, начать переход от противоборства к встречной политике. И дело здесь, наверное, не только в откровенных и конструктивных личных отношениях, хотя, разумеется, личный контакт в политике — не последняя вещь. Перефразируя Ваше любимое выражение, можно сказать, что, общаясь друг с другом, больше узнаешь друг о друге.

И все-таки главная причина успеха нашей с Вами новой политики в том, что она отражает постепенно вызревающий баланс национальных интересов, который мы сумели в какой-то мере реализовать. В частности, на наш взгляд, она благоприятствует формированию новых подходов, нового политического мышления, прежде всего в наших двух странах. Но не только. Даже опыт самых последних месяцев показывает, что все большее число третьих стран начинает переориентироваться на наше позитивное взаимодействие, связывать с ним свои интересы и политику.

Может быть, это прозвучит как парадокс, но, как нам кажется, прочность уже достигнутого не в последнюю очередь связана с тем, как нелегко оно достигалось.

Видимо, не случайно совместно выработанное общее направление развития советско-американских отношений сейчас пользуется широкой поддержкой в наших странах. Насколько нам известно, оба Ваших возможных преемника поддерживают, в частности, ключевую задачу заключения договора о 50-процентном сокращении стратегических арсеналов СССР и США. Есть консенсус по этому вопросу и в советском руководстве. И все же не удалось продвинуть переговоры в Женеве к конечному результату. Тут я испытываю определенную неудовлетворенность. Складывается впечатление, что танго нам приходится танцевать в одиночку. Наш партнер как бы взял паузу.

В отдельном послании к Вам я уже останавливался на вопросе, затронутом Вами в письме от 12 августа, о соблюдении Договора по ПРО. Думаю, Вы согласитесь со мной в том, что было бы непростительно, если бы наши взаимные претензии относительно нарушений Договора по ПРО привели к подрыву того, что удалось сделать для выправления советско-американских отношений благодаря усилиям обеих сторон. Хотелось бы, чтобы визит Э.А. Шеварднадзе в США и его переговоры с Вами и господином Шульцем привели к возрождению действительно совместных усилий в деле достижения глубоких сокращений стратегических наступательных вооружений. У нашего министра есть мандат добиваться быстрого движения на этом архиважном направлении на основе взаимности.

Сегодня процесс ядерного разоружения объективно взаимосвязан с вопросами глубоких сокращений и ликвидацией асимметрий и дисбалансов в области обычных вооружений, полного запрещения химического оружия. Имеются солидные шансы продвинуться и здесь к договоренностям.

Уверен, что мы с Вами, господин Президент, можем внести дополнительный вклад в начавшееся урегулирование региональных конфликтов, и в частности в последовательное и честное соблюдение уже достигнутых здесь первых соглашений.

В Москве мы укрепили фундамент и для динамичного развития двусторонних отношений, помогли открыть новые каналы для общения между советскими и американскими людьми, будь то молодежь или творческая интеллигенция. Надо все эти добрые начинания воплощать в дела, и мы к этому готовы. Знаю Ваш личный глубокий интерес к вопросам прав человека. И для меня это — приоритетный вопрос. Мы, кажется, пришли к согласию, что с этими проблемами нужно разобраться глубоко, составить ясное представление о действительном положении как в США, так и в СССР. Движение по этой двусторонней улице началось и будет, надеюсь, оживленным.

Наши отношения — динамичный поток, и мы с Вами работаем над расширением его русла. Замедлить поток нельзя — его можно только перегородить или сменить ему направление. А это не отвечало бы нашим интересам. Конечно, политика — это искусство возможного, но только работой, динамичным диалогом мы реализуем то, что сделали возможным, а пока невозможное сегодня сделаем возможным завтра.

С уважением, Михаил Горбачев 20 сентября 1988 года".

Год спустя Горбачев объявил, что РЛС в Красноярске будет демонтирована. Еще через месяц министр иностранных дел Шеварднадзе, открыто признавая, что СССР был не прав, сказал, что эта установка, наземная станция, "равная по размеру египетским пирамидам", представляет собой, "если называть вещи своими именами, нарушение Договора по ПРО". В той же речи он принес извинения за советское вторжение в Афганистан.

