Митрофанушка Дурасов

Марии Наумовне Виролайнен

Жарким майским днём 1794 года на пыльной, гудящей, звенящей, лающей, ржущей, грохочущей ярмарке Митрофанушка Дурасов изумлённо смотрел, как крутится колесом итальянский комедиант Пьетро по прозвищу Сальтофромаджо. Со взмокшим и торчащим хохолком, ротиком буквой «о» и вытаращенными глазами Митрофанушка был похож на брошенного в траву ерша. Яркий, будто язык пламени, жёлто-красный костюм плотно и неприлично обтягивал гибкое тело паяца, на поясе болталась полированная жёлтая палка с толстым концом, ею Пьетро грозил девушкам, смущённо выглядывающим из-за плеч пьяненьких мужчин, которые крутили усы и подбадривали артиста криком и хохотом: «Вот чёрт! Крутится, как чёрт! Чёрт бы его побрал! А-ха-ха!»

Митрофанушкина голова со слипшимися кудрями и рыжими бакенбардами высоко парила над весёлой толпой, окружавшей помост, на котором кривлялся Пьетро. Взрослого в Митрофанушке были только рост и возраст, а в душе и мыслях он оставался маленьким мальчиком и с утра до вечера только и делал, что изумлялся. Все его ровесники были женаты, служили в Петербурге — вот как Андрюша Бердюкин, например (когда он с молодой женой приезжал в родительское Коньково, его встречали колокольным звоном и сбегалась вся деревня); Митрофанушка же безмятежно жил в своих Подъёлках с бабушкой Александрой Степановной, ходил в церковь, перебирал с девками ягоды, читал «Экономический магазин», ездил обедать к Киприану Ивановичу Бердюкину и совершенно не мог себе представить другого существования. «Митрофанушка, ты что застыл?» — спрашивала бабушка внука, уставившегося в потолок, засиженный мухами и тараканами, или внимательно разглядывающего свои перепачканные чернилами руки и рукава. «Бабушка, я изумляюсь! В “Магазине” пишут, что если в медный таз положить гороховые листья и оставить на ночь, то туда залезут все насекомые, которые водятся в доме! А если смешать яйцо со спиртом и потереть чернильное пятно, оно исчезнет. Изумляюсь!» Митрофанушка изумлялся жучку с сине-зелёной спинкой, кучеру, задушевно тренькающему на балалайке, бодливому козлу, который кидался на простой народ, а при виде господ почтительно вставал бочком и вежливо нюхал бабушкины розы. «Странненький» и «блаженненький» — говорила про Митрофанушку Александра Степановна. «Что с ним будет, когда помру? Кто защитит сироту? Вся надежда на Киприана Ивановича».

На помост вскочила лёгкая как пёрышко пастушка в пёстром платьице, с бубном, затанцевала, запрыгала. «Ах!» — закричал изумлённый Митрофанушка. В толпе засмеялись. На Митрофанушку пялились не меньше, чем на артистов, — так необычно выглядел этот похожий на исполинского младенца голубоглазый пухлый барин, громко и непосредственно «изумляющийся» всему, что происходило на сцене, и невольно повторяющий жесты паяца, подаваясь вперёд, назад, вбок и давя ноги зевакам, которые кричали ему: «Медведь!»

Пьетро-Арлекин проголодался — сделал жалобную мину и принялся тереть свой живот. Потом замер и стал вращать глазами. Зажужжали мухи — это паяц жужжал сквозь сомкнутые зубы. Вот он совершил прыжок и схватил одну муху, нет — упустил! «Ах!» — кричит Митрофанушка. Паяц грозит кулаком в небо. Вот ещё прыжок, и ещё! Поймал муху! Рассмотрел внимательно и — засунул себе в рот! Блаженно прищурился, пожевал, проглотил, дёрнувшись всем телом, замер и снова сделал несчастную голодную мину. Пастушка, пританцовывая, стала обходить толпу с протянутым бубном. В бубен кидали монеты, она их ловко подхватывала и порхала, как бабочка. «Василий, кошелёк подай!» — закричал Митрофанушка кучеру, который по бабушкиному приказу зорко следил за барином и держал при себе его деньги. Бородатый казначей выдал барину две медные монеты.

В Коньково, в белокаменной церкви Рождества Богородицы шла литургия. Золотые луковки мутно светились у грозовых облаков, дул тёплый ветер, вокруг колокольни металась стайка чёрных стрижей. «Со страхом Божиим и верою приступите!» — пробасил дьякон отец Евстохий. Митрофанушка рухнул в земном поклоне. Рухнул и заснул, потому что устал от усердной молитвы: сначала он слёзно просил Бога упокоить в блаженном и отрадном месте души родителей, которых не помнил и знал лишь по бабкиным рассказам и портретам в гостиной, потом просил послать старенькой Александре Степановне безболезненную, непостыдную и мирную христианскую кончину (чтобы никакой татарин не срубил бы кривой саблей её милую трясущуюся голову в кружевном чепце), потом молился о плавающих и путешествующих (чтобы кораблик не били волны и путника не замела метель). Священник отец Евпсихий благодушно смотрел на Митрофанушку, который мирно похрапывал, подложив под голову кулаки и подняв широкий зад. Александра Степановна, сокрушённо качая головой, вспоминала, что в точно такой позе внучок засыпал, когда был маленьким. «Тело Христово примите, источника бессмертия вкусите», — подпевала она дрожащим голоском. «Странненький, блаженненький. Вот актёров итальянских притащил. Корми их теперь. Фигляр на чёрта похож. Как бы чего не украл. И Коломбине этой доверять нельзя. Кланяется, улыбается, а сама глазами так и зыркает по сторонам. Надо завтра же их отправить к Киприану Ивановичу». «Причащается раб Божий Киприан драгоценного и святого Тела и Крови Господа», — гудел отец Евпсихий. Большой, как гора, Киприан Иванович с толстым носом и круглым животом, на котором лопался праздничный зелёный кафтан, придававший своему хозяину сходство с надувшейся жабой, широко разевал рот, принимая причастие. Солнце заглянуло в церковь, его лучи, как скрещенные шпаги, упали на спящего Митрофанушку, и над ним образовался упёршийся в купол золотой столб света, в котором весело кружились пылинки.

За обедом Киприан Иванович объявил, что завтра в его театре будет представлена новая пьеса — «Арлекин на Луне»: в роли Арлекина — Миня, Михаил Телегин, Коломбины — Нюта, а Панталоне будет изображать длинноносый Понс. В прежние времена Понс был учителем Андрюши, единственного сына Киприана Ивановича. Когда Андрюша вырос, Понс, не зная, куда себя деть, остался приживалой у Бердюкина и усердно выполнял самые важные поручения благодетеля, а именно: читал газеты его супруге Настасье Петровне, похожей на свинью с совиным клювом вместо пятачка, писал под диктовку письма, составлял партию в дурака, переводил с французского комедии и безжалостно их коверкал для бердюкинского театра. Во время представлений Понс суфлировал, выставляя из будочки своё изрытое оспинами лицо с близко посаженными глазками, на которые в свою очередь были посажены мутные очочки. Иногда он «пробовал себя на сцене» — особенно ему удавались роли идиотов и похотливых стариков.

После обеда бабушка пошла с Настасьей Петровной калякать и дремать в мягком кресле, а Митрофанушка — гулять по огромному бердюкинскому парку, который казался ему волшебной страной, где на каждом шагу творятся чудеса. Киприан Иванович всё устроил романтично, «как в самой природе»: вокруг прудов, затянутых ряской, стояли жёлтые ирисы, повсюду журчали ручейки, дорожки, вымощенные разноцветными кирпичиками, пробегали через лужайки, где паслись белые козочки, потом плутали в таинственных чащах, где шелестели и сплетались ветками дубы и клёны, потом вдруг, делая сюрприз, выходили к роскошным цветникам и оранжереям, или к деревянным резным беседкам в русском вкусе, или к античным ротондам, или к фонтанам с мраморными рыбами, амурами и психеями. Добренький Киприан Иванович разрешал Митрофанушке свободно гулять по парку и всегда приставлял к нему человека, который должен был незаметно красться за «странненьким» и следить, чтобы он не свалился в пруд или чего-нибудь случайно не сломал.

Зачарованный Митрофанушка тихо шёл и прислушивался, как трещат ветки под копытами прячущихся за деревьями фавнов, как фыркают кентавры (это чихал Савелий), как дриады перешёптываются в кронах деревьев. Тропинка вывела его к знаменитому бердюкинскому амфитеатру, где в хорошую погоду давали представления. Митрофанушка посидел на тёплых мраморных ступенях, помечтал, пошёл дальше. Пройдя через берёзовую рощицу, оказался у грота с Венерой. Перед гротом была маленькая сцена, перед сценой под восточным навесом — голубая софа, на которой возлежал огромный Киприан Иванович. Восемь позолоченных львиных ног жалобно поскрипывали под тушей Бердюкина. На сцене прыгала Нюта в жёлтом платьице с чёрными пятнышками, на голове у неё качались высокие перья. Она исполняла танец какой-то птицы. «Выше, Нюта! Ещё выше! Прыгай, голубушка! Выше, красавица!» — кричал ей с софы Бердюкин. Нюта часто дышала и была похожа на мечущуюся в клетке канарейку. Митрофанушка замер, Савелий сел под дерево, Нюта прыгала, а Киприан Иванович, откинув голову, громко храпел.

Пьетро Сальтофромаджо с длинным горбатым носом и драматически изломанными бровями сидел за столом, уставленным тарелками с остывшей едой. Сложив на груди руки, выставив вперёд свой острый подбородок, он злобно и устало обводил глазами комнату, в которой поселил его «этот странный барин Дураццо». Карлотта чинила бубен. Время от времени она им встряхивала, и всякий раз Пьетро вздрагивал от резкого звона и сжимал длинными пальцами свой бледный лоб. Дела их были плохи — жизнь пошла по сценарию заурядной комедии: Арлекин и Коломбина, полюбив друг друга, сбежали от Панталоне, то есть сеньора Казасси, хозяина знаменитого театра и любовника Карлотты.

Несколько лет назад Казасси привёз в Петербург труппу итальянских актёров. Гастроли шли блестяще, сборы оказались неожиданно большими. Успехом все были обязаны в первую очередь Пьетро: его виртуозные пантомимы и акробатические трюки производили потрясающее впечатление на зрителей, которые оказывались полностью захвачены действом, теряли чувство реальности и даже забывали, где, собственно, находятся. Однажды во время спектакля загорелась декорация. Арлекин, только что заносчиво хваставшийся любовными победами, молниеносно принял образ испуганного дурака, стал комически метаться, срывая горящую ткань и затаптывая огонь. Бригелла, смертельную бледность которого скрывали пышные усы и борода, выбежал на сцену и подал Арлекину ведро с водой. Паяц залил дымящиеся тряпки. Оставшиеся капли полетели в толпу. Все засмеялись. Никому и в голову не пришло, что это не часть комедии, а настоящий пожар, и актёр своей отчаянной импровизацией только что спас от гибели в давке десятки людей. Казасси панически боялся, что после этого неприятнейшего инцидента театр потеряет добрую репутацию. На следующий день Пьетро повторил своё «лаццо с огнём», дабы никто не усомнился в том, что все эти опасные трюки тщательно продуманы и вписаны в сценарий. На этот раз он незаметно поджёг бумажную звезду, которая на нитке спустилась к нему с неба. Пока звезда совершенно безопасно горела, Арлекин «в ужасе» метался с ведром по сцене, обливая как себя, так и стонущих от хохота зрителей.

Удрав из театра, Карлотта прихватила шкатулку Казасси с ценными вещицами, которые, как она полагала, причитались ей за старание и все оказанные услуги. Некоторое время влюблённые жили, продавая краденое добро. Выступления паяца-одиночки, пусть даже очень талантливого, дохода не приносили. У него не было красивых декораций, его уникальные обтягивающие костюмы, которые он сам придумал и сшил для своих акробатических трюков, обветшали. После отягчённого кражей бегства от Казасси Пьетро боялся показываться в Петербурге, он выступал на провинциальных ярмарках перед людьми, которые ничего не смыслили в искусстве комедии и радовались в первую очередь фокусам, прыжкам и непристойным шуткам.

Когда деньги стали заканчиваться, итальянец решил убраться из России: сначала навестить родителей в деревне на берегу озера Лугано, у подножия Монте Дженерозо, где делают лучший в мире козий сыр, а потом ехать в Париж и там играть — уже не для народа на грязной площади, а для графов, во дворцах. Набрать свою — сильную — труппу; пригласить туда самых смелых, талантливых и разносторонних, тех, кто в своей игре сможет совместить искусство актёра, певца, акробата; выйти за пределы избитых сюжетов, найти новые темы, новые образы, новые способы выражения — вот о чём мечтал Сальтофромаджо. Полёты на драконах, оживающие портреты и невероятные превращения сразят и потрясут благодарную публику. Он станет богат и знаменит. Он будет веселить королей!

Коломбина встряхнула бубном. Хмурясь и морщась, Пьетро думал о предстоящем путешествии, о грязи, о дожде, об усталых лошадях и скверных трактирах с холодными постелями и заплесневелыми простынями. Итальянец не выносил сырости, после сна в таких постелях у него начинали ныть локти и колени, и каждое движение, каждый прыжок сопровождался болью. Путешествие на корабле было не по карману.

«Где взять деньги? Кажется, этот Дураццо не на шутку влюбился в Арлекина с Коломбиной... Наверно, бедолагу в детстве уронили, головой стукнули. Думал бабку обрадовать. Мы её только напугали. Завтра нас, конечно же, попросят уйти подобру-поздорову. А как нужны деньги!» Козёл сунул голову в окно. Пьетро скормил ему кусок хлеба. Карлотта нацепила на мощные рога два розовых банта.

На следующий день Митрофанушка, не веря своему счастью, вёз гостей на спектакль к Бердюкину. Сейчас он покажет Киприану Ивановичу настоящих итальянских актёров! Как порадуется Киприан Иванович! Как всё будет хорошо и интересно! Лошадки резво бежали, колокольчик звенел, Митрофанушка хлопал ресницами, Пьетро учтиво ему улыбался и скучающим взглядом обводил бесконечные ровные дали. Карлотта пела песенку. На голубом ещё небе поблёскивал месяц.

Бердюкин принял гостей в хлеву: сидя на крепком табурете, кряхтя и раскрасневшись, он доил корову. Вокруг столпился народ, все с благоговением смотрели, как сквозь пухлые кулаки бьют белые струйки. Киприан Иванович подал Сальтофромаджо стакан парного молока.

Над амфитеатром повисла огромная луна. Внутри луны горел фонарик. В траве стрекотали кузнечики и перемигивались светляки. Деревья таинственно шелестели. Киприан Иванович, его супруга, гости и родственники приготовились смотреть представление. В первом ряду сидели дети с корзиночками, в которых было что-то вкусное.

Михаил Телегин понравился Пьетро. Он хорошо чувствовал себя на сцене, двигался смело, говорил искренне. Коломбина-Нюта обманула влюблённого бедняка Арлекина и стала танцевать с богатеньким Панталоне — бездарным и нелепым Понсом. Телегин закричал, что отныне он гражданин Луны, потому что только на Луне есть справедливость, истинная любовь и равенство всех людей; там нет чинопочитания, коварства и жадности, там ценят человека за ум и доброе сердце, а не за высокое происхождение и богатство. Киприан Иванович согласно кивал головой.

Панталоне, обращаясь к публике, стал высмеивать Арлекина. Понс не верил, что Миня летал на Луну. Дети были недовольны маловерием Понса, кидали в него орехами и кричали, что Арлекин не врёт. Кто-то попал Понсу в глаз. Панталоне встал, как столб, достал платок и принялся тереть лицо. Зрители затопали. Нюта, чтобы исправить положение, стала кружиться вокруг столба, подпрыгивать, дуть на него и нежно утешать. Это позабавило публику, но Понсу не помогло. Спектакль был на грани срыва. «Господин Сальтофромаджо, сейчас нужно палкой побить Телегина!» — взволнованно сказал Митрофанушка. Пьетро, с презрением наблюдавший за происходящим на сцене, вдруг выпрямился, как пружина, и через мгновение оказался рядом с Арлекином. Он грозно посмотрел на бердюкинцев и вдруг состроил мину, которая придала ему удивительное сходство с чёртом. Все охнули и замолчали. Несколько скользких ужимок, ловких прыжков — и Понс был устранён со сцены, а Пьетро полностью захватил внимание зрителей. Теперь это он был желчным и жестоким Панталоне, грозил невидимой палкой и кричал, что если Арлекин не прекратит свои безумные речи, то его отправят в сумасшедший дом. Телегин, испуганный, изумлённый, восхищённый появлением настоящего Панталоне, вдруг ощутил себя подлинным Арлекином. «Поверьте, на Луне люди счастливы! Я там жил! Лунный император назначил меня своим визирем! Я спустился на землю, чтобы поведать о лунной жизни. Там нет места страданию. Там — царство добра и истины!» — «Бред! Бред! Ты бредишь, — кричал Панталоне резким птичьим голосом, потрясая палкой и коверкая русские слова, — вот я тебя проучать и ты забываете этот нелепица! Вот тебе! Вот и вот! Ты несчастный дурак, а не визирь! Коломбина, смейся над ним!» Телегин, видя, что пьеса несколько съехала с намеченной колеи, пустился импровизировать — комически упал, схватился за голову, задрыгал ногами и застонал: «Голубчики, отцы родные, заступитесь! Как больно бьётся проклятая палка! Пропадает моя головушка! Спаси меня, матушка! Меня гонят злые люди! Но я забыл, что я сирота! Нет, я визирь! Почему визирь? Император! Я лунный император!» Взрослые зрители хохотали, дети всхлипывали, жалея Арлекина, потом смеялись сквозь слёзы. Телегин величаво прошёлся по сцене, потом скукожился: «О, меня бросила возлюбленная Коломбина! Я хочу себя убить! Я больше не дышу. Прощайте! — Арлекин зажал себе нос двумя пальцами и приготовился умирать. — Нет! Ничего не получается — воздух заходит через зад! О, бедный правитель Луны!» Пьетро с тонкой улыбочкой смотрел на Арлекиновы кривляния. В его глазах Миня читал одобрение. Итальянец был доволен Миней — в игре Телегина угадывались движения взволнованной души, страдание, мятеж, вдохновение. Сальтофромаджо был убеждён — ничто так не украшает фарс, как намёк на подлинную трагедию; буффонада в сочетании с волнением и слезами заставляет смеяться громче; шутовство становится ярче на фоне несчастья — и наоборот; способность заставить зрителя смеяться и плакать одновременно — это высшее проявление актёрского мастерства. Пьетро не знал, чем именно заканчивался вариант знаменитой пьесы, которую разыгрывали у Вердюкина. Побив Арлекина, он показал зрителям несколько гимнастических трюков и лаццо с мухой, намекнув, что представление окончено и всем пора ужинать.

Зрители кричали и хлопали. Демонический шут спрыгнул к детям и занёс над ними невидимую палку. Дети охнули. В мгновение ока чёрт превратился в бедного доброго дзанни, стал ловить мух над кудрявыми головками и жадно их поедать. Мухи жужжали у него во рту и щекотали живот изнутри, заставляя уморительно дёргаться. Дети протянули Пьетро свои корзиночки. Закатывая глаза и мыча от удовольствия, шут ел сладости и целовал детские ручки.

Киприан Иванович был в неописуемом восторге. Он стал дурачиться и тоже изобразил Панталоне: потрясая своей тростью, побежал тяжёлой походкой за Миней Телегиным, ударил его по спине, погрозил пальцем и подарил рубль. Морщась, Миня низко поклонился. За ужином Бердюкин угощал Пьетро лучшим вином, Карлотте подарил блюдо с чеканкой и борзую и в конце концов сердечно пригласил артистов пожить в Коньково и поучить людей высокому искусству комедии. Пьетро и Карлотта склонились в поклоне. Настасья Петровна недружелюбно глянула на Коломбину.

* * *

В бердюкинской библиотеке Митрофанушка, охая и ахая, рассматривал альбом с видами Италии. Изумлялся античным развалинам, горам и морю, по которому шли кораблики.

— Это самая красивая страна на свете! Мне жаль того, кто не видел Италию! — говорил Пьетро, магнетически глядя в голубые глазки Митрофанушки.

— Господин Сальтофромаджо, возьмите меня с собой! А то как же я увижу Италию?

— Путешествовать очень разорительно, мой дорогой друг.

— Вот беда-то...

Пьетро нашёл у Киприана Ивановича редкую книгу со сценами из итальянских комедий, представленных во Франции во время правления Генриха III.

— Что вы видите на этот картинка, мой дорогой друг?

— Арлекин едет на осле с копьём наперевес. На голове котёл. Осёл тощий, дряхлый. Задрал голову и ревёт. Написано по-французски: «Подобно рыцарям Круглого стола, я еду прославлять имя прекрасной дамы Франчискины». Над Арлекином все смеются, собака лает, капитан Орасио знаки непристойные показывает.

— Бедный Арлекин! Он видит себя благородным рыцарем, которого ждут великие подвиги, а на деле это всего лишь жалкий смешной безумец. Кого вам напоминает этот Арлекин? Хитроумного идальго Дон Кихота, не правда ли?

— Конечно! Мы с бабушкой читали во французском переводе.

— С бабушкой?

— С бабушкой...

— Сервантес, создавая Дон Кихота, вспоминал Арлекина из итальянской комедии, которую он видел во Франции. Дон Кихота ему подарила комедия дель арте. Читали ли вы с бабушкой Данте?

— Нет, господин Пьетро.

— Вот Данте. Инферно. Канто двадцать первый. Аликино, Калькабрина, Барбариччья, Граффиканте, Фарфарелло, Либикокко. Драгиньяццо, Чириатто, Рубиканте!

— Что это вы, господин Пьетро, — колдуете? Наколдуйте мне денег для путешествия!

— Мой друг, это имена чертей, которые гуляют в аду среди кипящей смолы, кривляются, дерутся и ведут себя совершенно как шуты на карнавальной площади. Великие писатели и поэты вдохновлялись итальянской комедией, и в будущем — я уверен — какой-нибудь русский сочинитель полюбит Арлекина и напишет о нём прекрасную повесть. На праздничной площади или в театре он увидит жалкого носатого шута, который, потешая публику, кривляется, хвастается, каламбурит, но при этом — жаждет высокой любви, смело говорит всю правду о человеке и ратует за справедливость. Он будет плакать сквозь смех и смеяться сквозь слёзы. Он войдёт в сердце поэта и останется там навсегда.

На улице послышались крики. Пьетро высунул нос в окошко. Вердюкин в окружении испуганной дворни орал на Миню Телегина. У Киприана Ивановича лицо было красное, как кирпич, кулаки сжимались, щёки тряслись. Рядом плакала Нюта в птичьем платьице, с перьями на голове. Миня, театрально жестикулируя, что-то запальчиво объяснял барину, издали было похоже, что это лунный император призывает людей стать добрыми и справедливыми. Вердюкин замахнулся тростью и ударил Миню по лицу. Пьетро захлопнул окно.

— Жизнь — это самая смешная комедия. Аликино, Фарфарелло, Рубиканте, пошлите Дураццо деньги! Помогите мне убраться из России!

* * *

Целое лето Пьетро учил бердюкинскую дворню играть комедию дель арте. Все соседи и родственники Киприана Ивановича были оповещены, что скоро в амфитеатре дадут лучшее представление, которому столичные театры позавидуют. Постановка знаменитого итальянца Сальтофромаджо! Он же — в главной роли! Все с нетерпением ждали премьеру.

Пьетро привязался к Телегину. Видя его рабское положение у Бердюкина, он жалел, что молодому таланту суждено увянуть, не раскрывшись, в косном мирке тупоумного помещика. Итальянец щедро делился с юношей секретами своего мастерства, старательно преподавал ему навыки импровизации и главное — внушал, что за всеми буффонными трюками и дурачествами должны стоять «высокие идеи». Миня не совсем понимал, о каких именно высоких идеях говорит Сальтофромаджо, но интуитивно придавал своей игре ту двусмысленность, которую итальянец хотел видеть в пьесах. Сквозь его шутовство пробивалось сильное чувство — дурак говорил серьёзные, важные вещи о несовершенстве человека, о его слабостях, глупостях и надежде на лучшую жизнь.

Пьетро ставил комедию выше трагедии. Трагедия однозначна — там люди страдают и погибают, побеждённые злой судьбой. В комедии тоже страдают, но злодейка судьба одурачена, ведь повсюду смех. Шут, на которого обрушиваются несчастья, не только смеётся сам, но и смешит весь свет. В смехе — мудрость и сила маленького человека, бедного дзанни.

Пьетро учил Телегина свободно выражать свои чувства на сцене, ибо сцена для того и существует, чтобы раскрывать сокровенное и высказываться, никого не боясь, — ведь с шута взятки гладки: глупо возмущаться дураком, тем более что за все слова и выходки он бит, унижен и осмеян. А ещё итальянец учил не бояться быть смешным и жалким: «Сильному не страшно показаться слабым. Умный не боится дурачеств. Смеясь над собой, то есть высмеивая своего героя, актёр смеётся над всем человечеством, ибо главные черты комических персонажей — глупость, алчность, тщеславие — свойственны любому человеку, даже вам, мой дорогой Миня, даже мне, великому Пьетро, даже вашему барину Бердюкину, ха-ха-ха!!!»

В бердюкинском театре было задействовано много народа — кто-то хорошо пел, кто-то лихо плясал, кого-то природа наградила смешным рылом. Всех этих горе-артистов Пьетро терпеливо обучал умению двигаться по сцене, декламировать и правильно махать руками. Карлотта, весело чирикая, давала уроки танца и французского коньковским певуньям и плясуньям. Бердюкин обещал щедро заплатить за труды, но вперёд ничего не давал — боялся, что итальянец съедет раньше времени. Пьетро с подругой имели крышу над головой (им отвели целый флигель рядом с господским домом), обедали вместе с Киприаном Ивановичем и надеялись, что после премьеры смогут покинуть Россию. Итальянец страдал несварением желудка от жирных бердюкинских блюд, он мечтал о винограде и нежном козьем сыре, который делают в его родной деревне у подножия Монте Дженерозо, где всегда светит солнце и нет комаров.

Пьетро решил поставить «Арлекина-Дикаря» — он любил эту пьесу, несмотря на то, что автором её был француз (к французам, ловко и беззастенчиво перекраивающим на свой лад итальянскую комедию, Пьетро питал зависть и ревность, в которых, впрочем, ни за что бы не признался). Обнаружив в библиотеке Бердюкина «Arlequin Sauvage», он взялся было за перевод, но, поразмыслив, решил, что лучше всё оставить по-французски, чтобы сохранялась некоторая отстранённость от печальной коньковской действительности. Бердюкин, деспотичный в жизни, был совсем не против вольнодумства на сцене, особенно если пьеса была иностранная: мол, это авторы не про наших, про своих дураков пишут, пускай пишут, а мы над ними посмеёмся. Однако в «Арлекине-Дикаре» высказывалось так много колкостей в адрес жирных, тупых, чванливых и богатых, что Сальтофромаджо решил проявить деликатность: пусть всё будет по-французски, слов поменьше, а трюков побольше.

Миня старательно входил в образ обитателя «американских лесов» и пугал людей резким хохотом и прыжками. Костюмы шили в Подъёлках. У Александры Степановны были две портнихи — сёстры Авдотья и Аксинья. Они считались лучшими мастерицами в округе. Бальные и свадебные платья шили только у них. Благосостояние старухи Дурасовой и Митрофанушки напрямую зависело от труда этих весёлых, крупных и красивых женщин. Авдотья и Аксинья были замечательными певуньями и за шитьём всегда громко пели на два голоса старинные поморские песни, былины, колядки. Митрофанушка очень любил их слушать, плакал от избытка чувств и подпевал баском. Мальчик дни напролёт просиживал с Авдотьей и Аксиньей и не бездельничал — шил мундирчики своим деревянным солдатикам. В детстве он служил для сестёр живым манекеном — важно прохаживался перед зеркалом, путаясь в парчовых и шёлковых подолах. Чтобы посмешить Авдотью и Аксинью, кланялся и строил глазки. Сейчас Митрофанушка с восторгом примерял разноцветный лоскутный камзол, расшитый бисером, бубенчиками и кусками меха, а также престранный головной убор из гусиных и павлиньих перьев. Растянув рот до ушей, «американец» побежал показать себя в бабкину спальню. Послышались испуганные крики.

Тёплым сентябрьским днём соседи и родственники Бердюкина съезжались на премьеру. Кареты, кибитки, телеги вереницей вползали в Коньково, поднимая золотую пыль. Пахло яблоками и грибами. В парке играл оркестр, носились и визжали дети, повсюду были столы с белыми скатертями, уставленные закусками, пирогами, сладостями. Желтеющие берёзки и рябины с тяжёлыми красными гроздьями весело качались на ветру.

Все заняли свои места, не было только Киприана Ивановича — он решил устроить сюрприз и самому выйти в роли Панталоне. «Киприан Иванович уехал. Будем смотреть пьесу без Киприана Ивановича!» — провозгласил Понс. Взвизгнули флейты, заголосил бердюкинский хор.

Пьетро-Лелио расспрашивал своего друга Миню-Арлекина, «выходца из американских лесов», нравится ли ему жизнь цивилизованных людей.

— Несчастные безумцы! — запальчиво отвечал Миня. — Они гордятся своими пышными нарядами, важно задирают головы — ну совсем как страусы! Их возят в клетках, их кормят, укладывают в постели, потом оттуда вынимают, будто у них нет рук и ног. Что значит — цивилизованные люди? Что это такое, не могу понять.

— Цивилизованные — это те, кто живёт по законам.

— Ха-ха-ха! Ну что за дикари: для того чтобы жить честно, им нужны законы! Это значит, что все они рождаются плутами и мошенниками. Они не могут обойтись без законов. Ха-ха-ха! А ещё они рождаются дураками: им не дойти своим умом до самых простых вещей. Они не могут догадаться, что нужно быть любезными и обходительными, и тогда всем будет хорошо. Чёрт возьми, кто бы мог подумать, что для того, чтобы быть порядочным, человеку нужен какой-то там закон!

Тут на сцену выкатился Киприан Иванович в широком красном плаще, в маске с длинным носом и приклеенной белой бородой. Миня лоб в лоб столкнулся с барином.

— Ой! А это что за странное животное? Никогда такого не видел! Какая забавная морда! Как оно называется, Фламиния?

— Глупый Арлекин! Это не животное, а очень уважаемый человек, который вас побьёт палкой, если вы не перестанете говорить глупости! — сказала Нюта-Фламиния.

— Это человек? Ха-ха! Это чудище!

— А вот я задам тебе трёпку!

Панталоне, пыхтя и размахивая палкой, бегал за Арлекином, Лелио, комически падая и спотыкаясь, носился за Панталоне и умолял сжалиться над бедным дикарём, Нюта с Карлоттой в лёгком танце кружились вокруг разгневанного старца и забрасывали его разноцветными бумажками. Бердюкинцы смеялись, топали и хлопали. Митрофанушка был совершенно счастлив — он тоже принимал участие в представлении: ему доверили вырезать конфетти.

На следующий день после блистательной премьеры Сальтофромаджо пошёл к Бердюкину за расчётом. Киприан Иванович, увидев итальянца в окно, выбежал из дома задами и укрылся в хлеву, предавшись своему любимому занятию, которое всегда настраивало его на философский лад и приводило к мудрым решениям. Киприан Иванович прекрасно доил коров. Он хорошо знал, что сначала доить надо медленно, размеренно, без рывков, а потом — всё быстрее, увереннее, энергичнее. Он чувствовал скотину, а скотина чувствовала его. Сосредоточенно дёргая соски своей рыжей Матильды, помещик обдумывал, как бы задержать Сальтофромаджо. Он ясно видел, что итальянец может возвести на небывалые высоты коньковский театр, обучить актёров тонкостям игры, о которых и не слыхивали в России. А уж денег Бердюкин не пожалеет! В своих мыслях Киприан Иванович строил огромное здание театра в античном вкусе, читал о себе в газетах хвалебные статьи и упивался славой.

Пьетро, хмурясь и подозревая недоброе, бродил по парку. Свежий осенний ветер трепал его жёсткие волосы и лез за воротник. Наконец поздним вечером Киприан Иванович позвал итальянца, налил вина, игриво звякнул бокалами, многозначительно глянул в глаза и сообщил, что «Арлекина-Дикаря» совершенно необходимо сыграть у генерала Синекопытова, у депутата от дворянства Горихвостова и у судьи Аполлона Пафнутьевича Тряпкина. На все возражения Пьетро Бердюкин отвечал лишь обиженным дрожанием трёх подбородков, утопающих в пышном жабо, словно ягодное желе во взбитых сливках.

Выйдя от Бердюкина, Пьетро долго смотрел на огромную луну, низко повисшую над Коньково (рукой подать), и перемигивающиеся звёзды. Ему казалось, что на серебряном шаре сидит кто-то родной — горбатый и длинноносый. Он в свою очередь внимательно смотрит на Пьетро и взволнованно шепчет: «Спеши, спеши, скоро море покроется льдами, снаряжён последний корабль. Гардемарин Неплюев блестяще сдал теорию и практику, теперь он офицер и звонко покрикивает на матросов. Купец Моллво из Любека изловчился и продал в Петербурге вина на пятьдесят тысяч. Вот он собрался плыть за новой партией товара — в Германию, потом в Испанию и Португалию. Он пьёт мадеру с капитаном, они хохочут и обнимаются и поют моряцкие песни. Корабль вот-вот отчалит! Спеши, Сальтофромаджо!»

Всю долгую зиму Пьетро провёл в плену у Бердюкина. Он хворал, хирел, проклинал русские морозы, целыми днями лежал, не притрагиваясь к пище, отвернувшись от мира к стене, обтянутой белым полотном; потом вставал и, стиснув зубы, шёл «возвеличивать» коньковский театр.

Весной, перед премьерой балета-пантомимы «Некромант, или Арлекин доктор Фауст», Пьетро с Карлоттой исчезли из Коньково — внезапно, незаметно и бесследно, будто их черти унесли. Во флигеле скулила забытая борзая, на полу на чеканном блюде лежала баранья кость. Вердюкин был в отчаянии — театр пропадёт без Пьетро! «И как это он усыпил мою бдительность! Это всё потому, что я не давал ему денег. Зря не давал. Но ведь я боялся, что с деньгами он сможет уехать. Это не из алчности. Это из предосторожности! Куда он скрылся? Далеко убежать не мог — он ведь гол, как осиновый кол. Надо найти, надо найти». Но не нашёл Вердюкин Сальтофромаджо. В скором времени прибежали в Коньково из Подъёлок — исчез Митрофанушка! А с ним и деньги, хранимые Александрой Степановной в чулках за старинным зеркалом и за портретом покойного дедушки Гермогена Дурасова, у которого были совершенно живые глаза.

В детстве Митрофанушка очень боялся дедовых глаз и к портрету не приближался. Но вот сейчас он тихо заходит в тёмную спальню: мерцают перед Боженькой синенькие и красненькие лампадки, бабушка лежит на высоких кружевных подушках, у неё уродливо открылся рот, похожий на чёрную яму, и щёки запали, как у покойницы. Митрофанушке становится страшно, он замирает, его сердце колотится так громко, что разбужен домовой на чердаке. Александра Степановна ровно дышит, с хрипотцой втягивая в грудь спёртый воздух. Внук с нежностью смотрит на бабку, затем, вздрогнув при виде испуганного бледного лица, тянет из-за зеркала старый чулок с деньгами. Теперь очередь за Гермогеном Дурасовым. «Дедушка, ты не смотри так строго, ведь это мои деньги, бабушка их для меня скопила, чтобы я потратил, когда она помрёт. А мне сейчас нужно, меня ждёт господин Сальтофромаджо, нам пора в путь». Дедушка смотрит с укоризной, его глаза разгораются гневом, наливаются кровью, вот он становится боком и выпрыгивает из портрета! Митрофанушка кричит и просыпается... Дул ветер, скрипели снасти. Корабль мощно рассекал водную гладь и переваливался с боку на бок, как медведь. В углу каюты за привинченным к полу столом сидел Пьетро Сальтофромаджо, он загадочно смотрел на Митрофанушку, его глаза мерцали в полутьме.

* * *

«Помилуй мя, Господи, яко немощен есмь, исцели мя, Господи, яко смятошася кости моя», — бормотал Митрофан Дурасов, с трудом продвигаясь по заснеженной горной дороге. Иногда его заносило вбок, он проваливался в вязкие сугробы, становился на четвереньки, поднимался и проваливался снова. Его одежда стала мокрой и тяжёлой, а лицо закрыла колючая белая маска. Впереди шёл Пьетро, ведя усталую лошадь, на которой сидела, покачиваясь, Карлотта. Падал и падал снег крупными хлопьями. Карлотта закрылась толстым шерстяным платком, на её голове вырос белый колпак. Карлоттины руки и ноги замёрзли, она задремала и видела сон, будто борзая царапает её когтями и кусает пальцы. «Милка, оставь меня», — крикнула женщина, встрепенулась и снова задремала.

Смеркалось. Немые торжественные горы, блиставшие днём на солнце, постарели, посерели, посинели. Путники сбились с пути: они шли целый день и давно должны были добраться до «большой дороги» и гостиницы. Вокруг раскинули чистую скатерть, но не было никакой «Белой лошади» с шумом, влажным теплом, запотевшими окнами и жирным супом; одни лишь высокие ели, как солдаты навытяжку, охраняли царство снега и покоя. Нужно было срочно найти укрытие от холода. Дошли до развилки. Главная дорога побежала дальше — к призрачным гостиницам с котлами, в которых вокруг розовой свиной ноги кружились в весёлом лендлере и гросфатере нежные капустные листья, а отделившаяся тропа полезла вверх: там, на белом склоне, как клякса на бумаге, темнела пастушья хижина.

В хижине было тихо и холодно. Митрофанушка застонал и мешком повалился в угол, пропахший мышами. Резкий приторный запах живо напомнил ему родные Подъёлки. Бабушка грустно взглянула на Митрофанушку.

Оцепеневшая Карлотта тихо легла в кровать с высокими бортиками, закрыла глаза и задрала острый носик, прощупывая затылком хрустящую мякоть ледяной подушки. Она была похожа на спящую красавицу, а источенная червями кровать — на гроб или на старую рыбацкую лодку, принесённую сюда с Фирвальдштетского озера каким-то старательным джинном. Пьетро развязал тюки и укрыл подругу всей имевшейся одеждой, затем принялся торопливо разводить огонь в обложенном камнями очаге. Вскоре затрещали поленья, запахло смолой, на стенах и потолке заплясали нетопыриные крылатые тени.

Через два часа в хижине стало тепло, все согрелись. Пьетро хотел растопить немного снега и сварить кусок жёсткой, как дубинка, ослиной колбасы, но в хижине не было никакой посудины кроме огромного котла, в котором можно было бы сварить и целого осла. Оттаявшая, ожившая Карлотта вдруг встала на колени, наклонилась, уронив косы на земляной пол, и вытащила из-под гроба расписанный цветами и амурами ночной горшок. Пьетро, кривляясь, зажимая себе нос и дёргаясь всем телом от отвращения, чистил горшок, потом варил в нём колбасу, потом ловил невидимых мух и стряпал гарнир. Вот он взмахнул расшитой скатертью, вот поставил на стол фарфоровые тарелки (ой, одна чуть не упала, успел подхватить!), вот открыл бутылку чудесного вина. Это — окорок, это жареный гусь, это сыр! Пьетро режет пирог. Пьетро разливает суп. Он закатывает глаза и падает в обморок от запаха вкуснейшей еды.

Карлотта и Митрофанушка смеялись, глядя на чудачества Сальтофромаджо. Митрофанушка знал, что тяжёлое путешествие, растянувшееся на долгие месяцы и поглотившее весь дурасовский капитал, вот-вот закончится, они спустятся к прекрасному озеру Лугано и в отчем доме Пьетро отдохнут от жизненных бурь и невзгод. Осталось потерпеть четыре дня — так ему сказал Сальтофромаджо.

Митрофанушка проснулся от тёплого луча, который настырно лез в ноздрю, чихнул, вспугнув мышонка, сел, зевая и оглядываясь по сторонам. Хижину заливал мягкий свет, за маленьким окошком шумела капель. На столе уютно лежали колбасные дубинки. В очаге дымилось полено. На стене висела картина с коровами, которые шли друг за дружкой в гору. Дорога змеёй вилась снизу вверх по картине. На крутых поворотах коровы оказывались вниз головами, но это их никак не смущало, они невозмутимо шли дальше и потом, на повороте, обретали естественное положение, но ненадолго, до следующего виража. Над странным шествием парила Пречистая Дева. Казалось, она пела «йодл-ай-иии-ууу!» и подбадривала коров, которые на радостях, преодолев закон земного притяжения, спешили к ней вниз головами. Если бы какой-нибудь великан, гуляющий в Альпах, заглянул одним глазом в пастушью хижину, он бы увидел там волшебный мирок с замершим картонным Митрофанушкой, с картонной мебелью и нарисованным очагом.

Митрофанушка почувствовал, что очень хочет есть. Последние дни он был почти всегда голодный — деньги, на которые друзья жили в Германии и Швейцарии, вдруг закончились. «Четыре дня осталось до Италии. Хорошо, что есть запас ослиной колбасы!» Митрофанушка потянулся, снова лёг и закрыл глаза. Перед его внутренним взором стали летать картинки с изображением красивых пряничных немецких домиков и высоких готических соборов с разноцветными весёленькими витражами. Потом он вспомнил святых с отбитыми лицами и девочку, которой родители не разрешали ходить в грот.