Осенью того года я снова ступил на тропу предвыборной кампании, на этот раз агитируя избирателей за Джорджа Буша и Дэна Куэйла. Я хотел сделать все, что было в моих силах, чтобы обеспечить продолжение той политики, начало которой мы положили в 1981 году. В ходе выдвижения кандидатов мне приходилось соблюдать одиннадцатую заповедь и оставаться нейтральным. Но как только кандидатура Джорджа была утверждена, я приложил все усилия, чтобы помочь ему одержать победу. Я знал, что Джордж будет великим президентом.

В период после встречи на высшем уровне в Москве я в качестве президента общался с Горбачевым еще раз.

В декабре 1988 года, менее чем за шесть недель до того дня, когда Нэнси и я должны были покинуть Белый дом, он прибыл в Нью-Йорк для выступления в Организации Объединенных Наций, в котором он объявил о существенных сокращениях обычных вооружений стран Варшавского пакта.

За время, прошедшее после нашей последней встречи, появились новые признаки перемен в Советском Союзе и его разваливавшейся империи. То, что вначале было узкой струйкой "отказников", получивших разрешение выехать из Советского Союза, превратилось в поток; непрестанный советский экспансионизм в "третьем мире", похоже, сходил на нет; Куба, согласно достигнутому при посредничестве США урегулированию и, очевидно, под нажимом из Москвы, согласилась вывести свои войска из Анголы; Вьетнам вскоре должен был начать отводить свои вооруженные силы из Камбоджи; Москва больше не потакала ненасытному аппетиту Хафеза Асада в Сирии в отношении советского оружия и прекратила глушение передач радиостанций "Свобода" и "Свободная Европа".

Когда Горбачев прибыл в Нью-Йорк, я был озабочен его безопасностью.

Советские официальные лица выразили беспокойство тем, что в случае посещения им Соединенных Штатов может иметь место покушение на его жизнь на улицах Нью-Йорка.

Прежде чем мы сумели отреагировать и сказать, что большинство американцев благожелательно относятся к Горбачеву и что мы не считаем, что ему в нашей стране грозит опасность, нам было заявлено, что их беспокойство вызвано не опасениями того, что его попытается убить какой-нибудь американец, а тем, что в Москве возможна попытка переворота и — как его составная часть — попытка кого-нибудь из восточного блока убить его и представить покушение как дело рук американцев. Я не знаю, насколько это беспокойство советских лиц было обоснованным, но, чтобы предположить наличие у Горбачева врагов в коммунистическом мире, особой логики не требовалось. Люди из нашей службы безопасности были приведены в состояние повышенной готовности, но, насколько мне известно, во время пребывания Горбачева в Нью-Йорке никаких покушений на его жизнь не было. Все же я за него беспокоился: насколько твердо и быстро способен он проводить реформы без угрозы для своей жизни?

После нашей встречи в Нью-Йорке я записал в своем дневнике следующее: "Встретились с огромным успехом. Отношение лучше, чем на любой из наших прошлых встреч. Горбачев говорил так, как будто считает нас партнерами по созданию лучшего мира".

Горбачев, Буш и я встретились частным образом с участием наших переводчиков на Гавернэрз-Айленд в гавани Нью-Йорка, а затем собрались на ленч вместе с небольшой группой официальных лиц из обеих стран. Во время ленча, будучи теперь почти что посторонним, я с удовольствием наблюдал за началом знакомства между Горбачевым и Джорджем. Я испытывал добрые чувства по поводу этого: между ними, похоже, установилось взаимопонимание, внушавшее оптимизм насчет будущего.

И действительно, через полтора года упорных переговоров они придут к договоренности по ряду соглашений, включая первую фазу соглашения СТАРТ с использованием в качестве основы тех принципов, которые Горбачев, Джордж Шульц, Эдуард Шеварднадзе и я выработали еще з 1986 году в Рейкьявике, в той, выходившей окнами на море комнате.

В какой-то момент во время ленча Горбачев упомянул, что Джордж Буш в прошлом пилот ВМС, а Джордж Шульц, который тоже был там, служил в морской пехоте. Он в шутку сказал, что ощущает над собой количественное превосходство американских военных. Он не упомянул меня, поэтому я сказал: "Минутку! С одним из них вы все время имели дело". Он рассмеялся.