Это была семилетняя дочка хозяев гостиницы в швейцарском кантоне Во. Её звали Од. Подружки рассказывали Од, что в лесу, которым порос горный склон над деревней, есть грот Лесной Девы и там происходят чудеса: девочкам является Дева Мария. Про грот все знали, но ходить туда строго запрещалось, потому что он был «католический». А Од больше всего на свете хотелось бы туда попасть и увидеть чудо. Однажды после обеда, когда родители уехали в город, она побежала в лес — искать грот — и заблудилась. Тропинки двоились, троились и разбегались в разные стороны. Ноги скользили по мокрой земле, ботинки облепила грязь, подол хватали и рвали колючие ветки ежевики. Од плакала. Белки, шурша по коре коготками, быстро взбирались к верхушкам деревьев и оттуда с равнодушным любопытством смотрели на испуганную девочку. Од собралась было звать на помощь ангелов или дровосека, но вдруг увидела прикрученный к ели ящичек, в котором за стеклянной дверцей среди бумажных роз стояла Пречистая Дева. Она нежно улыбалась и будто бы говорила, что не надо ничего бояться. Рядом с елью лежал огромный, поросший мхом трухлявый ствол. Вдоль него бежала сухая утоптанная дорожка, над ней зелёными сводами склонились ветки орешника. Падая от усталости и всем своим сердцем надеясь на чудо, Од пошла по этой дорожке. Она становилась всё шире. Лес расступился, и девочка оказалась на широкой площадке, выложенной красивыми камешками и усыпанной хвоей. Площадка была у подножия высокой скалы. Ручей прыгал сверху по серым камням и срывался куда-то вниз весёлым шумным водопадом. В скале зияла чёрная дыра. Оттуда веяло сыростью и прохладой. Это был грот! У входа в грот лежали огромные валуны, а над валунами в теневом воздушном пространстве летела, простирая руки, Лесная Дева. У Од заколотилось сердце, она встала на колени — на жёсткие камешки — и, запинаясь, прочитала молитву. Дева молчала. Присмотревшись, Од поняла, что это всего лишь статуя. Зато один из валунов пошевелился и поздоровался. Ребёнок вскрикнул. «Не бойся!» — валун оказался русским барином, который жил в гостинице и за ужином всякий раз просил добавку своих любимых макарон со сливками. В шляпе и широком плаще он совершенно слился с природой. Митрофанушка помог Од умыться, вытер грязь с её ботинок, взял девочку на руки и пошёл в гостиницу. Он пообещал Од, что не расскажет родителям, где с ней повстречался. Чтобы развлечь ребёнка, русский барин затянул песню:

Ты детинушка-сиротинушка,

Бесприютная ты головушка!

Без отца ты взрос ты, без матери,

На чужой, дальней на сторонушке.

Обхватив Митрофанушкину бычью шею, Од представляла себе, что Лесная Дева послала ей в спасение великана, который пришёл из далёкой Страны Великанов, где говорят на очень странном великанском наречии и поют заунывные великанские песни.

Хотелось есть... Митрофанушка вышел из хижины и тут же зажмурился: ярчайший солнечный свет, оттолкнувшись от белого поля, прыгнул и резанул глаза. Жёсткий морозный воздух ударил в лёгкие. Вокруг поднимались зубцы гор и остроконечных елей. Огромный Дурасов был букашкой на лысине Горного Короля. Он был один. Пьетро, Карлотта и лошадь исчезли.

«Они отправились искать дорогу... Они поехали за едой... Карлотта заболела, господин Сальтофромаджо повёз её к врачу... Что-то случилось, и им пришлось уехать... Они забрали все свои вещи... Нет, вот Карлоттин платок... Они вернутся, они не могут меня оставить здесь одного. Я не знаю дорогу в Италию. Я не знаю, где дом Пьетро. Я буду их ждать».

Митрофанушка ждал три дня, топил снег в ночном горшке, варил колбасу — такую твёрдую, что даже мышиные зубы брали её с трудом. На полке в мешочках и коробочках нашлись сушёные травы, ими Митрофанушка заправлял свой ослиный бульон. Он смотрел в окошко, как садится солнце, как зубцы гигантской короны загораются золотом, а небо превращается в пурпурную мантию. Вытирая кулаками слёзы, он вспоминал свою добрую бабушку, и выдумщика Киприана Ивановича, и родные Подъёлки с весёлой дворней, и Коньково с оранжереями и обедами. Как сейчас всё это далеко и бесконечно близко! Бедному Митрофанушке почудился лай Трезорки и запах подсолнечного масла, которым Александра Степановна густо смазывала свои морщинистые руки. Дурасов вздрогнул и обернулся. Бабушки не было. Запах улетучился.

Ночью поднялся ветер. Проснувшись, Митрофанушка смотрел в темноту и слушал заунывный вой в трубе. Казалось, что вместе с бурей стая костлявых бородатых демонов с пением проносится над землёй. Вой становился всё громче. Вот он распался на несколько голосов. Это же волки! Окружили пастушью хижину! Требуют ослиной колбасы! «Нет у меня, ничего съедобного тут уже нет, уходите», — бормотал Митрофанушка, пытаясь дрожащими руками развести огонь. Внезапно вой стих. Послышался хруст снега. Кто-то постучал в окошко. «Господин Сальтофромаджо!» Митрофанушка открыл дверь и вскрикнул, потому что Пьетро стоял на четвереньках, его глаза злобно горели, из оскаленной пасти вырвался грозный рык.

Волки! Митрофанушка захлопнул дверь. Она без засова! Окошко! Нужно забить доской окошко! Где гвозди? Крыша! Ветхая драночная крыша. Вот Пьетро запрыгнул на крышу. Он скребёт её когтями, роет сильными лапами. Сейчас он сожрёт бедного Дураццо! Митрофанушка в ужасе подбежал к огромному котлу, раскачал его, поставил боком, опустил себе на плечи и лёг под ним, плотно свернувшись калачиком.

Оказавшись в надёжном укрытии, Дурасов стал погружаться в дрёму и в дрёме этой вспомнил, что в детстве ему случалось вот так сворачиваться калачиком и в полусне лежать в охранительной тёплой темноте. Митрофанушка подумал, что наверное это воспоминание как-то связано с матушкой, которую он совершенно забыл.

Дурасов очнулся, потому что нечем было дышать, тело устало от скрюченного положения, а кроме того кто-то стучал по котлу и скрёб его когтями. Некая сила пыталась сдвинуть котёл с места, перевернуть и выковырять из него Митрофанушку, будто моллюска из раковины. Дурасову всё надоело, он, как атлант, упёрся плечом в железный купол. Чьи-то руки помогли ему поднять котёл. В ту же минуту мохнатое чудовище кинулось на Дурасова, чтобы откусить ему голову, но для начала стало лизать щёки, уши и шею. Резкий окрик заставил чудовище попятиться, и к Дурасову приблизилось лицо Мефистофеля, да-да, это был настоящий Мефистофель — Митрофанушка прекрасно знал, как он выглядит, потому что несколько раз видел пьесу о докторе Фаусте, которую «по неоднократному требованию публики» давали в Берлине кукольники Шютц и Дрэер. Пьетро тогда близко с ними сошёлся. Техник Дрэер придумывал «летательные машины» и сложные механизмы — с их помощью на сцене показывали «превращения» и «путешествия по воздуху». Шютц был художником и поэтом, он писал пьесы. За кружкой пива Пьетро беседовал с ними о высоком искусстве комедии и так напивался, что путал кукловодов с висящими по стенам Касперле и Вицлипуцли, Давидом и Голиафом, Горибахом и Асмодеем.

Мефистофель пристально смотрел на Митрофанушку и, казалось, прикидывал, как бы поудобнее его схватить, чтобы унести в тартарары за то, что он ограбил дедушкин портрет. Багряный луч встающего солнца кровавил чёрную мантию Мефистофеля. Пахло жжёной смолой. Чудовище жалобно тявкало, скулило и просило разрешения ещё полизать Митрофанушку.

Вот уже тридцать лет как брат Антоний, устав от монастырской суеты и интриг, дал обет молчания и «удалился в пустынь» — поселился в развалинах часовни на вершине горы. Семь месяцев в году дорогу в пустынь преграждали снежные валы и крепости, и брат Антоний никого не видел, кроме своей собаки Монеллы, птиц и лесных зверей. Летом к нему приходил пастух, он приносил муку, настойку из корня горечавки (лучшее средство от ревматизма, принимать внутрь) и ворох записочек, в которых жители рассыпавшихся внизу игрушечных деревень и хуторов сообщали отшельнику, за кого и по какому поводу надо бы помолиться. Брат Антоний так ловко справлялся с заданием, что люди из Эльма, Пинью, Лакса и Флимса, Кура, Иланца и Трина почти не болели, их дети были благонравными, свиньи и овцы счастливо жирели и размножались.

Брат Антоний видел со своих высот, как заплутавшие путники укрылись в пастушьей хижине, как утром мужчина и женщина погрузили на лошадь тюки и ушли, как тот, что остался, выходил на мороз без шапки и, застыв, подолгу вглядывался в безмолвное белое пространство — наверно, надеясь, что за ним придут.

Брат Антоний несколько дней наблюдал за Митрофанушкой. С крючковатым носом, седыми бровями-клоками и круглыми недобрыми глазищами он был похож на объевшегося филина, который презрительно смотрит, как хлопочет мышь среди опавших желудей и листьев. Ночью брат Антоний услышал волчий вой. Монелла лаяла и жалобно скулила. Кряхтя, старик сполз со своего жёсткого ложа, зажёг фонарь и пошёл смотреть, что там опять происходит в этом суетном мире. Пастушью хижину окружили волки. Вожак прыгнул на крышу. Огромная луна обливала горы серебряным светом. Если бы брат Антоний ходил в Ла Скала, то ему бы показалось, что всё это похоже на театральное представление с искусно освещённой сценой, на которой происходит что-то очень волнительное (в ложах мерцают свечи, воск капает на шляпы зрителей партера). Со своего пятого яруса старик видел, как звери рыщут вокруг лачуги и пытаются в неё проникнуть. Для отпугивания волков и демонов у отшельника были заготовлены вязанки хвороста, политые смолой. Брат Антоний, путаясь в полах своего рубища, ругаясь, злорадно посмеиваясь и бормоча отрывки псалмов, вытащил из сарая несколько вязанок, поджёг их и пустил катиться с горы — к хижине, сердечно прося святого Иакова отвернуть пылающие шары от драночной крыши. Плюясь искрами, огненные саламандры с треском и гудением бежали, подпрыгивали, летели, прочерчивая темноту жёлтыми хвостами и языками. Покровитель пастухов не подкачал: горящие вязанки остановились в двух шагах от хижины. Волки разбежались.

* * *

Митрофанушка вбил в трещину последний гвоздь, накинул на него петлю, подтянулся, вылез на площадку и сел, свесив ноги над пропастью. Взглянув на огромный мир, раскинувшийся далеко внизу, перекрестился и засмеялся. Он был выше всех. «Эх, видела бы меня бабушка! Вот кто теперь дикой Арлекин». От разрежённого воздуха кружилась голова. Внизу суетился муравьишкой брат Антоний. Святой молчальник потрясал кулаками и ругался на Митрофанушку — зачем полез в опасное место? В глубине души отшельник завидовал Митрофанушке: в молодости он и сам хотел забраться на эту вершину, но не мог, потому что из снаряжения у него был только молитвослов. Митрофанушка же раздобыл в деревне всё, что нужно для восхождения: верёвку, молоток, мощные крюки и гвозди. Летом вольной птицей и диким Арлекином он спускался с гор и прогуливался по деревенькам. Там его приветливо встречали: люди знали, что этот великан пришёл из дальних стран и вот уже три года как живёт в пустыни у брата Антония — заботится о старике. Люди охотно дарили Митрофанушке еду, одежду и всё необходимое для жизни в горах. Чтобы отблагодарить деревенских жителей, Митрофанушка ходил с ними валить лес, выкорчёвывать камни. Да, видела бы сейчас Митрофанушку бабушка! Разве узнала бы она своего пухлого внучка в обросшем густой бородой и длинными волосищами мускулистом загорелом мужике, который диким козлом скакал по горам, не обращая внимания на предусмотренные тропинки, змейкой вьющиеся среди колокольчиков и столбиков горечавки. Огромные изумлённо пялящиеся синие глаза — вот всё, что осталось от прежнего Митрофанушки.

По вечерам у каменного фонтанчика, где брали воду, Митрофанушка присаживался на завалинку, и тут же вокруг него собирались собаки и дети — послушать великанские грустные песни и весёленькие прибаутки. Митрофанушка заводил заунывно — сначала тихо, раскачиваясь, будто в лодке, плывущей по морю, потом вставал во весь рост и громко пел на всю деревню:

Как по морю, по морю,

Как по морю, по морю,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Плыли три кораблица,

Плыли три величаво,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Во первом кораблице,

Во первом золочёном,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Сам то князь воевода,

Свет Иван да Васильич,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Во втором кораблице,

Во втором серебряном,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Княжеская дружина,

Все бояревы сыны,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Во третьем кораблице,

Во третьем деревянном,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Цело войско несметно

Из простого народа,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Плыли три кораблица

Со врагами сражаться,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей!

Как по морю, по морю,

Как по морю, по морю,

Эй-лёли-лей, эй-лёли-лей...[1]

Митрофанушка садился, смахивая набежавшую слезу, потом вскакивал и, пританцовывая, пел дурацким голосом:

Я детина небогатый,

А имею нос горбатый.

Собою весьма важеватый!

Зовут меня Фарнос — красный нос.

Три дня надувался,

Как в танцевальные башмаки обувался,

А колпак с пером надел —

Полные штаны набздел!

Дети с восторгом слушали Митрофанушку. Они, конечно же, не знали великанского языка, но по жестам Дурасова понимали, о чём речь, и громко смеялись. Подходили их родители, бабушки и дедушки. Все хлопали. Если бы ковёр-самолет перенёс Александру Степановну из Подъёлок в Гларнские Альпы, она бы увидела, как успешно «выступает» перед благодарной публикой её Митрофанушка. Вспоминая игру Пьетро и Михаила Телегина, он старательно кривлялся и подпрыгивал. Чем громче смеялись дети, тем забавнее и страннее становились медвежьи ужимки Дурасова. Несомненно, помещица решила бы, что «блаженненький» совсем умом тронулся.

Иногда Митрофанушка уходил на несколько дней в страну дикого Арлекина, в своё великанское царство. С крюками, верёвками и молотком он забирался в таинственные места, куда не ступала нога человека, где летали орлы и бродили белые козлы с мощными рогами. Когда сияло солнце, козлы казались отлитыми из чистого золота. Вечером Митрофанушка смотрел, как красный шар катится по небу и падает за остроконечные башни. Небо полыхало. Дурасову представлялось, что он проник в заповедный мир, населённый сказочными существами. В огромном пожаре, разметавшем синие тучи, он видел битву крылатых, рогатых, хвостатых призрачных зверей. Битва становилась всё яростнее, звери поднимались на задние лапы, беззвучно ревели и истекали кровью, потом бледнели и таяли в темнеющих небесах — улетали зализывать раны до следующего побоища. Завернувшись в бараний тулуп, Дурасов дремал у тлеющего костерка. В темноте мерцали чьи-то глаза, раздавался скрип и шум, похожий на спешный ход чьих-то ног по каменистой дороге. Поднявшийся ветер влетал в растрескавшиеся скалы, скользил по выбоинам в камнях; хор горных духов баюкал Митрофанушку протяжной колыбельной: всё «а-а-а...» да «у-у-у...».

На следующий день по опасной сыпухе дикой Арлекин добирался до ледника, который распахнул свою синюю глотку и дразнил прозрачным языком. Брат Антоний смастерил для Митрофанушки кожаные подмётки, утыканные острыми гвоздиками. Эти подмётки надо было привязывать к башмакам, чтобы они не скользили. Прогулка по синей глотке была очень опасна — под снегом скрывались ямы и трещины, а в них сидели духи льда, готовые ухватить и отгрызть ногу. Митрофанушка знал, что надо осторожно идти по льду, проверяя палкой, нет ли впереди западни. Он был самым смелым и ловким скалолазом, покорителем вершин и ледников, бывалые горцы-охотники не годились ему в подмётки, тщательно и с молитвой оббитые гвоздиками.

Шло время. Брат Антоний болел — у него ломило кости, он лежал, боясь пошевелиться, то шептал молитвы, то злобно ворчал, кляня свою дряхлость. Он мог лишь кормить кур: слабыми пальцами разминал хлебные лепёшки, испечённые Митрофанушкой, и сыпал на земляной пол крошки. Куры налетали, топтались, сшибались головами и озабоченно кудахтали. Осень, зиму, весну и лето Митрофанушка провёл в пустыни, к людям не спускался, растирал старика горечавкой и кормил луковым супом. В конце сентября брату Антонию полегчало, он стал сам стряпать обед и тихонько гулять по тропинкам. Однажды он поманил Митрофанушку своим крючковатым когтистым пальцем с разбухшим суставом и впервые с ним заговорил (до этого лишь вслух ругался):

— Он сказал: «Позаботьтесь о Дураццо!»

— Кто?

— Он мне крикнул: «Позаботьтесь о Дураццо!»

— Да кто?

— Он знал, что я тут. Он карабкался вверх, а я на него смотрел. Твой спутник просил меня о тебе позаботиться. Я ведь позаботился о тебе?

— Господин Сальтофромаджо просил позаботиться? Батюшка, вы очень обо мне заботитесь!

— Да. Он знал, что ты со мной не пропадёшь...

— С вами не пропаду! Но я так часто вспоминаю русский дом и бабушку... Неужели я здесь останусь навсегда? Батюшка, помолитесь! Вернуться бы мне в Подъёлки...

Брат Антоний что-то раздражённо проворчал и захлопнулся навсегда.

«Да, со мной на четвереньках Пьетро далеко бы не ушёл, а ему надо было спасать Карлотту. Из-за меня они бы погибли. Я очень медленно шёл. Господин Сальтофромаджо оставил меня на брата Антония. Он должен был спасти Карлотту. А я им только мешал. Он не бросил меня здесь одного. Он очень хороший человек». Митрофанушка, стосковавшись по царству дикого Арлекина, решил оставить на пару дней взбодрившегося старика. Он взял снаряжение, низкие саночки на широких полозьях, запас еды, тёплые вещи и, погрузив всё это на великанские плечи, пошёл проведать духов гор и льда. Дикой Арлекин весь день прогуливался по своим заповедным вершинам, заночевал в тихом местечке под скалой, защищавшей от ветра, а утром, стряхнув с волос и бороды иней, увидел шествие призраков. Сотни серо-зелёных запорошённых снегом теней в треуголках, с ружьями тихо двигались сквозь туман. Они накатывали волнами: одна, другая, третья; вот осторожно пошли лошади, поскальзываясь на льду. Тени и лошади медленно тащили пушки, которые ехали с жалобным скрипом. Выглядывая из-за своей скалы, остолбеневший от изумления Митрофанушка смотрел на бесконечную процессию. Призраки перекликивались. Вдруг Дурасов понял, что это русские. Они говорили по-русски! «Братцы! Братцы!»

В рядах призрачной армии началось смятение — солдаты увидели, как с горы к ним со страшной скоростью несётся на саночках косматый мужик. «В ружьё!» Тени вскинули ружья и приготовились застрелить Митрофанушку. «А-а-а! Я свой, братцы! Свой! Разголовушка моя бе-е-едная-а-а, эх, да сторонушка, ой, незнако-о-омая!» Солдаты опустили ружья, кто-то пропел в ответ: «Сторонушка незнакомая, ой, да записа-а-али, ой, младца в службицу, ой, да назнача-а-али его в конницу!»

Появление Митрофанушки затормозило движение, задние ряды напирали, нельзя было стоять. Митрофанушка пошёл рядом с солдатами. Дурасов плакал — он никогда не видел таких несчастных, измученных людей в облепленных грязью, испачканных бурой кровью мундирах. На окоченевших, одеревеневших ногах — разбитые сапоги, дырявые штиблеты или просто онучи, из которых торчала сухая трава. Многие стонали от боли и падали от усталости. Митрофанушка вдруг вспомнил свою кукольную армию. В детстве, болея, он водил её по огромным заснеженным горам — коленям, покрытым белым одеялом. Деревянные солдатики точно так же ступали на негнущихся ногах и скользили по свежему полотну. К Митрофанушке подъехал офицер:

— Ты, братец, откуда?

— Из Подъёлок, а здесь живу четвёртый год.

— Дороги горные знаешь? Пойдём-ка. Пойдём.

— Куда, батюшка?

— К Александру Васильевичу Суворову, братец.

Офицер поскакал вперёд, а Митрофанушка, вскинув на плечи саночки, побежал за ним вдоль строя бредущих солдат.

Великий полководец сидел на камушке, завернувшись в одеяло и вглядываясь в туманные дикие дали. Он был похож на цыплёнка — маленький, худенький, бледный. На его голове был ночной колпак. Рядом стоял бородатый мужик в шляпе, кряжистый, низкого роста, с толстым носом и горящими чёрными глазами; он размахивал руками и кричал про «другую» дорогу, которой почему-то нет.

Александр Васильевич поднялся и, сильно хромая, пошёл к палатке. Он был обут в разные сапоги: один, миниатюрный, по ноге, шёл ровно, другой, очень большой, приволакивался. Палатка дрожала и плясала, едва выдерживая удары невидимого воздушного злодея, который махал кулаками и пытался стереть в порошок хромого цыплёнка и всё его жалкое войско. Суворов подмигнул Митрофанушке и поманил в палатку. Там, за ширмой, он, то хихикая, то постанывая, стал снимать свои сапоги. Дурасов, как в театре теней, отчётливо видел его качающийся чёрный силуэт. Над ширмой появилась голова в колпаке — острый нос, глаза навыкате, рот щелью. Александр Васильевич состроил смешную несчастную рожу и попросил Митрофанушку помочь. За ширмой возникла тень великана: он старательно стягивал сапоги с Пульчинеллы — князя Италийского, который кряхтел и комически падал со стула. «Тело моё во гноище, Митрофанушка!» Огромный Дурасов с изумительной ловкостью снял штаны с кукольного полководца и разбинтовал его больную распухшую ногу. Её нужно было держать в тазу с лечебным раствором.

— Мне бы в Подъёлки, батюшка!

— А мне бы в монастырь!

Митрофанушка угостил Александра Васильевича настойкой из корня горечавки, а на следующее утро привязал к его сапогам намоленные подмётки и повёл армию по обледенелой тропе над пропастью, через перевал Паникс.

— Пушки придётся оставить. Будет крутой спуск. Братцы, заматывай штыки! — как в детстве командовал Митрофанушка.

Гуськом люди шли по заснеженному карнизу, скользили, валились друг на друга. Сильный ветер сшибал их с ног и расшвыривал по ледяным гробам. С помощью своих крюков и верёвок дикой Арлекин Дурасов спас многих солдат.

Смертельная тропа сбежала вниз и упёрлась в широкую дорогу. Изнурённые люди падали в грязь и лежали, не в силах пошевелиться. Неожиданно к ним подбегал хромой Пульчинелла. Он вдруг кукарекал и кричал: «Васька-Васёнок, худой поросёнок, ножки трясутся, кишки волокутся. Почём кишки? — По три денежки!» Солдаты разлепляли глаза и узнавали фельдмаршала Александра Васильевича Суворова. Смеялись, с трудом вставали и шли дальше. «Чудак покойник: умер во вторник, стали гроб тесать, а он вскочил, да и ну плясать!»

Через несколько часов армия Суворова, похожая то ли на сборище нищих инвалидов, то ли на забытых в чулане и погрызенных крысами деревянных солдатиков, вошла в городок Кур, где в огромных котлах кружились вокруг окороков капустные листья и настойка из корня горечавки лилась рекой.

ЭПИЛОГ

С русской армией Митрофанушка Дурасов вернулся на родину. В Подъёлках его встретила любимая бабушка. В Коньково произошли изменения — Киприан Иванович приболел и на время распустил театр. Митрофанушка пришёл его навестить. Он поставил у изголовья Бердюкина солдатскую литую иконку, которую ему подарил Суворов. Помещик почувствовал себя гораздо лучше. Митрофанушка попросил дать вольную Мине и Нюте «в уважение к талантам». Бердюкин злобно заворчал и отвернулся. Митрофанушка долго сидел у его постели, глядя, как снежной вершиной поднимается одеяло над тяжко вздыхающим помещиком. Киприан Иванович выпростал из своего сугроба волосатую руку, схватил иконку и спрятал к себе под подушку. Он отпустил Телегина и Нюту. Миня женился на Нюте, увёз её в Петербург и стал лучшим Арлекином на столичных подмостках.

Пьетро Сальтофромаджо прославился в Париже. Французские актёры по его примеру стали себе шить обтягивающие трико. Его стремление «украсить» классическую пьесу акробатическими трюками, фокусами и превращениями подхватили многие талантливые артисты, из его блистательных пантомим-арлекинад вылупился европейский цирк. Митрофанушка прожил долгую жизнь в своих Подъёлках. К нему часто приходили дети — послушать великанские песни и сказки о царстве дикого Арлекина. Александр Васильевич Суворов умер через полгода после завершения Швейцарского похода. Брат Антоний до сих пор живёт в пустыни, молится за нас и пьёт настойку из корня горечавки.

Ганнибал Квашнин

Памяти Жанны — лучшей из бабушек

1

В детстве Леонард с замиранием сердца слушал рассказы любимого дядюшки, Соломона Акере Муна, про его советскую молодость: дядюшка учился в Ленинграде на факультете журналистики, носил цигейковую ушанку и ходил в Дом культуры танцевать регги. Он жил среди удивительных людей, которые бороздят просторы Вселенной, строят церкви с куполами из кремовых завитушек, а в лютый мороз гуляют без шапок и едят мороженое. Леонард сверкал голубыми белками и дрыгал в волнении ногой — ему не терпелось стать взрослым и тоже оказаться в России.

Леонард ездил на велосипеде в музыкальную школу, его учила нотной грамоте толстая Николь Окала Би. Николь обожала Чайковского. В таинственной обстановке, отгородившись чёрными шторами от всего, что гудело, лаяло, чирикало, звенело за окном, она превращала стену — в сцену. «Там-та-да-да-дам-пам пам-пам-па!» Поднимался занавес, начиналось волшебство: ёлка мерцала, куклы танцевали, крёстный, нет, это дирижёр, вдохновенно махал палочкой. Леонард плакал от избытка чувств и мечтал о светлом русском заснеженном будущем.

Прошло время, Леонард стал высоким, красивым, усатеньким и абсолютно взрослым. В один прекрасный осенний день он приехал в Петербург и поселился у дядиных знакомых, в унылых автовских новостройках. Леонард учил русский, ходил на занятия в Консерваторию, собираясь летом поступать на первый курс; на скорую чёрную руку сколотил группу и в клубах играл этническую музыку — абиссинские колыбельные, баллады Уганды, псалмы на геэзском.

«И будет он как дерево, посаженное при потоках воды, которое приносит плод свой во время своё и лист которого не вянет; и во всём, что он ни делает, успеет», — пел Леонард, постукивая по барабану.

В Петербурге Леонард оброс, как омелой, друзьями. Он устраивал дома весёлые пирушки; гости выпивали, закусывали, бренчали на гитарах, играли в преферанс — иногда всю ночь напролёт, пока не открывалось метро с убегающими в туманную перспективу стеклянными колоннами и мозаичной женщиной, у который были мощные бёдра и строгое лицо.

Русские друзья прозвали Леонарда «Жирафом» — за высокий рост и склонность к мечтательной задумчивости.

В автовской квартире была крошечная кухня со стенами, выкрашенными зелёной масляной краской. Над плитой, в самом облупленном месте, кто-то нарисовал куст чертополоха. Напевая и пританцовывая, Жираф готовил еду: ловко подбрасывал блины на сковородке, щедро сыпал разноцветные пряности в пыхтящую, словно проснувшийся вулкан, кашу. На него ворчал и порыкивал забившийся в угол престарелый «Морозко». У этого «Морозко» постоянно открывалась дверца, приходилось подпирать её камнем, принесённым с берегов никогда не замерзающей речки Красненькой.

Ночью на кухню выступала армия тараканов. Тараканы обращались в комическое бегство, как только включали свет. Основные полки были расквартированы за ржавой раковиной с бахчисарайским краном. Леонард очень просил тараканов уйти: «Уходите, пожалуйста, уводите детей и стариков!» Но тараканы не уходили и дразнили его усами. Тогда он, перекрестившись, выплёскивал за раковину кипяток из большой оранжевой кастрюли. По полу разливались лужи компота с изюмом и черносливом.

Говорят, что муравьи не живут с тараканами. В Автово — жили. Мелкие рыжие твари бежали тонкими струйками по стенам и стекались в шкаф — к хлебу. Буханки и батоны кишели муравьями. Сначала надо было постучать хлебом по столу, потом положить его и ждать, когда муравьи разбегутся, а затем уже есть.

К родителям Леонарда тоже приходили муравьи и тараканы. Заползали червяки и пауки. Прилетала муха цеце. Прилетали дивные бабочки с крыльями, которые были больше, чем ладони дяди Соломона. Эти крылья тихо колыхались, по ним текли акварельные разводы.

Да, кстати, мать Леонарда была эфиопской певицей, от неё он унаследовал тонкие черты лица, любовь к музыке и романтический взгляд на вещи. Отец работал в рукописном отделе Публичной библиотеки Яунде. Вот всё, что о них известно.

2

В Петербурге Жирафа неоднократно били. На улице он чувствовал себя белой вороной. Первый раз на него напали в сентябре у метро «Автово»; хулиганы пинали его ногами до тех пор, пока в дело не вмешались старушки, которые продавали у подземного перехода огурцы, антоновку и букеты душистого горошка. Потом его побили в ночном клубе. Несколько раз милиционеры задерживали Жирафа и обыскивали на предмет наркотиков; после обыска он никогда не находил кошелька.

Однажды зимой его подкараулила группа мальчиков — малорослых, с блуждающими взглядами и металлическими предметами в руках. Леонард возвращался с занятий, у него тёк нос, глаза слезились от ветра. Рядом с домом он заметил подозрительных ребят, испугался и быстро пошёл в другую сторону. Те стайкой голодных гиен кинулись за ним. Жираф укрылся в телефонной будке, его настигли и стали избивать. «Я не враг, я не враг!» — кричал Леонард. На этот раз он был спасён ангелами, принявшими вид двух работников ТЭЦ в очках и ушанках. Ангелы разогнали гиен сумками с портвейном и бранью на арамейском.

После этого нападения Леонард не захотел оставаться в Петербурге, он решил дождаться конца учебного года и вернуться домой. Жираф купил билет, позвонил родителям, сказал, чтобы ждали его в мае, а через день встретил Дусю Квашнину и пламенно влюбился. Был февраль, мела метель. У Дуси бежала по спине жёлтая коса, над синими глазами летели чёрные брови. Дуся приехала из Топорка гостить к тётке. Она слушала «ГО», «Кино» и «Нау», курила сигареты без фильтра и подбирала аккорды к любимым песням.

Дуся познакомилась с Жирафом в клубе «Тамтам» — там он играл с друзьями: гитара, барабаны и флейта; песни таинственных стран — зной и дрожащий воздух, в котором тонет красное солнце, сказочные звери и духи гуляют в высокой траве. «Тамтам» был рядом с тёткиным домом. Дуся сходила на два концерта, выкурила с Жирафом два косяка и совершенно неожиданно для себя стала подругой африканского музыканта.

Дуся стеснялась знакомить тётку с Жирафом. Она сказала ей, что связалась с парнем, но скрыла, что — с чёрным. О том, чтобы привезти Леонарда в Топорок, не могло быть и речи — сватовство закончилось бы восстанием новгородских арийцев и мордобитием: у Дуси водились воздыхатели в Топорке.

Гулять по улицам с Леонардом Дусе было неуютно: все на них «смотрели». Дуся предпочитала оставаться на грязно-жёлтом девятиэтажном корабле Жирафа. Там, на прокуренном камбузе, они пили кофе, слушали модную музыку или просто — тишину с капающим метрономом и ворчанием усталого «Морозко», смотрели в окно на море огней и обнимались. Иногда шли в какое-нибудь безлюдное место — к доту с танком, к трамвайному парку, на взлетевший над пустырями бетонный мост, по которому ползали заблудившиеся гусеницы «41», «36» и «54», на Красненькое кладбище, которое сначала приняли за городской сад. По воскресным дням отправлялись в романтическое путешествие вдоль речки Красненькой к Финскому заливу — в Угольную гавань, где ржавели брошенные суда, подводные лодки, подъёмные краны и цепью тянулись заледеневшие лягушачьи царства, обнесённые крепостью сухого камыша.

На Красненьком кладбище, присев на скамеечку у какой-нибудь могилки, Жираф задумчиво курил, глядя на свою белокурую подругу с бутылкой портвейна. Весенний ветер раскачивал пластмассовые венки, шумел голыми ветками тополей. Старушки ковыляли по дорожкам — навещали усопших родственников. При виде чёрного человека они вздрагивали и шептали: «Осспади!»

В апреле солнце разбежалось по окнам новостроек, заорали коты, запахло мокрым асфальтом. Жираф купил шампанское, хлеб, колбасу и повёз Дусю в Стрельну. На дребезжащем трамвае они проехали мимо парка Ленина, где в талом снеге увязла черепаха и разинул голодную пасть гигантский крокодил, пронеслись мимо убогих дачных домиков с чёрными огородами и остановились в прекрасной в своём запустении русской Версалии. Дул крепкий ветер, руины дворца обливались капелью.

Жираф и Дуся сидели на пригорке, жёлтом от мать-и-мачехи. Дешёвое шампанское щипало в носу и пахло дрожжами. Они отмечали важное событие: в Дусином животе, скрючившись, засел маленький червячок, которому предстояло стать рыбкой, потом зверюшкой и в конце эволюции превратиться в чёрного человечка.

Накануне отъезда на родину Жираф повёл Дусю в Угольную гавань. Там, среди бескрайних пустырей с полевыми цветами, столь трогательными в помоечном пейзаже, была таинственная, неведомо кем посаженная липовая аллея, ведущая из ниоткуда в никуда — к мусорным кучам и насыпям, к мазутным болотам Маркизовой лужи. Арап и блондинка лежали под липой, слушая, как трещат по швам душистые почки и орут влюблённые лягушки. Жирная грязь блестела на солнце, пахло свежестью и гнилью.

Жираф рассказывал Дусе, как заберёт её в Страну Креветок, как родится у них прекрасный ребёнок, как пойдут они втроём гулять по вечнозелёным склонам вулкана Камерун. На озёрном берегу усядутся под хлебным деревом. К ним придут буйвол и винторогие антилопы бонго и ситатунга. Лягушка-голиаф принесёт колбасы и шампанского... Глаза слипались от полуденного солнца. Так они в последний раз заснули вместе. Из камышей вышел мужичок-рыболов с тоненькой удочкой и баночкой из-под майонеза. С удивлением посмотрел на спящих, покачал головой.

Через день Жираф уехал в Камерун — готовиться к новой жизни, а Дуся — в Топорок — растить брюхо и ждать возвращения Леонарда.

* * *

Дусина тётка, старая дева Николавна, работала учительницей в школе. Дуся была младшей дочерью её сестры-алкоголички. Старшая племянница, Наташка, в редкие минуты просветления торговала гнилыми фруктами на Окуловском рынке, а в остальное время пила по-чёрному, путалась с деревенскими гангстерами и была объектом пристального внимания участкового инспектора Голосова. Николавна Наташку боялась, Дусю — любила. Когда Дуся окончила школу, тётка решила забрать её в Петербург, в свою большую тихую комнату в коммунальной квартире, — чтобы девушка пожила в городе, поступила в учебное заведение, встала на твёрдый жизненный путь. «Раз уж так получилось», Николавне ничего не оставалось, кроме как «принять в своё сердце» Дусиного избранника. Она купила вафельный торт «Чёрный принц», полкило «Блюза», полкило «Звёздной орбиты» и была наготове, но Дуся всё не приводила жениха. «Чего она боится?» — ломала голову Николавна. «Старый? Седина в бороду — бес в ребро. Кривой? Не с лица воду пить. Инвалид? Что делать, справимся как-нибудь. Бедный? Так работать надо, а не пиво пить. Иди, работай. Или богатый, и она меня стесняется? Нет, не похоже, что богатый». Ей приснилась Дуся в церкви, в белом платье, рядом с афганским ветераном в инвалидной коляске. Предположение не подтвердилась: Дуся сказала, что её друг — музыкант. Николавна дала денег двум незрячим парням, которые пели у «Василеостровской», подыгрывая себе на гитарах. Так она тогда и не узнала, от кого ждёт ребёнка её Дуся.

3

Первого ноября в Топорке Дуся стала рожать преждевременно. «Тужься, тужься!» — кричала акушерка, потными пальцами зажимая ей нос, чтобы тужиться было легче. Когда из Дусиного тела выскользнул тёмненький мальчик, акушерка завопила от страха и неожиданности. «Ой, напугала! Ой, мать твою, напугала!» — повторяла она, схватившись за свою толстую грудь.

В простоте душевной Дуся надеялась уехать с женихом в Страну Креветок до того, как ребёнок появится на свет, поэтому она никому не говорила, что младенчик, наверное, будет не очень белый. Жираф приехал, когда мальчику был уже месяц и большая часть воинственной народности, населяющей Топорок и берега живописной речки Мсты, ждала, когда же приедет негр, чтобы отп...ть его как следует. Соседка Квашниных, мадам Мешкова, в очереди в «Экономе» объявила, что с чёрным младенцем пришла в Топорок чума двадцатого века. Тёмные слухи поползли по посёлку. Апокалиптические прогнозы Мешковой приводили в ужас даже самых разложившихся алкашей.

Леонард рвался в Топорок. Музыкант Коля Иванов, с которым Жираф играл в клубах, уговорил его остаться в Автово и поехал за Дусей сам. Аборигены догадались, что он — от негра, и начистили ему интеллигентное очкастое рыло. Дуся довела Колю до поезда, сунула ему записку для Жирафа, в которой объясняла, как и когда ждать её с ребёнком, а потом неожиданно вскочила в тронувшийся вагон. Младенец оставался с бабкой. Через три часа Дуся позвонила из Петербурга знакомым в Топорке, у которых имелся телефон, и попросила передать матери, что приедет завтра.

В Автово, на улице Морской Пехоты, Леонард ждал возвращения Коли. Увидев Дусю, заплакал, запел: «Святой Дух, качай ребёнок, Святой Дух, качай мой сынок. Дайте ему вода, принесите ему маниок». Коля с разбитым ртом и заплывшим глазом сказал, что заслуживает стакан портвейна. Жираф с Дусей пошли за бутылкой и уже не вернулись. Около магазина пьяные хулиганы стали кричать: «Смерть негру!» Дуся крыла их матом, Леонард, защищаясь, кого-то ударил. Жираф с подругой попытались спастись бегством, забежали в чужой парадняк и, вспугнув двух крыс, понеслись вверх по лестнице. На последнем, девятом, этаже был выход на крышу.

Пенсионерки сёстры Ветвицкие — Ия и Зоя Антоновны, проживавшие в уютной квартирке-оранжерее, заставленной цветочными горшками, в которых росли величественные амариллисы, разноцветные азалии и благоухающий, несмотря на зимнюю стужу, жасмин, услышали, что кто-то лезет на крышу. С воплями возмущения сёстры выскочили на лестничную площадку. На крыше у них был огород: в длинных деревянных ящиках они выращивали чудные мелкие помидорки, огурчики, зелень. На зависть соседям у предприимчивых дам вызревали даже перцы и большие жёлтые тыквы. На зиму сёстры закрывали грядки фанерой и плёнкой, сверху их запорашивало снежком.

Пенсионерки считали крышу своим королевством и зорко следили за спокойствием его границ. Ия и Зоя Антоновны с ловкостью, удивительной для их почтенного возраста, быстро поднялись на крышу, нашли Дусю и Леонарда и, невзирая на мольбы помолчать, стали громко требовать, чтобы они немедленно убирались. Чернокожий парень и его девица уходить не хотели. Более того — на крышу полезли другие гопники. Началась драка. Жирафа жестоко били, потом, почти бессознательного, наклонили над пропастью. Дуся схватила Леонарда за ноги, её толкнули, она перевалилась через низенький бортик и исчезла. Испуганные хулиганы отпустили Жирафа и кинулись вон из королевства. Жираф, не видя перед собой ничего, кроме красного маминого платья, встал, сделал несколько шагов, споткнулся и полетел за Дусей. Всё стихло. На башне остались лишь две королевы, холодный ветер трепал их космы.

4

Когда Николавна вошла в отчий дом в Топорке, там стоял гвалт: пьяная сестра Надя выла, пьяная племянница Наташка то выла, то хохотала, пьяный собутыльник рычал и матерился. Николавна едва стояла на ногах, её пригибало к земле горе и страшное чувство вины. «Ну, добилась, чего хотела?» — увидев сестру, закричала Надя. Николавна заплакала, Надя обняла её и снова завыла. «Ничего, поднимем Чебурашку!» — хрипло сказала Наташка, опрокидывая рюмку. Утром её выпустили из кутузки: два дня назад со своим сожителем Войновским она проникла в дом соседки, дачницы Птицыной, и украла множество ценных вещей, как-то: пальто, три кастрюли, велосипед без колеса, тележку на колёсиках, постельное бельё с пчёлками и четыре бюстгальтера.

«Надо Чебурашку поднимать», — мычала Наташка, помогая взломщику Войновскому вытаскивать из окна добычу. Велосипед бросили на снег под берёзой, бюстгальтеры повесили на берёзу, потому что при ближайшем рассмотрении они оказались Наташке совершенно малы, кастрюли завернули в пальто, засунули в тележку и отвезли Ираиде, чтобы обменять на самогон. Самогона у Ираиды не оказалось, но была «настоечка». Получив пластиковую бутылку с коричневой маслянистой отравой, Войновский с Наташкой вернулись в дом Птицыной, затопили печку и устроили поминки по Дусе.

Сначала они пили «куртульно» — за круглым столом с льняной зелёной скатертью, из «гусь-хрустальных» рюмочек, закусывая разносолами из подвала — огурчиками и грибками. Потом Войновский захрапел на диване, а Наташка, держась ещё на ногах, стала шарить по дому. Она нашла магнитофон, в котором была старая кассета «Силли Визарда»: романтическая Птицына уважала ирландскую музыку. «Вперёд, Дональд Мак Гиллаври! Да будут прокляты все, кто предал!» — пел отважный голос. Невзирая на холод, Наташка разделась, походила задумчиво по комнате, порылась в шкафу, вытащила купальник с дельфинами, с трудом влезла в него и стала выделывать под музыку странные па перед своим храпящим кавалером. Участковый инспектор милиции лейтенант Голосов, видавший Наташку во всяких видах, с каменным лицом глядел в разбитое окно.

Войновского с четырьмя ходками оставили за решёткой, потому что у него последняя судимость «не была ещё закрыта». Наташку — трезвую, тихую, оробевшую — отпустили. К вечеру она взбодрилась и нашла себе нового мужа. «Что, Лёха, поднимем Чебурашку?» — еле выговаривала Наташка. «Поднимем!» — бурчал Лёха.