Затем мы втроем спустились к воде, где мы с Джорджем показали Горбачеву статую Свободы и очертания Нью-Йорка на фоне неба. Потом Джордж оставил нас одних, и мы отправились к причалу, чтобы попрощаться.

Мы вспомнили кое-что из того, о чем говорили во время нашей первой встречи в Женеве насчет важности установления доверия между нашими странами. Мы оба согласились с тем, что далеко продвинулись с тех пор.

Горбачев сказал, что сожалеет о том, что я не могу остаться на своем посту и завершить начатое дело, и мне пришлось признаться, что какой-то части моего "я" хотелось бы этого, но у меня огромная вера в Джорджа Буша, и я знаю, что страна в хороших руках.

Следующие недели пролетели быстро — много возни с упаковкой вещей, мое прощальное обращение, вереница банкетов и масса разных решений под конец.

Несмотря на призывы сторонников и мое собственное сочувственное отношение, я подтвердил свое решение не подписывать президентского помилования Джону Пойндекстеру, Бэду Макфарлейну и Оливеру Норту. Я по-прежнему считал, что надо дать закону осуществиться.

Для Нэнси и меня это был особенно насыщенный эмоциями момент. Восемь лет Белый дом был нашим домом. Люди со всей страны — сотрудники аппарата Белого дома и чиновники администрации — съехались в Вашингтон, чтобы войти в нашу комнату, и мы стали как бы одна семья. Теперь наступило время отправляться в дорогу, и у всех нас это вызвало чувство печали.

Я всегда думал о президентстве как об институте, который вверяется президентам лишь на временное попечение. Теперь мое попечительство подходило к концу, и самым тяжким тут было попрощаться с теми, кто помогал мне исполнять мои обязанности и всегда был рядом, чтобы оказать помощь в трудные лично для нас моменты.

В последний раз многие из этих талантливых и трудолюбивых людей пришли в Восточную комнату для окончательного прощания. Нэнси старалась поблагодарить каждого за прекрасную эмалевую шкатулку, преподнесенную ей, но не могла охватить всех. Мне это удалось в несколько большей степени. Вглядываясь в лица собравшихся, я не мог не думать о том, чем они жертвовали ради нас: столь частые случаи работы поздно вечером, много проведенных на работе вдали от дома выходных, поездки курьеров в любое время суток, нерегулярное питание, телефонные звонки посреди ночи, внезапно прерванные отпуска, пропущенные торжества по случаю дней рождения своих детей и еще многое-многое другое. За эти восемь лет мы пережили практически все жизненные подъемы и невзгоды. Мы прошли через это все вместе, и теперь наступило время прощаться. Как мне хотелось сказать каждому из них о том, насколько глубоко Нэнси и я признательны им и как много для нас значила их работа. Мы намеревались сделать это, когда покинули Восточную комнату. Но заиграл оркестр, и мы не смогли говорить о чем бы то ни было.

20 января я встал раньше обычного, немножко прибрался напоследок в своем кабинете, а затем прошел в Овальный кабинет.

Я был один в офисе. Написав записку Джорджу Бушу, я прикрепил ее к верхнему ящику письменного стола, который через несколько часов станет его столом. Записка была написана на листке из блокнота с отпечатанной вверху надписью: "Не расстраивайтесь из-за неудач". В ней говорилось:

"Дорогой Джордж!

У тебя будут моменты, когда тебе захочется воспользоваться именно этими принадлежностями. Тогда давай, пользуйся.

Джордж, мне дороги воспоминания о нашем общем прошлом, и я желаю тебе всего самого наилучшего. Ты будешь в моих молитвах. Да благословит Бог тебя и Барбару. Мне будет не хватать наших ленчей по четвергам.

Poн".

Все сотрудники моего аппарата подали прошения об отставке, вступившие в действие с 19 января, поэтому я не ожидал, что в это утро в Овальный кабинет придет кто-то еще. Но к тому часу, когда мы проводили наши регулярные заседания, в кабинет пришли Кен Дюберстайн, сменивший Говарда Бейкера на посту руководителя моего аппарата сотрудников, а также Колин Пауэлл, который в последний раз дал мне краткую сводку по вопросам национальной безопасности:

"Господин президент, — сказал он, — сегодня в мире спокойно".