«А где ребёнок?» — встрепенулась Николавна. В соседней комнате вдруг раздался плач. Она пошла туда, но никого не увидела. «Где же мальчик?» Николавна оглядывала жаркую комнату, заваленную кучей пустых бутылок, проводов, ломаных бытовых приборов, картонных коробок. Никаких признаков жизни. Тут снова послышался плач — он доносился из большой коробки, на которой чёрным фломастером было коряво написано: «Апильсин сочни сладки». С замирающим сердцем Николавна в неё заглянула. Там лежала маленькая обезьянка, завёрнутая в простыню с жёлтыми пчёлками. Личико у малыша страдальчески кривилось, кулачки сжимались, чёрные глазки очень просили о чем-то Николавну.

Николавна впервые в жизни взяла на руки младенца. Немножко его покачала, он заплакал ещё сильнее. Его тельце выгибалось, казалось, у него что-то болит.

«Слава богу, хоть один вменяемый человек появился!» — сказал кто-то строго. В комнату вошёл батюшка отец Евтропий со своей матушкой. «Мы хотели уже в опеку обращаться, — запричитала матушка, — сами-то взять не можем, у нас семеро по лавкам. Со своими не справляемся!» Матушка показала Николавне, как менять пелёнки, дала банку с белым порошком, который нужно было разводить водой в бутылочке, и, попричитав ещё для порядка, ушла вслед за батюшкой.

Вечером Николавна была дома, на Васильевском острове. Заснеженный тополь кивал ей в окно. Часы громко тикали и говорили, что «время теперь работает на нас». Мальчик мирно спал и с каждой минутой становился больше, умнее, сильней. Николавна плохо понимала, что вокруг происходит. От волнения она не могла уснуть. Чёрный ребёнок лежал у неё под тёплым боком; когда он шевелился, Николавна вздрагивала — ей казалось, что горячая молния пробегает в её груди.

5

В школе Николавна была на хорошем счету — скромная, тихая труженица, напрочь лишённая честолюбия и всякой инициативы. Будучи совершенно безобидным существом, она обладала удивительной способностью держать в узде второгодников, хамов и балбесов. Она что-то тихо говорила, внимательно глядя в наглые глаза своими маленькими глазками, и балбес укрощался, не бил уж копытом, а садился за парту и смиренно решал уравнения.

Педагогический коллектив был очень удивлён, когда Николавна несколько дней кряду прогуляла работу. Ещё больше все поразились, когда она притащилась с чёрным младенцем в канцелярию — заявлять об уходе на пенсию. Директриса подарила Николавне немного денег. Многодетный учитель биологии принёс ей старую коляску и мешок с вещичками.

Николавна едва справлялась с ролью одинокой бабушки. В кошмарных снах она сдавала мальчика в гардероб или в камеру хранения и лишь на следующий день о нём вспоминала. Когда в аптеке ей показали газоотводную трубочку, у неё закружилась голова; молоденькая продавщица дала ей понюхать нашатырь.

Николавна сидела на кровати, потряхивая кряхтящего младенца, и со страхом смотрела в будущее, когда дверь открылась и в комнату прокралась дачница Птицына, нагруженная сумками. Она села рядышком с Николавной, с умилением посмотрела на мальчика и сказала: «О, знакомые пчёлки!»

6

С появлением Птицыной жить Николавне стало легче: дачница приняла деятельное участие в судьбе ребёнка. Бойкая Птицына — с длинным острым носом, тонкими ручками и ножками — была счастливой обладательницей двух огромных квартир на Васильевском острове. В одной она жила, а другую — прекрасную, с окнами на реку — сдавала богатеньким жильцам. Птицына нигде не работала, детей не имела, носила шаль, вела светский образ жизни, якшаясь с художниками и литераторами, а лето проводила в Топорке.

Когда участковый Голосов безучастным голосом сообщил по телефону о краже и безобразной попойке в её любимом домике, она тут же кинулась в Топорок — наводить порядок. В ментовке, куда её вызвали «по делу Квашниной и Войновского», она встретила Наташку.

— Уж вы меня простите, тётя Лиза. Денег нет, а Чебурашку поднимать надо, — бубнила Наташка.

Привели Войновского. Птицына знала Войновского — он недавно чинил ей забор.

— Что ж ты, Володя, меня расстраиваешь? — корила его Птицына.

— Виноват, тётя Лиза. Лезть — лез. Ломать — ломал. Выбивать — выбивал. Сбывать — сбывал. Я вас, конечно, уважаю. Но пить-то на что-то надо!

— Ты же так скоро сдохнешь! — крикнула Птицына.

— Я никогда не сдохну, тётя Лиза! — успокаивал её Войновский.

— Какая я тебе тётя, ты же меня старше, мне двадцать пять, тебе двадцать девять, а выглядишь на сорок, не смей меня тётей называть!

— Виноват, тётя Лиза!

Соседскую Дусю Птицына знала ещё маленькой девочкой и всегда считала «не такой как все», «тонкой», «особенной». Она зазывала её в гости, угощала чем-нибудь вкусненьким, давала послушать «хорошую музыку» или почитать «хорошую книжку», например, «Северную симфонию». Дуся читала и, к радости Птицыной, «всё понимала», «всё чувствовала». «Как уютно жила королевна с родителями в башне среди леса!» — говорила десятилетняя Дуся своей взрослой подруге, студентке первого курса Лизе Птицыной. Дачница гуляла с Дусей по лесным тропинкам, рассказывала про великанов, рыцарей, туманное безвременье, про лебедя печали и козлоногих братьев, которые — вон, кивают из ветвей. Хватала её за худенькие плечи и кричала, вспугивая пташек: «Летел на меня кентавр Буцентавр, держал над головой растопыренные руки, улыбался молниевой улыбкой! Угрюмый гигант играл с синими тучами, напрягал свои мускулы и рычал, точно зверь! Его безумные очи слепила серебряная молния! И, видя усилие титана, я бессмысленно ревел!» Дуся смеялась.

После страшных похорон Птицына направилась к Николавне, чтобы оказать посильную помощь. В глубине души она надеялась даже, что «неумелая мужеподобная училка» отдаст ей Дусиного сына. Не тут-то было: Николавна принимала от неё деньги и вещи, благосклонно разрешала возиться с младенцем, но о том, чтобы расстаться с мальчиком, не могло быть и речи — она приросла к нему совершенно.

У ребёнка не было имени — Дусе хотелось, чтобы его назвал отец; сама же она обращалась к нему просто: «сынок». Глядя на мальчика, Николавна вспоминала портрет задумчивого арапчонка в кабинете литературы и говорила, что «Александр» — хорошее имя. Птицына с ней спорила, с пеной у рта доказывая, что «Ганнибал» лучше. «Сначала был Ганнибал, потом уже Александр!» — убеждала она Николавну. В свидетельстве о рождении написали: Ганнибал Квашнин. Графу «отец» чиновная дама оставила пустой — никаких доказательств того, что погибший камерунец Леонард приходился Ганнибалу отцом, не было. «Цвет! Вы видите цвет ребёнка?» — кричала ей Птицына. «Это ни о чём не говорит», — отвечала неприступная женщина. От родственников Жирафа вестей в Петербург не поступало. Батюшка отец Евтропий приехал крестить мальчика. Узнав, что его записали Ганнибалом, он только плюнул. Дусин сын был наречён Александром в честь святого князя Александра Невского и великого русского поэта.

7

Прошло полтора года. «Крошка Цахес», — ласково обзывала арапчонка Птицына. Мальчик больше походил на больную обезьянку, чем на человечка: его чёрное тельце покрывала аллергическая короста. Ровесники Ганнибала давно уже бегали, а он все ещё ползал на четвереньках — от рождения у него одна нога была короче, и он никак не мог научиться ходить. При этом маленького Ганю все обожали — он обладал исключительной способностью нравиться, его обаяние и добродушие сражали наповал. При виде любого человека малыш тут же принимался восторженно визжать и дрожать от радости, суча ножками и всплескивая ручками. Это обезоруживало даже соседей по коммунальной квартире. Чёрный мальчик любил всех — без причин и условий.

Птицына часто одалживала Ганю у Николавны. У себя дома на Третьей линии она завела для Гани диванчик, три корзины с игрушками и толстый зелёный ковёр, по которому хромоножка ползал в своё удовольствие, строя царства зверюшек и отправляя в плавание ковчеги, гружёные львами, орлами и страусами. С утра до вечера у Птицыной гремела музыка: дачница была уверена, что если Ганя с молодых ногтей будет слушать Баха, Рамо и Корелли, то он вырастет хорошим человеком. Вскоре Птицына сделала важное открытие — мальчик был очень музыкальный. Он сходу запоминал сложные мелодии и потом выводил их своим тоненьким голоском без единой фальшивой ноты.

Когда Гане стукнуло пять с половиной, Птицына отвела его за ручку в музыкальную школу. В каминном зале старого особняка строгие учителя экзаменовали малышей. С потолка смотрели музы и фавны. Был май. Морской ветерок влетал в открытые окна и шевелил тяжёлые шторы. За окном с рёвом разворачивался белый паром. Хроменький чёрный мальчик с широкой улыбкой, умными глазками и абсолютным слухом мгновенно влюбил в себя преподавательский состав. Пианистка, похожая на фею, — с морщинами, буклями, перстнями и кружевами — цепкими пальцами взяла Птицыну за острый локоть, отвела в тёмный коридор. «Мальчик хороший, надо мальчиком заниматься, я мальчиком займусь», — процедила она Птицыной и в глаза посмотрела со значением. Усач-директор подмигнул взволнованной дачнице.

Птицына и Ганя шли по набережной. Солнце выглядывало из-за бегущих облаков, и тогда синяя вода превращалась в поток расплавленного золота. Трехмачтовый парусник с разноцветными флажками стоял у причала, готовясь к далёкому путешествию. В порту подъёмные краны кивали узкими мордами на длинных шеях. «Тихий ход», — прочитал умненький Ганя большие слова на другом берегу реки.

Николавна немножко ревновала, видя, что мальчик всё больше привязывается к Птицыной, но ревность свою никак не выказывала, боясь нарушить их прекрасный романтический союз. Очень простая, очень честная и добрая, Николавна стала для Гани идеальной нянькой: у мальчика был режим, прогулки на детской площадке, котлетки на пару и компот, купание в тазу с резиновой уточкой и корабликом, классический набор стихов и сказок, чистая белая постелька. Спокойно и незаметно Николавна научила Ганю читать, писать и считать. На идиотский вопрос: «А сколько тебе годиков?» он отвечал степенно: «Два года пятьдесят копеек!», в то время как прочие сверстники, в лучшем случае, строили козу. «Сначала спичка, потом бумага, потом дрова, потом дом, потом — лес. Чепная реакция!» — предупреждал Ганя взрослых, грозя кофейным пальчиком. Когда у Николавны терялись очки или расчёска, Ганя принимался осматривать стены — через ситечко: «Так-так. Так-так-так. Отпечатки пальцев не совпадают!» В три года он дедуктивным методом мог найти любой предмет, затерявшийся в бабкиной комнате. В начальной школе Ганю взяли сразу во второй класс — в первом ему делать было нечего.

Николавна была бесконечно далека от тонких материй и надмирных сфер, в которые возносила Ганю Птицына.

— «Пускай сирокко бесится в пустыне, сады моей души всегда узорны!» — пугала Николавну дачница. — Необходимо будить фантазию в ребёнке! Человеку с богатым внутренним миром не скучно и не тошно. Ребёнок с развитым воображением будет творцом, будет поэтом!

Птицына таскала Ганю по музеям, они не пропускали ни одной значительной выставки, ни одного хорошего концерта. Контролёрши в Филармонии и Мариинском всякий раз умилялись, завидев вежливого арапчонка в элегантном костюмчике. В шесть лет Ганя уже знал, что Бродский, Мандельштам и Рембо — это хорошие поэты, а Брейгель, Матисс и Зинштейн — хорошие художники. «Опять пошла морочить голову ребёнку», — думала Николавна, глядя в окно, как Птицына, подпрыгивая от возбуждения, ведёт Ганю к троллейбусной остановке.

Птицына населяла Ганин мир единорогами и огненными саламандрами, «лыцарями» и драконами. Она прочила маленькому хромоножке дальние походы и великие победы, славу и любовь красавиц. Мальчик охотно внимал бредням своей «Птицы», восторженно глядя на неё огромными чёрными глазами.

Забравшись на табуретку, размахивая шалью, дачница воодушевлённо декламировала:

Горы в брачных венцах.

Я в восторге, я молод.

У меня на горах

очистительный холод.

Вот ко мне на утёс

притащился горбун седовласый.

Мне в подарок принёс

из подземных теплиц ананасы.

Он в малиново-ярком плясал,

прославляя лазурь.

Бородою взметал

вихрь метельно-серебряных бурь.

Голосил

низким басом.

В небеса

запустил ананасом...

Николавна робко стояла за дверью, боясь зайти в комнату.

Птицына утверждала, что Ганя — единственный человек на свете, который её действительно понимает, и парила на седьмом небе от счастья и чувства полноты бытия. Птицына лукавила — её хорошо понимал художник Николай Ильич, который пёк драники и полемизировал с Де Кирико у себя в мастерской на улице Репина. Но дачница делала вид, что совершенно этого не замечает.

Николай Ильич написал Ганин портрет — в белой рубашке, с деревянной раскрашенной птичкой в руках. Пока Николай Ильич работал, Ганя терпеливо сидел на резном стуле, найденном когда-то на помойке, смотрел в окно на серое небо и крыши, разглядывал развешенные по щербатым стенам странные картины Николая Ильича. Вот задумчивый Пегас идёт по ночному городу, в котором кто-то рассыпал апельсины. В бесплодной пустыне едут на осле два дядьки, привязанные спинами друг к другу. Осёл ревёт, торчат его страшные зубы. Арлекин сквозь метель торопится к далёкому замку. Девушка с большим животом стоит по колено в холодной реке. В пустыне восточный город тает в облаке пыли; ветер поднимает мусор, играет пластиковыми бутылками и полиэтиленовыми мешками. А здесь Птица и Николай Ильич на утлой лодочке выплывают из готических теней и держат курс на светлое будущее — к залитому солнцем мосту, на котором высятся дома с геранями на окнах. Птица — в красном платье; взмахнув веслом, она устремила острый нос в романтические дали. Николай Ильич принял вид утомлённого солдата в широкой шинели.

Николай Ильич учил Ганю рисовать, он сажал мальчика за свой рабочий стол и расставлял перед ним в художественном порядке тыквы и яблоки. Измазавшись краской, испортив бумагу, Ганя шёл на кухню. Там Николай Ильич с брюшком, обрамлённым подтяжками, тёр на ржавой тёрке крупные картофелины, истекающие белым мутным соком, а Птица с рюмкой в тоненьких пальцах смеялась чему-то. Птицына умывала Ганю. Николай Ильич подавал ему на тарелке с голубой каёмкой хрустящие драники.

8

Могущественная фея, которая правила в особняке с дубовой лестницей и туманными зеркалами, сдержала своё слово — она занялась Ганнибалом всерьёз. Фея уводила Ганю в класс, где почти всё пространство занимали два блестящих чёрных рояля, усаживала мальчика на высокий стульчик, хитроумно подпихивала ему под ножки скамеечки разной высоты и плотно затворяла двойные, чёрной кожей обитые двери, оставляя за ними весь глупый суетный мир. Кроме Вивальди и Баха, из золотых рам внимательно следивших за уроком, никто не видел её волшебных пассов, никто не слышал её заклинаний.

Силой свой ворожбы она заставила Ганины пальцы мелькать над клавиатурой со скоростью крыльев колибри, она завела в голове у мальчика идеальный метроном, она открыла выход его эмоциям — из сердца к локтю, от локтя к кисти руки и подушечке пальца. Если бы Николавна с Птицыной спрятались под роялем, они бы услышали колдовские слова:

— Ганнибал! Любое переживание, любое чувство, самую сокровенную мечту ты выразишь в звуке и ритме. Простым набором нот можно сказать не меньше, чем виртуозной руладой. Звук рождается на кончике пальца. Посмотри на свои руки. Когда-то они были плавниками. Ты загребал ими воду, ты был доисторическим чудищем в огромном океане. Потом тебе надоела холодная бездна, и ты вылез на берег — погреться на солнышке. Ты захотел забраться на дерево, Ганя, твои плавники превратились в когтистые лапы, покрытые шерстью. Ты бегал, на них опираясь, ты рыл ими норы и раздирал на куски добычу. А теперь твои когти стали ногтями, шерсть отвалилась. Ты опускаешь пальцы на клавиши и создаёшь музыку, которая захватывает и уносит в далёкие дали, в чудные миры, где звёзды взрываются в чёрной бездне, разлетаясь сверкающими брызгами и потоками металла, где синие планеты кружатся в хороводе, расплёскивая свои океаны и взметая песок пустынь.

А может быть, и не было никакой ворожбы, просто фея подносила к личику Гани жёлтый кулак со вздувшимися жилами и говорила, что если он будет валять дурака, то она не выпишет ему путёвку в жизнь. Поначалу маленький Ганя боялся, что фея превратит его в муху или в солнечный зайчик. Но потом он разглядел в ней добрую старуху, до мозга своих хрупких костей преданную музыке, школе и ученикам. Через два года Ганя и фея разделались с «Детским альбомом» и взялись за прелюдии и ноктюрны.

В одной из многочисленных комнат Птицыной, под сенью могучего филодендрона жил старый дракон Мюльбах. Давным-давно, когда Птицы ещё не было на свете, он залетел в открытое окно к её бабушке, Ольге Георгиевне. Она была пианисткой и так привязалась к Мюльбаху, что не захотела топить им печку, даже когда взрывной волной выбило стёкла в окнах и ночью от мороза волосы стали прилипать к стене, а одеяло — трещать и топорщиться, как накрахмаленный воротничок. Ольга топила книгами, паркетом, мебелью и лестничными перилами. Также в печь шли рамы от картин, написанных её отцом. Ганя знал, что он умер от голода на железной кровати, которая стоит в комнате Птицы. Птицына очень берегла кровать, запрещала на ней прыгать и отвинчивать шарики. Умерший художник долго лежал на этой кровати. Картины у Ольги забрали «соседи снизу», оставив взамен сахар и масло. Она два раза в день съедала ложку масла с сахаром и смогла пережить зиму. Ганя слышал, как Птица говорила кому-то по телефону, что картины её прадедушки до сих пор хранятся у «соседей снизу», что иногда они продают какую-нибудь поплоше и покупают себе дачу или едут путешествовать.

Очень часто, поднимая к себе на пятый этаж сумки, набитые снедью с Андреевского рынка (скумбрия горячего копчения, судак — не «свежий» и даже не «свежайший», а просто «как для себя!», хлеб ржаной, батон «Городской», миноги маринованные, баранина и полкило курдючного жира, козий сыр, сервелат «Брауншвейгский», букеты кинзы и зелёного лука, а также любимый Ганин пирог с брусникой), Птицына видела девушку, которая тащит умершего отца, завёрнутого в скатерть с жёлтым узором. Она хочет спустить его вниз и отвезти на кладбище. Тело вырывается из рук, скользит по ступенькам и упирается деревянными ногами в стену.

Ганя знал — Мюльбаха нужно беречь. Его сберегли в войну, он был верным товарищем птицынской бабушки и пел на весь остров, когда она грела руки об его волшебные зубы. С Мюльбахом Ганя сдружился, в его компании рос, постепенно превращаясь в красавца и замечательного пианиста. Он без конца беседовал с Мюльбахом. Мюльбах ему говорил:

— Я такой же чёрный, как ты. Я хочу быть твоим другом. Только не сбивайся с ритма, не то укушу зубами слоновой кости! Я тебя громче, старше, умнее. Задавай мне вопросы, я тебе всё расскажу.

— Почему вчера был мороз и шёл снег, а сегодня сугробы тают? — спрашивал Ганя в миноре.

— Потому что Земля сорвалась с оси и летит теперь прямо на Солнце! — отвечал дракон торжественным мажором.

— Ой, что же с нами будет, что будет? — дрожало в верхней октаве.

— Крылатые волки отнесут тебя с Птицей и Николавной на Марс! — гремело басом.

— Где мои родители?

— Мама — на острове, в океане, сидит на белой скале, — звуки лились и журчали, как пенная волна, сбегающая с каменистого берега. — Папа спит у костра в тёмном лесу, полном таинственных шорохов, — тут почтенный старец принимался кричать голосами ночных птиц, а Ганнибал шипел, свистел и подвывал в такт своему другу.

Ганя придумал себе отца-охотника, похожего на того, который бродил по горам в «Пер Гюнте» — смелого, ловкого, сильного. Ещё он, конечно, любил Горного Короля. «Вот бы такого папашу!» — мечтал Ганя. «Морда каменная, зубы — сосульки, из глаз — водопады, ручищи-ножищи лесом поросли. Идёт — грохочет. Поёт — будто тысяча волков воет».

9

Родная бабка Гани померла от пьянства, тётка пила, но в глубокий запой не уходила — её отвлекали романтические увлечения и работа на Окуловском рынке. Рынком заведовали лица кавказской национальности; некоторые были хоть куда — черноглазые, с гордым профилем орла. Белокурая Наташка производила на них впечатление. Время от времени она начинала сожительствовать то с тем, то с другим лицом. Лицам пьяные женщины ух как не нравились. Выпивать Наташке не давали. На Наташке даже жениться хотели! Но ей было скучно жить тверёзой жизнью, она сбегала и пила — «Господи, баслави!» — со своим народцем. Ганю Наташка любила. Он её просил: «Не пей, Натали», — и рука со стопкой опускалась, и «Путинка» пряталась под стол и там стыдливо ждала, когда Ганя, послонявшись по мышиным углам квашнинского дома, соскучится и уйдёт, наконец, к Птицыной.

Птицыну принимали за Ганину мать; смотрели с любопытством, но её это совсем не смущало. Напротив, ей очень нравилось быть матерью негра. Однажды в маршрутке к Птицыной прицепился пьяный мужик — назвал плохим словом и спросил, чем это ей русские парни не понравились. Маленький Ганя удивлённо смотрел на его мохнатое пальто с большими пуговицами и злую рожу. Птицына решила заплакать и посмотреть, что будет. На носу был Новый год, люди ехали весёлые, довольные, со свёртками. За Птицыну вступилась одна пассажирка, другая, третья. Пьяный хамил и огрызался. Водитель пристально смотрел в зеркальце на пьяного, потом остановил маршрутку и потребовал, чтобы мужик вышел. Пьяный назвал его «черноже» и хлопнул дверью. Все удовлетворённо поехали дальше. Было уютно и тесно, кисло пахло бензином, снегом и пальто. Мелькали «24 часа». Птица чувствовала, что любит свой город и свой народ.

Когда Николавна забирала Ганю у Птицыной, чтобы получить и свою порцию сладкого, Елизавета Андреевна от нечего делать погружалась в светскую жизнь. С Николаем Ильичом они гуляли по таинственным дворам и подворотням улицы Репина, рассуждая о Кьеркегоре и первичности экзистенциальности, закусывали охотничьими колбасками в забегаловке, шли в кино или на открытие выставки. На вернисажах Елизавета Андреевна головокружительно вращалась в обществе: перешёптывалась и перемигивалась с хозяевами галерей, восторженно приветствовала знакомых, коршуном кидалась целоваться, грозя проткнуть длинным клювом разнообразные щёки ценителей искусства — гладкие и небритые, бледные и румяные, пухлые и впалые.

Николай Ильич тем временем задумчиво ходил вокруг стола, уставленного рюмками, бокалами и тарелками с мелкой закуской. Он «пробовал»: сначала шампанское, чтобы «отметить» событие, потом вино, потом водочку — «заполировать». Николай Ильич прекрасно знал, что градус нужно повышать, но почему-то, ловко забравшись по шкале на макушку оси «y», он, вместо того чтобы в приподнятом настроении держать курс к дому, давал задний ход и неуклюже спускался вниз, выходя из равновесия и несолидно шлёпаясь на пол. «Боже мой, опять намешал!» — пугалась Птицына и ругала себя за то, что оставила спутника без присмотра.

Светские друзья провожали их до остановки, впихивали Николая Ильича в трамвай, любезно подсаживали путающуюся в длинной юбке Птицу и шли дальше радоваться жизни. Николай Ильич тяжко плюхался на сиденье и закрывал глаза. Трамвай со скрежетом поворачивал, Николай Ильич заваливался на бок и падал. Птицына помогала ему встать. «Николай Ильич, держитесь за поручни, вас штормит», — просила Елизавета Андреевна, поддерживая крупного художника. Тот стеклянными глазами смотрел на подругу и, кажется, её не узнавал. «Слушай, девочка, да пошла ты на ...», — говорил Николай Ильич и воротил нос от дачницы. Пассажиры с интересом разглядывали светскую пару, во многих глазах Птицына читала жалость. «Давайте поможем довести до дома», — предлагали мужчины. «Брось ты его!» — кричали дамы.

Мастерская Николая Ильича была на последнем этаже. Птицына с трудом тащила пьяного, а он шатался, хватаясь за перила, и называл её ужасными словами. Около своей двери Николай Ильич долго шарил в карманах, потом с демоническим хохотом объявлял, что у него нет ключей. На лестничной площадке стояла большая коробка от телевизора. Она была замусолена, потому что в ней периодически рожали гуляющие сами по себе василеостровские кошки. Николай Ильич становился на четвереньки и пытался влезть в эту коробку, как в пещеру. В пещеру помещались только буйная голова да плечи. Оказавшись в покое и темноте, художник засыпал, а Елизавета Андреевна, всхлипывая, шла к себе.

Утром она возвращалась. Пещера была пуста. С сердечным волнением Птицына стучала в дверь. Где-то там, в глубине мастерской, раздавались нетвёрдые шаги... Художник — бледный, трагический, прекрасный — открывал, еле справляясь трясущимися руками с коварным замком. Со слезами благодарности принимал он от Птицыной пиво и умолял держаться от него подальше — его мутило от запаха «Амариж».

* * *

Ганя, Птицына и Николавна часто ездили в Топорок. Ганя называл Топорок — «Томогавкин». В квашнинском доме царили хаос и тёмные личности, поэтому Николавна с Ганей квартировали у Птицыной. Как ни странно, в Томогавкине Ганю никто не обижал. Во-первых, аборигены жалели его, сироту. Во-вторых, выправка и манеры Гани производили на всех очень сильное впечатление. Он был исключительно внимателен и добр: с каждым поздоровается, расспросит о житье-бытье, похвалит, рассмешит. Ганя умел найти путь к сердцу ребёнка, старухи, деревенского пропойцы, собаки, инспектора Голосова. В то же время в его обращении чувствовалась какая-то царственная снисходительность. Было ясно, что этот вежливый аристократ с одухотворённым лицом лишь на минуту заглянул в Томогавкин по дороге на Сириус.

С детства Ганя усердно пономарил, помогая отцу Евтропию; он очень хорошо — громко и чётко — читал «так, чтобы всем было понятно», и пел со старухами на клиросе, как ангел. По воскресным дням немногочисленные прихожане — алкаши, женщины, дачники, милиционеры — с удивлением и возвышенными чувствами слушали чистый и сильный Ганин голос, который, казалось, поднимал церквушку в воздух и уносил за облака. После службы Ганя наводил порядок в храме и шёл чаёвничать к отцу Евтропию, обжирать его, бедного, как говорила Птица. За чаем Ганя, чтобы повеселить батюшку, сочинял небылицы про старух, утверждая, что в «Господи, воззвах» они поют не «яко кадило», а «я — крокодила пред Тобою», а грузинского батюшкиного друга и соратника отца Шио называют кто отцом Шило, кто отцом Вшиво.

Иногда Ганя впадал в нигилизм.

— Бог создал человека по образу и подобию Своему, значит, Он сомнительный тип гражданской наружности вроде Войновского, и нечего ждать от Него порядка ни на Том, ни на этом Свете, — заводил он батюшку.

— Господь послал людям Сына Своего во искупление грехов! Сын пришёл на землю, чтобы спасти людей!

— Бог-Отец и Бог-Сын — злой следователь и добрый следователь.

— Уймись, Квашнин!

— Да, Боженька наломал дров. Теперь надо помочь Ему сделать мир лучше.

— Помогай, помогай, — говорил усталый батюшка.

Ганя старался помочь...

Отец Шио служил в грузинской церкви, был красавцем и бессребреником, писал иконы, на огромном кулаке носил татуировку — пацифик. Борода у отца Шио начиналась сразу под глазами и спускалась лопатой на грудь. На ощупь она казалась связкой жёстких проволочек — об этом знали младенцы. Шио любил младенцев. Он хватал их, целовал им ручки и мордочки и уносил куда-нибудь за дом — показать, как бежит облако или порхает бабочка. Отец Шио часто приезжал к отцу Евтропию. За церквушкой было поле. Там попы играли в футбол с детьми, алкашами, собаками и милиционерами. Догоняя мяч, задирали подрясники, под которыми обнаруживались рваные джинсы и великанские сапоги. Участковый Голосов стоял в воротах сборной алкашей.

Церквушку в Топорке отец Евтропий поднял из руин — по камешку, по кирпичику. Смиренно ходил с протянутой рукой от чиновника к чиновнику, от бандита к бандиту, от фермера к фермеру, искал деньги, искал рабочих. Денег было мало, рабочие, как водится, уходили в запой. Батюшка ползал на карачках с мастерком, его дети месили палками цемент в корыте. Отец Шио оштукатурил и расписал стены, два года он трудился над иконостасом. Его архангелы и апостолы были весёлые и удалые, с задумчивыми глазами, сочными губами и всклокоченными бородами. Казалось, что все они вчера победили чертей и драконов, а сегодня плотно пообедали.

Был весенний субботник: старухи копались на грядках, попы стучали молотками, Ганя мыл окна, Голосов возился с электричеством.

— Отец Шио, зачем Боженька нас сделал? Для чего мы Ему понадобились? На хрена сдались? — выспрашивал Ганя.

— А зачэм тебе стакан?! — волновался отец Шио. — Зачэм?! Вилка зачэм? Чайник зачэм? Тарэлка? Чтобы тебе служить! Служит вилка! Служит тарэлка! Служит стакан. Вот и Господь создал человека, чтобы он Ему служил. Понимаешь?

— Ничего не понимаю. Отец Евтропий, я похож на стакан? Зачем я Ему нужен?

— Бог — это любовь. А любовь не может быть сама по себе, она должна на кого-то литься. Вот Господь и слепил тебя, чтобы любить, ты в Его любви стоишь, как под горячим душем, — говорил отец Евтропий.

— И родителей моих слепил, чтобы любить? Почему же они померли? Неувязочка!

— А ты не задавай праздных вопросов, Квашнин. Живи честно, благородно, делай своё дело. В конце концов, всё встанет на свои места. Три ацетоном, совсем тусклое стекло!

— Что, пазлы соберутся?

— Соберутся. Всё станет ясно, мы всё поймём и посмеёмся сами над собой: какими же мы были дураками! Тёмными, дикими, несчастными... Ацетончиком его!

— Аминь.

10

В Томогавкине Ганю побили лишь раз, когда ему было четырнадцать лет, а выглядел он на все двадцать. Это случилось недалеко от квашнинского дома — старшеклассники накинулись на него с криком: «Негр, вон из Топорка!» Драка была прекращена любящей тёткой, которая, несмотря на своё расслабленное состояние, заметила безобразие и умелыми действиями одной левой вывела из строя четверых из пяти нападавших. Побили Ганю на самом-то деле из-за девушки (Ганя потом жалел, что не знает даже какой). Девушкам нравился Ганя, рядом с ним деревенские парни весьма проигрывали, им это было обидно.

Наташка «сдала» преступников инспектору Голосову. Страж порядка пригласил их в участок для воспитательной беседы. Неизвестно, какие ужасные средневековые пытки применил Голосов к обидчикам Гани — вздёргивал ли их на дыбе или жёг на головах паклю, но результат был налицо: подростки покинули участок в страхе и смущении; никогда больше они не покушались на Ганину неприкосновенность.

Единственным, тайным, недоброжелателем Гани была в Топорке интересная начитанная женщина мадам Мешкова, но не потому, что Ганя сам по себе был ей неприятен: Мешкова вообще не любила людей, однако умело это скрывала. В собственности Мешковой находился крепкий резной дом, горделиво возвышающийся над избушками Птицыной и Квашниных. Алкоголичек Мешкова ненавидела люто; при каждом удобном случае она во всеуслышание заявляла, что желает им только поскорее сдохнуть. Птицыну — ценила как единственную в Топорке интересную и начитанную женщину, с которой ей, интересной и начитанной Мешковой, «есть о чем поговорить». Мадам с удовольствием ходила к Птицыной пить чай, когда было скучно и хотелось заполучить новостей, чтобы наплести сплетен. Дачница знала, что Мешкова никогда ни о ком слова доброго не скажет, но наивно предполагала, что она «только кажется строгой». С ложной скромностью, нарочитой небрежностью собственница рассказывала о последних достижениях своего хозяйства. Птицына с восторгом слушала её и рассыпалась в комплиментах.

Когда-то Мешкова проживала в Москве и два раза в неделю вела в Доме культуры кружок «Умелые руки» — не столько для денег, сколько для общения с «интересными творческими людьми». Мешкова любила интересных, творческих и богатых. А бедных, нетворческих и неначитанных презирала. Её муж Гена был художником по металлу, ковал витые лестницы и кружевные решётки для московских особняков, обеспечивая сытную жизнь Мешковой. Их сын, хороший мальчик, учился в школе, потом поступил в институт и женился. Мешкова не захотела жить с невесткой. Она решила, что пришла пора стать «ближе к земле», взяла мужа, «сбережения» и поехала в Топорок, где у Гены пустовал отчий дом.

Мешкова быстро освоила деревенский быт. В народе её дом прозвали — «хоромы» и «ВДНХ». Она считалась лучшей хозяйкой в Топорке: ни у кого не было таких прекрасных роз и георгинов, таких весёлых ромашек и подсолнухов, таких сладких ягод. В большой стеклянной теплице у Мешковой змеями расползались мощные лианы, с которых свисали сочные огурчики, баклажаны, помидоры и перцы. Летом Мешкова раздавала банки с прошлогодними соленьями и вареньями, потому что подступал новый огромный урожай. Ей, злобной и жадной, хотелось слыть доброй и щедрой. Она угощала, конечно же, не всех, а только интересных и хоть сколько-нибудь начитанных.

В её доме царил порядок, на полу были пёстренькие половички, на окнах красовались занавески с подзором, на крыльце и подоконниках стояли горшки с чудной геранью. В треугольном зелёненьком сортире Мешковой волшебным образом никогда не воняло. Вокруг дома сидели на металлических ветках изящные металлические птицы, красивый металлический кот с зелёными глазами встречал у крыльца гостей. На растрескавшейся скамейке под рябиной обязательно лежала забытая старая книга. У прудика с задумчивыми ирисами приютилось плетёное кресло, на нём томно раскинулась шаль.

У Мешковой всё должно было быть «нарядно». Дом был нарядным, огород — нарядным, сама она тоже всегда была нарядной — в длинной юбке, в коралловых бусах, с крупными серьгами в красных ушах и браслетами на пухлых запястьях. Только Гена был у Мешковой совсем невзрачный — тихий талантливый пьянчужка с жидкой бородёнкой, низкорослый и бесхарактерный.

Спокойно и нарядно жила в Топорке Мешкова. Потом случилось невозможное, чушь, дикость: муж совершенно завязал и ушёл к «сиротке-сопливке» — в избёнку на окраине Топорка. Гену Мешкова не любила, однако жалела, что потеряла: он был нужен ей как статусная вещь. Она продолжала носить толстое обручальное кольцо, утверждая, что оно не снимается. В бывшем муже Мешкова искусно взрастила чувство вины за предательство семейных идеалов. Мучимый угрызениями совести предатель оставил ей дом со всеми потрохами и сбережения из денег, которые он, собственно, заработал, а она аккуратно сберегла. Гена был у неё в добровольном рабстве: весной и осенью приходил копать огород, по первому зову бежал что-нибудь чинить или перетаскивать. Его молоденькая жена тоже чувствовала себя виноватой, она панически боялась Мешкову и никак не препятствовала Гене «помогать» бывшей супруге. А вот сын не хотел помогать Мешковой и приезжал в Топорок редко, хотя она звала его в гости, правда «без этой, только с дочками».

Полногрудая, высокая Мешкова в душе была обиженной маленькой девочкой. У неё даже кукла имелась — любимая кукла, такая, какую хотелось в детстве, но не купили. Она скучала на трюмо среди шкатулочек и безделушек. Внучкам запрещалось трогать эту куклу, они могли только смотреть на неё.

Мешкова, делая вид, что абсолютно не ревнует к сопливке, ходила пить чай в избёнку, раз в неделю вырастая на пороге с довольной и вызывающей усмешкой. Новая Генина семья состояла из трёх человек — он сам, его супруга восемнадцати лет и её младший брат-школьник. Было очевидно, что сопливка очень любит Гену, который в этой любви непростительно расцвёл. Но Мешкова всем говорила, что сироты сели ему на шею, чтобы жить было легче, да оно и понятно, кто же их осудит. Она приносила им «закрутки», давала ценные бытовые советы и таким образом «пёрла на себе Генкиных сирот».

Мешкова внимательно следила за каждым Гениным шагом, поставив себе целью ни в чём не отставать от бывшего, более того — во всём его обгонять, чтобы он понял, наконец, «с кем всё-таки было бы лучше». Гена посадил две сливы — Мешкова посадила восемь. Гена построил беседку — Мешкова, не пожалев денег, возвела целый терем. Гена избёнку покрасил — Мешкова дом обшила. Гена завёл двух курочек — Мешкова устроила большой курятник и боялась, как бы «дураки» не купили корову. В общем, всё у Мешковой было лучше, чем у Гены. Вот только молодой любовник не захотел жить с Мешковой, хотя, казалось бы, всё ему, гаду, было организовано — и пиво, и кресло, и экран жидкокристаллический, и «Люди Икс» на этажерочке.

Мешкова завела у себя «среды» — пусть все видят, что она не скучает! По средам у неё собирались интересные люди: два прыщавых молодых таланта из поэтического общества «Вдохновение», певица из Боровёнки, неженатый исследователь творчества Рериха, псаломщица Алевтинушка и специалистка по Бианки из Кулотино. Однажды заехала даже Марина Борисовна из районной администрации! Мешкова пекла пироги, метала на стол икру, грибы и рыбу. В её хрустальных графинах празднично искрились настойки и наливки, несущиеся из «хором» ароматы жульенов и прочих горячих закусок вызывали рейхенбахское слюноотделение у жителей Топорка. Мадам хотелось, чтобы по всему Валдаю прошёл слух о её «тёплом радушном доме».

Гости с удовольствием ели, пили и приводили к Мешковой интеллектуальных знакомых, способных поддержать умный разговор. Но «среды» скоро наскучили Мешковой: рериховед, на которого собственница делала ставку, отдал предпочтение молодому таланту — тому, что больше жрал и громче всех смеялся, другой талант спутался с певицей, алчная псаломщица без конца клянчила деньги на облачение для «батьшек» отцов Фафуила, Пахомия и Пергета, ну а привязчивая специалистка просто надоела.

Однажды в среду, дождливым осенним вечером, Мешкова взглянула на своих галдящих пирующих гостей и почувствовала отвращение. Жирный рериховед, покраснев от водки и сделавшись вдруг похожим на гигантское насекомое, хватал короткими щупальцами куски пирога и запихивал себе в рот. Его юный друг «поат» дымил зловонной сигаретой и визгливо смеялся, певица с двумя накрашенными подругами завела «Моторы пламенем объяты», псаломщица тихо и упорно просила денег на демисезонные пальто для отцов Урвана и Плутодора, потому что они «люди ещё молодые, перспективные, и им нужно хорошо выглядеть». Специалистку разобрала пьяная икота. Мешкова представила себе, как спокойно и уютно сейчас в избёнке у Гены, как мирно дремлет он перед теликом, обняв жену. И стало тошно ей, хоть волком вой.

Мешкова покончила со «средами» — к великому разочарованию всех интересных личностей Окуловского района. Её ненависть к человечеству росла. Будучи женщиной неглупой и наблюдательной, Мешкова быстро подмечала чужие недостатки. Даже в хороших людях она умело прощупывала гнильцу, утешая себя в своём одиночестве. Мешкова то замыкалась, иногда даже с бутылочкой, то чувствовала сильную потребность в общении, дабы ещё раз убедиться, что все — «завистники, уроды, дураки», и ей, конечно же, по сути дела, никто не нужен. Тогда мадам принималась наносить визиты — нарядная, оживлённая, с пирожком и дивной водочкой, в которой плавали тонкие кусочки хрена. Она подолгу сплетничала, вынюхивала, расспрашивала, злорадствовала. Утолив любопытство и наболтавшись, она говорила себе: «Никто! Никто не нужен. Лучший мой собеседник — это я сама!»

Приметив дымок, означающий, что Птицына вернулась в гнездо, Мешкова бросала все дела и неслась скорей общаться. У Птицыной было много знакомых и приятелей, которые нескончаемой чередой ездили в Топорок. Мешкова их терпеть не могла, и подробно расспрашивала, как все они поживают. Узнав о хорошем, радостном событии, мадам расстраивалась, раздражалась; дурные известия возвращали ей душевное равновесие. Как только порог птицынского дома переступали гости, Мешкова была тут как тут — она со всеми весело выпивала и закусывала, разговаривала разговоры, потом возвращалась домой, оглядывала свои тихие чистые комнаты и злобно ругалась: «На черта все эти друзья поганые нужны, только жрут и срут. Приехали, развлекай их теперь». Птицына уделяла гостям много внимания, и Мешкову это раздражало. Мадам не нравилось, что кроме неё у Птицыной имеется кто-то ещё — начитанный и интересный.

Увидев, что Птицына принимает участие в маленьком Гане, Мешкова взбесилась. Она настоятельно советовала соседке не приваживать Квашниных и подумать лучше о себе молодой. Птицыной это не понравилось. Мешкова, побоявшись утратить её расположение, изобразила симпатию к Гане. В душе она надеялась, что у Гани найдут какую-нибудь страшную болезнь или обнаружатся дурные наклонности, и тогда всем станет ясно, что «она была права». Но почему-то ничего плохого не происходило.

11

В Топорок ездили на поезде. На вокзале покупали пирожки. Три часа, покачиваясь, пили чай и глядели в окно на мелькающий лес, речки, озёра, дома с огородами. Чуждый всякой стеснительности, Ганя заводил беседы с пассажирами: подробно расспрашивал, кто куда едет, где живёт, чем занимается. Скучающие попутчики были рады поговорить с необычным мальчиком. Так Ганя познакомился с Сергеем Петровичем Илюшиным. Сергей Петрович сразу привлёк внимание Гани своей «былинной», как выразилась Птицына, внешностью, высокими сапогами и отвлечённым взглядом поверх голов. Дачница тоже им заинтересовалась. Вскоре они разговорились.

Когда-то Сергей Петрович был известным морским инженером и работал в исследовательском институте. У него была большая семья, дети, внуки. Сергей Петрович не пил, не курил, строил корабли, занимался йогой и читал книжки по философии. В сорок пять лет он овдовел, а в пятьдесят чуть не умер от болезни сердца. Всем институтом ему собирали на клапан. Вернувшись с Того Света, Сергей Петрович решил начать новую жизнь, удалился в Сковородку и зажил отшельником. В Сковородке он купил старый дом на берегу озера, засадил огород картофелем и морковью, завёл себе коника и нескольких свинок. Сергей Петрович мяса не ел, свиней он продавал и таким образом успешно помогал бороться за жизнь своим оставшимся в Петербурге родственникам. В глухом лесу Илюшин подобрал огромного белого пуделя, подыхающего от голода. Он его вылечил, назвал Мобиком. Бывший инженер жил в гармонии с природой: ходил с Мобиком в бор, ловил в озере окуней и щучек, ездил на Вельможе. Ганя с Птицыной, впечатленные рассказом про пуделя, коня и рыбалку, напросились в гости и на следующий день уже гуляли по Сковородке.

Вопреки замкнутому образу жизни, Сергей Петрович с удовольствием принимал у себя Птицыну и Николавну с Ганей, которому в ту пору было десять лет. Сергей Петрович научил его держаться в седле. Совершенно обалдев от счастья, Ганя катался на добром Вельможике. Мальчик очень полюбил коня, он обнимал его рыжую шею и страстно чмокал морду с белым пятном на лбу.

Осенним солнечным днём Сергей Петрович потчевал Птицыну и Николавну. На вкопанном под старой ивой столе лежали яблоки и куски серого хлеба, стояла банка с вареньем. Тихо падали узкие листья, похожие на золотые лодочки. Ганя медленно ехал на задумчивом Вельможе. Мобик положил морду Птице на колени. Сергей Петрович поставил на стол шипящую сковородку с грибами и чугунок с картошкой.

Птицына вглядывалась в лицо бывшего инженера и пыталась представить себе его без бороды — в мужчинах она больше всего ценила голос и подбородок. Илюшин смотрел на Птицу своими вечно затуманенными какой-то мыслью голубыми глазами и говорил негромко: «Свинья — самое умное животное. Никогда не будет гадить там, где обычно лежит, всегда отойдёт в сторонку. А мне много ли надо? Бросил в подпол мешок картошки, вот и сыт весь год».

Однажды Сергея Петровича укусил хряк. Мощными челюстями он едва не разгрыз ему коленную чашечку. Началось заражение, в больнице Илюшину чуть было не отрезали ногу. Сергей Петрович лежал в вонючей палате с тремя умирающими стариками и отморозившим ноги Булавкиным. Птицына пришла поговорить с лечащим врачом Пироговым. Взволнованный Ганя увязался за ней.

— Вы родственники?

— Родственники!

— Супруга?

— Самые близкие родственники! Скажите мне всё! Ничего не скрывайте!

— Железный организм у вашего Сергея Петровича. Скоро поправится. А кто он такой?

— Это выдающийся человек! Это великий человек! Это главный инженер!

— Да, я так и подумал. А вот у Булавкина восемьдесят на сорок, — говорил усталый врач, с интересом поглядывая на Ганю, который, оказавшись впервые в больнице, таращил на всё глаза и зажимал себе нос, борясь с нестерпимым запахом.

Пирогов радовался, что в его отделение привезли такого учёного больного. Утром врач, сёстры, санитары и все ходячие собрались вокруг кровати Сергея Петровича. Откинувшись на высокую подушку, он неторопливо, но чрезвычайно увлекательно рассказывал о кораблях, Суэцком канале и подводных лодках.

Когда Илюшину отменили постельный режим, он принялся тихонько ходить по коридорам и чинить ломаные приборы. Начал с единственного на хирургии телевизора — поковырялся в его внутренностях, из проволочной вешалки смастерил антенну. Безжизненный чёрный ящик вдруг заморгал, затрещал, засветился и запел весёлую песню, а потом стал изрыгать футбольные комментарии, пугать сообщениями о волнениях и беспорядках и врать про погоду.

Починив телевизор, Сергей Петрович пошёл к сдохнувшему холодильнику, вынул замершее сердце, потряс его, пощёлкал, покрутил, поставил на место — и вдруг покойник заурчал, захрюкал, задрожал, задышал полной грудью, бодро выпуская холодный пар.

Илюшин вернул к жизни радиоприёмник, компьютер, обогреватель. Привёл в порядок несколько замков, розеток и ламп. Каждый вечер он читал лекции по физике и механике. Когда Сергей Петрович рассказывал про Большой адронный коллайдер, «чёрные дыры» и «странную материю», гипотетически способную засосать в себя всю Вселенную, у Булавкина подскакивало давление.

Поправившись, Сергей Петрович бросил свиноводство. Все дети его давно уже выросли и сами могли о себе позаботиться.

Ганя любил общаться с добрым, спокойным и загадочным Сергеем Петровичем. Илюшин гулял с Ганей по лесу, рыбачил. Он учил его замечать красоту не только того, что величественно и грандиозно, — бескрайнего, гудящего, как океан, леса, пылающего зарёй неба, широкого озера, но и всего, что в природе камерно, скромно, невзрачно. Илюшин подарил Гане лупу. Мальчику открылся чудесный мир мхов, лишайников и букашек. В этом микрокосмосе, как и в большом мире, жизнь была полна драматизма: кто-то кого-то ел, кто-то куда-то бежал, кто-то просто хотел посидеть спокойно. Ганя понял, что человек — это та же букашка, а букашка — тоже человек.

Ганя был очень чувствительный. Его сердце ныло, когда он видел зарастающий иван-чаем дом с провалившейся крышей, пьяного забулдыгу, валяющегося в луже мочи, шелудивую собаку, дохлого крота. Сергей Петрович же являл собой пример полного бесстрастия. Отстранившись от всякой суеты, он старался не замечать тех ошибок мироздания, которые не в силах был исправить. Может быть, поэтому он всегда смотрел куда-то вверх.

У Сергея Петровича была старенькая «Паннония» с коляской. На этой «Паннонии» он возил Птицыну в бор за грибами. С нежностью глядя на дачницу светлыми сонными глазами, он надевал ей уродливый оранжевый шлем, тщательно его застёгивал, потом галантно усаживал даму на заднее сиденье. Огромный Мобик еле умещался с корзинами в коляске. Мощно дрыгая ногой, Сергей Петрович заводил мотор, и мотоцикл с рёвом уносился вдаль. В восторге и ужасе Птицына одной рукой хваталась за пахучий кожан Илюшина, а другой вцеплялась в косматого Мобика.

* * *

Ганя любил деревенскую жизнь. Во время каникул он целые дни проводил на русской печке с книжками и игрушками. Ему даже обед подавали на печку. Он представлял себе, что это крепкий корабль, несущийся среди бурных волн, похожих на разбросанные по полу разноцветные подушки Птицы. Он кидал в воду запечатанные бутылки с письмами, иногда попадая в собственницу Мешкову, и ловил экзотических рыб поясом от халата Николавны. Ганя мечтал поездить на печке по Топорку и мстинским берегам в окружении своры тявкающих собак или пролежать на ней тридцать три года, а потом встать да и сыграть всем на удивление «Игру воды».

Однажды Птицына дала Гане полистать «Путешествие из Петербурга в Москву». Прочитав главу «Пешки», Ганя мотнул курчавой головой и сказал: «Не понимаю!»

— Что не понимаешь? — спросила Птицына.

— «Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок, по крайней мере, поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь смеркающийся в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастлива изба, коли в одном из них всякий день есть пустые шти!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят скребком по праздникам. Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесою кажется. К счастию, кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь, данная природою, онучки с лаптями для выхода». Птица, почему они так страшно жили? Почему же они к своей печке трубу не приделали? Ведь от дыма голова болит. Вот Сергей Петрович сложил себе печку из глиняных брусочков и кирпичиков, она у него не дымит и греет!

— Не знаю, Ганя. Может быть, кирпичики были дорогие?

— Ну, из камушков, из глины сделали бы трубу... И почему они щели в полу тряпками не заткнули, как мы с тобой? А сверху — соломенный коврик положить можно, как у нас.

— Не могу сказать тебе, Ганечка. Может быть, тряпок у них не было?

— Солома-то была. А почему они пол не подметали? Веники-то бесплатные, на деревьях растут. Веник можно очень быстро сделать. И зачем они уксус пили? Вот у Сергея Петровича целые мешки цветочного чая. Иди в поле, бери сколько хочешь, суши на солнышке. И суп он варит себе бесплатный — кладёт в воду крапиву, щавель, картофелинку, потом яйцо туда вливает, размешивает, ест с удовольствием.

— Для большой семьи, Ганя, нужен десяток яиц в суп.

— Ну так завести куриц! Пеструшку и Чернушку!

— Ганнибал, я тебя неделю буду таким супом кормить — посмотрю, как тебе это понравится.

— Но Сергей-то Петрович только им и питается, и он очень сильный, здоровый.

— Сергей Петрович особенный, тебе до него далеко...

12

Ганнибал тоже был особенный, во всяком случае, так считали в музыкальной школе. Он стал лучшим учеником, победителем всех конкурсов, на которые его посылала тщеславная фея. Старуху удивляло музыкальное чутьё Гани, его упорное стремление понять, что именно хотел выразить композитор в произведении и как это произведение на самом-то деле следует играть. Юный Ганя по-своему расставлял музыкальные акценты, и хрестоматийная вещь начинала звучать по-новому. Поначалу фея злилась, что Ганя своевольничает, но мальчик так убедительно, так страстно доказывал ей правильность своего понимания музыки, что она махнула на него костлявой рукой. «Тут надо просить, тут требовать, тут бояться и убегать, а здесь нырнуть, затаиться, потом оттолкнуться, вынырнуть и лететь, лететь, а потом раствориться в воздухе», — говорил он фее, тыча чёрным пальцем в партитуру. Для Гани в музыке не было никакой беспредметности, он очень чётко видел цвет и форму звуков, которые, сливаясь, создавали в его голове живые образы, пульсирующие геометрические пространства и строения причудливой архитектуры. Музыка стала для него сверхреальностью, музыкальный мир он ощущал чётче, яснее, чем всё то, что окружало в обыденности.

Птица была в восторге от Ганиных успехов. Николавну же его увлечение музыкой беспокоило. Она считала, что талантливых людей подстерегают всяческие опасности и жизнь их редко складывается ровно и спокойно. Доброй Николавне хотелось бы, чтобы её «такой хороший» мальчик был попроще, как все. Кроме того, ей не нравилось, что Ганя с его прекрасной памятью и сообразительностью совершенно равнодушен к школьным предметам. Он неплохо учился, но не скрывал, что русский и математика нагоняют на него скуку.

Одноклассники любили Ганю за его доброту, остроумие и особенно шутовство, к которому он имел какую-то странную, нервическую склонность и от которого никак не мог удержаться. Когда кто-то из потерявших терпение учителей орал на ребят, Ганнибал Квашнин в комическом ужасе приседал, закрывшись руками, напяливал на голову полиэтиленовый мешок и, приняв образ испуганной обезьяны, начинал метаться по классу. Даже очень усталые учителя хохотали до слёз, не говоря уж о детях.

Самым неприятным уроком для Гани была химия. Тощая как смерть Зоя Васильевна в неизменном чёрном туалете, кудрявом паричке и туфлях с огромными пряжками, взойдя на высокую кафедру, совершала опыты. «Был “па!”. Все слышали “па!”? Квашнин, ты слышал “па!”?» Ганя не слышал никакого «па!». В джунглях, по узкой тропе, протоптанной дикими свиньями, он продвигался с путешественником Бэссетом к Красному Божеству. Обрубками пальцев сжимая свои браунинги и сачки естествоиспытателей, они шли на странный звук, который будто пытался сообщить им некую космическую тайну, нечто бесконечно важное и ценное.

На самом интересном месте подкравшаяся химичка прервала их драматичный путь. Она выхватила книжку, спрятала её где-то за кафедрой, сказала, что отдаст только Николавне лично, и влепила Гане двойку в журнал. Ганя пришёл в ярость. Это был старый и очень ценный Джек Лондон Николая Ильича, с «ерами» и «ятями». И совсем не хотелось огорчать Николавну. Ганя встал из-за парты и начал, хромая, медленно приближаться к кафедре Зои Васильевны. При этом он совершал в высшей степени неприличные жесты и строил дикие гримасы. Зоя Васильевна окаменела от ужаса и удивления. Класс покатывался со смеху. «Квашин, ты что — идиот?» — ледяным тоном спросила Зоя Васильевна, потом подпрыгнула и побежала за директрисой. Ганя добрался до кафедры, нашёл своего Лондона и стал громко читать притихшим соученикам:

«Опять этот рвущийся ввысь звук! Отмечая по часам время, в течение которого слышался этот звук, Бэссет сравнивал его с трубой архангела. Он подумал о том, что стены городов, наверное, не выдержав, рухнули бы под напором этого могучего, властного призыва. Уже в тысячный раз Бэссет пытался определить характер мощного гула, который царил над землёй и разносился далеко кругом, достигая укреплённых селений дикарей. Горное ущелье, откуда он исходил, содрогалось от громовых раскатов, они всё нарастали и, хлынув через край, заполняли собой землю, небо и воздух. Больному воображению Бэссета чудился в этом звуке страшный вопль мифического гиганта, полный отчаяния и гнева. Бездонный голос, взывающий и требовательный, устремлялся ввысь, словно обращаясь к иным мирам. В нём звучал протест против того, что никто не может услышать его и понять...»

* * *

В школе Ганя был влюблён во всех девочек сразу и пытался за ними ухаживать одновременно. В столовой он угощал их булочками, пока в кармане не заканчивались деньги. На физкультуре помогал таскать лыжи — сразу по четыре пары, что было трогательно и нелепо. Девочки любили Ганю, особенно мил он был толстой Вареньке.

Одноклассники ходили на Ганины выступления, они громко хлопали в ладоши и кричали: «У! У!» «Это вам не рок-концерт!» — ругалась фея. Друзья часто заваливались к Гане в гости и толклись в единственной комнате Николавны. Чтобы им не мешать, Николавна сидела, как мышь, за ширмочкой или же уходила на кухню читать газету.

13

В голове у Ганнибала постоянно звучала музыка, в ней, словно в жестяной музыкальной шкатулке, оказавшейся в толстых ручках малыша, без конца что-то бренчало, тенькало, пиликало и свистело. Он даже мыслил музыкально. Например, проголодавшись, устав, замёрзнув, Ганя сначала слышал птичьи голоса, пение муэдзина и грузинский хор. Через мгновение в его сознании что-то щёлкало и перед внутренним взором появлялись, выпрыгивая, будто Петрушка из-за ширмы, предметные образы: котлета, ковёр, песок. И только потом уже выползали жирные гусеницы — слова, которые принимались медленно спариваться: «Котлета. Съесть бы котлету. А лучше шашлык»; «Надоело, чёрт с этим чтением. Хочу поваляться»; «Море. На улице холодно. Вот бы на море». Потом Ганя открывал рот и нудил: «Птица, пойдём в “Сакартвело”» или «Николавна, я не буду читать эту главу. Меня сегодня спрашивали, и завтра уже не спросят, спорим на пендель с разбега?» или «Птица, помнишь кафе с курятником на крыше? Был шторм, пели мусульманские батюшки, кричал осёл, курлыкали горлинки, ты ела салат из тунца».

Иногда Гане казалась, что даже задачки по математике он решает сначала каким-то утробным пропеванием, а потом уже — сложением и вычитанием.

В музыкальной школе Ганиными закадычными друзьями были Лев и Дорофей. За румяным чистеньким Львом бегала бабушка с расчёской и бутербродом. Грязненького Дорофея водила на занятия мать — то беременная, то с младенцем, то беременная и с младенцем. Ей некогда было бегать за Дорофеем. Высокая, монолитная, она сидела на диванчике у двери в класс и кормила могучей грудью, величественно кивая трубачу-директору, который, завидев её, принимался довольно урчать, и пианисту-завучу, который робел, бледнел и старался скорей пробежать мимо, как будто боялся, что сейчас она протянет длинную руку и схватит его за воротник.

У Гани, Льва и Дорофея был абсолютный слух, они писали как курица лапой, но за нотные диктанты получали пятёрки. На переменах мальчики носились по лабиринтам старого особняка, оглашаемым трубным рёвом и скрипичными стонами захваченных в плен минотавров, либо, помирая со смеху, пачкали нотные тетради такими страшными рисунками, что учительница по сольфеджио хваталась за сердце.

«Тай-тай, налетай, кто в слепозомби играй? Африканыч — слепозомби!» Ганя закатывал глаза, поднимал руки с повисшими пальцами и, хромая, спешил догнать жертву, наталкиваясь на детей, родителей и педагогов.

* * *

Аликино, Калькабрина, Барбаричья! Черти с гнусными рожами, зловонным дыханием, когтистыми лапами, мокрыми хвостами живут в канализационных трубах под Малым проспектом. Ночью с тихим скрежетом отодвигаются крышки люков, и черти выходят пугать детишек. Особенно ценят они одарённых, особенно любят на вкус впечатлительных — так и лезут из тёмных углов, выползают из-под кроватей, суют мерзкие морды в форточку. Блестит ртуть в стеклянном градуснике у Николавны. Тревожно пищит электронный градусник Птицыной. Зыбкие тени мечутся, пляшут, растут. Вот они уплотнились, приобрели очертания какой-то невыразимой гадости и наваливаются, душат, хохочут.

Главным Ганиным кошмаром был марш геометрических фигур. Армия звонко поющих квадратов и прямоугольников бодро, чётко, мерным шагом шла к своему генералу. Ужас, собственно, заключался в том, что малейшее нарушение в стройных рядах солдат должно было неизбежно повлечь за собой катастрофу мирового масштаба. А генерал — в боевой раскраске зелёных пятен на кофейном теле — слабел и чувствовал, что сейчас все сломает и из-за него произойдёт взрыв во Вселенной: разлетится земной шар, планеты вылезут из орбит, Николавна полетит вверх тормашками, а Птица распадётся на молекулы.

Неловкий Ганя всё время что-то бил, ронял, ломал. Вот Девятого мая собрал тарелки со стола, понёс и уронил — и горько плакал, потому что они пережили войну и бомбёжки, а его, дурака, не пережили. А как он расколотил синие бутылочки Мешковой! Вот это был настоящий ужас. Главным украшением нарядного дома собственницы были предметы синего стекла. Она считала их вершиной утончённого вкуса, изящества, стиля. На синие бутылочки, которые красовались в окнах Мешковой, с почтительностью и недоумением смотрели односельчане. Мадам обожала голубенькое. Просторная веранда, где она пила чай с начитанными подругами, была выкрашена небесным цветом, на стенах висели в художественном беспорядке найденные в сарае суровые цепи, хомут, лапти, старые фото, плетёные туески, из которых торчали веретёна. В общем, всё — как в музее. А по окнам, по окнам — синие бутылочки и незабудки.

Бутылочки были и в комнатах — на этажерочках. В такую этажерочку Ганя ненароком въехал плечом... Бутылочки сыпались, мадам вопила про чудовищно воспитанных детей и толстела на глазах, как надувная лодка Сергея Петровича. Николавна клала Гане на лоб маринованные огурцы, нет — тряпку с уксусом, Птицына впихивала в клацающие зубы кусок шоколада...

В девять лет Гане вдруг стало тяжело заниматься музыкой — и не потому, что фея замучила его концертами и конкурсами. В нём что-то нарушилось, что-то сломалось. Разбор и исполнение музыкального произведения неожиданно потребовали от него каких-то новых, нечеловеческих усилий. Ганя, наделённый исключительным чувством метра, вдруг осознал, что не может больше соблюдать заданный размер, что, борясь за ритмическое целое прелюдии, сонаты, ноктюрна, он начинает слабеть, терять «защиту», броню, рыцарские доспехи и, оставшись в жалкой пижаме в клеточку, оказывается лёгкой добычей для всякой чертовщины. Гремит марш вражеской армии, взвизгивают флейты, мужик в мохнатом пальто залез в экскаватор и начал мерно бить чугунной гирей по красивой белой стене. Хотелось заорать.

Приступы страха случались почти каждый день. Ганя чувствовал, что устойчивый ритм в музыке перестал совпадать с его собственным внутренним ритмом, который когда-то был правильным, но внезапно сбился, нарушился, захромал, подчинился синкопированной пульсации какой-то плюющейся искрами лавы, которая вырвалась из доисторических пластов его души, из мякоти его печёнки-селезенки. Три и четыре четверти грызли ребёнка, как головы Горыныча, изрыгали огонь, безжалостно палящий прекрасный хаос травы и листьев. На выжженной пустоши под гул органа вырастали из земли и тянулись кверху идеальные стеклянные цилиндры и прямоугольники. Они искрились холодным светом, отражали, преломляли множество лучей, которые метались в стенах хитроумной ловушки и сверкали, никого не грея. Нагромождение ровных поверхностей — так Ганя в детстве представлял себе смерть. В голове у него звучала ужасная фраза: «Параллельно краю стола». Ему казалось, что так кричит дьявол. Самое жуткое заклинание на свете: «Паррраллельно кррраю стола!!!» Это карканье было в сто раз страшнее, чем безобидное «Nevermore!», которым «пугала» его Птицына.

Птицына быстрее, чем туповатая Николавна, заметила, что мальчик впадает в беспокойство — время от времени подходит к столу и перекладывает предметы, чтобы они были под некоторым углом друг к другу; двигает стулья то так, то эдак; подвинул рояль, подвинул шкаф. В панике она потащила Ганю к врачу, чтобы вылечить ребёнка от «навязчивостей». Врач посоветовал укольчики и таблеточки. В таблеточки Птицына не верила. Она поехала с Ганей на море — туда, где пели «мусульманские батюшки».

Была осень. Совершенство беспорядка бурных волн внахлёст привело Ганю в восторг. Он успокоился. Бьющая в ноздри солёная свежесть, огромное небо, пустынная литораль, груды ракушек и камней, пригодных для строительства самых причудливых замков, а также жареное мясо и кислые сочные фрукты быстро поправили Ганино здоровье.

Вернувшись домой, он оставил стулья в покое, но равномерность долго ещё была постоянным сюжетом и конструкцией его детских кошмаров. С распухшим горлом хромоножка носился по оклеенному газетами коммунальному коридору Николавны либо по коврам Птицыной — в зависимости от того, в чьём доме настигала его болезнь, и колотился в двери, пытался выпрыгнуть в окна, чтобы спрятаться от наступления вражеского ровного ритма, который неизменно предшествовал появлению «грозного шара». Сначала шар был маленький — теннисный, лёгонький, белый, холодненький. Он скатывался со столика и прыгал тихонько и очень размеренно — поньк-поньк-поньк. Потом он начинал расти, становился больше, желтее, теплее, превращался в гигантский мешок, заполненный клокочущей биомассой. Страшный мешок наваливался и душил. С неба ревело: «Чудовищно воспитанные дети! Пооньк-пооньк-пооньк!!!» Ребёнка ловили, трясли, целовали. Бред отступал, Ганя выпрыгивал из низкого окошка квашнинской избы, валился в траву с колокольчиками и засыпал.

Однажды он пошёл с классом в Музей блокады. Дети со сползшими улыбками смотрели на страшные фотографии, крошечные порции хлеба, куски столярного клея. Активная старушка-экскурсовод, довольная угнетённым состоянием ребят, только что оравших в гардеробе, включила густой голос Левитана, потом вой сирены, потом звук метронома — биение ещё живого сердца, а в довершение всего — начало «Ленинградской» симфонии. Именно тогда Ганя все понял про свой детский бред. Его пугал ровный шаг неотвратимо приближающейся смерти. Иногда он слышал звук её шагов в любимой музыке. Иногда замечал в родных лицах что-то чужое и страшное.

За ужином, наблюдая, как жёлтые опилки тают на макаронах, Ганя беседовал с Птицыной о страхах. С Николавной вести такие разговоры был бы дохлый номер.

— Птица, я боюсь того, что люблю.

— Вот как? И меня боишься?

— Не смейся. Послушай. Я всегда любил звёзды, помнишь — осенью в Топорке — такие яркие, праздничные? И вдруг я стал их бояться. Знаешь когда?

Птицына мотнула головой.

— Когда мы встретили соседа, про которого я думал, что он работает в цирке.

— Владимир Николаевич? Почему в цирке?

— Потому что у него короткие брюки.

— Ха-ха! Это из-за подтяжек. Встретили, и что?

— Он был очень весёлый. Он сказал, что на кафедре отмечали открытие.

— А, помню — доказали, что Вселенная пульсирует.

— Вот именно. И с тех пор мне страшно смотреть на звёзды. Космос — страшно.

— О да, мне тоже страшно — огромное, непостижимое, пульсирует. И нам грозит, грохочет: «Раз и два и три и четыре и...» Ганнибал, если ты устал от музыки — давай бросим!

— Нет, что ты!.. Или море. Такие весёлые, ласковые волны, а как представишь себе, что они накатывают и накатывают, и когда мы умрём, всё так же будут накатывать — мерно, бесчувственно, совсем о нас не жалея. И трава, и ветер... В природе всё такое милое, родное. А как подумаешь, что оно и без тебя будет расти, увядать, расти снова и снова увядать, и снова расти... Будто знает — зачем. Будто знает больше, чем мы... Всё пульсирует, а человек-букашечка — дурачок.

— Давай представим, что нас, дурачков, Кто-то очень любит, только мы Его не можем разглядеть. Он нам машет платочком, подпрыгивает, хватаясь за поясницу, подмигивает слезящимися глазками, а мы глядим на новые ворота и ничего не понимаем. А Он и волну нам гонит, и ветерком обдувает, и звёздочки зажигает, дуя на пальцы с жёлтыми ногтями. Ешь, Ганя, макароны, сыр уже застыл. — Птицына почти не верила в Бога, но, видя Ганин страх смерти, убеждала ребёнка, что Он есть — добрый и заботливый, и ради Гани изо всех сил старалась сама в Него поверить.

— Боюсь всего, что «grandioso et pomposo»...

— Думай про маленькое, про тихое, про скромное, про щеночка, про Николавну...

— И вот Бах — так прекрасно, так торжественно, но и тревожно: пульсирует Вселенная!

— А я знаю не торжественного Баха. Уж он-то тебя не смутит — «Бахиана номер пять»!

Детские страхи, терзавшие Ганю, ушли, но к двенадцати годам у него развился странный нервный тик: музицируя, он как бы в помощь себе принимался шипеть, подвывать, мычать и повизгивать. Сначала казалось, что всё это — некая шутка, полу-игра, которую он может контролировать и вовремя прекратить. Потом стало очевидно, что это — болезненное состояние, и он его не в силах побороть. Чем больше душевных сил Ганя тратил во время игры, тем громче становились вылетавшие из его груди непонятные звуки, похожие, наверное, на крики и шипение каких-то доисторических, давно уже вымерших тварей.

«Меня нужно в поликлинику сдать для опытов. Мало того, что чёрный, хромой, сирота, так ещё и шиплю, как аспирин в стакане», — говорил Ганя. Но его в поликлинику не сдавали. Он очень всем нравился, его очень любили. Невроз никак не отражался на его характере — Ганя был добрый, открытый, всегда готовый посмеяться над самим собой, а ведь это свойство вплотную приближает человека к ангелам. К чужим трудностям или успехам он относился гораздо серьёзнее, чем к своим. Это делало его свободным и счастливым.

Ганя шипел не только из-за музыки. Нервный тик начинался всякий раз, когда он сталкивался с грубостью и несправедливостью. Как-то Птицына затеяла менять трубу в печке и чинить крышу. Печник — бритый наголо мускулистый красивый Витя — прикатил на чистеньких «Жигулях», врубил на полную катушку «Энигму» и принялся раскурочивать верх старенькой галанки. Толстый усатый Володя с прищуром знатока своего дела давал указания трём таджикским «ученикам», которые с обезьяньей ловкостью полезли на крышу. Таджики недавно спустились с гор, плохо говорили по-русски, имели профили Александра Македонского и называли Птицыну «тётка». «Тётка, дай вода! Тётка, дай тряпка!» Дачнице не нравилось такое обращение. Она просила называть себя Елизаветой Андреевной и на «вы». Ещё «тётку» разозлило, что парни скромно представились Федей, Сашей и Алёшей. «Файзуллох, Сайлигул, Алпамыс! У вас прекрасные имена, вы должны ими гордиться, так вас назвали ваши родители!» Таджики были благодарны «тётке», которая утруждалась называть их настоящими именами.

Мужики работали хорошо, с огоньком, поэтому дачница, заплатив им за труды, повезла Ганю на озеро. К вечеру прилетела на чёрных крыльях гроза, она громыхала над лесом и плевалась молниями. Мокрые Ганя и Птицына сидели под сосной, ели бутерброды и любовались удаляющимися вспышками. Когда они вернулись в Топорок, в доме уже никого не было (мужики, закончив работу, разъехались), а их изумлённым взорам предстала оплывшая цементными потоками печка. Птицына взлетела на чердак. Там, в новенькой крыше вокруг новой трубы, зияла дыра, сквозь неё приветливо мигали первые звёздочки. Дачница в отчаянии звонила Вите и Володе: «Почему оставили дырку в крыше?» — «Это дело печника!» — кричал толстяк. «Это дело кровельщика!» — огрызался лысый. Всхлипывая, дачница искала телефон Илюшина. Ганя с шипением ходил вокруг дома.

На следующий день спозаранку приехал Сергей Петрович из Сковородки. Он привёз с собой «одного хорошего человека». Сергей Петрович казался необычайно весёлым и оживлённым, было видно без лупы — он счастлив, что прекрасная дама обратилась к нему за помощью. Хороший человек развёл костерок, растопил гудрон, который замечательно пах, и пыхал, и хлюпал. Хороший человек сделал деревянную рамочку вокруг трубы, ловко её зацементировал, а сверху залил гудроном. «Должно держаться», — тихо сказал хороший человек, намыливая руки.

Птицына успокоилась, а Ганя — нет. Через несколько дней он встретил наглого кровельщика: и в ус не дуя, тот с довольным видом заходил в «Самоделкин». Ганя — за ним. Среди унитазов, газовых горелок и витрин, заваленных гвоздями, крючками, плоскогубцами, Володя балагурил с пышногрудыми накрашенными продавщицами; к одной из них он явно был неравнодушен. Вдруг все услышали странные звуки: как будто в магазин сползлись сотни рассерженных ужей. Продавщицы взвизгнули. Кровельщик в смятении оглянулся и увидел темнокожего мальчика, который дрожал от ярости и шипел. Казалось, что Ганя вот-вот бросится на толстяка и укусит его за жирную ляжку. Перепуганный кровельщик выбежал на улицу, а Ганя сел на корточки и заплакал. Продавщицы стали его спрашивать, что случилось, и он рассказал им, как кровельщик с печником обманули Птицу. Дамы были возмущены подлостью Володи. Володя навсегда утратил расположение пышногрудых накрашенных продавщиц.

В музыкальной школе Ганино шипение приводило в отчаяние учителей, которые возлагали на него большие надежды. Он играл самые сложные произведения, на конкурсах ему не было равных, его ждали с распростёртыми объятиями в музыкальном училище. Но шипение всё портило. На концертах странные звуки приводили в недоумение публику первых рядов. Ганя ничего не мог с собой поделать. Игра требовала сильного эмоционального напряжения, а оно провоцировало нервный тик.

С лёгкой руки Птицыной Ганя зачитывался «Гаспаром из тьмы». Однажды майской ночью Николавна проснулась в Топорке. Месяц проложил в окно серебряную дорожку и ласково кивал старухе, манил её прогуляться среди ясных звёзд. Успешно выступал соловушка, пересмешник портил хороший концерт безумным фри-джазом. Николавна решила выйти на крылечко. Кряхтя, подняла своё тело с запевших пружин, нашарила тапки, пошла, ведя рукой по стене, в сени и вдруг через распахнутую в «Лизину комнату» дверь увидела два блуждающих огонька, которые маячили на русской печке, решив там, видимо, погреться после пробежки по росистым лугам Топорка.

Ганя и Птицына, забравшись на «корабль», при свете фонарика по очереди читали вслух кошмарные истории гнома Скарбо. Ганя дрожал от страха и смеха; вдруг он вскрикнул — под печкой заахало, заохало, заметалось белое привидение Николавна, подслушавшее про жука-могильщика, который «в неуклюжем полёте срывает последний волосок с окровавленной головы удавленника». Привидение очень рассердилось тогда на Птицыну. Какое легкомыслие — вместо того чтобы всячески оберегать нервную систему слабого ребёнка, по ночам читать с ним «ужасы»! А Ганя дал себе клятву во что бы то ни стало сыграть «Ундину», «Виселицу» и «Скарбо».

Мюльбах одобрил смелое решение. Изо всех своих драконьих сил он старался помочь Гане разобрать и разжевать Равеля, не обращая внимания на вой и шипение, которые порой заглушали музыку. Он сопереживал и терпеливо ждал под своим филодендроном, когда усталый расстроенный мальчик перестанет рыдать и вернётся к нему, чтобы снова взяться за работу. Ганя был благодарен Мюльбаху. После ужина он брал подушку, одеяло и шёл спать под жёлтое брюхо старого друга.

Перед поступлением в училище Ганнибал должен был играть «Мефисто-вальс» в Капелле, но во время репетиции так расшипелся, что фея запретила ему выходить на сцену «в таком состоянии». Ганя всхлипывал, спрятав голову в колени, Николавна упрашивала его пойти в мороженицу и домой: Ганя очень любил мороженое, в детстве он всегда съедал две порции — свою и бабкину; по его щекам катились крупные слёзы, рот кривился и жевал с трудом — так жаль ему было оставшуюся без крем-брюле Николавну! — но, превозмогая горе, он кусал и лизал мороженое до тех пор, пока от него не оставались лишь воспоминание и кисленькая палочка.

Пришла Птицына. Она села рядом с Ганей на мягкий диванчик, обняла его и несколько раз прочитала на ухо заклинание:

Сердце бурно тараторит:

«У меня ведь нервный тик.

Так-так-так. Ведь я не спорю...»

И вскипает как родник.

Перестуками с пробелом

С кем-то сердце так невнятно

И морзянкой говорило.

Только с кем? Уж позабыло...

Бьётся, будто ключ, напрасно,

Как на палубе бьют склянки.

Как телеграфист забытый

На далёком полустанке.

Поток размеренных слов успокоил Ганю. Он сказал фее, что есть вещь, которую он может играть спокойно, сел за рояль и начал «Лунную сонату» — в довольно быстром темпе, «мощно, но при этом как будто совершенно бесстрастно». Он представлял себе огромную луну над тихой поверхностью океана, в глубине которого извергается вулкан и резвятся гигантские чудища. Гане не нравилось, когда лирические произведения исполняют «с чувством», он считал, что это смешно и глупо. Ганя разобрал сонату самостоятельно, старуха впервые слышала, как он её играет. Ганя действительно не шипел: эта простая музыка не раздражала его нервы. Прыжки под дьявольскую скрипку оставили для «своих».

На вступительном экзамене Ганя всё же сыграл вальс Мефистофеля. Он играл великолепно, но шипел отчаянно. Председателем экзаменационной комиссии был известный пианист Владимир Ильич — тихий высокий блондин. Когда Ганя сыграл, Владимир Ильич быстро вышел за ним из класса, обнял и, внимательно глядя в глаза, сказал, что, несомненно, вся эта ерунда с шипением скоро прекратится и впереди у него блестящий путь музыканта.

14

— Всё это не то, Птица, мне кажется, что это всё — не для меня, что я должен быть не здесь, что не здесь моё место, Птица.

— Где же твоё место, Ганнибал?

— Не знаю, я не знаю. Здесь все добрые, прекрасные, я всех люблю, я очень всех люблю, но меня всё мучает, мне всё мучительно, Птица.

— Это подростковая депрессия, Ганечка, это у тебя в животе бактерий не хватает, нужно пить кефир... Я тебе куплю билет, Ганя, поезжай куда хочешь, только будь счастлив.

— Я не знаю, куда ехать... Можно в Томогавкин с Варенькой?

— Хорошо... Только... Ты сам понимаешь...

— Да, понимаю...

Июнь был холодным, лил дождь. На мокром огороде смутно желтели цветы кабачка и тыквы, жирные черви в поте лица трудились на грядках, прожорливые улитки составили заговор против роскошных ирисов и незаметно подтаскивали свои дома к синей клумбе. Ганя с Варенькой топили печку, и оба всё ждали чего-то, замирая, к чему-то прислушивались, брались тихонько за руки. В холодильнике нашёлся потный «Голицын». Они залезли с ним на корабль и понеслись в неизвестность среди бурных волн. Мачты гнулись, горизонт исчез во мгле, на снастях дрожали огни святого Эльма. Ганнибал хотел предложить Вареньке написать пару предсмертных записок, запечатать их в бутылку и бросить в воду, но вместо этого вдруг стал целовать подружку в губы. Варенька обхватила длинную Ганину шею своими тёплыми ручками. Тут корабль налетел на риф и с диким шипением, как раскалённый утюг, стал погружаться в волны. Ганнибал ничего не мог с собой поделать; его сердце бешено колотилось, голова кружилась. Заикаясь, он сказал Вареньке, что сейчас всё пройдёт, но продолжал изображать лопнувший дирижабль. Добрая Варенька просила его не волноваться, уверяла, что не боится и чувствует себя прекрасно, но с печки слезла и обниматься с Ганей больше не захотела. Вечером Варенька уехала. Расстроенный Ганя пошёл гулять по лесу. Дождь кончился, стояла тихая белая ночь. Ганнибал заблудился, долго бродил вокруг болота, а на рассвете вышел к незнакомому кладбищу.

Одни могилки были забытые, заросшие, с покосившимися крестами, другие — нарядные, с розовыми венками, крашеными оградками, столиками и скамеечками. Была и совсем свежая — с чёрным, прибитым лопатами холмиком, на котором лежали душистые ветки сирени и букетики ландышей. Из овальной рамочки на Ганю весело и хитро смотрела старушка. Звали её Анна Ивановна Самарина, и прожила она почти сто лет. Ганя зашёл к Анне Ивановне за оградку, сел на скамеечку, на столике увидел стакан с выдохшейся водкой, накрытый чёрной коркой, и пару конфеток. Солнце припекало, глаза слипались. Ганя лёг, положив голову на ветки сирени, и крепко заснул. Его разбудили возгласы: на кладбище пришли две немолодые женщины. Они с изумлением обнаружили на маминой могилке спящего негра. Ганя вскочил спросонок и, хромая, побежал прочь. Женщины закричали, заохали. Ганя пришёл в себя, остановился. Надо было узнать дорогу в Топорок. Он направился к женщинам, те с причитанием стали пятиться от него. Чтобы их успокоить, Ганя решил что-нибудь спеть. Он затянул «Иже херувимы». Тётки завыли. Ганя плюнул и запел в кулак: «Крепкий утренний чай, крепкий утренний лёд, два из правил игры, а нарушишь — пропал, завтра утром ты будешь жалеть, что не спал». Тётки умолкли.

— Вы артист?

— Да, я артист, простите меня ради бога, я не хотел вас пугать, я заблудился и ходил всю ночь по лесу, скажите, пожалуйста, как мне вернуться в Томогавкин? Чёрт, в Топорок!

Тётки постепенно успокоились. На своей машинке они отвезли Ганю домой, где их встретила Птица, напуганная Ганиным отсутствием. Ганя пошёл спать дальше. Птицына напоила тёток чаем, рассказала вкратце Ганину историю. Втроём они посмеялись, потом заплакали, помянули маму — и свою, и Ганину.

15

У Мешкова родилась дочь. Пока сопливка оставалась в роддоме, мадам несколько раз призывала «изменника» «говорить по душам». Гена был бесконечно счастлив девочке и страшно озабочен безденежьем: у него не было работы, он «кормился пока огородом» и ломал голову, где бы подхалтурить. Мешкова сказала, что «по справедливости» им нужно поделить «сбережения», которые он оставил ей при разводе. Гена не верил своим ушам. Обрадованный, целовал ручку собственницы и твердил: «Маша! Спасибо, Машенька!»

Мешкова дала ему денег и налила водки. Она знала, что Гена развязался, но употреблял в меру. В тот день она напоила его до умопомрачения. Когда он проснулся бледный как полотно, налила ещё, а деньги забрала, «чтобы не пропил». Два дня Гена квасил у Мешковой, потом спохватился, что надо встречать своих из роддома. Мешкова его отпустила, выдав немного: как раз чтобы хватило на билет в лежачий до дальней станции «Запой». Нельзя утверждать, что мадам сознательно стремилась довести бывшего до белой горячки. Да, она надеялась, что сопливка умрёт от родов, да, она хотела, чтобы ребёнок оказался нежизнеспособным уродцем, но в её планы вовсе не входило отправлять Гену на Тот Свет.

Гена крепко засел у Мешковой. Мадам оповестила знакомых, что бывший решил вернуться и «кинулся в ноги». Вскоре пришла к ней сопливка с братом и новорождённой. Они хотели вызволить Гену. Брат держал орущего младенца, сопливка колотила в дверь, пытаясь прорваться в дом. Мешкова выскочила и изо всей силы толкнула её, повалив на клумбу с весёленькими астрами и надменными флоксами. Крикнула ей: «Ты — серое тупое существо! Что ты читала? С тобой даже не о чем поговорить! Ты никогда не сможешь его понять! Смотри, во что превратила мужика! Ты разрушила его личность! Ты убила в нём художника!»

Сопливка подбежала к окну:

— Гена, ты где? Ты здесь?

— Нет, не ззздесь, — отвечал запинаясь Гена. — Я нигде. Я ппподшофе.

— Где? Гена! Под шкафом?

— Я сссказззал — подшофе...