Вслед за этим Марк Уайнберг, отвечавший за связи с прессой, привел, как он это столь часто делал на протяжении восьми лет, группу фотографов для последней съемки.

Они удалились, и я вновь остался один в Овальном кабинете. Я встал и двинулся к выходу. На полпути к двери я развернулся и в последний раз окинул взглядом Овальный кабинет. Затем вышел.

Я возвратился в жилую часть Белого дома, где вскоре для Нэнси и меня наступило время попрощаться с обслуживающим персоналом Белого дома, со всеми, кто ухаживал и заботился о нас на протяжении восьми лет, — от привратников и садовников до сантехников и поваров.

Еще через несколько минут в Белый дом прибыли Джордж и Барбара Буш и Дэн и Мэрилин Куэйл вместе с лидерами конгресса, которые должны были сопровождать нас на церемонию инаугурации.

В одиннадцать часов мы отправились в путь, чтобы попасть в Капитолий и совершить поездку по Пенсильвания-авеню. В полдень Джордж Буш прошел инаугурацию, став сорок первым президентом Соединенных Штатов. После того как он закончил свою инаугурационную речь и наша роль в церемониях была завершена, Джордж и Барбара прошли пешком вместе с Нэнси и мной под огромным куполом Капитолия, проводив до вертолета, который ожидал нас неподалеку от здания. И оттуда мы взяли курс домой.

ЭПИЛОГ

Дверь вертолета закрылась, и мы поднялись в воздух. Не говоря нам о своем намерении, летчик развернулся и сделал круг над Капитолием. Под нами открылась красочная панорама окрестностей: памятник Вашингтону, мемориалы Линкольна и Джефферсона, оркестры и колонны торжественного парада и огромные толпы народа. Все указывало на достоинства нашей системы правления и легкость, с какой она осуществляет мирную передачу власти.

А затем летчик срезал круг и опустил вертолет ниже. Мы кружили над Белым домом. Вот он весь, с его просторной зеленой лужайкой и искрящимися фонтанами. Я сказал: "Посмотри, дорогая, вон наш домик".

Мне сейчас трудно описать свои чувства. Они полностью отличались от тех, в прошлом, когда я смотрел на это здание с таким чувством благоговения. Теперь я смотрел на то, что было нашим домом в течение восьми лет. Нам была знакома каждая комната и каждый коридор, и у нас были самые теплые воспоминания о нашей жизни в этом прекрасном историческом здании. Теперь мы прощались с ним. Мы продолжали смотреть назад, пока дом не скрылся из виду. Мы долетели до авиабазы "Эндрюс", где должны были сделать пересадку, и увидели ожидавшее нас большое воинское подразделение, такую же большую толпу штатских и военный оркестр. Это была прощальная церемония, во время которой я произвел смотр почетному караулу и затем с каждым из солдат попрощался за руку. Оркестр заиграл национальный гимн, и мы поднялись в самолет, который в течение восьми лет значился в военно-воздушных силах под номером один.

Здесь нас опять охватили воспоминания. На этом самолете мы неоднократно облетели весь земной шар в буквальном смысле слова и много раз нашу страну. Когда мы вошли в самолет в этот последний раз, я заметил, до какой степени все, казалось, шло своим чередом, как всегда в эти прошедшие восемь лет, — Джим Кун находился в моем маленьком салоне, чтобы обсудить церемонию прибытия, которая нам предстояла в Калифорнии; Кен Дюберстайн, М.Б. Оглесби и Стью Спенсер совещались в салоне; Фрэд Райан работал над расписанием; Кэти Осборн и Дотти Деллинджер сидели за своими пишущими машинками; доктор Джон Хаттон предупреждал о вреде курения; Элейн Криспин, Джейн Эркенбек и Джек Куртманш разговаривали с Нэнси; Джим Хули говорил по телефону с человеком, руководившим встречей во время нашей следующей посадки; Марк Уайнберг объяснял фоторепортерам, что ожидается в международном аэропорте Лос-Анджелеса; Пэт Соуза фотографировал, а Билл Плант, Боб Абернети, Джин Рэндолл, Лу Кэннон, Сэм Дональдсон, Дейл Нельсон, Ли Мэй, Том Ферраро и Джерри О'Лейри разместились в пресс-салоне, предугадывая, какими будут мои высказывания, когда мы приземлимся. В полете были и некоторые члены семей наших сотрудников: Женни и Женьевива Райан (Женьевива родилась почти через месяц после этого полета, что позволяет считать ее самым юным пассажиром, когда-либо бывавшим на борту президентского самолета), Сидней Дюберстайн, Сьюзен Уинг (жена М.Б. Оглесби), Кэрол Кун и Шелли Осборн (дочь Кэти).