Однажды воскресным осенним деньком Ганя, Птицына и Николавна мирно поили чаем Сергея Петровича, который в последнее время зачастил в Топорок. Для него даже завели подстаканник с мчащейся тройкой и тапочки. Скрестив под столом длинные ноги в тапочках, Илюшин, по своему обыкновению, смотрел куда-то вверх и вёл о чём-то медленный рассказ. С ним было скучно и уютно. С улицы доносился стук — там, как и пятнадцать лет назад, чинил забор Войновский, которому регулярные отсидки явно шли на пользу и продлевали жизнь. Сергей Петрович умолк и задумался, широкой ладонью поглаживая рыжеватую бороду. Птицына смотрела на его руку и думала, что ей нравятся большие ладони с длинными пальцами. Ганя, напевая, намазывал хлеб вареньем. Бодрая седенькая Николавна суетливо передвигала предметы на столе, резала сыр и молила небеса, чтобы «она, наконец, решилась». Часы пробили три. Вдруг распахнулась дверь, и в комнату ворвался трясущийся Войновский с воплем: «Генка! Генка Мешков на берёзе вздёрнулся!» Птица с Николавной закричали, Ганя зашипел, Илюшин схватил хлебный нож, табуретку и бросился на улицу. Через двадцать минут он вернулся и пошёл к умывальнику. От него неприятно пахло, на руках и одежде была белая пена. Он делал искусственное дыхание Мешкову и сломал ему несколько рёбер. «Скорая» увезла живого Мешкова в больницу.

Через две недели Мешков — бледный, но просветлённый — вернулся в избёнку и начал новую жизнь. Птицына его навещала. С гуканьем и люлюканьем Гена укачивал красавицу-дочь; молодая мать по бедности варила суп из пакетиков, ела сгущёнку и пельмени «Снежные». У неё было очень много молока — Птицына с изумлением смотрела, как оно бьёт пульсирующей струёй прямо через лифчик. «Мадам Зло», как прозвал её Ганя, ушла в затвор, а Сергей Петрович сбрил бороду и поехал в Топорок свататься.

Изменившийся до неузнаваемости инженер прикатил с Мобиком на «Паннонии» — в белой рубашке, с букетом золотых шаров и старым театральным биноклем. Бинокль был перламутровый, в тиснёном кожаном чехле. Илюшин протянул его Птицыной.

— Что это, Сергей Петрович?

— Бабушкин бинокль. Может быть, пригодится... Простите меня, Елизавета Андреевна... Елизавета Андреевна, будьте моей женой.

Шёл дождь. Птицына стояла на веранде, глядя в мутное окно в частом переплёте. По стёклам ползли осьминоги. Дачница утирала слёзы и повторяла: «Веранда влажная шипит в дожде, как сковородка, веранда влажная шипит в дожде, как сковородка».

— Да, Елизавета Андреевна, зажили бы в Сковородке! Как было бы хорошо, как было бы правильно, Елизавета Андреевна!

— Сергей Петрович, я не могу. Вы очень хороший, вы добрый человек, но я не смогу с вами. Мне кажется, что моё место не здесь.

— Где же ваше место, Елизавета Андреевна?

— Не в Топорке, не в Сковородке. Не знаю где. Я хочу уехать.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— Елизавета Андреевна, я желаю вам счастья. Давайте забудем этот разговор. Вы только помните, что кто-то вас очень любит и ждёт в Сковородке.

Илюшин стал громко сморкаться. Мобик жалобно заскулил.

16

Гане не говорили о трагических обстоятельствах смерти родителей. Он понимал, что с ними случилось что-то дикое, страшное, но не задавал вопросов, сам строил догадки. Про отца никто ничего не знал. Зато Ганя хорошо представлял себе маму — про неё много рассказывали Птицына с Николавной. Всю жизнь, засыпая и просыпаясь, он первым делом видел Дусю, которая весело ему улыбалась и махала рукой. У Гани с мамой были самые доверительные отношения, он ей рассказывал обо всём без утайки, она его понимала и всегда поддерживала в трудную минуту. Фотографий было много: маленькая девочка среди грядок — в кофте и рейтузах, школьница с большими бантами у скучной кирпичной школы, красивая девушка у Казанского собора — с гитарой, в ушанке. Также были снимки вместе с ним, Ганей. На одном она с большим животом сидела на скамейке у избы. Было подписано Дусиной рукой: «Когда ждала». На другом — стояла у родильного дома со свёртком в руках; подписано было: «Сынок».

В шкафу у Николавны висело Дусино платье. Ганя «забрал его себе», хранил под кроватью, иногда таскал в портфеле. В двенадцать лет он достал из тёткиных комодов все Дусины вещи и тоже «забрал себе». Потрёпанные материнские джинсы и футболки с надписями «Гражданская оборона», «Кино», «Алиса» Ганя носил. Однажды Наташка, прорубая ход в культурном слое помоечных вещей, заполонивших квашнинский дом, обнаружила коробку с Дусиными кассетами и стопку тетрадей, в которые Дуся записывала тексты и аккорды песен. С бьющимся сердцем Ганя унёс это сокровище к Птицыной, слушал, читал, заливался слезами.

— Птица, почему мама любила такие грустные песни, такие грустные стихи?

— Ну какие грустные, Ганечка? Мама ведь была весёлой.

— Послушай, Птица. Что может быть тоскливее этого?

Светлые мальчики с перьями на головах

Снова спустились к нам, снова вернулись к нам с неба.

Их изумлённые утром слепые глаза

Просят прощенья, как просят на улицах хлеба...

— Какие страшные мальчики! Зачем мама про них пела? А вот ещё, слушай:

В каждом доме

Побитый молью привычный шёпот,

Забытых кукол смиренный глянец,

Угрюмым скопом мышиных скрипов

Зола ютится в углу портрета...

— Птица, в каждом доме — «нагие формы избитых звуков». Птица, мне очень тяжело это читать. И музыка — грустная, мучительная. В этих песнях мир такой холодный, такой бесприютный. Я не могу это выносить.

Перебирая кассеты, Ганя нашёл несколько фотографий себя взрослого с мамой. На одной они шли в пустынном месте — по тропинке вдоль узкой речки. Подпись: «Мы с Жирафом в Автово». На другой — курили у незнакомого дома, на котором было криво намалёвано: «Морской Пехоты 4». На третьем снимке Ганя стоял с мамой и каким-то длинноволосым человеком в очках у грязного жёлтого дома на Малом проспекте. Ганя сразу узнал этот дом: рядом с ним была остановка, где они с Николавной обычно садились в автобус. Одной рукой Ганя обнимал маму, в другой держал гитару. У очкарика под мышкой был тамбурин. Подпись: «Мы с Жирафом и Коля Иванов. Концерт в Тамтаме».

Ганя долго смотрел на родителей. Без сомнения, это были самые красивые и хорошие люди на свете. Ему очень хотелось обняться с ними и поговорить. Ганя вырезал себя из фотографии 7 «б» класса и аккуратно вклеился у их ног.

Он пошёл в жёлтый дом на остановке, надеясь, что там ему расскажут что-нибудь про отца или хотя бы про Колю Иванова. Но дом был пуст, нем, закрыт, окна занавешены. На стук никто не отвечал.

Ганя просил Птицыну съездить с ним в Автово, найти дом четыре на улице Морской Пехоты и таинственную речку среди пустырей. Птица обещала, но путешествие откладывала — всё чего-то боялась.

Тогда Ганя поехал в Автово сам, тайком. В доме четыре он обнаружил несколько парадных с вонючими грязными лестницами и два часа бродил от одного парадного к другому — подкарауливал жильцов, показывал фотографию, спрашивал, не помнит ли кто негра, тринадцать лет назад здесь обитавшего. Негра никто не помнил. На Ганю смотрели с подозрением. Ганя всё ждал, что выйдет на улицу какой-нибудь старичок, который обязательно вспомнит негра. Но старичок весь день дремал в своём кресле с котом на коленях. Вчера он сходил за картошкой, и за кефиром, и за хозяйственным мылом. А сегодня отдыхал, накрыв лицо «Вечерним Петербургом», спрятавшись от блёклого осеннего денька. Из-под газеты торчал острый жующий подборок, поросший белой щетиной.

Ганя вернулся домой, жалея, что нельзя рассказать Николавне и Птице о стеклянных колоннах и сверкающих люстрах с синим нутром на станции «Автово». А ночью в кошмарном сне он, от кого-то спасаясь, бегал по бесконечным лестницам и запрыгивал в лифты, которые, не закрывая дверей, носились с бешеной скоростью. Они ездили вверх, вниз, вбок и по диагонали. Это было очень страшно. Ганя бредил, встревоженная Николавна пыталась его разбудить. Очнувшись, Ганя завопил — ему показалось, что на голове у Николавны сидит кошка.

Ганя не смог тогда ничего узнать о своём отце, но он утешал себя хотя бы тем, что увидел дом, в котором встречались и, наверное, были счастливы его родители.

17

Прошло несколько лет. Ганя учился в музыкальном училище и жил на два дома — то у Птицыной, то у Николавны. Птицына отвела Гане две комнаты: в одной он спал, в другой, где был рояль, работал. Три раза в неделю Ганя ночевал у Николавны.

Однажды Птицына позвала мастера к расстроенному Мюльбаху. Мастер пришёл, поднял широкое крыло дракона, подтянул ему жилы, постучал по зубам. Мастер снял очки, протёр, надел и вдруг застыл в изумлении, увидев на стене парадный Ганин портрет — любимый портретик Птицыной, вставленный в золотую рамочку. Ганя был во фраке, в белоснежной рубашке, с белоснежной бабочкой на длинной шее, с мешком от сменной обуви на голове. Ганя улыбался, как Гуинплен, из глаз его сыпались бенгальские искры.

После занятий Ганя поспешил к Птице — проведать Мюльбаха. На кухне он увидел Колю Иванова — заплаканная Птица поила его чаем. Коля бросился к Гане, стал сердечно трясти ему руку.

До позднего вечера Коля рассказывал Гане и Птице о друге своём Жирафе. На следующий день он повёз Ганю в Автово. Гане не терпелось встретить людей, приютивших когда-то Жирафа, увидеть комнату, в которой жил отец. Ему казалось, что она должна была сохраниться нетронутой, как в музее знаменитого человека. На полу — циновки из тростника, диван покрыт шкурами диких зверей. Повсюду свирели, погремушки, барабаны. Запах пряностей. В углу копьё. Тлеют угли, закипает кофе.

Морская Пехота, четыре. Ганя снова оказался в страшном месте. За несколько лет в доме ничего не изменилось — те же картофельные очистки на лестницах и тёмные лифты. Ганя посмеивался про себя, вспоминая уютный романтический Аид на картинах Николая Ильича — с дикими скалами, голыми деревцами, сирыми равнинами и холодными ручьями. Райские кущи по сравнению с этими вонючими лестницами и множеством одинаковых дверей.

Коля нашёл заветную квартиру и позвонил. Дверь открыл полуголый мужик в трениках. Мрачно посмотрел. На всякий случай, здороваться не стал. На членораздельные Колины вопросы ответствовал мычанием. Он въехал в этот дом пять лет назад, про тех, кто жил здесь раньше, ничего не знал. Из кухни высунулась его бледная пухлая супруга в банном халате. Она испуганно пялилась на негра и очкарика. Пахло сардельками и кошачьей мочой...

— Коля, я хочу пойти туда, где всё случилось. Отведите меня на ту крышу. В каком она доме? В соседнем дворе, да?

— Послушай, дружище, у меня другой план. Дойдём сейчас до магазина, возьмём что-нибудь вкусненькое перекусить и прогуляемся в Угольную гавань.

— Хорошо, только сначала я должен увидеть крышу.

— Друг, зачем это надо? Не стоит расковыривать рану. Я хотел бы промочить горло, понимаешь? Пойдём, пойдём. Консерву купим. Мне стаканчик порто, тебе стаканчик крем-брюле. Навестим «Летучего Голландца», совсем уже, наверно, затонул бедняга, одни мачты торчат.

— Покажите крышу.

Коля, недовольно бормоча, вздыхая и качая головой, повёл Ганю в соседний двор. Они вошли в дом-близнец номера четыре и поднялись на последний этаж. У выхода на крышу Ганя попросил Колю с ним не ходить — подождать на лестнице. Коля сказал: «Четыре такта!», сел на ступеньку и закурил.

Ганя вскарабкался по металлической лестнице и толкнул железные дверцы. Они распахнулись с восторженным скрежетом. С солнечными лучами в унылый дом влетела волна свежего воздуха, а с ней — весёлая толпа духов, которые принялись плясать на стенах, исписанных неприличными словами. Две юные сильфиды уселись на Колины очки — щекотали ему нос и слепили слабые глаза.

Ганя вышел на широкую длинную крышу, перегороженную прямоугольниками вентиляционных труб. По небу неслись облака, дул тёплый осенний ветер. Он подошёл осторожно к краю с низеньким бортиком. Внизу, под ногами, текла суетная жизнь с людишками-муравьишками и жучками-машинками. А здесь был другой, торжественный, мир — свет, тишина и простор. Могучие трубы ТЭЦ, речка Красненькая, убегающая к Финскому заливу, насыпи Угольной гавани, железнодорожные пути с грузовыми составами. «Интересно, что возят в этих бурых вагонах?» Вдоль рельсов стояли таинственные кирпичные здания с выбитыми стёклами и деревцами на крышах. Далеко впереди поблёскивал на солнце крошечный купол Исаакиевского собора. Забыв обо всём, Ганя замер, вглядываясь в эту удивительную живую карту местности.

«Там, тадададам, тадам, тадам!» — Коля Иванов курил, прижавшись ноющим затылком к холодной стене. Привередливые сильфиды от него улетели, он им наскучил. Коля был музыкантом и благородным рыцарем, но от него пахло мышами и ветошью. Лысеющий, немолодой и небогатый, он носил старый костюм с вытянутыми локтями и коленями. Его ботинки просили каши. Коля заливал за воротник, имел длинные сальные волосы и чёрные зубы. Дамы с Колей, как правило, не засиживались.

«Там, тадададам-тадам-тадам. Как похож на Жирафа... Такой же — изысканный... Там, тадададам-тадам-тадам. Что он там застрял? Сейчас докурю, вытащу его оттуда. Пива он от меня не получит. Ещё чего! Я тебе в отцы гожусь. Нужно соблюдать субординацию. У меня нет сына, видимо, уже не будет. Сколько стоит мороженое? Двадцать копеек? Двадцать рублей. Двадцать пять? А мне — промочить горло. Должно хватить. И консерву с хлебом. Дуся. Красавица. Это я вас послал за портвейном. На погибель. И моя жизнь — насмарку». Вдруг Колины размышления были прерваны жутким воплем, раздавшимся сверху. Коля вскочил. Кричали снова и снова. Музыкант вылез на крышу. Никого. Тишина. Снова заорали — где-то за трубами. Коля кинулся на крик.

Чрезвычайно странная картина предстала его подслеповатым глазам. На крыше валялись гробы — множество грубо сколоченных старых растрескавшихся гробов. Одни гробы были закрыты, другие — распахнуты, наполнены прахом. От них шёл тяжёлый запах. Среди гробов стояли две седые старухи с большими вилками и ложками в тощих руках. Они дико орали. Тут же, спотыкаясь о страшные ящики, метался перепуганный Ганя, который никак не мог найти выход с крыши. «Сюда, сюда!» — позвал Коля. Ганя кинулся к музыканту. Они спустились на лестничную площадку и вызвали лифт.

— Ганя, откуда там гробы? Что это?

— Не знаю, Коля, я ничего не понял. Какие страшные старухи! Кошмарный сон. Фантазии в манере Калло. Жаль, Птица их не видела.

Крики на крыше утихли, но музыкальное ухо Коли уловило жалобный стон.

— Чёрт, надо к ним подняться, может быть, помощь нужна. Теперь ты меня жди.

— Коля, не ходите туда!

Коля снова вылез на крышу. Одна старуха лежала, другая с причитанием хлопотала над ней...

Пенсионерки сёстры Ветвицкие, Ия и Зоя Антоновны, три года назад уже видели призрак убившегося по их вине негра: он неприкаянно бродил вокруг дома номер четыре. А сейчас он, видимо, пришёл забрать их в преисподнюю. Сёстры готовили к зиме свои грядки — выдирали корни и стебли, рыхлили и унавоживали землю, когда перед ними вырос и встал с немым упрёком чёрный силуэт. Призрак был худой и высокий. Страшно вращая глазами, он с ужасом и отчаянием смотрел на своих губительниц. Когда огородницы начали орать, призрак повёл себя несолидно: трусливо, как заяц, забегал по крыше, спотыкаясь о ящики и опрокидывая бутылки с мочевиной.

— Это сын его, сын! — твердил Коля старухам. Несмотря на пережитое потрясение, они начали быстро приходить в себя.

— Хулиганы... хулиганы, — тихо скрипела, как старая яблоня, Зоя Антоновна.

— Принесите успокоительного! — взвизгнула Ия.

— Дружище, это не входило в мой бюджетный план, но нам придётся заглянуть в аптеку, — сказал Коля, спустившись с крыши.

Пока они искали аптеку и стояли в очереди, сёстры переместились в квартирку-оранжерею, выпили по стаканчику кагора с кипяточком и вызвали милицию. Хулиганы отдали старухам мешок с валерьянкой, корвалолом, валидолом и, чудом разминувшись с участковым инспектором Глазовым, покинули дом с гробами.

В магазине Коля с Ганей разглядывали витрины с унылыми коробочками, в которых сидели, пригорюнившись, засохшие суши, рис с морковочкой под названием «Плов», салаты «Здоровье» и «Мимоза» с увядшим листиком петрушки. Ганя хотел есть и пить. Коля хотел выпить и закусить. На убегающих к потолку полках стояло множество разнообразных напитков и консервных банок с красивыми этикетками. «Возьму, пожалуй, “Три топорика” и ветчину. Нет, жарко, — пива и кальмаров. Нет, зябко, — малёк и кильку», — думал вслух Коля. «Определяйтесь, мужчина!» — нетерпеливо сказала продавщица с зачёсанными назад рыжими волосами и серёжками в виде луны. Промучившись ещё минуту, он купил навагу в томатном соусе, бутылку хереса, круглый ржаной хлеб, плавленый сырок, кефир и мороженое.

Ганя был рад оказаться вдали от автовских домов. Широким шагом, раздирая ботинками травяной ковёр, шли они с Колей вдоль речки Красненькой, несущей свои вонючие воды к Маркизовой луже. В бензиновых пятнах плыли ондатры. На топких берегах сидели лягушки — неподвижно, поводя лишь одними глазами, как старухи на скамеечках. По стволу поваленной ивы Коля с Ганей перебрались через речку и вступили в обширные пустыри Угольной гавани.

Это было удивительное, сказочное, таинственное место. По заброшенному, заросшему полевыми цветами железнодорожному пути Ганя с Колей дошли до сверкающей синим яхонтом финской воды. Вдоль заболоченного берега раскинулось огромное кладбище кораблей. Над ним с пронзительным криком метались чайки. По пояс, по плечи, по горло в воде стояли забытые гиганты. Ветер влетал в железные остовы, и гиганты скрипели, гудели, стонали, пели моряцкие песни, вспоминая былые деньки. На ржавых корпусах росли деревья, из щелей торчали пучки жёлтой травы. У самого берега подъёмный кран завалился набок. Он вытянул длинную шею навстречу закатному солнцу, на его морде гнездились птицы. Один корабль затонул полностью — только нос торчал над водой. «Всё. Умер “Летучий голландец”, надо помянуть», — сказал Коля, доставая бутылку. Ганя нашёл кусок фанеры. Они сели. Молча смотрели на закат. Последние лучи скользили и прыгали по ржавому железу, стараясь согреть и утешить грустных гигантов. Вдруг Гане почудился запах дыма. Он оглянулся. Над странной конструкцией, судя по всему, бывшей когда-то грузовиком, вился дымок.

— Коля, там кто-то есть!

— Там, тадададам, тадам, тадам! Житель здешних мест. Подождём здесь. Пускай сам выйдет.

Ганя немного нервничал, а Коля, допив свой херес, был как раз готов завести полезное знакомство. Он прохаживался по берегу, подбирая бутылки с письмами потерпевших крушение и поглядывая в сторону дымка. Под ногами хрустел сухой тростник, приятно пахло солью и тухлой рыбой...

Вскоре из-за грузовика вышел старичок. Он осторожно приблизился к Гане и Коле и поклонился, внимательно изучая разложенные на газете остатки еды. Ганя протянул ему хлеб и пакет с кефиром. Старичок снова поклонился, всё взял, не побрезговал. Долго жевал молча. Потом ткнул пальцем в сторону затонувшего корабля и сказал:

— Минный заградитель «Волга»! В 1901 году зачислен в списки судов Балтийского флота, в 1904-м спущен на воду, в 1909-м вступил в строй. В Первую Мировую принимал активное участие в минно-заградительных операциях русского флота. В 1918-м совершил переход из Ревеля в Гельсингфорс и Кронштадт. Участвовал в подавлении мятежа на фортах «Красная Горка» и «Серая Лошадь». С 1922 года находился в составе сводного дивизиона учебных судов. Прошёл капитальный ремонт в 37-м. С 38-го использовался как несамоходная плавучая база. Во время Отечественной войны обеспечивал базирование лёгких кораблей Балтийского флота. В июле 43-го был сдан в порт на хранение, а с 44-го по 82-й использовался как живорыбная база в Ленинграде. Без должного ухода окончательно обветшал и сел на дно!

— Коля! — сказал Коля.

— Ганя! — сказал Ганя.

— Николай Иванович Колесов! — представился старичок, снова поклонился и ушёл к себе — за грузовик.

Солнце садилось, вливая в Маркизову лужу потоки сверкающих металлов. Небо затянули жёлтым шёлком. Потом шёлк убрали и стали вытаскивать из сундука синюю драпировку со звёздочками. Коля заторопился в обратный путь. Крепко держа за руку слившегося с темнотой Ганю, он по еле видным тропинкам пробирался к мерцающей стене автовских огней.

У метро Коля сдал бутылки и сказал, что ему нужно зайти в аптеку.

— Коля, у вас что-то болит?

— Нет, друг, напротив, мы хорошо прогулялись, я чувствую лёгкость необыкновенную! Мне бы хотелось поддержать свой организм в этом прекрасном состоянии. Я должен взять бояры и скорей вести тебя домой, не детское уж время!

— Вам пить или капать? — спросила Колю продавщица в белом халате.

— Мне — капать. Много капать.

— Двадцать пять? Сто? Триста?

— Сто.

— Восемь пятьдесят!

Коля выпил и окончательно захмелел. Ганя проводил его до дома — он жил в коломенской коммуналке. Было совсем поздно. Коля принёс Гане расплёсканный сладчайший чай. Ганя позвонил своим, сказал, что заночует у Коли. Его голова, забитая странными мыслями, фантазиями и впечатлениями, упала на прокуренную подушку. Даже не сняв ботинки, Ганя задремал на Колиной кровати. Коля свернулся калачиком на полу. Мимо него полз по своим делам таракан.

В квартире было тихо, все жильцы спали. Только Лаура Владленовна Сыровацкая, шаркая синими ногами, ходила по длинному коридору. Она проживала со своей дочкой Сонечкой в узкой комнате с окошком, с которого свешивались колеблемые сквозняком полоски скотча. За ужином Сыровацкие пили растворитель «Льдинка». После десерта Сонечка отлучилась в сортир, там задумалась о чём-то хорошем и крепко заснула, положив опухшую щёку на прохладный фаянс. Лаура Владленовна время от времени подходила к закрытой на крючок двери, стучала в неё кулаком и говорила со строгостью: «Доча! Доча, домой!»

18

Елизавета Андреевна Птицына проснулась в своей квартире на Третьей линии. Серенькое утро занималось над Петербургом. Елизавета Андреевна разлепила глаза и сразу же их закрыла — смотреть было совершенно не на что. За окном, судя по всему, ничего не изменилось: мутное небо сочится мелким дождём, ржавчина гложет крыши, псевдоготический шпиль, увенчанный крестиком с шишками, тонет в тумане.

С детства Елизавета Андреевна ждала, когда же к Святому Михаилу прилетят горгульи, рассядутся по стенам и станут глазеть на островную — такую прекрасную — жизнь. Вот бегут бездомные собаки — им назначена важная встреча у конюшни в саду Академии художеств. Вот из подвала вышел рыжий облезлый кот с иронией на морде. Вот мать тащит замотанных детей. «Ой, гулёны, гулёны!» — кричит им бородатый дворник, убирающий листья. В его ручище — косматая метла. Щёки — красные яблочки. Когда он смеётся, видно, что многих зубов не хватает. Два бомжа украли крышку люка. Еле тащат. Куда тащат? Вот художник роется в мусорном баке. Вот композитор — тощенький, горбоносый, в тёмных очках, в берете — тихо идёт, прислушиваясь к вселенской музыке, несёт на сутулой спине мешок из «Пятёрочки». Вот спившийся доцент у Андрея Первозванного показывает гражданам гниющую ногу. Вот высокая нищая в платке; на рынке ей дадут кипяточка и подарят мешок подгнивших овощей. На задворках мозаичной мастерской рассыпана битая смальта. Дети роются, набивают карманы сокровищем. В полукруглых окнах мерцают хрустальные люстры. Дьявольские, ангельские, звероподобные маскароны охраняют «выцветшие» дома. На стене мелком написано: «Присмотрись. Волшебство повсюду!»

Но горгульи смеялись над скромным убранством церкви и на прекрасную жизнь смотреть не хотели: покружив над островом, всегда летели дальше. Этой ночью дикие твари с обезьяньими телами и козлиными, волчьими, львиными мордами безумствовали над головой у Птицыной. С визгом и хохотом носились они по крыше, скребли когтями в окна, выли в дымоходе. Одни были француженки, и в весёлом канкане лихо вскидывали мохнатые ноги. Другие — испанки: подбоченившись, танцевали фламенко, яростно топоча копытами. Утром все унеслись — в Толедо, в Париж.

Как бы хотелось Елизавете Андреевне тоже унестись в Толедо! Свернувшись под одеялом, Птицына терпеливо ждала, когда Морфей, на минуту отлетевший в «Штолле» — за пирожным к завтраку, вернётся к ней и заключит в объятия. Но он не спешил — сидел в столовой на Малом проспекте, мял в прозрачных руках газету и ел щи «Похмельные».

«А Сергей Петрович сейчас пьёт чай. Смотрит на лес в окошко. Николай Ильич покупает творог на рынке. И зачем я проснулась так рано? Почему не спится?» — думала Елизавета Андреевна. Морфей вернулся и полез было к Птицыной под одеяло, но его спугнул за шкаф странный шум на кухне.

Там кто-то был: ходил, переставлял предметы, шуршал бумажными пакетами. Кажется, что-то искал. Кажется, что-то ел... Кто зашёл в квартиру? Ключи были только у Гани и Николавны, но это не они: Ганя не способен что-либо делать тихо, а Николавне нечего искать с утра на птицынской кухне. Елизавете Андреевне стало очень страшно. «Неужели забрался вор? Или бомж через чердачное окно проник на крышу и по водосточной трубе... И как неправильно быть одной... Вот если бы Сергей Петрович. Или, на худой конец, Николай Ильич. Что же делать? Надо решительно выйти на кухню!» Птицына тихо плакала под одеялом. На кухне хозяйничал вор. Наконец, Елизавета Андреевна, не помня себя от ужаса, вылезла из постели, надела халат и, еле переступая ватными ногами, пошла на кухню.

Кухню заливал ровный утренний свет. Вставало солнце, по чистому небу бежали размётанные ночной бурей розовые облака. На кухонном столе стояла большая серебристая чайка с роскошной белой грудью, искрящейся жемчугом, с бархатными чёрными боками, жёлтым клювом и недобрым взглядом маленьких глаз. Светская гостья, проголодавшись после утомительного бала, подкрепляла силы птицынским хлебом «Бурже» и багетом. Окно было приоткрыто. Свежий ветер трепал занавеску. «Дура!» — сказала Птицына чайке. «Ты меня напугала, дура!» Чайка высокомерно посмотрела на растрёпанную Елизавету Андреевну и клюнула хлеб.

— Убирайся, пожалуйста, — попросила Птицына.

— Сама убирайся! Ты — жалкая женщина! Боишься уйти с насиженного места! Прожила всю жизнь на кухне! Ха-ха! А я — свободная! Великолепная!

— Я тоже великолепная. Я вырастила хорошего мальчика.

— Твой мальчик уже большой, тебе незачем здесь оставаться. Убирайся отсюда.

— Куда?

— У тебя нет никаких соображений?

— Есть. Но как оставить эти линии, проспекты?

— Они «способны обойтись без тебя».

— А Топорок?

— Никуда не денется.

— А Сергей Петрович?

— И Петрович никуда не денется.

— А мальчик?

— Ему тоже пора в путь.

Чайка отвернулась и пошла, презрительно вихляя низким задом. Схватила кусок французской булки, протиснулась в окно, распахнула огромные крылья и улетела.

19

Растопыренные пальцы, поросшие шерстью, бьют, пихают и колотят клавиши, потом мелкой перебежкой их щекочут, потом снова колотят, потом тихо гладят. Блестящая лысая голова отражает лучи прожектора, которые дымятся над ней зелёным нимбом. Она то откидывается, грозя упасть с короткой шеи и покатиться, словно бильярдный шар, то возит толстым носом по белоснежной клавиатуре. Пианист смеётся, подпрыгивает на стуле, ухает и подвывает. Это джаз, это рассказ про обыкновенную жизнь, про маленького человека, который родился, чего-то хотел, куда-то бежал, кого-то любил, а потом умирал. Здесь нет ничего величественного и героического. Здесь всё — про настоящее, про дело житейское, поэтому можно шипеть, подвывать и повизгивать. Ганя понимает, о чём говорит музыкант, для него музыкальный язык яснее вербального. Чёрный, большой, как гора, пианист рассказывает про детство, бабушку, маму, первую любовь. Иногда он гортанно вскрикивает от избытка чувств, и у Гани чешутся глаза. Потом он обрывает монолог вопросом, обращённым в пустоту, и в ту же секунду эта пустота удачным образом заполняется: из тени выходит другой чёрный человек — худенький, с белой бородкой, в очках, с саксофоном. Интеллигентно и ненавязчиво он высказывает своё скромное мнение на заданную тему, и Ганя утирает слёзы. Тихо вступает в беседу контрабас, он всё понимает, он сопереживает — умный, добрый, основательный. Затем начинают цыкать и шикать ударные, они поддакивают, подгоняют, просят, чтобы собеседники не стеснялись в выражениях, чтобы выворачивали, как карманы, мысли и чувства. Музыканты высказываются по очереди, потом спорят, перебивают друг друга, убеждают в обратном, почти обижаются и вдруг — приходят к согласию. Зал рукоплещет, Ганя рыдает.

Всё началось много лет назад, когда Птица дала Гане послушать «Бахиану». Потом его поразили регтаймовые обработки Листа, Грига, Шопена, которые дачница, вообще-то мало что смыслившая в музыке, придуманной людьми с чёрным цветом кожи, нашла, беспорядочно запуская мышь то в ту, то в другую виртуальную нору. Потом длинноносая подруга догадалась мальчика водить на джазовые концерты. Ну а закрепил Ганины музыкальные предпочтения потрясающий спиричуэл, услышанный в машине одного попа. «Регтайм — моя музыка, она хромает совершенно, как я», — говорил Ганя. Когда же Птицына разрешила ему самостоятельно и бесконтрольно прогуливаться в информационном пространстве с мышкой на поводке, он наткнулся на толстого лысого Бабея, который своим джазом заставил напыщенную Вселенную совершенно поменять свой строгий ритмический рисунок и пульсировать в такт другому, абсолютно Гане понятному и рвущемуся из его африканского нутра колченогому ритму. «Николавна, Бабей — самый крутой, спорим на пендель с разбега?» Николавна, едва доходившая внуку седой головой до подмышки, отвечала: «Кто спорит — тот говна не стоит».

Мюльбаху на старости лет пришлось учить новый язык, и от напряжения у него стали выпадать зубы. Ганя знал par cœur сотню джазовых партий для фортепиано; он с утра до вечера импровизировал сам, разбирал чужие импровизации, импровизировал на темы чужих импровизаций и хотел только одного — играть с теми, кто его понимает.

Шло время, годы мелькали — Ганя рос и не обращал на них никакого внимания, Николавна тоже не обращала, она становилась всё бодрей, сутулей, белей. А Птицына их видела и провожала с сердечной болью — в Новый год и в день рождения плакала: ей не хотелось стареть. Она не улетела — ни в Париж, ни в Толедо. Чайки кружили у её окна, хватали еду с подоконника и вместо «спасибо» кричали: «Ой, дура! Ой, дура!»

Ганя был весёлым, общительным и жизнерадостным подростком. Правда, иногда с ним случались приступы меланхолии, которыми он эгоистично упивался, видя, как пугаются и хлопочут вокруг него родные.

Однажды, семнадцатой Ганиной весной, Птицына, вернувшись с рынка, обнаружила своего мальчика под филодендроном в растрёпанных чувствах — он пять часов подряд слушал электронные завывания Лайтнина Хопкинса, вспомнил Вареньку, ещё кого-то с лошадиной чёлкой, в красных колготках, и вдруг почувствовал одиночество и бесконечную печаль. Голова кружилась, руки дрожали, в рёбрах завывал ветер. Нервы шалили. Длинный худой Ганя, похожий на сломанного марионеточного сарацина, валялся на полу, отказывался от обеда, а вечерами пялился на луну, как безумный Пьеро. Николавна пичкала сарацина пустырником. Коля Иванов водил «друга» на подёрнувшееся нежной зеленью Смоленское кладбище — «дышать воздухом» — и даже налил ему рюмку водки у бывшей могилки Блока. Птицына читала вслух «Николаса Никльби» и чмокала лоб и глаза, стараясь согнать с любимой физиономии тень вселенской тоски.

— Ганнибал, взбодрись немедленно!

— Птица, мне кажется, что я один в этом мире.

— А как же те, кто с тобой носится, кто с тобой колотится? Как же я, Николавна, Коля и остальные?

— Так странно — почему Васильевский остров, почему Топорок, откуда это взялось? Прости, Птица, мне кажется иногда, что вы все — плод моего воображения.

— Скотина ты, скотина.

— Помнишь, в детстве мне казалось, что я — это не я?

— Да, это случалось, когда ты был голодный. Мы шли в пышечную на Конюшенной и там ты становился самим собой.

— Сколько я съедал?

— Просил пять, съедал четыре с половиной.

— Сейчас могу двенадцать. А помнишь, мне казалось, что предметы съезжают со своих мест?

— Да, когда температура поднималась. Ты бегал по квартире и орал от ужаса, Николавна поила тебя валерьянкой. Валерьянка — ерунда, я запихивала тебе в пасть кусок лимона, и ты сразу приходил в себя.

— Спасибо, Птица. Я куплю тебе старый маяк, если выживу. Будешь сидеть в уютной круглой комнатке, пить чай, вокруг — трехэтажные волны и альбатросы.

Ганя отправился умирать в Сковородку, там он прожил две недели. Вельможа с Мобиком ему настоятельно советовали ехать в Париж на концерт Бабея. Илюшин согласно кивал, глядя в окошко и почёсывая отросшую рыжую бороду. В Сковородке Ганя подкреплял свои силы ухой, простоквашей, работой на грядках и прогулками по лесному бездорожью. Вельможа бежал резвой рысью, взрывая копытами свежую грязь. Под брюхом его нёсся с высунутым языком весёлый чёрный Мобик. Над болотом гремел хор влюблённых лягушек, птицы орали, воздушные потоки с запахом мокрого гнилья, коры и хвои влетали в молодой организм, изгоняя печаль.

Белой ночью Ганя с восторгом слушал пересмешника, который свистел, хрипел, трещал и бумкал. Маленькая птичка уверяла Ганю, что жизнь — огромная, прекрасная — только начинается, и стоит сделать лишь шаг, чтобы подхватило, завертело, унесло в сверкающую даль.

На заре Ганя начал получать потусторонние сигналы: его мобильный телефон неоднократно звонил, но на экране вызовы мистическим образом не обозначались. Сонный Ганя отнёс телефон в другую комнату и спрятал под подушку, но кто-то переместил его на вершину берёзы — оттуда всё утро раздавались звонки. Потом на берёзу вспрыгнула лягушка и заурчала, заквакала. Потом туда забрался Мобик и стал тявкать. Потом залез Вельможа и захрапел, зафыркал. Потом над Сковородкой раздались удивительные крики тропических птиц. Ганя и Сергей Петрович с разинутыми ртами, теряя шапки, смотрели на берёзу. И вот — скворушка-пересмешник сорвался с дрожащей зелёной вершины и взмыл в солнечную синеву. Настала тишина. Сергей Петрович сунул Гане пачку денег, завёрнутую в «Окуловские ведомости», крепко обнял и пожелал счастливого пути.

20

Ганя впервые отправился в путешествие один. Раньше он ездил с Птицыной или с ребятами из музыкальной школы. Когда самолёт взлетел, Ганя почувствовал себя взрослым свободным дядькой. Он выпил стаканчик вина. Поглядывая на плывущие внизу облака, радостно сам с собой здоровался, пожимая длинные пальцы.

Бабей играл в Берси, Ганя пошёл на концерт, хотел с ним познакомиться, поговорить, но это было невозможно — к нему не пускали. Один добрый человек сказал, что может передать Бабею записи Ганиной игры, но записями Ганя не запасся. «Вот ведь дурак! Какой же я дурак!» — корил он себя, но делать было нечего. В метро к нему привязался сумасшедший негр, он хохотал и орал: «Обещала, что будет любить, а сама уехала в Монтелима-а-ар! А-ха-ха!» Сумасшедший преследовал Ганю. Когда Ганя пытался от него скрыться, он, расталкивая людей, бежал за ним, смеялся, дико вращая глазами, и всё кричал про Монтелимар и ту, что обманула. Ганя вышел из метро на Распае и направился в сторону кладбища. Негр не отставал. На кладбище было пустынно. Молчали фамильные склепы, кресты, гранитные плиты. На могиле Генсбура сидел плюшевый медведь. Ганя резко повернулся к хохочущему психу и пошёл на него со злым лицом и кулаками. «У меня неприятности! — кричал он по-русски, — нет записей! А их могли бы передать! Чего тебе надобно? Сейчас получишь от меня! Убирайся!» Негр смутился, дал задний ход и растаял среди могил. Потом вдалеке снова послышался его смех.

Ганя гулял по пропахшим мочой набережным Сены. Девушки поглядывали на высокого хромого красавца с палочкой. Ганя тоже на них поглядывал и улыбался. Но знакомиться стеснялся — боялся расшипеться. В Люксембургском саду он ел блины, их пекли феи в деревянных киосках, украшенных гирляндами и заставленных банками с разноцветными резиновыми конфетами. На старой карусели облупленные звери с выпавшими хвостами и выразительными глазами кружили кудрявых наездников. У детей были сосредоточенные мордочки — они срывали палочками железные кольца, которые выпрыгивали из коробки. Коробкой заведовал любезный полинезиец, он тоже выпрыгнул — из картины Гогена. На горке старенький папочка бился на мечах с хорошеньким мальчиком. Папочка треснул мальчика по лбу, мальчик заплакал. Папочка гладил его по головке, сокрушённо глядя вдаль.

Ганя обратил внимание на странную беременную, которая ходила среди играющих детей. Причудливой одеждой и порывистыми движениями она напоминала Птицыну. Беременная подсаживалась на скамейки к болтающим мамашам, заглядывала в коляски к спящим малышам, в лица ребят и родителей. Она многозначительно гримасничала и заговорщически подмигивала, похлопывая себя по большому животу. Казалось, она хотела сказать: «Да-да, и я тоже, я — тоже!» Ганю удивило, что она двигалась как-то не по-беременному, в ней не было припухлости, плавности и покоя, глаза остро блестели и смотрели не внутрь (это Птицына говорила, что у беременных взгляд всегда «перевёрнут»). Очевидно, в саду беременную знали: некоторые, увидев её, отворачивались и отходили в сторону. В тени платанов, у затянутого зеленью фонтана, Ганя нашёл беременную с задранной рубашкой — она сосредоточенно поправляла привязанную к тощему животу подушку, что-то бормоча себе под нос и напевая.

В мраморной песочнице надменные малыши в шляпах взрослого фасончика, охраняемые чёрными няньками, похожими на мадам Мешкову, притесняли девочку в ненарядных трениках. «Это наш песок. Не играй с нашим песком!» — говорили они. Девочка не знала по-французски. Сначала она улыбалась, а потом, поняв, что её гонят, горько заплакала. Надменные дети заинтересовались её песочной мельницей. Девочка протянула им мельницу, она хотела подружиться. Но чёрные няньки закричали: «Максим, это не наше! Антуан, это не наше!» Они отогнали детей от девочки. «Па туше, па туше!» Мама девочки просила нянек разрешить детям поиграть вместе, но няньки делали вид, что её не слышат. Тогда мама вытащила девочку из песочницы, сказала нянькам по-русски неприличное слово и пошла к маленькому театру — там звонил колокольчик, начиналось представление. Ганя последовал за ними.

Театрик был полон, пузатый хозяин прогонял с первых рядов взрослых. С ним спорила важная дама с высокой причёской и капризной внучкой. Лукавый деревянный человечек высунулся из складок занавеса и тут же спрятался. «Гиньоль, Гиньоль!» — завопили дети. Давали «Заколдованный замок». Принц и Гиньоль ходили по мрачным залам, за ними охотился страшный паук. Паук по паутинке спускался с потолка за спинами героев, но стоило им обернуться — убегал наверх.

Гиньоль что-то рассказывает зрителям, а за его затылком шевелит мерзкими лапами паук. Дети кричат изо всех сил: «Вот он, Гиньоль, обернись!» Гиньоль оборачивается — никого нет. Он опять что-то говорит мальчикам и девочкам, паук снова спускается, дети так орут, что хочется заткнуть уши. «Где он?» — «За тобой!!» — «Да где он?» — «За тобой!!» Ганя не выдерживает и тоже кричит: «Дерьер туа! Дерьер туа!»

21

Следующий концерт Бабей играл в Монпелье. Ганя поехал на юг. Поезд мчался, природа менялась на глазах. Бургундия была зелёной, свежей, что твой Валдай. После Нима «пошли писать чушь и дичь» — каменистые пустоши, корявые сосны, спалённая солнцем трава.

Ганя поселился в маленькой гостинице у моря. Ночью был шторм, ветер выл, как стая волков, незакреплённые ставни хлопали, грозя сорваться с петель. Утром стая убежала, над водой разлился золотой свет. Было жарко. Ганя гулял по широкому пляжу и собирал ракушки. Они были той же расцветки, что и фасады домов, — из фиолетового через голубой, бежевый, жёлтый, оранжевый плавно в коричневый. «“Каждый охотник желает знать, где сидит фазан”, — учил Николай Ильич». Два молодых человека возили вдоль воды раскрашенную тележку, они звонили в колокольчики, играли на жестяной трубе и кричали: «Мороженое! Фисташковое! Пралине! Пышки с шоколадом!» Вокруг толпился народ; от тележки отходили с маленькими рожками, на которых непонятно каким образом удерживались тяжёлые наросты вмятых друг в друга разноцветных шариков.

По высокой каменной гряде Ганя дошёл до маяка. Под ним сидел толстый рыбак с тремя удочками. На берегу отдыхала большая арабская семья. Дети прокладывали лабиринт в мокром песке, взрослые закусывали под гигантским зонтом. Ветер трепал платки и платья. В кресле сидела бабушка, замотанная в чёрное. Величавая, вся в морщинах, смотрела в синюю даль.

Накатывали волны. Ганя заметил странную пару — по пояс в воде стояли, взявшись за руки, красивая девушка и худой сутулый парень. Когда волна набегала, грозя пенным гребнем, они подпрыгивали и смеялись. Девушка была изящной, лёгкой, как рыбка. Парень — нелепый, похожий на кривой сосновый корень. Он беспорядочно махал длинными руками и неловко прыгал, подняв глаза к сияющему небу. Он был незрячий. Напрыгавшись, парень с девушкой вышли на берег. Они всё время смеялись и держались за руки, было видно, что они влюблены друг в друга. Гане сделалось грустно. Ему тоже хотелось бы вот так прыгать в волнах с девушкой.

К Гане подошёл низенький человек с бритой головой, пышными усами, полупьяными глазками, в рубашке, лихо распахнутой на волосатой груди со сверкающим толстым крестом. «Привет, друг! Меня зовут Диего!» — сказал незнакомец. Он был похож на мексиканского бандита из итальянских вестернов. Николавне бы он не понравился.

Диего пристал к Гане с разговорами. Про себя он говорил не много — сказал только, что проживает в славном городе Перпиньяне и имеет большую семью. Диего подробно расспрашивал Ганю о том, как живётся простому человеку в Петербурге, о котором имел весьма приблизительное представление — всё время путал его с Сингапуром. Ганя был рад поболтать с «местным» и заодно подучить французский. Диего повёл его обедать в «хорошее место с разумными ценами», там они ели вонючих жареных креветок. Диего запивал их виски — хлопал стакан за стаканом, но это на нём никак не отражалось. Он с интересом слушал про Бабея и его музыку, сказал, что тоже обязательно сходит на концерт в Монпелье. Потом они снова пошли гулять по набережным.

Ганнибал и Диего сидели на скамеечке под пальмой и болтали обо всём, что видели вокруг и что само лезло в голову, когда вдруг седенький старичок на соседней лавочке охнул и пополз на землю. «Скорая!» — завопил Диего. «Скорая!» — завопили отдыхающие. Собралась толпа, дедушку подняли, положили на скамейку, стали поливать водой из бутылок и обмахивать газетами. Через несколько минут к нему прибежали два врача, затем прилетел вертолёт — опустился на пляж, подняв песчаную бурю. Из вертолёта выскочили люди с носилками. Не успел Диего выкурить папироску, как седенький дедушка уже взлетел в блистающее небо.

— Кто этот был? — спросил Ганя.

— Старичок? Не знаю старичка, никогда раньше не встречал.

— Почему за ним прилетел вертолёт?

— Как почему? Ему плохо стало. Увезли в больницу.

— Я подумал — это знаменитый человек.

— Почему?

— Потому что увезли на вертолёте.

— Для этого не обязательно быть знаменитым, друг. Если ты сейчас вырубишься, за тобой тоже скорее всего пришлют вертолёт.

— Да? Так я ведь не француз.

— У старикашки паспорт никто не требовал.

— Какое у вас хорошее правительство, Диего!

— Нет, у нас плохое правительство. На каждом шагу нарушают права человека!

Новый друг проводил Ганю до гостиницы и заглянул к нему на минутку — выпить чашечку кофе. Посидел часок, посмотрел телевизор, чуть-чуть вздремнул, потом заторопился домой, вспомнив, что невестка должна вот-вот родить. В дверях Диего замялся и попросил у Гани двадцать евро взаймы. Ганя достал кошелёк, но денег там не оказалось. Кредитная карточка тоже исчезла. Он не мог понять, куда всё подевалось, ведь кошелёк хранился во внутреннем кармане жилета, который он снимал только дважды, чтобы искупаться, причём оба раза отдавал его на хранение арабской бабушке в чёрном. Она держала жилет на коленях, второй раз, правда, заснула, но всё было в целости и сохранности. Куда же они пропали — деньги Сергея Петровича?

Диего разволновался, сказал, что нужно срочно заблокировать карту, но главное — не отчаиваться, что завтра они вместе пойдут к одному «очень хорошему следователю», давнему его знакомому, который несомненно распутает это тёмное дело и выведет вора на чистую воду. Троекратно облобызав удручённого Ганю, он ушёл с обещанием нарисоваться утром.

Ночью Ганя плохо спал — переживал. Гостиница была оплачена за несколько дней вперёд. Но чем питаться? И на что покупать билет на Бабея? Нужно звонить домой, волновать, просить денег, а как не хочется... Ни за что...

На рассвете раздался стук в дверь. Вошёл бодрый, сияющий Диего:

— Завтракать и — к следователю!

— Как дела у невестки?

— Какой невестки?

— Которая должна была родить.

— А, Сара! Нет, пока не родила. Я не ездил в Перпиньян. Ночевал у подруги.

За ночь Диего разжился деньгами — повёл Ганю завтракать в ресторан с белыми скатертями. Они ели яичницу, круассаны с апельсиновым вареньем и пили из гигантских чашек кофе с молочной пеной. Солнце встало, но было ещё не жарко, пели птицы, шныряли коты.

Здание полиции было обшарпанным, угрюмым. Ганю и Диего записали на приём к следователю Тапарелю — к нему уже образовалась гудящая очередь. На стульях сидели две старушки (у обеих вчера на рынке украли кошельки, но они казались не слишком удручёнными и живо обсуждали городские новости), а также беременная лет семнадцати и с ней молодой человек, баюкающий годовалого ребёнка. Эти трое были черноглазыми брюнетами и оказались родственниками Диего. Он к ним подошёл, стал что-то весело рассказывать и щекотать малышу животик.

В самом тёмном углу приёмной сидели нищие с собаками. Ганя их знал — они работали у приморских гостиниц; он уже пару раз им подавал. Псы были здоровые, косматые. Один безмятежно зевал, скаля пасть с сахарными клыками. Другой был беспокойным, всё поднимал свой зад, заглядывал хозяину в глаза и поскуливал. Этот его хозяин обладал примечательной внешностью — именно так Ганя представлял себе в детстве романтического пирата: тёмное лицо, на котором ветер, солнце и морская соль оставили глубокие трещины, узкий лоб, голубой пронзительный взгляд из-под низких бровей, тонкие поджатые губы, выступающий подбородок и растрёпанные космы. Словом, красавец.

Ганя провёл в участке четыре часа, которые пролетели совсем незаметно. Скучать не приходилось, перед глазами разворачивалось удивительное представление. Следователь Николя Тапарель оказался молодым ещё человеком благородной наружности, с тихим, но твёрдым голосом. Он сидел в инвалидной коляске, вид имел строгий и решительный. Тапарель принимал в кабинете. Когда обстановка в приёмной накалялась, он выкатывал из кабинета, толкая сильными руками колёса коляски, и «разбирался».

— Ранение в перестрелке? — спросил шёпотом Ганя Диего.

— Нет. Он с детства не ходит.

Беременная мадемуазель (так к ней обращался следователь — «мадемуазель») требовала, чтобы ей вернули мужа, задержанного за участие в грандиозной драке с полицейскими. Она заламывала тонкие руки, рыдала, вопила, причитала, хватаясь за свой живот, который был такой круглый, что казался приклеенным к стройному телу. Она совала Тапарелю какие-то фотографии и кричала, что сейчас приведёт свидетелей. Парень с малышом, судя по всему, брат задержанного, тоже умоляюще голосил.

Диего подскочил к Тапарелю.

— Шеф! — кричал он, — я всё видел, ничего не было, шеф! Нино сидел дома, смотрел футбол, я сам смотрел с ним футбол весь день и весь вечер! Вы меня знаете, я врать не стану!

— Месье, вы не можете здесь находиться в таком виде. Выйдите и приведите себя в порядок.

— Что вам не нравится, шеф?

— Я сказал — выйдите и приведите себя в порядок.

Диего посмотрел на свою волосатую грудь с болтающимся крестом и вышел на улицу — застёгиваться. Беременная с парнем и малышом тоже ушли. Тапарель занялся нищими. Они пришли в полицию за правдой и заступничеством: водители автобусов отказались возить на работу пиратского пса, потому что он плохо вёл себя в общественном месте и не имел намордника. Нищие волновались, собаки гавкали. Следователь созванивался с автобусным парком. Суд над собакой назначили на среду. Нищие вышли на улицу.

— Вот видишь, Паскаль! Я был прав. Куда катится эта страна, где плюют на закон, на собаку, на человека! — говорил пират. Тихий интеллигентный Паскаль вздыхал и качал головой. Собаки радостно писали на крыльцо полицейского участка.

Со старухами разговаривал инспектор Гарсия. Усталый Тапарель подозвал Ганю, задал ему дежурные вопросы, потом спросил, давно ли он знает Диего.

— Мы вчера с ним познакомились. Он мне помогает, вот к вам привёл.

— Я не могу с уверенностью сказать, что это Диего украл ваши деньги, но предупреждаю — держитесь от цыган подальше.

В эту минуту дверь распахнулась и в участок ввалилась толпа галдящих свидетелей во главе с беременной мадемуазель — колоритные личности, как на подбор: кто растрёпанный пузан с седыми волосами и толстым носом, кто знойный красавец, приглаженный и набрильянтиненный. Все — пламенные, страстные, с золотыми крестами и перстнями. Обступили Тапареля. Уважительно, но напористо уверяли в невиновности своего брата, друга, племянника и любимого сына Нино. Тапарель разозлился, началась перепалка, в которую охотно вмешались обворованные старухи. Нино забыли, заговорили о цыганских детях, которые не хотят ходить в школу.

— Сколько денег тратит город на интеграцию цыган! — кричала одна старуха. — Моя Мари — учительница! Чтобы заставить ваших детей ходить на уроки, она в классе печёт блины. На блины они идут, а на чтение — нет! Мари читает с ними рецепты блинов! Рецепты блинов — единственный способ научить читать ваших детей!

На старуху лез пузом самый толстый цыган:

— Не смейте нам говорить про интеграцию! Мы уже пять веков как французы! Мы у себя дома! Мы голосуем и платим налоги!

Среди свидетелей Диего не было. Ганя вышел на улицу. Хотелось есть.

22

В Топорке созрела клубника. Николавна собрала её в чашечку, хотела мальчику отнести, а мальчика-то и нет! Под яблоней, за столом, накрытым красной скатертью, скучала с остывшей чашкой Птицына. Сергей Петрович ходил по заросшему саду и с размеренностью маятника косил траву. Полуденный свет заливал Топорок, было жарко. Илюшин вспотел, снял рубашку, вокруг него роились слепни, но он не обращал на них внимания. Мощный, бородатый, до пояса скрытый репейником и иван-чаем, морской инженер казался кентавром. Илюшин опять зачастил к Птицыной, но о женитьбе больше не заикался, просто — был, помогал, любовался.

За обедом говорили, конечно же, только про Ганю: с утра (по пути в участок) он прислал сообщение, что поживает прекрасно, всех целует-обнимает и его совместный с Бабеем концерт не за горами. Ели суп с щавелем и крапивой, запечённого судачка из озера Ильмень, жареную в сухарях цветную капусту, на сладкое — сырники с ягодами.

Пришла нарядная Мешкова. Она вела за ручку Генкину дочку Тонечку. Девочка была похожа на Мешкову — толстенькая, бойкая, весёлая, в красивом платьице. Чтобы поддедюлить бывшего и сопливку, мадам решила поставить себя так, чтобы девочка полюбила её больше родителей, и из кожи вон лезла, приводя в исполнение свой коварный план. «Тонечка захочет быть только со мной. Настанет час, когда она сделает свой — правильный! — выбор. Уйдёт из избёнки ко мне. Посмотрю тогда на вас... Наплачетесь... Но я вам дочку не отдам! Рожайте себе кого-нибудь другого, а Тоня будет моя. Что вы можете дать ребёнку — нищие, неначитанные?» — так тёмными ночами думала Мешкова, беспокойно ворочаясь на белоснежных простынях и пухлых кружевных подушках.

Когда Тонечка была младенцем, Мешкова приходила её мыть и качать, покупала ей самые нарядные детские вещички — погремушки, ползунки, пелёнки, платьица и одеяльца. Молодая мать, хоть и боялась Мешкову до дрожи, была рада этой помощи. Без мадам ей пришлось бы туго. Когда Тонечке исполнился год, Мешкова стала запугивать сопливку страшными рассказами о вреде долгого кормления грудью. Она ссылалась на одного компетентного эндокринолога, который доказал, что «женские гормоны матери, сливаясь с женскими гормонами дочери, образуют крайне вредную смесь в организме девочек, у которых впоследствии слишком рано проявляется интерес к мужскому полу и нежелание учиться в школе». Мешкова своего добилась — Тонечку отняли от груди, и тогда мадам смогла беспрепятственно забирать дитя к себе в хоромы: сначала раз в неделю, потом два, потом четыре. С Мешковой Тонечка начала говорить первые слова. У Мешковой в доме она сделала свой первый шаг. Мадам читала Тонечке «Айболита», пекла с ней печенье, осыпала подарками и незаметно запуталась в собственных сетях: она так привязалась к Генкиной дочке, что совершенно не могла без неё обходиться. Тонечка при этом любила больше маму, потом уже старенького папочку, а Мася Мешкова в её жизни делила лишь третье место с Барсиком.

Обретя с Тонечкой смысл жизни и великое утешение, Мешкова завязала с выпивкой и стала чуть меньше ненавидеть человечество. Под яблоней, за красным столом, уставленным вареньями и печеньями, Мешкова чаёвничала с Птицыной, Николавной, Илюшиным и любимой Тонечкой. А бедный Ганя в это время отчаянно боролся с ароматом жареной баранины, который летел изо всех лангедокских щелей и без приглашения лез к нему в ноздри.

Ганнибал очень хотел поиграть: во-первых, он соскучился без музыки и у него чесались руки, во-вторых, он надеялся, что кто-нибудь его покормит в награду. Он заглядывал в рестораны, гостиницы, магазины, но рояля нигде не находил, — это был бедный городок, трущобный, захолустный, прекрасный в своём запустении. Ганя бродил по кривым горячим улицам вдоль домов с ажурными балкончиками и закрытыми ставнями. Перед ним вставали церкви с изнывающими от жары горгульями, куски античных строений, колонны, которые ничего не поддерживали, готические своды, которые никуда не вели.

На главной площади, окутанной мучительным запахом блинов, Ганя увидел знакомых нищих — они сидели в тени архиепископского дворца. Косматые псы работали: строили глазки прохожим и улыбались, когда им кто-нибудь подавал. Пират лениво потряхивал погремушкой, Паскаль спал. Ганя подошёл, поздоровался:

— Что, не пускают в автобус?

— Без намордника не пускают. Нет ли у вас денег на намордник для Избы?

— Изба?? Его так зовут?

— Да, это Изба, а это Индиго.

— У меня нет денег на намордник, но я хотел бы их заработать. Можно мне тут с вами постоять?

— Ты что-нибудь умеешь?

— Да, попробую спеть.

— Тогда отойди подальше, чтобы не разбудить Паскаля.

Ганя вышел на середину пустой площади. К нему подошёл Изба, сел рядом, тяжело дыша и пуская слюни на средневековую мостовую. Ганя откашлялся и громко сказал: «“Грешный человече”! Поминальный духовный стих! Слова и распев народные!» И запел во весь голос:

Как ходил же грешный человече

Он по белому свету,

Приступили к грешну человеку,

К нему добрые люди:

Что тебе надо, грешный человече,

Ти злата, ти серебра,

Ти золотого одияния?

Ничего ж на свете мне не надо,

Мне ни злата, ни серебра,

Ни золотого одияния,

Только надо грешну человеку

Один сажень земельки

Да четыре доски.

Как только Ганя начал петь, к нему подошли двое полицейских и стали слушать. Ганя сделал паузу и вопросительно на них посмотрел, но они ничего ему не сказали, и он запел дальше. Затем подбежали дети, подошли их родители, подошла ярко накрашенная дама, подошли испанцы с рюкзаками, подошли старички и старушки. Когда Ганя закончил, все громко захлопали и приготовились слушать дальше.

— Изба, что бы им спеть?

Пёс широко зевнул, показав публике огромную пасть красного бархата, и предложил что-нибудь казачье. Ганя запел: «Не для меня придёт весна, не для меня Дон разольётся». Все опять хлопали, но денег никто не давал; правда, Ганя их и не просил, он плохо себе представлял, как это делается. Шляпы у него не было — не идти же с протянутой рукой! Между тем, есть хотелось, а Изба нуждался в наморднике. Ганя затянул «Боже, Царя храни!» На пса гимн оказал сильное действие — он вскочил, гавкнул и громко завыл. Наверное, у него был русский прадедушка. Ганя его пнул и запел дальше — всю «Молитву русских». На последних словах — «Светло-прелестная жизнь поднебесная, сердцу известная, сердцу сияй!» — стали бить часы на башне: «Бом! Бом! Бом!» Народ хлопал. Ганя откланялся и пошёл прочь. Около автобусной остановки сидел на тротуаре дедушка в пальто. Перед ним на газете лежали остатки какой-то еды и был стаканчик, в который прохожие клали монетки. Панк с мощным гребнем на выбритой по бокам голове угостил дедушку сигареткой.

Ганя вернулся в гостиницу, выпил чаю — хорошо, что в номере были чайник и пакетики с заваркой и сахаром, — и лёг спать. Проснулся к вечеру, постоял под душем, надел свою лучшую белую рубашку с янтарными запонками и пошёл гулять. На площади его узнали и начали хлопать. Петь Гане не хотелось, он поклонился, приложив руку к сердцу, и повернул на узенькую улочку. Там толпились люди, некоторые магазины были ещё открыты. В антикварной лавке стояли безлицые деревянные манекены в шляпах и сверкали круглые зеркала, из «Старой книги» выглядывал Жан-Луи Барро, похожий на Олега Каравайчука, в витрине ювелирного магазина Девушка с жемчужной серёжкой голодными глазами желала ему доброго вечера. Под вывеской с изображением воинственного петуха со шпорами, пышным хвостом и раскрытым клювом стояли круглые деревянные столы с конусами салфеток и высокими бокалами. Люди ели что-то, судя по всему, исключительно вкусное. Весёлая женщина возила от стола к столу чёрную доску на колёсиках. На ней мелом было написано: «Десерт. Кофе “Гурман” — кофе, баскский пирог, клубника в шоколаде, апельсиновые цукаты, крем-брюле. 7,50».

Ганя шёл вдоль канала. Тихо плыли кораблики, роняли жёлтые листья старые платаны. «Что же такое баскский пирог?»

— Друг! Друг!!

К Гане мчался радостный Диего.

— Друг, что сказал шеф?

— Сказал... сказал быть осторожней.

— Да, народ — такие воры! Пойдём, пойдём выпьем!

— Диего, ты ведь знаешь, у меня нет ни копейки.

— Друг, я тебе помогу! У меня есть идея, я давно хотел тебе сказать... Мы разбогатеем! Завтра же!

— Хорошо бы завтра, потому что мне нечем платить за гостиницу.

— Всё будет, всё будет!

Диего потащил Ганю ужинать в «ещё одно хорошее место». Это было неаппетитное заведение в круглом дворике с чахлой пальмой. Над барной стойкой висел портрет Генсбура. Бармен — толстый курчавый парень, похожий на сказочного людоеда, наполнял стаканы пивом, вином и ещё какой-то жидкостью, которая бродила в огромной бутыли, набитой пучками травы. В зале и на улице за пластмассовыми столиками сидели заторможенные и, наоборот, слишком возбуждённые личности — все друзья Диего. Под пальмой стоял драный диван, на нем кто-то спал. Грохотала музыка — гитара, скрипка, контрабас: «Эх, раз, ещё раз, ещё много-много раз», потом «Калинка», потом «Катюша». Беззубый мужичок отплясывал с красивой девушкой. Черноволосая официантка с усталыми глазами принесла еду, бутылку виски и оплывшую толстую свечу. Диего был весел и взволнован, он заглатывал куски мяса, опрокидывал стопку за стопкой, прищёлкивал пальцами, моргал усом, подмигивал и шёпотом обещал Гане нечто такое, что его чрезвычайно обрадует. «К петушатнику! К Байрону Ренарту за Вавилоном! Завтра же к петушатнику!» — твердил он, как заклинание. Пляшущий огонёк бросал на него странные тени. Гане казалось, что на лысой голове Диего выросли рожки.

Раздался низкий рёв аккордеона. Вышла крупная босая женщина в облегающем платье. «На Бастилию!» — заорал народ. Она заиграла мощно, весело, яростно. Таращила глаза, поводила плечами и притоптывала. Все пели: «А ля Бастий! А ля Бастий! А ля Бастий!» В небе загрохотало. Людоед стал поспешно крутить какую-то железяку, над двориком протянулся навес. Сверкнула ярчайшая молния, потом другая, третья. Через несколько минут с неба хлынул водопад, совершенно заглушивший музыкантов. Под ногами текла река. Диего сел по-турецки. Он никак не мог угомониться — хлопал в ладоши и всё кричал: «На Бастилию! Вперёд, на Бастилию!» Потом выдал Гане двести евро, чтобы купить два билета на концерт Бабея, но тут же забрал их обратно, сказав, что лучше даст завтра. Диего проводил Ганю до гостиницы, сердечно попрощался, потом решил подняться в номер — выпить грамульку, «ан пети ку», и посмотреть новости. Усевшись в кресло, тут же захрапел и безмятежно спал до утра.

23

На следующий день Диего повёз Ганю в Перпиньян — обогащаться. Гане казалось, что он попал в кино, в роман, в чьё-то сновидение, в параллельный мир: происходящее не имело ничего общего с привычной размеренной жизнью под крылом у Птицы и за пазухой у Николавны. В чужой стране, без денег, без друзей, он следовал за странным человеком, который открывал ему странный мир, населённый странными персонажами, живущими по странным законам. Ганя доверился весёлому усачу. Он решил, что самое плохое, что с ним могло случиться, — случилось, и теперь терять уже нечего, нужно стать фаталистом, плыть по течению, верить в людей и удачу. Даже Птице не понравилась бы такая философия, не говоря уж о Николавне.

Поезд мчался в Перпиньян через соляные пруды и болота. Сильный ветер гнал с моря тучи, поднимал брызги и пену, которая большими ватными хлопьями летела над серой водой, он сгибал в бараний рог шеи фламинго, сбившихся в плотное стадо, ставил бедным птицам подножки и трепал розовые перья. В городе ветер был тише. «К петушатнику! Ренарт нас ждёт!» — взывал Диего. Он повёл Ганю по бульвару, где в надутых парусом палатках продавали устриц по восемь евро за дюжину, потом по кривым улочкам, где вихрь разорял помойные баки и взметал к черепичным крышам вальсирующий полиэтилен, потом — унылыми огородами вдоль покосившихся заборов из деревяшек и проволочек. Где-то заорал петух. Диего захохотал, толкнул Ганю в плечо, присел, стал бить себя руками по бокам и кукарекать. «Всё это мне уже снилось, — подумал Ганя, — а, нет, система доктора Смолля и профессора Перро!»

За высоким забором, опутанным плющом и лианами, драл горло целый взвод шантеклеров. «Байрон Ренарт, это мы! Отворяй!» — закричал Диего. Высокий тип с курчавой чёрной шевелюрой открыл калитку. Это был лучший петушатник Лангедока, тренер самых сильных и яростных бойцовых петухов. «Где он? Где мой красавец?!» — кричал Диего, дрожа от возбуждения.

Ганя увидел множество клеток с разноцветными петухами. Они вытягивали шеи, вертели головами с обрезанными гребнями, беспокойно топтались на месте и косили гневными глазами.

— Где же Вавилон? — волновался Диего.

Байрон подвёл гостей к тренировочным клеткам, в которых вместо пола был большой металлический цилиндр. Цилиндр крутился, а петухи быстро переступали ногами, как спортсмены на беговой дорожке. Байрон открыл одну дверцу и достал Вавилона — рыжего воина с пышным чёрным хвостом. Диего любовно взял его в руки и принялся гладить с утробным кудахтаньем.

Байрон пригласил гостей в маленький домик с земляным полом. Там была кухня с развешанными по стенам сковородками и две забитые каким-то хламом комнаты. В одной из них на куче брошенной на кровать одежды сидел кудрявый мальчик, похожий на Байрона Ренарта. Открыв рот, он смотрел телевизор. На телевизоре стояла Пречистая Дева в разноцветных бусах.

Петушатник Ренарт был сам похож на петуха — горбоносый, беспокойный, порывистый. Задумываясь, он наклонял голову к левому плечу. Когда Диего начал сбивать цену на Вавилона, Байрон кудахтнул и вытянул шею. Гане показалось, что он сейчас закукарекает, что клюнет Диего в наглый глаз. Диего без лишних слов положил на стол четыре бумажки. Ганя удивился — на столе у Байрона была такая же клеёнка с вишенками, как и в Квашнинском доме в Топорке.

Бой был назначен на вечер. Диего взял петуха на грудь, поближе к сердцу, прикрыл его пиджаком, а Гане поручил нести большую корзину с крышкой. «Перед боем посажу его в эту корзину. Он не должен видеть врага, а то разволнуется, и его хватит апоплексический удар, как Жана. У меня был Жан — такой же чёрный, как ты. Жан увидел перед боем соперника и через минуту умер. В нашем деле всякое бывает!» Диего потащил петуха и Ганю к себе домой. Байрон с грустью смотрел им вслед, ему было жаль Вавилона.

Диего привёл Ганнибала в «свой район» — в квартал Святого Иакова. Там он опустил петуха на землю: «Иди, Вавилон! Разминайся. Сегодня тебя назовут главным убийцей в этом чёртовом городе!» Добродушный и мирный Диего вдруг стал агрессивным: он резко отвечал на Ганины вопросы, подпрыгивал, боксируя воздух, свирепо поводил плечами, словом, входил в образ тренера убийцы, да ещё и нюхал что-то время от времени.

Вавилон торопливо переступал лапками и с изумлением смотрел по сторонам — он сроду не видел такого беспорядка и антисанитарии. Благородная птица, покинув гнездо Ренарта, оказалась на самом дне общества. Дома были грязные, повсюду валялся мусор, на протянутых верёвках висели лохмотья. Вдоль потрескавшихся стен сидели на стульях старики с сигаретами и грузные женщины в цветастых платьях. Бегали лохматые дети и собаки. Впервые в жизни бойцовый петух Вавилон почувствовал страх и неуверенность в завтрашнем дне. «Сварят. Как пить дать — сварят в белом вине!» Он отчаянно закукарекал. Диего схватил его за хвост. Вокруг столпились люди. Уже начинали делать ставки. Уже близок был бой.

Вавилон устал и проголодался. Новый хозяин всё время тискал его, гладил, трепал. Он обращался с ним не бережно, не умело. Диего накормил Вавилона непривычной пищей, в которую добавил что-то из картонной коробки с нарисованной красной молнией. Когда Вавилон поклевал немного, у него сильно забилось сердце и зашумело в голове. Вокруг всё стало стереофоническим. Он вспомнил свой бой — первый и пока что единственный в жизни. Тогда он победил белого Флокона. Налетел на него, клюнул раз в башку, два раза в шею и отвернулся. Но Байрон подталкивал его к сопернику, просил продолжить бой, потому что очень нужны были деньги. Пришлось убить Флокона. Так заклевать, что он из белого стал красным. Хозяином Флокона был Диего. Диего тогда и положил глаз на Вавилона. Байрон не хотел расставаться с Вавилоном, но ведь очень нужны были деньги.

У Гани тоже всё было стереофоническим, он со страхом смотрел, как Диего раскладывает перед собой острые металлические лезвия и примеряет то одно, то другое к шпоре петуха. Цыган намотал Вавилону на лапку вату, поверх ваты — нитки, потом прицепил металлический держатель, а в держатель вставил сверкающий клинок длиной в половину Ганиного среднего пальца. Сверху всё закрепил красной лентой. Полюбовался, похихикал и надел такое же лезвие на другую лапку. Потом натянул на лезвия чехольчики.

— Ты должен шарахнуть его ногой, понял? Ты — атлет номер один, твоя ударная сила в ногах. Не подведи меня, голубчик, шарахни его, разруби пополам! — твердил Диего.

— Диего, а у противника Вавилона тоже будут такие страшные ножи на ногах? Что если Вавилон погибнет?

— Если он нас подведёт, мы не пойдём на Бабея. Слышишь, голубчик? Нам нужны деньги, музыка и любовь! Нам нужна победа. И нужно выпить.

И Диего начал выпивать. По дому ходили женщины, мужчины, дети, но Ганя так и не понял, кто из них внук, кто сын, кто жена, кто дядя. Все косились на Ганю, никто с ним не разговаривал, все были невесёлые, один Диего прыгал и хохотал. Пришла молчаливая женщина, шаркая старыми туфлями, поставила на стол кастрюльку с супом. Это был очень острый фасолевый суп. Потом пришёл длинный парень с горбатым носом, посмотрел на Вавилона, зацокал. Потом другой, третий, они вырастали в дверях, словно тени, — худые, в тёмных костюмах, с длинными чёрными волосами. Окружили бедную птицу и качались над ней, цокали, бубнили. Вавилон беспокойно кудахтал. Ганя хотел бы взять петуха и убежать с ним из этого мрачного дома, но тени, несомненно, настигли бы их и зарезали. Ганя вышел на балкон. Там он обнаружил двух кудрявых девочек. Они играли с куклами — на балконе было кукольное царство с пластмассовым розовым домом, посудой, мебелью и запелёнутым одноглазым медведем. Юная мать тоненьким голосом пела ему колыбельную.

Гане мучительно захотелось на Васильевский остров и в Сковородку, а вместо этого он оказался на усыпанном перьями галлодроме, который находился в прокуренном кафе, полном сомнительных личностей. Два гладиатора стояли на арене, зрители — черноволосые и черноусые мужчины — так галдели, что никто не слышал, как Ганя шипит. Вавилон сидел в своей корзине, насторожённо прислушиваясь к нарастающему гулу толпы. Дрались два петуха — чёрный и рябенький. Чёрный наскакивал на рябенького и клевал его в голову, а съёжившийся рябенький испуганно уворачивался от ударов. Движения птиц были так стремительны, что Ганя не мог точно видеть, попадает рябенькому или нет. Прошло несколько минут, Гане казалось — час. Чёрный безжалостно молотил рябенького, который не нанёс ещё ни одного ответного удара. Рябенький двигался воровато, всё старался увильнуть, кидался в ноги, будто прося пощады, потом вдруг, изловчившись, поймал голову врага своим крылом. Они замерли — рябенький клювом вверх, взывая к небесам, чёрный — вверх хвостом, с головой под мышкой у соперника. Ганя подумал, что чёрного успокоит уютная темнота, что вопли распалившихся болельщиков там станут глуше, что он, усталый, зарывшийся в перину, сейчас уснёт. Не тут-то было — петухи разбежались, и чёрный снова кинулся в бой. Рябенький понёсся вокруг арены, чёрный за ним. Ему порядком надоела изматывающая, сбивающая с боевого темпа тактика этого труса. Вдруг рябенький повернулся и клюнул чёрного в голову. Чёрный мгновенно упал, завалившись на спину и задрав — как-то дико, как-то совсем неприлично — лапы кверху. Ганя вспомнил свою механическую курочку: он, маленький, всё заводил её ключиком, заводил, она всё прыгала и клевала невидимые зёрнышки, а потом, наткнувшись на препятствие — карандаш или пуговицу, вот так же заваливалась на спину — беззащитная, неподвижная, холодными лапками кверху. Ганя её переворачивал, заводил, курочка снова оживала и весело клевала палец или перловку. Чёрного никто уже не заводил, он был абсолютно мёртвый. Его схватили за хвост и без всяких почестей, с болтающейся головой унесли с поля боя.

Ганя ломал пальцы. На доске мелком написали: «Вавилон — Англичанин». На арену вышли Диего с Вавилоном и долговязый мужик, держащий в унизанных перстнями ручищах великолепного длинношеего петуха. Диего с мужиком разошлись, как на дуэли, обменялись высокомерным взглядом, потом резко сошлись, чуть не столкнув птиц головами, отступили на шаг и поставили своих бойцов на землю. Вавилон с Англичанином топтались, присматриваясь друг к другу. Вавилон распушил рыжее жабо, на его мощных ногах блестели смертельные шпоры, глаза метали молнии. Англичанин презрительно смотрел на пышный наряд француза, его собственные хвост и крылья были коротки, а спина — ржаво-коричневая, но зато он мог похвастать длинными ногами, широкой грудью и аристократической осанкой. На его лапках тоже сверкали ножи. Петухи ринулись в бой. Зрители заорали. Диего и мужик — бледные, со стиснутыми зубами — хранили молчание, впившись глазами в бойцов.

В этом сражении никто не убегал, никто не увиливал. Петухи безостановочно клевали друг друга в голову и шею, долбили, долбили, долбили, потом расходились, взлетали и в воздухе наносили страшные удары. Время шло, петухи устали, порой они сплетались шеями, склоняли головы и затихали, словно повисшие друг на друге боксёры, потом расходились и снова сбивались в клокочущий комок. Прошло всего четыре минуты боя, а щегольского Вавилона и элегантного Англичанина уже нельзя было узнать в измождённых птицах с растрёпанными перьями, разбитыми головами и взмокшими от крови шеями. Публика неистовствовала. Ганя заметил петушатника Ренарта, неподвижно стоявшего за спинами зрителей. С высоты своего гигантского роста он внимательно следил за боем и единственный хранил молчание. Внезапно Англичанин упал на бок — он зацепился лапкой за шпору Вавилона и поранился. Хозяин бросился к нему и поставил на ноги. Петух, плохо соображая, стал пятиться, потом увидел Вавилона, взмахнул крыльями и налетел на него, как коршун. Вавилон отбил атаку, хотя плохо видел, потому что кровь заливала ему глаза. Англичанину всё надоело, он повернулся и, хромая, пошёл куда глаза глядят. Вавилону тоже надоело, но ведь очень нужны были деньги, поэтому он догнал Англичанина и клюнул в затылок. Англичанин упал замертво. Вавилон клюнул его, лежащего, ещё два раза и отошёл в сторонку.

Диего с радостным воплем сгрёб в охапку еле живого петуха. «Собирай деньги! Собирай наши деньги скорей!» — кричал он остолбеневшему Гане. Люди подходили к Ганнибалу и вкладывали ему в руки деньги, которые он машинально рассовывал по карманам. Диего, казалось, обезумел от счастья, он поднял залитую кровью птицу и, встряхивая ею, запел: «Карамба, карамба!» Тени, ритмично хлопая и топая, подхватили песню. Ганя с отвращением смотрел на дьявольское веселье. Ни в одном лице не видел он сострадания. «А ля Бастий!» — заорал Диего. Измученный Вавилон встрепенулся и дёрнул ногой. Диего тут же выпустил птицу и повалился на пол. Из его горла хлынула кровь. Все бросились к цыгану, а Вавилон, теряя перья, перелетел с арены в зрительский зал. Тут Байрон Ренарт тигриным прыжком перемахнул через скамейки, подобрал петуха и исчез с ним в клубах сигаретного дыма.

На следующий день Ганнибал пошёл в полицию и рассказал следователю Тапарелю о том, что случилось в Перпиньяне. Следователь выслушал его с сочувствием и спросил, чем может быть полезен.

— Что мне делать с выигранными деньгами? Отдать Вавилону? Или родственникам Диего?

— А ваши деньги нашлись?

— Нет.

— Оставьте их себе. Без денег вы снова в историю вляпаетесь. Желаю вам всего хорошего.

Ганя не знал, сколько всего заработали Диего с Вавилоном. В своих карманах он нашёл 680 евро. Билеты на Бабея уже раскупили. Следующий концерт должен был пройти в городе Монтрё. Солнце жарило. Ганя зашёл в тёмный собор со сверкающими витражами, посидел у Мадонны — юной, прекрасной, с маленьким носиком, опущенными глазками и насмешливой нежной улыбкой. Её головка склонилась под тяжестью большой острозубой короны. Мадонну окружали святые со сбитыми лицами, у её ног примостился ухмыляющийся чёрт.

Около собора был магазин, где продавалось всё для собачек: подстилочки, лукошки, галошки, элегантные пальтишки с разноцветными пуговками и прочие необходимые вещи. Ганя попросил намордник для крупного пса. Кудрявая блондинка с кукольным лицом подала роскошный кожаный намордник. Ганя пошёл к Избе, который усердно работал на площади, разбудил его и нацепил обновку на вонючую слюнявую пасть. Пёс принялся визжать и обиженно скрести намордник. Пират растолкал Паскаля. Нищие направились к автобусной остановке, через полчаса они были уже у моря. Изба и Индиго смотрели на волны, ветер трепал их усы и косматую шерсть. А Ганнибал купил билет на поезд, истратив почти все оставшиеся деньги, и на следующий день уехал в Швейцарию.

24

Старушка мадам Вишт, проживающая в собственном доме на Цветочной набережной города Монтрё, просыпалась рано, вылезала, кряхтя, из постели и сразу шла под горячий душ, потому что это было верное средство разогнать кровь в жилах и спугнуть мигрень. Окна ванной выходили на озеро и острые снежные вершины. «Какие они агрессивные, эти пики Савойских гор!» — говорила себе каждое утро старушка и тут же вспоминала свою покойную сестру Мари. «Да, Мари тоже была резкой. Как она разговаривала с матерью, с мужем... Хорошо, что Иво не такой». Племянник Иво, который работал в Цюрихе и не хотел жениться, сделал ей недавно сомнительный подарок: поставил в ванной большое новое зеркало. Мадам Вишт это зеркало не нравилось. Всякий раз, выходя из душа, она видела отражение своего сморщенного, как трюфель, тела. Мадам Вишт любила старые, мутные зеркала. Они разглаживали ей лицо, в них томно сияли глаза и жемчужно переливались букли. Новое зеркало издевалось над мадам Вишт — дразнило и воровало последние крупицы женской привлекательности. Стараясь не смотреть в сторону сверкающего нахала, мадам Вишт чистила зубы электрической щёткой, полоскала рот, втирала в тонкую кожу с сетью синих вен питательный крем, похожий на взбитые сливки, надевала жёлтенький халатик и шла завтракать. Мадам Вишт усаживалась в кресло, топя больную спину в подушках. С худенькими ручками, острым носиком, круглыми глазками она была похожа на состарившегося цыплёнка. По дому бесшумно ходила прислуга. Подвозили столик; на бежевом с голубыми прожилками мраморе дрожали и звякали приборы. Старуха пила кофе с молоком, идеальными протезами кусала хлеб, политый тёмным каштановым мёдом, и задумчиво жевала, глядя в окно, в которое настырно лезла подруга детства — канадская лиственница.

Мадам Вишт хорошо знала утренний распорядок на набережной. Без пятнадцати шесть в сторону замка пробежит господин Рено. Через десять минут его попробует догнать господин Агин со своей огромной Кокин. В пять минут седьмого мимо окна мадам Вишт пронесутся Роже и Мирьям — молодожёны семидесяти лет. Они бегают быстрее всех и пробегут в обратную сторону гораздо раньше Рено и Агина с Кокин. Все они добегают до Шильонского замка. Раньше мадам Вишт тоже каждое утро бегала к Шильонскому замку. А теперь она с трудом передвигает тонкие скрюченные ноги.

«О, побежал! Здравствуйте, господин Рено!» Рено на ходу кланяется седой голове в окошке. «Здравствуйте, Агин, здравствуй, милая собачка!» Бодрый низенький Агин улыбается старухе. «О, вот и наши спортсмены, что-то поздновато сегодня. Но всё равно — вернутся первыми. Кто это с ними бежит? Должно быть, гость. У них часто гости. Бежит медленно. Устал. Какой толстый. Чёрный. Настоящий великан!»

Запыхавшийся гость остановился и крикнул что-то Роже и Мирьям, которые вырвались далеко вперёд. Они обернулись, сияя улыбками. Толстяк махнул им рукой — бегите, мол, не ждите меня, я здесь отдохну. Достал платок, вытер лицо, шею и тяжёлой походкой направился к скамейке, которая стояла перед домом мадам Вишт, у воды.

На скамейке уже кто-то был. Старушка давно приметила его: незнакомый человек с длинной шеей и острыми плечами. Он сидел неподвижно, запрокинув голову, видимо, любовался восходом. Горы и озеро меняли синий на розовый. Солнце вставало. Великан плюхнулся на скамейку и что-то сказал соседу. Тот не ответил, разговор не завязался. Мадам Вишт с беспокойством смотрела на скамейку. Это была её личная деревянная скамейка с резной спинкой и коваными ножками. Над ней качалась плакучая ива, вокруг росли пунцовые розы. Скамейка была очень дорога старушке, уже несколько лет она являлась конечным пунктом её пеших прогулок — из дома через дорогу к воде. У неё была мечта — умереть на этой скамейке, глядя на горы и озеро. Выдержит ли скамейка такого толстого негра? Не придётся ли её чинить?

Откинувшись мощным торсом на жалобно постанывающую спинку будущего смертного одра мадам Вишт, великан застыл. Пылающий апельсин медленно катился по острым вершинам. Казалось, что сейчас он напорется пухлой коркой на многозубую вилку и навеки застрянет. Отдохнув, негр тяжело поднялся и пошёл восвояси, переваливаясь, как медведь, подбородком и грудью вперёд.