Но один человек отсутствовал — военный адъютант, который с полудня 20 января 1981 года всегда находился рядом со мной, располагая информацией, которая могла бы мне потребоваться в случае ядерного нападения. Сегодня этот офицер был с новым президентом.

Сегодня не будет никаких изменений в тексте речи в последнюю минуту.

Не будет никаких совещаний с помощником по национальной безопасности или телефонных разговоров с борта самолета с членами кабинета. Не будет подписано никаких законодательных актов, не будет проведено никаких пресс-конференций в заднем салоне, не будет никаких встреч с советниками в служебном салоне. Сегодня я мог не спеша смотреть из окон самолета на захватывающую красоту нашей земли — изумрудные горы Аппалачей, фермы и маленькие города Среднего Запада, гранитные пики Скалистых гор, суровые пустыни Юго-Запада и, наконец, широкую панораму городов Южной Калифорнии. Это и вправду "Америка прекрасная", и Бог в самом деле "простер благодать Свою на тебя". Я смотрел на дома внизу и с интересом думал о людях в тех домах. Стало ли им лучше, чем было восемь лет назад? Я надеялся, что да.

И все же, когда я думал о том, чего мы достигли, у меня было чувство, что не все завершено, что все еще остались дела, которые надо сделать. Нам необходима поправка к конституции, которая требовала бы сбалансированного бюджета. Изменения округов по выборам в конгресс стали позором национального масштаба, и требуется отказ от такой практики. Президенту необходимо иметь право на постатейное вето для пресечения ненужных расходов.

Я говорил ранее, что в Голливуде, если вы не умеете петь или танцевать, то становитесь выступающим с речами после обедов. Я не научился петь или танцевать в Вашингтоне, поэтому стал подумывать о том, чтобы вернуться туда и выступить, чтобы побудить людей оказать давление на своих представителей в конгрессе для принятия мер по этим вопросам.

В этот момент раздался тихий стук в дверь салона, и мне напомнили, что это наш последний полет на борту самолета номер один ВВС США. Нам сказали, что все, кто был на борту — сотрудники, пресса и агенты секретной службы, — должны собраться вместе, чтобы попрощаться до посадки. Последовали теплые рукопожатия, объятия со слезами и множество фотосъемок. Наконец было разлито шампанское и подняты бокалы. "Миссия закончена, господин президент, — произнес кто-то, — миссия завершена".

Еще нет, подумал я про себя, еще нет.

Рейган Рональд

Р35 Жизнь по-американски. Пер. с англ. — М.: Издательство "Новости", 1992. — 752 с., ил.

Заведующий редакцией Л.Д.Соболев Редактор А В. Карпов Художественный редактор И.А.Кирсанова Фоторедактор И. В. Каргушина Технический редактор Н.М. Блохина Корректоры С. А Жук, Л Ф. Уланова Технолог С. Г. Володина

ИБ 10433

Подписано в печать 12.05.91 г. Формат издания 70Х100/16. Бумага офсетная 70 г/м*. Гарнитура Банниковская. Уел. печ. л. 62,4. Уч. — изд. л. 44,12. Тираж 10000 экз. Заказ № 485. Изд. № 8836.

Набор, верстка, изготовление макета и готовых полос выполнены на редакционно-издательской системе HTS.

Издательство "Новости" 107082, Москва, Б. Почтовая ул 7.