«Ушёл!» Мадам Вишт с облегчением вздохнула. Ей тоже захотелось посидеть на скамеечке. Слуга осторожно ввинтил её узловатые ноги в зелёные замшевые туфли на толстом каблуке, вдел сухие руки-ветки в рукава льняного пальто с бордовым клетчатым воротником. Мадам Вишт вышла из дома и медленно побрела к воде, опираясь на трость и Александра. Эту трость ей подарил на девяностолетие племянник. Набалдашник был в виде черепа. Мадам Вишт сказала Иво, что грешно смеяться над старушкой, однако тростью пользовалась, потому что опираться на череп было удобно.

Старуха села на край скамейки, убедилась, что с одром всё в порядке, и внимательно посмотрела на Ганю. Он спал. Его лицо было спокойным, красивым. Высокий лоб, усики, ровное дыхание. Мадам Вишт увидела чемоданчик. «Неужели он здесь ночевал?» Темнокожий юноша не был похож на бродягу — элегантно одетый, с книжкой в руках. У него тоже была палочка. Мадам Вишт смотрела, как чайки ссорятся с вороной. Ворона стащила где-то кусок хлеба и уселась на мачте лодочки, пришвартованной к маленькой пристани. Это была лодка племянника. Чайки кружили над вороной и пронзительно требовали отдать им свою добычу, а ворона их дразнила, покачивая клювом, из которого торчала пышная мякоть.

— Александр, на каком языке эта книжка? Это ведь русский язык?

Слуга пожал плечами и уставился на ворону.

— Это русский, я знаю.

Мадам Вишт вспомнила русского писателя, с которым была знакома много лет назад. Он жил в «Монтрё-Паласе» и охотился на бабочек. Тоже, бывало, проносился по набережной — с сачком, горбатым носом и хищным взглядом. Теперь днём и ночью качается на венском стуле перед своей гостиницей.

Подбежали Роже и Мирьям — стройные, загорелые, с синими глазами, морщинистыми шеями и гладкими лицами. У Роже была самая большая в Швейцарии коллекция джазовых пластинок и механических пианино. Ещё он собирал картины и музыкальные шкатулки. Подбежали Агин с Кокин. Агин много путешествовал и собирал шапо. Шапо он отвёл специальную комнату. Там по стенам висели на гвоздиках фески, сомбреро, ушанки, фуражки, кружевные чепцы, индейские уборы из бисера и перьев, клобуки, ермолки, колпачки, береты с помпонами. Подбежал Рено — в его доме не было посторонних предметов, он копил лишь деньги. Чайки орали, люди громко разговаривали и смеялись, Кокин с глубоким вздохом привалилась к Ганиной ноге. Ганя встрепенулся и сказал: «Экскюзе-муа».

— Ваша книга на русском? — спросил Александр.

— Да.

— Мадам, эта книга на русском.

— Сложный язык, — сказал Агин и похвастался: «зрасуйте, пасиба, низашта, краснае сухое, щиот пажалуста». Он был на Быкылдыдяке — эвенкском празднике первой рыбы, а потом в Москве, и все знакомые страшно ему завидовали.

— «La chiotte»?[2] — Роже захохотал.

— По-русски «щиот» не то, о чём вы подумали, это счёт. В России в ресторанах просят «щиот». Бегите, господин Рено, я вас догоню.

— Ха-ха! Ты слышала, дорогая, по-русски «addition» это «chiotte»! Александр, мы идём к вам завтракать. Круассаны есть?

Слуга важно кивнул.

— Вы читаете по-русски? — спросила Ганю старуха.

— Да, я русский.

— Не могли бы вы мне прочитать что-нибудь по-русски?

— С удовольствием.

Ганя открыл наугад: «В любом случае жизнь — это лишь шествие теней, и одному только Богу известно, почему мы так горячо их обнимаем и с таким страданием с ними расстаёмся, если все мы тени. И почему, если это, а также многое, многое другое верно, почему же всё-таки мы, сидя в углу у окна, внезапно с удивлением осознаём, что на всём белом свете нет для нас никого реальнее, осязаемее и понятнее, чем вон тот молодой человек в кресле, — в самом деле, почему? Ведь через секунду мы опять про него ничего не знаем. Таковы особенности нашего зрения. Таковы условия нашей любви».

Кокин тяжело снялась с места и отлучилась на газон. Присев на задние лапы, она неодобрительно смотрела на склочных чаек, которые носились над блестящей водой и кричали: «Хэлп! Хэлп! Хэлп!» Мадам Вишт, кажется, задремала. Гане было холодно и голодно, он закрыл книжку, встал со скамейки, пожелал всем прекрасного дня и побрёл по набережной, опираясь на палку и катя чемоданчик. Бабей был здесь, в этом маленьком городе, полном цветов и вкусных запахов, с афиш смотрело его родное толстое лицо. Как бы с ним встретиться? Как бы с ним поиграть? Ганю догнал Александр: «Мадам приглашает вас на чашку кофе». Ганя обернулся — старуха махала ему костлявой рукой.

У мадам Вишт в столовой был рояль. Косясь в его сторону, Ганя выпил кофе и торопливо съел два хрустящих круассана. Александр сделал вид, что не заметил, как юноша засыпал крошками ковёр. «Можно поиграть?» Слуга милостиво кивнул. «Тише, тише! Сейчас будет музыка!» — сказала мадам Вишт расчирикавшимся молодожёнам. Ганя вытер пальцы, бросил салфетку, подошёл к роялю, сел и спросил: «Григ или Шопен?» — «Григ», — сказала Мирьям. «Шопен», — сказала старушка. «Регтайм!» — крикнул Ганя так, что все вздрогнули. Он взял несколько аккордов и через мгновение потопил дом мадам Вишт в потоке таких весёлых звуков, что даже у заторможенного Александра ноги стали вскидываться сами собой. Старуха и Мирьям разахались. «Он должен это послушать!» — сказал Роже и убежал. Через десять минут он вошёл в столовую с негром — грозой скамеек. Мадам Вишт испугалась, что толстяк захочет куда-нибудь сесть, но он не садился — стоял, сложив руки на груди и вперив глаза в Ганину спину.

Инструмент звучал великолепно. Ганя начал с регтаймовых обработок Шопена, потом вспомнил лучшие композиции Джоплина, потом исполнил несколько своих сочинений, записями которых, как дурак последний, не запасся, и нечего было передать Бабею в Берси. «Да Бог с ними, с записями. Неприятности должны закончиться. Эти добрые люди не дадут мне пропасть. Вон как им нравится». Роже кричал «браво!», Мирьям несколько раз подбегала к Гане и целовала его в щёку, старуха улыбалась, слуга исступлённо хлопал.

Вдруг Ганнибалу показалось, что слева к нему придвинулась чёрная гора, нет — сам Горный Король. Это было странно, потому что он как раз импровизировал на тему «Пер Гюнта». Король потеснил Ганю на октаву и уронил поросшие лесом лапищи около его пальцев. Ганя посмотрел на короля, перепугался и зашипел. Король взвыл и зашипел в ответ. Мирьям тоже зашипела, за ней — слуга, старуха и Роже. Все решили, что это фрагмент композиции и здесь полагается шипеть.

Апельсин забросили высоко в небо, дело шло к полудню. По Цветочной набережной гулял народ. Дети катались на велосипедах, роликах и самокатах. Старички и старушки смотрели на них неодобрительно — не ровен час врежутся и ногу перебьют. Особенно они раздражали сверкающую бриллиантами ведьму в инвалидной коляске, которая злобно водила глазами и дымила, как паровоз. Ей хотелось бы «напустить на них столбняк». Из окон мадам Вишт неслись удивительные звуки — грохот аккордов и перебежка рулад, хлопки, возгласы и шипение. Сама старуха сидела в кресле у рояля — счастливая, с розовыми щеками и блестящими глазами. Плевать на зеркало, смерть и скамейку, да здравствуют круассаны, негры и джаз!

25

Через два месяца Ганя снова летел в самолёте, снова улыбался, глядя на проплывающие внизу квадраты и прямоугольники, снова поздравлял сам себя, похрустывая длинными пальцами. Было с чем: его взяли учиться в джазовую школу в Берне, он подружился с самим Бабеем, у него началась новая жизнь, о которой он мог только мечтать. А кроме того, Ганнибал встретил Саломею — в Стокгольме, на музыкальном конкурсе. Он играл Листа, она — Чайковского. В первый раз они поцеловались при очень странных обстоятельствах.

В тот ненастный шведский вечер Саломее хотелось печёной картошки с маринованными лисичками, а Гане — тефтелей с брусникой. Морской ветер в тяжёлых ботинках бегал по крышам, вертел во все стороны петухов, кошек, кентавров и ангелов, они жалобно скрипели и просили чего-нибудь горячительного. В поисках подходящего заведения Ганя с Саломеей забрели в ту часть города, где люди, в основном, работали, а не жили, и улицы были безлюдны, окна чёрны. Казалось, что внутри этих домов — не скучные нотариальные конторы и зубоврачебные кабинеты с подвесными потолками и унылой мебелью, а полные шепотов и призрачных теней старинные залы с зелёными канделябрами и плесенью на стенах.

Вдруг во мраке блеснул огонёк. Голодные Ганя и Саломея метнулись к нему, как мотыльки, которые летней ночью выползают из сырой травы и летят к керосинке главного инженера, когда тот после «Новостей» выходит во двор проследить, не сбились ли с курса звёзды над Сковородкой. Из открытой двери лился мягкий свет, перед крыльцом валялись какие-то сундуки, рамы, стулья, покрытые тряпками. Они зашли. Это была антикварная лавка. Среди груды пыльных предметов стоял письменный стол. Над ним с тихим скрипом качались электрики Петровы, колеблемые порывами ветра, влетавшего в дверь и распахнутое в темноту окошко. При ближайшем рассмотрении они оказались всего лишь старыми костюмами на вешалках, прицепленных к потолку. Пахло ветошью. За столом у яркой лампы сидел, уткнувшись в газету, старик, похожий на Макса фон Зюдова. Увидев Ганю и Саломею, он вскочил, заулыбался, засуетился: «У нас распродажа! Хозяин устроил распродажу, сегодня последний день! Всё недорого! Выбирайте! Спрашивайте!»

Лавка была большая — длинная анфилада комнат, но она вмещала такое количество барахла, что пройти по ней, не задев какого-нибудь дряхлого калеку, грозящего повалить за собой целый ряд мутных зеркал, кособоких буфетов и колченогих стульев, было совершенно невозможно. Ганя вспомнил квашнинский дом в Топорке. При всём желании они не найдут в этой помойке ни одного хоть сколько-нибудь ценного предмета!

Между тем, Саломея вытащила откуда-то расписную тарелку и картину с маяком.

— Смотри, какой маяк! Хорошая картина.

— О, я бы купил маяк для Птицы.

— Купи!

— Вдруг дорогая?

— Поторгуйся!

— Да я не умею.

— Давай попробую. Сколько стоит эта картина?

— У вас хороший вкус! Сразу нашли самое лучшее! Подождите минутку, мне нужно посоветоваться с хозяином. — Взяв у Саломеи картину, старик подошёл к своему столу, обогнул его, открыл незаметную дверцу в стене, оклеенной пожелтевшими афишами, и скрылся в тёмной каморке. Послышались: возглас, бубнеж, возглас. Через минуту он вышел с сияющим лицом. — Хозяин сказал пятьсот!

Саломея молча смотрела на маяк. Над ним было серое небо. Море застыло под толстым слоем льда, который белел в сумерках. В маяке горел оранжевый огонёк. Там кто-то жил, кто-то спрятался от стужи и вьюги, кому-то было тепло и очень уютно.

— Давайте-ка я ещё спрошу у хозяина! — Старик снова скрылся в каморке и тут же вышел. — Распродажа! Всё в полцены! Двести пятьдесят!

— Берём! — сказала Саломея.

Ганя заплатил за картину и тарелку. С тарелкой старик тоже ходил к хозяину. Хозяин запросил двадцать шведских крон.

Макс достал лист коричневой бумаги и принялся любовно упаковывать маяк с тарелкой. Он всё время улыбался, посмеивался, болтал, расспрашивал Ганю и Саломею, где они живут и чем занимаются. Узнав, что они музыканты, старик ещё больше оживился:

— А ведь у меня в подвале много музыкальных инструментов — и пианино, и скрипки, и гитары, и контрабас, чего только нет! Пойдём, пойдём, я вам сейчас всё покажу!

Он повёл ребят вглубь помещения, там в полу из мощных дубовых досок был люк. Фон Зюдов с трудом отвалил этот люк и подпёр его красивым кованым штырьком. Раздался щелчок, внизу загорелся свет. Ганнибал и Саломея увидели лестницу, ведущую в обширный подвал, действительно забитый музыкальными инструментами. Там был даже орган.

— Спускайтесь, спускайтесь, — понукал их старик, — можете на чём-нибудь поиграть, хозяин совершенно не против! А я пока поищу верёвочку. Ведь где-то была у меня верёвочка, куда ж она подевалась? Целый моток — крепкая, длинная.

Они спустились в подвал. Там было тихо-тихо. Поблёскивали жёлтые трубы и валторны. Всё покрывал слой пыли. Саломея провела рукой по струнам гитары, они отозвались печальными звуками. Ганя нашёл шарманку, завёл её, она закашляла и сипло запела: «Птичка, милая птичка, я тебя ощиплю, я ощиплю тебе головку, я ощиплю тебе клювик». Ганя с детства знал эту песенку, её пели в школе на уроке французского, и она всегда поражала его своим идиотизмом.

Вдруг над их головами раздался грохот — люк захлопнулся. Свет погас. Они так испугались, что даже не закричали. Стояла гробовая тишина. Саломея достала мобильный телефон, чтобы позвонить в полицию, но сети не было. Отрезаны от всего мира! Она заплакала. Ганя крепко взял её за руку и сказал, что всё будет хорошо. Ещё он сказал, что её обидят не раньше, чем его порвут на куски. Это утешило девушку. Ганя, спотыкаясь, нащупал лестницу и полез наверх. Саломея светила ему телефоном. Он упёрся головой в люк, стал толкать руками, но люк не поддавался: похоже, его заклинило намертво.

В темноте послышались чьи-то тяжкие вздохи. Судя по всему, из дальнего угла вылез голодный вурдалак. Саломея взвизгнула, выронила телефон и забралась к Гане. Звуки прекратились. Телефон погас. Снова раздался хрип, потом всё смолкло.

— Это же шарманка. Саломея, не бойся, это просто шарманка!

Через плотно сбитые доски сочился едва заметный свет. Саломея, прижавшись к Ганиной ноге, тряслась от ужаса. Свой телефон Ганя, как назло, забыл в гостинице, посветить было нечем. И никто из них не курил.

— Дай-ка я спущусь!

Ганя спрыгнул и нашарил телефон. Включив его, убедился, что вурдалак уполз. Что же делать? Кричать Ганя не хотел — боялся ещё больше напугать Саломею. Да и какой смысл? Кто их услышит? Это же подвал старого дома, а не новостройки в Автово... Он взял тубу и подул в неё. Подвал заполнила волна густых звуков.

— Саломея, спускайся! Играй на трубе, нас должны услышать!

Старик фон Зюдов нашёл, наконец, верёвочку. Он тщательно привязал маленький свёрток к большому и затем со смешком и бормотанием стал сооружать хитроумную верёвочную ручку: чтобы нести было удобнее. Он прислушивался к доносившимся из подвала звукам и радовался, что молодёжь нашла себе развлечение. Часы — жестяные, деревянные, серебряные, с маятником, с кукушкой — в разное время пробили, прокуковали и прозвонили восемь. Пора было закрывать лавку. Звуки в подвале прекратились. Может быть, музыканты хотят купить какой-нибудь инструмент? Прекрасную старинную шарманку? Старик пошёл к ребятам. Люк был закрыт. В подвале тишина. Что они там делают?

— Эй! — позвал Макс. Опустившись на колени, он постучал в пол костяшками пальцев. — Шарманка — четыреста крон, но я могу посоветоваться с хозяином!

— Выпустите нас! — закричали Ганя с Саломеей. — Включите свет!

— А, люк опять захлопнулся! Сейчас, сейчас. Где-то тут был рычажок.

Старик нашёл какой-то ломик, просунул его в круглую ручку люка, упёр концом в пол и стал с кряхтением тянуть. Люк приоткрылся. В подвале было темно.

— А, свет опять выключился! Сейчас, сейчас. Это оно всякий раз одновременно.

Старик повернул ручку старого переключателя. Заглянув в подвал, он увидел заплаканную Саломею и Ганю, который со страхом смотрел на ломик в его руке.

Крепко прижимая к себе маяк, тарелку и Саломею, Ганя шёл по пустынным улицам, держа курс на дальние огни, сулившие ужин. Там, в подвале у старикашки, он поцеловал Саломею, чтобы она не боялась, — и не просто в щёку, а в губы, — и сейчас ему очень хотелось ещё раз её поцеловать, что он и сделал, положив предварительно маяк на скамейку, около которой в темноте лежал на травке мёртвый заяц — скорая пожива двух ворон.

— Я боюсь!

— Не бойся, забудь об этой дурацкой истории.

— Я боюсь за старика: вдруг он полезет в подвал, а люк снова захлопнется? Он никогда не сможет его открыть.

— Брось, его вытащит хозяин!

— Нет никого хозяина.

— Как это нет? А кто в каморке?

— Никого, она же пустая!

На следующий день Саломея позвонила в полицию. Принимая участие в судьбе антикварного старичка, она думала о собственном дедушке. Уже много лет она жила с надеждой, что, в случае чего, рядом с ним тоже окажется кто-то сердобольный, кто не поленится позвонить в полицию, а то и вызвать карету скорой помощи с парой крепких санитаров.

26

В избе, почерневшей от времени и непогоды, на тёплой железной печке, украшенной гербом старинной фамилии, сидел дедушка. Он слюнил пальцы и листал газету, делая вид, что читает, а сам исподлобья злобно поглядывал на Ганю. Дедушка ревновал Саломею к Гане. Он боялся, что внучка полюбит женишка крепче, чем его, родного дедушку, который качал её, крошку, на руках, учил с трёх лет нотной грамоте, а сейчас, между прочим, платит за её учёбу в Базеле и за жильё — за такую славную дорогостоящую квартирку в историческом центре города! Ещё поискать такую квартирку. И дедушку такого — поискать. А она, неблагодарная, нашла себе женишка! Подселила!

Также дедушка ревновал к Гане рояль. Он ведь и сам был музыкантом — знаменитым органистом-пианистом, сочинителем фуг, кантат и прелюдий! Дедушка получил звание почётного гражданина за великие труды и заслуги перед отечеством. А тут ещё какой-то женишок к роялю лезет. И неплохо играет, чёрт бы его побрал. Дедушка был очень раздражён. Чтобы развлечь дедушку, Саломея дала ему полистать электронный альбом с видами Стокгольма и шведских островов. Дедушка слюнил пальцы и возил ими по экрану. Ему не нравились фотографии. В лодке с женишком. Женишок тащит большую рыбу. Женишок обнимает Саломею. Гадкие фотографии. Дедушка ревновал.

«Какая неудобная печка, — думал Ганя. — Маленькая. На ней можно только сидеть. Отвезти бы дедушку в Топорок, поместить бы его на квашнинскую или птицынскую печь. Там тепло, просторно, пахнет сушёными грибами и черёмухой. На русской печке дедушке было бы гораздо привольнее, он бы вздремнул, отдохнул и не сердился бы так, не раздражался!»

Ганя и Саломея вышли на улицу. Нужно было привести в порядок дедушкино хозяйство — убрать в сарай вёдра и лопаты, сложить в сумку жестянки с сушёными травами, закрыть дрова плёнкой. У дедушки было много дров: серые ряды огромных длинных поленниц возвышались над избой, как крепостные стены. Большую часть этих дров запасал ещё дедушкин папа семьдесят лет назад. Они давно превратились в труху, но дедушка берёг их «на всякий случай». Приближалась зима, запахи лета растворились в холодном воздухе. Саломея укрывала дедушкины клумбы и грядки. Её резиновые сапоги были облеплены жирной грязью, щёки раскраснелись, глаза слезились от ветра. Ночные колпаки туманных гор сползли на мохнатые брови и грозили лавинами.

Власти запрещали зимовать в деревне. С ноября по апрель находиться в разбухших белых горах было опасно. Все соседи давно закрыли ставни и переехали в город. Один дедушка упрямился. Сорок лет назад на деревеньку сошла лавина, она разрушила несколько домов и часовню. В ту ужасную минуту дедушкина жена была в часовенке — возилась там с уборкой: подметала пол, ставила букеты, вытряхивала на крыльце пыльные половички. Антуанетту искали, лохматая Бижу рыла лапами снег, весело лаяла и виляла хвостом, но тела не нашли. Кто-то говорил, что Антуанетта могла спастись и под шумок сбежать от мужа, кто-то утверждал, что её похитили духи леса, сам дедушка был уверен, что это бурный ручей, пробегающий через деревню, унёс жену — не иначе как из ревности. Потеряв Антуанетту, дедушка тронулся умом; его безумие нашло выражение в крайней раздражительности и неслыханной скупости.

Часовенку отстроили заново, теперь она была вся из бетона. Её алтарную часть, обращённую к горам, грозившим новыми лавинами, сделали не закруглённой, как раньше, а суженной — сведённой в острый угол, как нос ледокола «Ленин».

Приезжала полиция. Два румяных полицейских вежливо просили дедушку уехать из деревни. Пугали непослушного почётного гражданина штрафом. Взвизгнув от ярости, дедушка надел зелёные калоши, схватил палку и бросился вверх по тропинке. Это были его тропинки, его ручьи, его заросли рододендрона, иван-чая и дикого жёсткого щавеля. Ему не хотелось в город. Полицейские спешили за дедушкой — упрашивали, умоляли. Лимонное солнце тихо садилось за верхушки елей. Три бегущих силуэта — два стройных и один горбатый, с развевающейся бородой и палкой — казались вырезанными из чёрной бумаги, будто для театра теней. Через полчаса тени сбежали с горы и спрятались в избе. Дедушка вытащил из закромов твёрдые, как дубинка Гиньоля, копчёные колбасы, серый хлеб и бутылку с настойкой из корня горечавки. Саломея заварила травяной чай. Дедушка пропустил стаканчик и успокоился. Изба наполнилась говором и смехом. Только ледяной ручей бурлил, ворчал и сердился. Он изо всех сил старался размыть берег, сломать избу и унести в долину капризного дедушку с его нотами, калошами и колбасой.

В городе у дедушки был двухэтажный дом, захламлённый разнообразным пластиковым мусором. Раньше, чтобы не платить за помойку, дедушка жёг мусор в печке. Он это делал по воскресным дням, после мессы. Над домами стелился ядовитый дым от тающей в огне пластмассы. Соседи изо всех сил терпели причуды скаредного музыканта. Терпение добрых горожан лопнуло, когда он запихал в печку ломаный пластмассовый стул и дырявые калоши. На дедушку написали коллективную жалобу. Почётному гражданину запретили жечь что-либо кроме дров и бумаги, и тогда в углах его дома стали скапливаться кучи бутылок, тюбиков, проводов, мешков, ботинок. Два раза в год, на каникулах, внучка сортировала мусор и вывозила его на помойку, а дедушка прикидывался, будто ничего не замечает.

Ганя с Саломеей гостили у дедушки неделю. Дедушка, видя, как счастлива внучка, перестал ненавидеть женишка. Он даже решил подарить Гане часы, посадил его в свою старенькую машинку и повёз в магазин. Сначала они долго ездили вокруг города в поисках дешёвого бензина. Потом ели в дешёвой столовой, хотя были совсем не голодны. Потом накупили некрасивых шапок и курток, потому что наткнулись на распродажу. «Редюксьон, редюксьон! — волновался дедушка. — Иль фо профитэ ля редюксьон!» Ганя пришёл к выводу, что у дедушки в жизни есть только два авторитета: Иоганн Себастьян Бах и Микаэль Ольссон: «У Ольссона — 31 миллиард долларов, что неудивительно, ведь он великий эконом и покупает себе всё на распродажах. Это его жизненный принцип. И он совершенно прав! Профитон ля редюксьон!»

Часы продавались в торговом центре. Он был совсем новый, этот центр, его построили по последнему слову моды и техники. В нём вкусно пахло, звучала приятная музыка, бесшумно скользили стеклянные лифты, за прозрачными стенами вставал грандиозный пейзаж с зелёными долинами и снежными горами.

Стуча палкой по блестящим плитам, с ненавистью глядя на ряды таинственных тёмных бутиков, дедушка искал отдел часов. Часы продавались на третьем этаже. С неба спустился лифт: с нежным звоном раскрыл объятия, выпустил красавицу с коляской, повременил немного и решил уехать. Дедушка бросился к нему, вонзил в закрывающиеся двери палку и навалился на неё, как на рычаг. Лифт в ужасе снова открылся, дедушка победно вошёл и начал хаотично тыкать в кнопки. Ганя утирал слёзы, еле сдерживая смех. Лифт поехал вверх, оставив под собой двух дам с изумлёнными лицами и какого-то согнувшегося пополам человека.

Хамфри Богарт, Одри Хепбёрн и усатенький Ди Каприо удручённо смотрели на дедушку, который бегал от витрины к витрине и злобно ругался. Им было обидно, что дедушке совершенно не нравятся «Свотч», «Омега», «Таг Хойер» — ни классических форм, ни последних моднейших моделей. «Врут, врут! Я знаю — всё это сделано в Китае! Все плохого качества! А цены — безумие! Пойдём отсюда, ноги моей больше здесь не будет!»

Дома дедушка стал рыться в ящиках письменного стола, забитых нотами, квитанциями, проволочками, батарейками, фотопленкой, конфетками, спичками и, наконец, вытащил на свет божий старые часы «Омега». Это были часы Антуанетты. Их не заводили сорок лет. Недовольно ворча, дедушка покрутил винтик, приложил часы к уху, насторожённо прислушался и вдруг — счастливо улыбнулся, услышав тихое биение золотого сердца. Стрелки побежали вперёд. Дедушка спрятал часы в коробочку и сказал Гане, что это — подарок для его бабушки, для Николавны. Накануне Ганя рассказывал дедушке про Николавну и показывал её фотографии на фоне квашнинского дома и Мсты. Дедушке понравились и Мста, и дом, и Николавна. Он сказал Гане, что будет рад, если Николавна приедет к нему погостить.

27

Участковый инспектор милиции лейтенант Голосов пришёл домой обедать. Он надел тапочки, поцеловал жену и деток, вымыл руки, лицо, шею и прилёг на диван. Всё утро он составлял протокол по делу ночного ограбления киоска и допрашивал пойманных «жуликов». Жулики украли четырнадцать шариковых ручек, сотню простых карандашей, килограмм жевательной резинки «Орбит Свежая Мята», несколько исторических романов и коробку с розовыми бегемотиками по тридцать четыре рубля штука. Жулики обменяли бегемотиков на три бутылки «Трёх топориков», так что топориков получилось девять и, распив портвейн тут же у ларька, заснули на тёплой земле. Был май, пели птицы. Жулики спали с открытыми ртами, вокруг их голов сияла в лучах восходящего солнца россыпь серебряных бумажек от «Орбита», который был, видимо, употреблён в качестве закуски. Ветер забрасывал жуликов мелким сором и лепестками яблоневых цветов. Отряд вооружённой полиции, прибывший на место преступления, вежливо растолкал жуликов и проводил их в машину.

Супруга позвала участкового инспектора к столу. Когда работа была напряжённой, Голосов питался в «Луне» или «Талисмане». Там был хороший комплексный обед. Но больше Голосов, конечно же, любил домашнюю еду. На Окуловском рынке жена покупала дивную свинину и готовила из неё прекрасный плотный обед. На первое был суп — крепкий мясной бульон, заправленный лучком и картошечкой. На второе — жареная свинина и лук с картошкой, обжаренные тут же сбоку на сковородочке в свином жирке. Да, это была самая любимая еда инспектора. Так кормила его мама, Анастасия Голосова. И так кормит теперь любимая жена — белая, полная, добрая, хорошая.

И дети у Голосова были хорошие — вежливые, старательные. Мальчики мечтали стать защитниками Родины. Старшая девочка хорошо училась, а младшая пока нигде не училась и ни о чём не мечтала — она была всем довольна и, радостно визжа, ползала по полу и пускала слюни.

И пол у Голосова был хороший: поверх старых досок — ровный финский ламинат. В окнах — пластиковые стеклопакеты. Потолок — подвесной, зефирный, сделанный в Китае. Русскую печь Голосов оклеил итальянским кафелем со скидкой. И всю избу снаружи обшил «американкой».

Поев, Голосов снова прилёг, закрыл глаза. Над диваном висел, как водится, пёстрый ковёр, а рядом с ковром, в большой раме — семейные фотографии разных лет. Сверху — родители, ниже — молодой Голосов с братьями, мелкие фото из школы и армии. В школе ребята были хорошие, все — отличные друзья. Кроме Сникерса, конечно. Сникерса никто не любил. Он с детства был жадный и хитрый. Больше всего на свете Сникерс любил денежки, ради денежек мог на всё пойти. И в кого он такой уродился? Сникерс приносил в школу конфеты и на переменах продавал по спекулятивной цене. Ребята презирали бизнес Сникерса, но конфеты покупали, потому что буфета в школе не было, а сладкого хотелось.

Инспектор раскрыл «Окуловские ведомости» и тут же изумлённо охнул. На второй странице была напечатана толстая рожа Сникерса — в клобуке, с плутовской улыбочкой и пышной бородой. Вокруг рожи была статья про то, как добренькие попы устраивают для сирот бесплатные чаепития с бесплатными конфетами. Голосов мысленно плюнул, закрыл глаза и на минутку заснул. Его разбудил телефон. «Полиция, лейтенант Голосов слушает!» В трубке взволнованно затрещали. Инспектор изменился в лице, надел ботинки и выбежал из дома.

* * *

А тем временем в Сковородке инженер Илюшин коптил судачка на ольховых веточках. Вельможа гонял хвостом мух. Птицына сидела в кресле под цветущей сливой, Мобик аккуратно положил морду на её острые колени. Елизавета Андреевна смотрела, как блестит синяя вода в озере, как летят и кружатся снежной метелью лепестки, которые тёплый ветер срывает с деревьев, и с опаской прислушивалась к своему организму. С некоторых пор в её нутре воцарились разброд и шатание. Ей казалось, что она больше сама — не своя. Что в её желудке, сердце, печени, лёгких теперь полновластно хозяйничает Сергей Петрович, и от него уже не спрятаться. Что, куда бы она ни пошла, куда б ни поехала, везде с ней будет Илюшин с его рыжей бородой и туманными глазами. Вот он — ходит в её животе, гремит вёдрами, копает грядки, сажает свёклу, картошку окучивает. Как такое могло случиться? Когда она успела его проглотить? Неужели теперь никуда от него не скрыться? Или всё-таки попробовать сбежать?

Птицына поднялась с кресла. Мобик предательски тявкнул, и тут же вырос как из-под земли инженер-конструктор: «Что, Лизонька? Чайку? Морсику брусничного? Яблочко мочёное? Огурчик солёный?» Птицына села, покачав головой и закрыв лицо руками. Нет, никуда не деться от Илюшина. Ни-ку-да.

Дым коптильни курился вокруг Птицыной. Елизавета Андреевна стала думать о том, как съест сейчас рыбку и выпьет бокальчик шампанского. Ведь сегодня в Петербург прилетает Ганя со своим Бабеем — это надо отметить! В Филармонии будет концерт. У них с Сергеем Петровичем и Николавной — лучшие места в ложе. Будут госпел, спиричуэлз, грохот «Заоблачного оркестра», а потом — пир на весь мир, на весь Васильевский остров.

Из дома вышел инженер с обеспокоенным лицом:

— Лизонька, ты только не волнуйся. Сейчас позвонил Ганя, он уже в Петербурге и срочно выезжает в Топорок.

— Как в Топорок? Зачем в Топорок?

— Лизонька, отца Евтропия переводят в Костылево.

— В какое ещё Костылево? А как же он будет в Топорке служить?

— Он не будет больше в Топорке служить. В Топорок Плутодор настоятелем назначен. Лизонька, куда это ты? Не торопись, сейчас рыбкой закусим и поедем. Ну хорошо, хорошо, только не беспокойся, пожалуйста.

Илюшин выкатил «Паннонию», усадил в коляску Птицыну и мощно дёрнул ногой. Взревел мотор, мотоцикл укатился вдаль. Вельможа заржал, Мобик с обиженным лаем бросился вслед за хозяином.

По лесной дороге широким шагом шёл отец Шио — сапоги месили размокшую землю, полы подрясника побелели от грязи. Он шумно дышал, его ноздри раздувались и трепетали, как у Вельможи. Отец Шио нёс под мышкой завёрнутые в тряпку иконы. Иногда он останавливался и выкрикивал ругательства.

— Скотобаза!

— Скотобаза, скотобаза, — вторило лесное эхо.

— Цецхли!

— Цецхли, цецхли, — разносилось над перепуганными сосенками и елями.

Разбрызгивая веером бурую жижу, проехал мимо отца Шио новенький «Рендовер». В машине гремел хор, дымились сигареты, качались клобуки. Из открытого окошка выставилось свиное рыло, похожее на батюшку Урвана:

— Эй, отец Шило! Про волка речь, а он — навстречь! Хочешь большо-о-ой заказ? Выгодное дельце!

Отец Шио, не оборачиваясь, шёл своей дорогой. Приняв обиженное выражение, рыло укатило. Вскоре мимо Шио проехал по бездорожью таксист Виктор Иванович на своей бежевой «Ладе». В «Ладе» тоже качалось что-то чёрное. Виктор Иванович остановился и бибикнул. На дорогу выскочил Ганя — бросился обнимать старого друга. На заднем сиденье маленькой машинки были плотно утрамбованы огромный негр и роскошная негритянка с большой сверкающей грудью.

— Отец Шио, это Уолт Бабей и Махалия Роджерс. Они хотят посмотреть русскую деревню. Отец Шио, неужели это правда? Неужели отца Евтропия выгоняют? Как это возможно?

— На всё воля Божья, Ганечка, дорогой, Господь испытание послал. Грехи наши тяжкие! Надо смирению учиться и не роптать! С радостью принимать все гонения, простить врагов и возлюбить их, гадов. Скотобаза! Плутодор, Урван бозишвили!

Виктор Иванович подъехал к церкви. Там уже собрался народ, все с тревогой смотрели на чёрную машину. Были тут и алкаши, и дачники, и местные, и Илюшин с Птицыной, и собаки, и Мешкова с Тонечкой. Худенький отец Евтропий всплёскивал руками, тряс бородкой. Над ним возвышались круглые чёрные башни — отцы Урван и Плутодор.

— Ты почему здесь? Ты где быть должен? Ты письмо от владыки получил? — гудели башни.

— Получил, получил, — лепетал Евтропий, — но ведь до последнего не верил, до последнего надеялся! Ведь по камешку строил, по кирпичику, ведь четверть века положил, чтобы из руин поднять, чтобы общину сколотить.

— Теперь в другом месте колотиться будешь. Освободить помещение! — гаркнул Плутодор. Урван зашёл в церковь, растворившись в темноте с мерцающими огоньками. Было слышно, как он топает внутри. Вдруг раздался страшный его вопль:

— Отче!! Из алтаря иконы стырили! Нет икон! А-а-а! — Урван бросился к Плутодору, он плакал, как обиженный ребёнок. — Это Шио унёс, я знаю! Вор, ворюга! Надо милицию звать, отче!

Раздался нетрезвый голос Войновского:

— Безобррразие! А мы хотим Евтррропия! Он ест мало. И почти непьющий. Крестит бесплатно! Венчает бесплатно! Он мне мать бесплатно отпевал! А на вас у простого человека денег не хватит. А я хочу венчаться, долг исполнить. Как честный человек! Бесплатно хочу! У Евтропия!

За Войновского цеплялась пьяная Наташка.

— Евтропия! Евтропия! — закричали в толпе.

— Батюшка, прислушайтесь к голосу народа! — сказал Евтропий.

— Что? Бунт на корабле? Да тебя разденут! — взревел Плутодор.

— В каком это смысле? — крикнула, подбоченившись, Мешкова. Мадам страшно жалела о деньгах, которые когда-то отслюнила псаломщице Алевтинушке на демисезонные пальто для Урвана и Плутодора. Ещё больше ей было жаль нарядную церковку, да и отца Евтропия, который как-никак крестил её дорогую Тонечку.

— Сана лишат!!

— А почему это вы так некультурно разговариваете? Вы чего это пузом лезете? Да ты мне во внуки годишься! А ну пасть закрыл! Милиция!! Грабят!

— Шио — вор, ворюга! — продолжал орать Урван.

— Участковый инспектор Голосов! Что здесь происходит?

— Евтропий с Шио храм обнесли!

Всхлипывающий Урван бросился к инспектору, а Плутодор, отвернувшись, стал разглядывать сороку, которая уселась на верхушку обломанной берёзы. Эта берёза — старая, треснувшая вдоль ствола — возвышалась над церковью, как мачта утлого судёнышка, потрёпанного бурей.

— Ты что тут делаешь, Сникерс? — спросил инспектор Плутодора. — Чужое добро тебе покоя не даёт?

Плутодор, не ответив, полез в «Рендовер», Урван, причитая, — за ним. Мобик гневно залаял. «Анаксиос! Вор! Ворюга!» — взвизгнул напоследок Урван. Попы уехали. И тут все увидели поразительную чёрную женщину, величественную, как статуя Свободы, как Эйфелева башня, как пирамида Хеопса. Милостиво улыбаясь присутствующим, она подошла к отцу Евтропию. За ней шёл, хромая, сияющий от восторга Ганя. Он о чём-то пошептался со священником. Тот поклонился даме: «Добро пожаловать! Вэлкам, как говорится». Женщина зашла в церковь, народ повалил следом. Было тихо. Что-то удивительное должно было произойти. Она постояла молча, глядя на скромное убранство церковки, на старух, дачников и алкашей, и вдруг запела, да так сильно, прекрасно и радостно, что все прослезились:

О, благодать, спасён тобой

Я из пучины бед;

Был мёртв и чудом стал живой,

Был слеп и вижу свет.

Она пела по-английски, но переводить было не нужно: жители Томогавкина и так поняли, что речь идёт о великой милости Божьей, которая не имеет границ и простирается даже на самую скромную тварь на деревне. «Что-то божественное поёт!» — шептали старухи. Когда негритянка допела гимн, настала звенящая тишина, потом зачирикала птичка. Войновский, шмыгая носом, бросился целовать певице чёрную руку.

Через час Ганя, Бабей и Махалия сидели в птицынской избе. Они шутили, смеялись и были очень похожи друг на друга, казалось, что это дед, бабка и внук. Илюшин тихо передвигался в тапочках, наливал всем чай и вёл себя совершенно по-хозяйски. Дачница сидела в сторонке, украдкой вытирая слёзы. Она плакала — нет, не потому, что мальчик вырос, зажил своей, удивительной, жизнью, нашёл себе новых прекрасных друзей и, кажется, совершенно порвал с василеостровским прошлым. И не потому, что инженер-конструктор бесцеремонно хватает её жёлтые чашки в горошек, а также позволяет себе заходить в её парники и что-то там выращивать, и не потому, что он имел наглость завести себе вместо свиней — её, Елизавету Андреевну Птицыну! Нет, она расстроилась из-за того, что с трехлитровой банки тушёной антоновки сорвало крышку. Банка стояла в сенях на нижней полке, и в неё плотно набились мыши, которые не смогли выбраться на волю и трагически законсервировались в жёлтой трясине. Дачнице было искренне жаль — и мышей, и себя, и антоновку.

28

Николавна за границей не бывала, ни на каких языках человеческих, кроме русского, не говорила, всего иноземного боялась, но так скучала по Ганечке, что решила поехать в далёкую страну Швейцарию: проверить, как мальчик устроился. Вежливые работники аэропорта возили Николавну в кресле на колёсиках и водили под ручку. Ей было стыдно, но она так боялась длинных коридоров и мигающих табло, что ненадолго смирилась с ролью немощной старушки. В самолёте Николавну покормили вкусным обедом и облили томатным соком — это стало единственным происшествием её первого перелёта.

Ганя отвёз Николавну в горы — к дедушке. Дедушка был рад Николавне: она экономно готовила еду и тихо копалась в капустных грядках. «Это труженица! Это хорошая женщина!» — твердил старик. По вечерам дедушка с Николавной топили печку и мирно ужинали; дедушка был очень разговорчивый — рассказывал про свою непростую жизнь и ругал правительство. Он вёл беседу с дамой по-французски, а ругался по-немецки. Чтобы Николавне была понятнее французская речь, музыкант старался говорить громче, почти кричал ей в ухо.

Дедушка проникся такой горячей любовью к Николавне, что в горах начал таять ледник. Ночью вода в ручье резко поднялась и стала подбираться к стенам избушки. К тому же разразилась жуткая гроза. Дедушка не спал, слушая симфонию громовых раскатов, завываний дикого ветра, шума воды и скрежета чьих-то гигантских зубов. В окошко полетели брызги. Перепуганный дедушка разбудил Николавну, посадил её в машину и отъехал подальше от взбесившегося ручья. В машине было холодно и неуютно, Николавна кемарила, дедушка злобно бормотал и во всём винил местные власти. Вдруг он замолчал и стал принюхиваться, потому что сильно запахло серой. Порывы свежего ветра перебивали едкую вонь, но она снова лезла в ноздри. Николавна проснулась и закашляла. «Дьявол! Из преисподней вышел дьявол!» — заволновался дедушка. Николавне сделалось страшно. В семьдесят восемь, в полтретьего, в Альпах, куда Суворов телят не гонял, одна с полубезумным дедушкой...

Дедушка насторожённо вглядывался в темноту, потом внезапно схватил Николавну за руку и захохотал: «Это не сера! Камни трутся друг о друга, поэтому пахнет тухлыми яйцами. Ручей камни ворочает, на меня зубы точит. Ревнует. Завидует. Ему не даёт покоя мой успех у женщин. Не бойтесь, мадам! Спите! Я охраняю ваш сон!»

* * *

Родилась Дуся. Николавна ездила в Швейцарию смотреть, как растёт девочка. У Дуси прорезался зуб. По телефону Ганя педантично докладывал бабке, что ест теперь Дуся. По его словам, Дуся ела кролика, брокколи, рыбу, индейку, телятину, морковь, репку, тыкву, яблоко, грушу, персик, шпинат, артишоки. Николавна очень радовалась, что родители правильно кормят ребёнка.