Типография Издательства "Новости" 107005, Москва, ул. Ф. Энгельса, 46.

Ronald Reagan

An american life

SIMON AND SCHUSTER

NEW YORK LONDON TORONTO SYDNEY TOKYO SINGAPORE

Перевод: А.Н.Николаевой (Пролог и главы 1—22), Е.Б.Щабельской (главы 23–50), И.В.Гюббенет (главы 51–56), Р.С.Бобровой (главы 57–69), Е.Г.Соколова (главы 70–78), П.А.Развина (главы 79–85 и Эпилог)

© 1990 by Ronald Reagan

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form

© Боброва P.C., Гюббенет И.В., Николаева A.H., Развин П.А., Соколов Е.Г., Щабельская Е.Б., перевод, 1992

© Анохин В.В., художественное оформление, 1992

Примечания

1

Игра слов: mutual assured destruction (сокращенно MAD) — "взаимное гарантированное уничтожение"; mad (англ.) — безумный, сумасшедший. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Компания, владеющая сетью универсальных магазинов; один из магазинов этой фирмы.

3

Фронтир (букв, "граница") — представление о постоянно расширяющихся границах продвижения переселенцев на Запад; граница, рубеж между "дикостью" и цивилизацией.

4

Штаб-квартира Демократической партии в Нью-Йорке, символ политической коррупции.

5

Парафраз известной детской песенки.

6

"Айви лиг" ("Лига плюща") — лига, объединяющая семь самых престижных университетов Америки.

7

Парафраз слов Г. Д. Торо: "Тот, кто шагает не в ногу, слышит другой барабан".

8

"Юрика" по-английски — "Эврика".

9

Виски с содовой и со льдом.

10

Клуб болельщиков.

11

Высшее спортивное состязание.

12

Популярная юмористическая радиопередача с двумя ведущими.

13

По первым буквам английских слов "World of Chiropractic".

14

Касание мячом за лицевой линией поля противника, что приносит очко.

15

Десять колледжей, образующих футбольную лигу.

16

Серия радиопередач, в которых выступал Франклин Рузвельт.

17

Названия этих агентств передавались аббревиатурой, например, WPA (Works Progress Administration — Администрация по обеспечению работой). Автор сравнивает их с супом для малышей, макаронные изделия в котором изготовлялись в виде букв.

18

Путаница, недоразумение, "одно вместо другого" (лат.).

19

Известные американские бейсбольные команды.

20

Бег с препятствиями.

21

Атрофическое заболевание головного мозга.

22

"Ньюдилеры" — кружок молодых людей, последователей демократического "нового курса" президента Рузвельта; занимая ответственные посты в администрации Рузвельта, они проводили в жизнь его реформы, одновременно являясь источником новых идей.

23

Ночной клуб.

24

Молодежная женская организация.

25

Крупные клубы для преуспевающих бизнесменов и деловых людей.

26

Этими словами начинается конституция Соединенных Штатов Америки.

27

Игрок, подающий мяч и начинающий игру (бейсбольный термин).

28

Известный американский комик, звезда телевидения.

29

Ленин никогда не говорил таких слов. Рейгана ввели в заблуждение его советники.

30

Тридцатый президент США (1923–1929).

31

Начальные слова национального гимна США.

32

Известный в 30-х годах танцовщик и актер.

33

Известный комик, телезвезда.

34

По-русски — ОСВ (ограничение стратегических вооружений); по-английски — SALT (strategic arms limitation talks). По-английски — START (strategic arms reduction talks).

35

По-англ. "Molink" — сокращение от Moscow Link (связь с Москвой).

36

God (англ.) — Бог.

37

Мир тебе (иврит).

38

Имеется в виду конгресс США, состоящий из 535 членов — 435 конгрессменов и 100 сенаторов.

Content

Рейган Рональд Жизнь по-американски

Благодарность за помощь и содействие

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Из Диксона в Вашингтон

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Первый год. Новое начало

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Не сбиваясь с курса

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Ближний Восток, Ливан, Гренада

ЧАСТЬ ПЯТАЯ "Иранконтрас"

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Контроль за вооружениями: Женева — Рейкьявик — Вашингтон — Москва

ЭПИЛОГ

Примечания