Каково же было её удивление, когда она, приехав, обнаружила в холодильнике лишь бутылку минеральной воды, в морозилке — белое безмолвие, а в буфете — рядок подозрительных баночек. Она, конечно, не ожидала увидеть у молодой семьи на кухне вертел с румяным поросёнком, корзину с трепещущей форелью и угрями-змеями, горы фруктов и прочие дары природы, которые так поражали маленького Ганю в залах голландской живописи в Эрмитаже. Она надеялась найти просто — первое, второе и компот. Но были только баночки с яркими этикетками и серо-зеленым содержимым, которое любовно вмазывалось в ротик белокурой красавицы с кожей цвета крем-брюле. В мерзкие баночки зачем-то впрыгнул кролик, вкатились кочаны молодой капусты и наливные яблочки. Николавна постаралась исправить положение. Через несколько дней Дуся начала «у неё» грызть куриную ногу и кочерыжку. Дедушка тоже старался, выслуживаясь перед Николавной: подсовывал правнучке остывший наггетс из Макдо.

Когда появилась на свет Дуся, дедушка стал ещё скупее. Он целые дни проводил в торговых центрах, выискивая самые дешёвые продукты и вещи; повадился покупать просроченный товар за символический один евро — покупал просроченных креветок, просроченных куриц, просроченные штаны и жилетки, приобрёл просроченный радиоприёмник. В один прекрасный день он заявил, что не желает больше платить за внучкину квартиру. «Те, кому ума хватает в двадцать лет детей рожать, пусть сами о себе заботятся. Стоп, приехали. Слезайте-ка с моей шеи. Эгоисты! Нет, чтобы подумать о старом дедушке!» Гане приходилось каждый вечер после учёбы играть в ресторане, впрочем, ему это было совсем не сложно и даже приятно: люди забывали про фондю и рошти, отодвигали тарелки и яростно аплодировали. Ганя чувствовал себя звездой и радовался, что может заработать на жильё, няньку и пропитание.

Однажды молодая семья приехала навестить дедушку — в его зимнем доме в Диссентисе. Шёл снег, в окна стучал северный ветер, в комнате было жарко, гудела железная печка. Ганя и Саломея подметали, мыли, скребли, превращая дедушкин хаос в космос, Дуся рисовала кого-то страшного — с круглым телом, бородой, палкой и множеством тоненьких, как волосинки, ручек и ножек. Дедушка мрачно ходил из угла в угол и что-то бормотал себе под нос, потом поманил Ганю кривым узловатым пальцем. По тёмной лестнице они спустились в сырой подвал со сводчатым потолком и стенами, затканными паутиной. В подвале у дедушки хранились сотни пыльных бутылок. «Зачем он меня сюда привёл?» — удивился Ганя. Старик бросил на него недобрый взгляд и достал из тёмного угла лопату. «Всё, сейчас убьёт и закопает!» Дедушка принялся рыть земляной пол, усыпанный мелкими камешками. Вскоре лопата стукнулась обо что-то твёрдое. Поработав ещё минуту, дедушка, пыхтя, достал из земли жестяную коробку, перетянутую резинками. В похожей коробке у Николавны хранились нитки, пуговицы и иголки. «Всю жизнь копил! Копейка к копейке! Су к су! Это вам, купите дом. Копейка к копейке! Су к су! Это чёрные деньги. Налоговые службы про них не знают, чёрт бы их побрал. Копейка к копейке! Су к су!»

Деньги были вовсе не чёрные, а пёстренькие, синенькие — плотные пачки, перетянутые опять же резинками.

Весной Ганя, Саломея и Дуся поселились в деревне, в большом старом доме с хлевом, в котором жила кошка с котятами, и сеновалом, в котором не было сена, но зато стояла крепкая телега.

* * *

Коля Иванов приехал на джазовый фестиваль в Монтрё. В поезде ему улыбнулись две девушки, он так смутился и заволновался, что даже забыл уединиться в «чистом буржуйском сортире», чтобы «сделать глоток» из фляжки. Но ему и так было хорошо. В молодости он ездил на гастроли в Швейцарию, играл в Цюрихе, и в Базеле, и в Берне, а вот в Монтрё не был, и теперь с интересом смотрел по сторонам. Маленький городок гудел, повсюду сновали любители джаза. Из увитых розами деревень, облепивших склоны вокруг озера, съехались седовласые толстосумы со своими бодрыми тощими жёнами в бриллиантах. Они весело приветствовали друг друга, троекратно целовались, чмокая воздух, и угощались шампанским. Женственные мужички в шёлковых шарфиках пили вино из длинных бокальчиков и говорили о высоком. Коле эти люди не нравились, ему казалось, что они замечают все дефекты его, между прочим, когда-то вполне приличного костюма. Величавые горбоносые старухи сосредоточенно курили, держа сигареты в когтистых пальцах, унизанных перстнями. «Как похожи на Рифеншталь!» На огромных валунах у воды валялись люди, они ели что-то из бумажных пакетов. Дети кидали хлеб медлительным лебедям и склочным чайкам.

В этом году на фестиваль прибыло несколько знаменитых музыкантов; с особенным нетерпением все ждали выступления Уолта Бабея. На каждом углу лезли в глаза афиши с весёлым жирафом в сюртуке и обезьянами, свирепо дующими в медные трубы; было написано: «Молодой Ганнибал, старый Бабей и Дикий Заоблачный оркестр». Коля выпил пива и пошёл прогулочным шагом по Цветочной набережной. Жаркому дню шёл на смену тёплый вечер. Солнце спряталось, огромное зеркало запотело, затуманилось, слилось с сизым небом. Где-то здесь он должен был встретиться с Ганей.

Впереди в сумерках плыл огромный человек в белом пиджаке, тугим парусом натянувшемся на мощной спине. У него была чёрная голова и складка на жирной шее. Рядом с ним, как утка — вперевалочку, ковыляла приземистая дама в серенькой курточке. Она держала под руку высокого и стройного, как кипарис, темнокожего парня, который вертел головой во все стороны и смеялся, скаля белые зубы.

— Ганя!

На Гане был элегантнейший чёрный сюртук с длинными полами и вытянутые на коленях джинсы. Он поспешил к Коле, как обычно, хромая, опираясь на палку. Приложив руку к груди, Коля поклонился Бабею, обнял Николавну; все пошли к блинному киоску. Там, за пластмассовым столиком, уже сидели Саломея и Дуся — большая, серьёзная, с шоколадными усами и бородой. Пахло кофе и жжёным сахаром.

— Смотри, Николавна, Шильонский замок! Главная достопримечательность — нужник над пропастью! Всё в пропасть летит, Николавна! Дубовые доски рыцарскими задами отполированы!

— Ганя, что ты глупости рассказываешь?

Великий Бабей ел блины с вареньем, был молчалив и монолитен, сонным взглядом плавал в погасшем пространстве, о чём думал — никому не известно.

Неуклюже прыгая по камням, взмахивая руками, чтобы не потерять равновесие, Коля спустился к воде — будто для того, чтобы побыть наедине с природой, а сам украдкой приложился к фляжке. Он вернулся в компанию весёлый и оживлённый.

— А где же Елизавета Андреевна? — спросил он Ганю. — Когда подойдёт?

— Никогда не подойдёт. Улетела Птица.

— Как? Куда?

— На Алтай, в гости к инженеру Перепелкину.

— Какому ещё Перепелкину?

— Это бывший сослуживец Сергея Петровича. Поселился на Алтае, разводит зубров.

— А! Улетела с Сергеем Петровичем...

— И с Петровичем, и с Сергеевичем...

— Каким Сергеевичем?

— Рыженьким — Сергеем Сергеевичем... Живут в селе Камлак. Ей там очень нравится — горы, пещеры, шаманы; правда, она говорит, что сердце своё оставила на Васильевском острове: спрятала его в коробочке от бахил за жестянками с чаем и сахаром в буфете Николая Ильича, в мастерской на улице Репина. А я своё оставил в Топорке. Положил вместе с коконом бабочки в спичечный коробок, коробок — в банку от сгущёнки, банку — в мешок со сменной обувью, а мешок повесил на берёзу.

Ганя вздохнул и взял на руки засыпающую Дусю. Коля подумал-подумал, тоже вздохнул и, уже не таясь, хлебнул из пузатой фляжки.

Остап

Моему крестнику Джозефу Праеру

и блистательной памяти Остапа

1

Остап родился и прожил всю свою жизнь на окраине посёлка Кулотино. Его дом стоял неподалёку от развалин стеклозавода, который принадлежал до революции промышленнику Воронину. Остап был известной и уважаемой личностью. Все, кого судьба сводила с Остапом, восхищались его умом, красотой и невероятной физической силой. По посёлку ходили легенды о его мужестве, бесстрашии и благородстве. Величественный облик Остапа надолго оставался в памяти. Высокий лоб, проницательный взгляд, длинная борода делали его похожим на ветхозаветного патриарха. Если бы в Кулотино провозгласили монархию, то царём, несомненно, выбрали бы Остапа.

Остап стоял во главе большого семейства. Родня была за ним как за каменной стеной: все знали, что по первому зову он придёт на помощь, — наведёт порядок, сокрушит любого врага. Когда незаметно подкралась к Остапу старость — злая ведьма с букетом болезней, он изменился: стал раздражительным, нетерпимым, недобрым. Он не выносил, когда ему перечили и чуть что — бросался в драку. Остап не хотел смотреть правде в глаза, не хотел признать себя немощным старцем, которому пора убраться на покой и не командовать в большой семье, где взрослые сыновья давно желают жить своим умом.

Однажды у Остапа разболелся бок — он вздулся и причинял ему сильную боль, увеличивая злобу на весь свет. Старик не хотел, чтобы его лечили, не хотел, чтобы видели, как он унижен недомоганием. Ранним утром, после бессонной ночи он тихо вышел из дома, дав себе клятву больше туда не возвращаться.

Был июнь, солнце поднималось над Кулотино, обливая потоками золота руины красного кирпича. Некоторые строения стеклозавода ещё не рухнули. На фасаде главного здания с полукруглыми окнами были видны фрагменты орнамента, похожего на масонские знаки. Остап задумчиво смотрел на чугунный балкончик, с которого заводские начальники, а порой и сам Воронин обращались к рабочему люду. Старик осторожно пробрался внутрь здания и лёг под оконным проёмом на каменный пол, согретый солнцем. Так он стал бомжом.

Остапа искали, Остапа нашли и просили, умоляли вернуться домой. Но он — ни в какую. Тогда его оставили в покое, дав ему волю бродяжничать сколько душе угодно, надеясь, что с первыми осенними холодами он всё-таки придёт обратно.

После недели голодания Остапов бок опал и уже не так болел, как раньше. Старик выбрался из своего романтического убежища и первым делом направился к ларьку, в котором торговала его знакомая, Нина. Нина ахнула, увидев Остапа, — до того он плохо выглядел, и дала ему буханку хлеба. Не испытывая к Нине ни малейшего чувства благодарности, Остап грозно качнул башкой и медленно двинулся дальше, злобно глядя по сторонам. С тех пор он каждый день приходил к ларьку и требовал у Нины хлеба, а подкрепившись, шёл бродить по кулотинским улицам, задирая прохожих и ввязываясь в драки с незнакомцами.

Больше всего Остапа раздражали автомобили и те, кто в них ездил. Причём на грязные «Жигули» он почти не обращал внимания, а вот при виде чистой дорогой машинки приходил в настоящее бешенство. Старик бил и царапал автомобили, пугая мирных кулотинцев. Он вёл себя так агрессивно, что один владелец «Мерседеса», загнанный Остапом на высокую поленницу, пригрозил застрелить безумца, если его не уберут с улиц. Милиции с трудом удалось отогнать Остапа, который, войдя в раж, начал кидаться и на людей в форме. Кулотинская общественность решила, что настало время отправить бедного старика «куда надо», он же, осознав, что зашёл слишком далеко, спрятался на стеклозаводе и некоторое время на людях не появлялся. А потом снова вышел на пыльные щербатые улицы Кулотино — но дружелюбный, умиротворённый. Его решили оставить в покое, и всё в посёлке было тихо и спокойно до тех пор, пока в гости к Анне Ивановне не приехали петербургские интеллигенты.

2

Свой красно-кирпичный замок промышленник Воронин выстроил в готическом стиле — с восьмигранной башней, витыми лестницами и множеством извилистых коридоров. В нём были большие залы и потайные комнаты. Вокруг замка раскинулся чудесный парк, по его липовым аллеям бегали дети в матросках и гуляли дамы в шляпах, а в заводях тихо плавали лебеди и распускались синие ирисы. С трёх сторон парк окружали журчащие воды Перетны. За сотню лет бесхозного существования воронинский парк превратился в заросшую лесную чащу, а загаженная, запруженная речка разлилась гнилым болотом. Замок же сохранился, потому что после революции в нём разместили больницу, которая, просуществовав десятилетия, уступила место богадельне, устроенной одним сердобольным батюшкой на собственные средства. Потом богадельню перевели в монастырь, а в поместье расположился краеведческий музей, директором которого стала замечательная женщина по имени Анна Ивановна.

Анна Ивановна приехала в Кулотино из Петербурга, своего родного города. Она училась в университете — занималась устным народным творчеством. Однажды летом, во время экспедиции по новгородским деревням, она встретила Серёжу — кулотинского парня, который прочёсывал с металлоискателем лес, обочины дорог и заброшенные избы. Он подарил ей старинные ржавые коньки, а она прочитала ему несколько местных заговоров от пьянства. Это была любовь с первого взгляда. Анна Ивановна, закончив учиться, вышла замуж за Серёжу и поехала жить в Кулотино.

Анну Ивановну позвали работать в краеведческий музей. Она согласилась, и тогда Серёжа нанялся туда сторожем и завхозом — как он говорил, «дворецким». Ребята поселились в бывшем кухонном флигеле замка, который соединялся с главным зданием красивыми коваными воротами. Окна выходили в сад, где росли старые яблони, жасмин, сирень и шиповник. Они покрасили стены белым, соскоблили несколько слоёв больничной масляной краски со старых дверей. На подоконниках стояли цветы, в шкафах — книги, на столе шумел электрический чайник. Это было самое уютное гнёздышко на свете. Вскоре у них родился Петя. Петино детство было очень счастливым. Его родители всегда были ровными и спокойными с ним и друг с другом, он был их товарищем, а не каким-то отдельным «ребёнком». Они к нему прислушивались, они ему доверяли и делали вид, что почти не беспокоятся, когда он в шесть лет, как следопыт, начал бродить по закоулкам замка и окружающей его таинственной чаще.

Серёжина должность обеспечивала молодую семью прекрасным жильём, а металлоискатель — пропитанием. Они, конечно же, не ели старые монеты, пуговицы, кресты, кокарды и прочие металлические ценности, а отвозили их в Петербург, в «Русскую старину» на улице Некрасова, и получали немного денег. Потом случилось несчастье — Серёжа утонул во Мсте, и Анна Ивановна с Петей остались одни.

3

В то лето, когда Остап ушёл из дома, Анне Ивановне исполнилось тридцать пять лет, а Пете — одиннадцать. Это были единственные люди, к которым старый мизантроп в эпоху своего бомжевания испытывал искреннюю симпатию. Они его совершенно не боялись. Анну Ивановну не смущала его всклокоченная борода, жуткая вонь и развязная манера тихой сапой подкрадываться к её распахнутым окнам и бесцеремонно заглядывать в комнаты. Она кормила его бубликами и разрешала валяться на солнце под окном. Петя вынимал из его бороды колючки и рассказывал без утайки обо всём, что происходит в их жизни. Так Остап узнал, что в пятницу в замок приезжают в гости Хомяковы — мамина дальняя родственница со своим мужем и сыном, шестиклассником Владей, который был старше Пети на год.

Петя никогда не встречался с этими людьми, но он слышал о них от мамы и видел их фотографии в мамином фейсбуке. Петя должен был провести три недели в обществе нового товарища и поэтому с интересом разглядывал его роскошные фотографические портреты. Владик Хомяков был представлен в полном параде — во фраке, на фоне какой-то золотой стены. У него было красивое, серьёзное личико с тонкой улыбочкой. Он выглядел очень важно, и Петя смутился и забеспокоился — подружатся ли они?

Остапа тоже охватило беспокойство. В день, когда ждали гостей, он бродил у дороги, недружелюбно поглядывая на проезжающие машины. Вдруг он увидел, как остановилось такси и из него вылезли люди с чемоданами. Они громко галдели и ругались между собой. Заметив приближающихся Петю и Анну Ивановну, они тут же замолчали и бросились к ним целоваться. «Такой маленький! — воскликнула мамина родственница, с изумлением глядя на Петю. — Владислав, вот, это твой брат Петя!» Высокий Владик, весело улыбаясь, подскочил к Пете и пошёл рядом. В руке он нёс скрипичный футляр. Компания двинулась по тропинке в сторону замка. Хмурый Остап плёлся в хвосте.

Гости были в восторге от замка. Они были большими знатоками и любителями старины.

— Я чувствую себя, как в Ясной Поляне! — восклицала тётя Ася.

— Владя, здесь бывал твой прадед! — кричал дядя Юра.

Юрий Юрьевич был видным специалистом по генеалогии, завсегдатаем петербургского дворянского собрания. Он утверждал, что его предки, столбовые дворяне, были связаны дружескими узами с семьёй промышленника Воронина. С величайшим умилением, театрально приложив руку к груди, Юрий Юрьевич смотрел на замок.

Гостей поселили в Петиной комнате. Накануне мама попросила мальчика привести её в порядок, что он и сделал с помощью тряпки и веника. Когда гости переоделись и вышли к столу обедать, Петя поразился, увидев, какой хаос устроили они за десять минут. Хомяковы чинно уселись за круглым столом. Мама разливала суп, Петя раздавал тарелки, с любопытством глядя на гостей.

Владик казался ему пришельцем с далёкой звезды. Петя никогда не видел, чтобы мальчик вёл себя так странно. При встрече он вслед за папой бросился целовать ручку Анны Ивановны. Когда Анна Ивановна обращалась к нему с каким-либо вопросом, например, спрашивала, где он хочет сесть и любит ли он чёрный хлеб, Владик всегда добавлял к своему ответу заученные от папаши фразы: «Вы сама любезность!», или «Тётя Аня, вы сама добродетель!», или «Вы верх совершенства!» Родители ему не аплодировали, но было видно, что им очень по душе эффект, который Владик производит на Анну Ивановну, — её тревожное удивление они наивно принимали за онемение от восхищения.

Тётя Ася была высокой дамой с прямой, как палка, спиной, круглым лицом со вздёрнутым носом и огромными, неопределённого цвета холодными глазами. С высоко поднятым подбородком она внимательно осматривалась, казалось, ощупывая взглядом каждый предмет и каждого человека.

Дядя Юра был ростом ниже её, толстенький, с благородными чертами лица, сочными губами, красными щёчками и реденькой бородкой клинышком. Судя по всему, он очень любил жену, потому что время от времени, поймав её взгляд, целовал своё золотое кольцо на пухлом пальце и шептал ей что-то нежное. Когда дымящиеся тарелки оказались на столе, Юрий Юрьевич, громко вздохнув, сказал: «Помолимся!» Все встали, и он с большим чувством прочитал молитву.

Во время обеда Хомякова рассказывала о роскошной петербургской жизни, о том, как они ходят в театры и на концерты и общаются со знаменитостями, которые наперебой зовут их в свои «лучшие дома». Потом она заговорила о головокружительных успехах Владика в его престижной гимназии, «лучшей в городе» музыкальной школе и «лучшем художественном кружке». «Мой сын — круглый отличник. По нему плачет консерватория!» Владик светился от похвал. Закончив долгую эклогу, тётя Ася сказала сыну: «Владислав, всё это не для твоих ушей. Марш на улицу».

Весёлый Владя рванул из-за стола. «Пойдём гулять!» — позвал он Петю. Оробевший Петя посмотрел в мамины глаза. Они говорили: «Да всё хорошо, иди — играй, не бойся». «Спасибо, мама», — сказал Петя и направился к двери. Тётя Ася тут же подскочила к открытому окну и заорала, вспугнув прикорнувшего Остапа: «Владислав, а ты сказал спасибо за обед?»

4

«Пойдём к реке», — предложил Владику Петя. Мальчики углубились в тенистую чащу, пронизанную яркими лучами солнца, в которых чёрными точками вились мушки да мошки. Они шли молча. Владя поглядывал на Петю, а Петя не знал, с чего начать разговор. «А ты читал Толкина?» — спросил вдруг Владик. «Читал!» — сказал Петя. Он очень обрадовался, что нашлась, наконец, тема для беседы с этим необычным мальчиком. Он открыл было рот, чтобы обсудить, кто хуже — люди, гномы или эльфы, и как следует всё-таки относиться к Горлуму (хороший ведь, правда?), но Владя снова спросил: «А ты читал Диккенса?» — «Я читал “Оливера Твиста”», — ответил Петя и приготовился поговорить о жизни нищих английских мальчиков, однако Владя, не дав ему сказать и слова, поспешно вновь спросил: «А “Трёх мушкетёров?”» — «“Трёх мушкетёров” я прочёл не до конца», — признался Петя. Он хотел поговорить с Владей о мушкетёрах, но тот ему сказал: «Эх, ты! А “Человек, который смеётся?”» — «“Человек, который смеётся” я не читал, но мама мне читала “Отверженных”». — «Тебе читает мама?» — воскликнул Владя и с улюлюканьем побежал вперёд: там уже мелькнула вода. Ему удалось-таки посрамить Петю. Доказав своё бесспорное превосходство и начитанность, Владя вдруг подобрел, успокоился и оставшуюся часть прогулки уже не нападал на Петю. Ребята прыгали по кочкам, со смехом валили подточенные бобрами деревья, вспугивая болотных птиц и пригревшихся на солнышке змей. Владя, забыв обо всём на свете, носился за лягушками, хватал их, разглядывал, а потом подбрасывал и смотрел, как они шлёпаются в воду.

Петя показал Владику секретное место, о котором знали только он сам, Семён Иванович и мама. Это был старый Воронинский пруд, почти весь заросший. По неприметной тропинке мальчики добрались до крошечного озерца, в котором отражались синее небо и тонкие, дрожащие на тёплом ветру берёзки. «Вот всё, что осталось от старого пруда. Раньше он был очень большой, в музее есть его фотографии, я тебе покажу. Мы нашли это озеро с Семёном Ивановичем прошлым летом. Здесь много карасей, мы их ловим. Вот моя удочка, вот мамина. Скоро приедет Семён Иванович, будем ловить рыбу с Семёном Ивановичем».

Когда мальчики вернулись домой, разговор за столом ещё не закончился. Хомякова что-то бурно объясняла Анне Ивановне, но, увидев детей, умолкла. Петя заметил, что маме немного грустно и скучно. Он понял, что гости её утомили. Подслушивавший под окнами Остап был скорее разозлён. Тётя Ася битых два часа толковала о том, что её исключительному Владику все завидуют и поэтому у него мало друзей. Тупые сверстники его не понимают, он не может найти себе товарища «своего уровня» и порой страдает от одиночества. Правда, у него есть один друг — чемпион по шахматам. И ещё ему тяжело приходится от внимания девочек. Даже старшие девочки все влюблены во Владика.

Очень часто Хомякова произносила самое ненавистное слово Остапа — «интеллигентный». Тогда он вскакивал и делал судорожные движения головой. «Я — мать красивого мальчика!», «Я — мать интеллигентного мальчика!» — настойчиво твердила эта странная женщина.

Анна Ивановна сказала, что для любого мальчика главное — хорошие друзья, и с некоторой, правда, неуверенностью в голосе предположила, что, может быть, Владик найдёт себе товарищей среди ребят, с которыми дружит Петя. «А кто у них родители?» — спросила тётя Ася. Юрий Юрьевич хохотнул, Анна Ивановна пожала плечами и с раздражением отвернулась, будто отвлечённая чем-то. Тётя Ася сказала, что в августе они званы в один шведский дом, к шведским дворянам, которые однажды видели Владика и были поражены его познаниями. Теперь шведские дворяне очень просят Хомяковых пожаловать к ним в гости, чтобы их дети смогли пообщаться с интеллигентным мальчиком. «Ой, кто это там за окном?»

Владя попросил чаю с бутербродиком, Анна Ивановна поставила чайник. Хомяковы снова подкрепились, затем решили прогуляться по посёлку. Пока мама убирала со стола, гости возились в комнате, потом вышли — Юрий Юрьевич с Владиком в полосатых брючках и канотье, а тётя Ася в длинном белом платье, удивительной белой шляпе и с большим фотоаппаратом на тощей шее.

5

Прошло несколько дней — тёплых и солнечных. Анна Ивановна готовила выставку для «Маклайских чтений», дядя Юра делал вид, что ей помогает, а сам, как раскормленная, но сильная охотничья собака, рыскал по замку и делал ценные находки: бронзовые дверные ручки тонкой работы, кованые детали старинных печей. В музейном архиве, где ему как видному историку Анна Ивановна позволила порыться, он обнаружил дорогостоящие книги из воронинской библиотеки, заводские бумаги, столетние фотографические снимки. В башне, усевшись толстым задом на ступеньку витой чугунной лестницы — лёгкой, ажурной, воздушной, — он вздыхал, представляя, как летней ночью здесь объяснялись в любви молодые аристократы и аристократки, кости которых давно превратились в пыль. В залах дядя Юра обнюхивал витрины с предметами старого быта — письменными принадлежностями, остатками барского сервиза, ружьями, картами местности. Остап, с первого взгляда невзлюбивший Хомякова, интеллигентский облик которого совершенно не внушал ему доверия, с подозрением следил за ним, таясь за дверями и окнами. «Как бы чего к рукам не прибрал», — с беспокойством думал старик.

Вокруг замка зацвёл жасмин, ветер раскачивал розовые кущи иван-чая. Петя играл с друзьями и поджидал своего любимого Семёна Ивановича, гости кушали, ездили на озеро и воспитывали Владю, которого не пускали играть с мальчиками под предлогом занятий. Вскоре Петя понял, что Владик очень несчастен. Каждый день из комнаты гостей раздавались унылые звуки скрипки, прерываемые воплями тёти Аси и рыданиями Владика. По три часа в день Владик должен был проводить за учебниками английского и немецкого. Однажды родители побили его ремнём за нерадение, мать держала, а отец бил. Владик выскочил из дома с криком: «Гады! Вы гады!» — и бросился в чащу. Юрий Юрьевич не смог его догнать, он вернулся в дом и с виноватой физиономией стал утешать рыдающую в истерике жену. Сквозь слёзы тётя Ася шептала ему с ненавистью: «Всё ты! Это всё ты!»

Анна Ивановна была в залах, Остап где-то гулял, и единственным свидетелем ужасной сцены стал Петя, на которого взрослые Хомяковы совершенно не обращали внимания. Удручённый Петя отправился искать Владика. Он нашёл его в тайном месте, у озера. Владик плакал, сидя на скамеечке. Петя достал из кармана кусок булки, скатал шарик и, насадив его на крючок, предложил Владе порыбачить. Рыба не клевала на такую скромную наживку, но Владя несколько утешился и согласился вернуться. Когда они подходили к дому, стало темнеть. Воронинский замок был похож на волшебный фонарь. В высоких полукруглых окнах горел оранжевый свет, виден был чёрный, как будто вырезанный из бумаги, силуэт Анны Ивановны, готовившей ужин, раздавался резкий хохот тёти Аси, которая, надо сказать, успокаивалась так же быстро, как и заводилась.

К обитателям замка зашла на чашку чая Марина Борисовна, влиятельная дама из районной администрации, деловая богатая женщина. Она построила превосходную гостиницу недалеко от Иверского монастыря и мечтала превратить убогие селения — Окуловку и Кулотино — в международный центр туризма и культурных связей. На «Маклайские чтения» ожидался большой съезд учёного народа, должны были приехать потомки Маклая из Австралии, и Марина Борисовна хотела поселить некоторых гостей в здании краеведческого музея.

Супругов Хомяковых сильно взбудоражила эта уверенная в себе, интересная женщина. Они оба вдруг напомнили охотничьих собак, вставших в стойку. Не сговариваясь, они бросились её очаровывать, хотя никакой практической пользы от Марины Борисовны получить, казалось бы, не могли. Но так уж было заведено в этой семье — знакомство со значительными лицами являлось одним из смыслов хомяковского существования.

Когда дети зашли в дом, тётя Ася, как ни в чём не бывало, подбежала к сыну, чмокнула его в щёку и сказала: «А это Владислав!» Марина Борисовна с любопытством посмотрела на Владика. Было видно, что Хомяковы уже успели подготовить её к встрече с необыкновенным ребёнком. Марина Борисовна привезла с собой двух сыновей — близнецов тринадцати лет. Мальчики пошли играть на улицу.

Хомяковы изо всех сил старались произвести впечатление на Марину Борисовну и непомерно хвастались. О самой себе тётя Ася ничего не говорила, она воспевала мужа — «лучшего специалиста по генеалогии», который преподаёт в университете и работает в какой-то комиссии «при президенте». За вечер она раз двадцать повторила «при президенте», совершенно не замечая, что от этого её заклинания собеседниц уже тошнит, а за окном кто-то шумно вздыхает и фыркает. Юрий Юрьевич очень увлекательно рассказывал о дворянском собрании, где он со всеми на короткой ноге, а потом сообщил, что его генеалогическое древо восходит к Палеологам. Наступила неловкая пауза. Анна Ивановна немного покраснела. Марина Борисовна, чтобы прервать молчание, сказала, что её прадед был священником дворянского рода. Тут Хомяков принялся расспрашивать, как его звали, где он жил, когда и при каких обстоятельствах умер. Марина Борисовна кое-что рассказала Хомякову, и это была невесёлая история — деда расстреляли, церковь сожгли. Он слушал, украдкой строча в блокноте, потом стал умолять, чтобы она позволила составить её древо. Она громко смеялась и, шутя, обещала подумать над этим лестным предложением.

Пока супруги Хомяковы водили хороводы вокруг Марины Борисовны, Владик из кожи вон лез, чтобы произвести впечатление на старших мальчиков. Узнав, что они тоже занимаются музыкой, он устроил им проверку на знание музыкальной грамоты. Оказалось, что близнецы разбираются в предмете гораздо лучше его самого. Тогда он принялся экзаменовать Петю, что было нечестно, потому что Пете медведь на ухо наступил и на музыкальные темы он рассуждать никак не мог. Но Владику хотелось унизить Петю перед его приятелями. Нельзя сказать, что он сам придумал такой способ добиваться дружбы, он действовал скорее бессознательно. Бедняге казалось, что старшие мальчики его полюбят, увидев, что он умнее Пети. Так он общался со всеми детьми. А Петя не мог понять, почему Владик хочет над ним посмеяться, ведь он так переживал сегодня за него и так старался утешить...

Марине Борисовне не удалось поговорить с Анной Ивановной, гости душили их светской беседой. «Мы мечтали, чтобы он поступил в петербургскую консерваторию. Но оказалось, что Владька подумывает о Базеле!»

Марина Борисовна засобиралась домой. Было поздно, стемнело, небо превратилось в дрожащий черничный кисель, засыпанный звёздным сахаром. Петя с близнецами валялись в сухой траве, полной ночного стрекотания. У крыльца Марина Борисовна столкнулась с несущимся Владиком, который сиял от восторженного изумления. «А вы знаете, что Петя не знает, кто такой Вивальди?» — закричал он ей. «Владислав, не надо показывать своего интеллектуального превосходства, это невежливо!» — ответствовал ему голос из окна. «Детка, думай о Базеле!» — сказала Марина Борисовна и пошла к своим близнецам.

На ужин в замке были вареники с творогом.

6

Купаться с гостями Петя не ездил. Однажды он поехал с ними на Окуловское озеро, но гости вели себя так ужасно, что он расстроился до слёз. Петя отвёл Хомяковых в своё любимое место, где среди высоких камышей узенький песчаный пляж спускался к тихой воде, в которой метались мальки и росли жёлтые кувшинки. На берегу было кострище, обложенное камнями, — здесь Петя с мамой жарили хлеб и ветчину. В кустах у Пети был склад больших пластиковых бутылей, из которых он строил плот. Оказавшись на пляжике, Петя тут же побежал в воду. Владик ринулся за ним, но его остановил строгий окрик матери: сначала он должен был прогреться на солнце и прочитать главу какого-то романа. Тётя Ася принялась раскладывать плед. Дядя Юра, не любивший жару, уселся под деревом, с тоской отгоняя комаров. Довольная тётя Ася улеглась, закрыла глаза, но через минуту вскочила — где-то недалеко заиграла музыка. Высокий голос пел: «Белая стрекоза любви, стрекоза, лети!» Пете нравилась эта песня, которая в то лето летела изо всех кулотинских ларьков и автомобилей. Ему она совершенно не мешала. Хомяков был делегирован к возмутителям тишины, чтобы навести порядок. Он ушёл, потом вернулся с виноватым видом и развёл руками. Музыка продолжала играть. Тогда тётя Ася сама кинулась на врага. Она выглядела устрашающе — её тонкие, как у скелета, ноги, сходящиеся в коленях, запинались о корни сосен, а руки-плети с перстнями на длинных пальцах нелепо болтались. Дядя Юра побрёл за ней. Раздались вопли. Музыку сделали громче. Хомяковы вернулись. Тётя Ася с оскорблённым видом стала собирать вещи. Все оделись, чтобы уходить. Владик, которому хотелось купаться, плакал. Только двинулись в обратный путь — затарахтели мопеды, и белая стрекоза любви унеслась в мерцающую лучами и тенями лесную даль. Тётя Ася вернулась на прежнее место и снова разложила плед, но тише не стало. Теперь она сама орала, отдавая указания Владику, которому, наконец-то, разрешила войти в воду. Ему нельзя было брызгаться с Петей и залезать на плот, потому что он мог замёрзнуть и заболеть. Он должен был проплыть двадцать метров туда — двадцать метров обратно, выйти на берег, обсушиться и читать следующую главу романа.

Вечером Владик — с насморком, в колючих шерстяных носках — дочитывал толстую книгу. Было поздно. Через полуоткрытую дверь он видел, как Анна Ивановна, обняв привалившегося к ней полусонного Петю, читает ему «Муми-троллей». Взрослые Хомяковы, наблюдая эту картину, презрительно хихикали. Владик тоже презрительно хихикал. Но он лукавил — ему было грустно и завидно. Однажды он слышал, как мать говорила отцу, что тётя Аня вырастит гопника, который будет пить пиво и валяться под забором. Владику нравилось слушать, как мать говорит гадости о других. Мысленно он пытался представить себе Петю под забором, но у него не получалось. Почему-то он видел его капитаном, обнимающим мать на пристани.

7

Приближался Петин день рождения. Должен был приехать Семён Иванович — мамин знакомый, который занимался историей старинных русских усадеб. Летом он путешествовал в поисках «обломков старого мира», делал подкопы на руинах церквей и особняков. В комнате Анны Ивановны в углу хранились его вещи: фанерный чемодан, клюка, стопки книг, валенки, ушанка, а в ней — мутные очки на верёвочке. Тётя Ася брезгливо косилась на угол Семёна Ивановича. Она его представляла себе полоумным бедным мужичонкой, прибившимся к её глуповатой добросердечной сестре.

В день своего рождения Петя проснулся от счастья, которое тёплой волной хлынуло откуда-то в комнату, разлилось по замку, саду и заполнило весь сияющий и чирикающий мир за окном. Петя тихонько лежал, глядя в потолок с остатками старой лепнины, и глубоко дышал. Ему казалось, что в его груди надули крепкий воздушный шар, который вот-вот поднимет его над кроватью. На полу стояло несколько коробок, перевязанных ленточками. Окно было распахнуто. Сквозь синие выцветшие занавески пробивались лимонные лучи солнца, в которых плясали пыльные галактики. Пахло сладким шиповником, терпкой гвоздикой и гнилым рокфором: верно, где-то неподалёку Остап бродил с адресом, терпеливо дожидаясь часа, когда ему позволят поздравить именинника.

Гости — мальчики и девочки — были званы к двенадцати часам. Обычно в свой день рождения Петя пировал с друзьями под старой яблоней, за большим деревянным столом, который мама с чьей-либо помощью вытаскивала в сад. Петя отодвинул занавеску и выглянул в окно. Под яблоней стоял стол, покрытый красной скатертью, и на нём было ещё несколько коробок с ленточками. Из комнаты Хомяковых доносился визгливый плач, к которому в замке уже привыкли. Там тётя Ася заставляла сына придумывать поздравления для Пети на немецком и английском, чтобы поразить гостей.

К замку подошёл высокий человек с большим горбатым носом, черноглазый и черноволосый. Он нёс рюкзак. Остап удивлённо хмыкнул и стал медленно приближаться к незнакомцу. Человек, свысока посмотрев на бродягу, надменно и строго сказал: «Пошоль вон, стари козель!» «Семён Иванович!» — закричал Петя и, выскочив в окно, в пижаме побежал навстречу другу.

Когда Хомякова вышла из своей комнаты, она почувствовала ужасный, отвратительный запах, проникший, казалось, во все закоулки замка. «Семён Иванович приехал, — сказал ей радостный Петя, — он с мамой в саду разговаривает». Тётя Ася не захотела знакомиться с Семёном Ивановичем. Запах шёл от огромного рюкзака, прикорнувшего после долгой дороги в углу рядом с фанерным чемоданом.

Анна Ивановна сидела на крыльце. Она надела длинное, из синего в лиловый полинявшее платье и завязала свои медные волосы узлом на затылке. Петя считал маму самой красивой девушкой на свете. Видимо, такого же мнения придерживался и Семён Иванович, который смотрел на неё во все глаза и, размахивая руками, что-то увлечённо рассказывал. Потом он вдруг заплакал. Встревоженный Петя подошёл к крыльцу. Мама погладила Семёна Ивановича по плечу и пошла месить тесто, а Семён Иванович показал Пете фотографию, где на фоне кирпичной осыпающейся стены лежали в траве черепа с зияющими глазницами и груда костей. Один из этих черепов был маленьким, в нём была небольшая круглая дыра. Семён Иванович рассказал Пете, что черепа и кости он случайно нашёл, копая рядом с полуразрушенной церковью святого Михаила в деревне Бородино, недалеко от города Суздаль. Когда-то в этой деревне, среди лесов и полей, стоял прекрасный белый дом, в котором жил князь со своей женой и детьми. В революцию его семью расстреляли и зарыли у стен высокой церкви. Семёну Ивановичу удалось подняться на изборождённую глубокими трещинами ветхую колокольню, которая, казалось, готова была развалиться от первого порыва сильного ветра. Глядя на бескрайние лесные дали, он представлял себе, как сто лет назад колокольный звон летел над землёй, и бородинским колоколам отвечали давыдовские и Никольские. На колокольне жили птицы. Со звонким чириканьем они метались большими чёрными стаями. Старинная лестница со сбитыми ступеньками была покрыта слоем скользкого птичьего помёта. Спускаясь вниз, Семён Иванович упал и проехал несколько метров на спине — он показал Пете синяк на боку и ссадину на локте. Семён Иванович пообещал Пете, что возьмёт его с собой в Бородино, чтобы поставить крест на том месте, где покоятся бедные кости.

Вскоре Семён Иванович развеселился и тоже стал готовиться к празднику. Он достал из рюкзака бутылки с вином и вонючий кусок сыра, который нарезал на доске квадратными кусками. Когда Хомяковы вышли в сад, они увидели горбоносого красавца. С бокальчиком вина в руке он давал советы Пете — забравшись на старую яблоню, мальчик обматывал ветки электрическим проводом с лампочками. Неподалёку стоял Остап. «Не бойся, Семён Иванович! Он дерётся только с теми, у кого дорогие машины», — говорил Петя. «Moi, j’ ai un magnifique “Porche” en France. A votre santé!»[3] — сказал на это гость Остапу, поболтал вино в бокале, понюхал, посмаковал и выпил до дна. Остап, видимо, знал по-французски: он топнул ногой и наклонил голову, но, не желая портить праздник, сдержал свой гнев и пошёл от замка прочь.

Семён Иванович угостил вином и сыром Хомяковых. Тётя Ася, попробовав синий, тающий на солнце кусочек, сказала, что такой прекрасный сыр ей подавали только в «лучших домах Парижа». Она никак не хотела называть Семёна Ивановича на русский манер и обращалась к нему «Симон», старательно следя за прононсом.

8

Семён Иванович жил в Бретани и преподавал археологию в Реннском университете. Он был в некотором роде потомком Воронина: сто лет назад племянник стеклозаводчика, молодой белогвардейский офицер, женился на его прабабке-француженке. Семёну Ивановичу достались некоторые письма и фотографии Ворониных. Ему захотелось увидеть края, где жил его предок, и он поехал в Россию. К своему удивлению и радости он нашёл в Кулотино родовое гнездо в целости и сохранности, таким, как оно выглядело на старых семейных фотографиях, а в придачу — прекрасную даму и мальчика, которые стали его друзьями.

Для Сёмена Ивановича во флигеле места уже не нашлось, поэтому с полосатым матрасом под мышкой он пошёл жить в замок — на чердак. Там было сухо и тихо. Он развернул матрас, накрыл его свежей простынёй в голубенький цветочек и лёг подремать. Чердачные оконца были распахнуты, ветерок нежно обдувал археолога, его тонкий горбатый нос чуял приятные запахи горячих пирогов, цветущих растений, сухих досок и пыли. Засыпая, он слышал, как стали собираться дети, как они загалдели, закричали, забегали вокруг замка. Они устроили какую-то весёлую игру. Один мальчик иногда выкрикивал неприличные слова. Семён Иванович учил русский язык и был рад, что всё понимает.

Семён Иванович проснулся от того, что солнце, постепенно клонясь к закату, защекотало ему глаза, а на улице раздались совершенно не праздничные вопли. Выглянув из окна, он увидел, как в чащу от замка несётся высокий мальчик, его пытается догнать толстяк-отец, мать ковыляет сзади и машет руками. Все трое голосили.

Петин праздник удался. Дети набегались, накричались, проголодались, потом наелись. Вечером на старой яблоне зажгли разноцветные лампочки. Семён Иванович запустил в темнеющее небо фейерверк. Петины гости постепенно разошлись. Мальчика, который ругался матом, пришёл забирать пьяный отец. Мальчик уже давно ушел, а отец все еще ходил в темноте вокруг замка с песнями и разговорами. К нему присоединился Остап. Мужик что-то рассказывал Остапу, тот совершенно с ним соглашался и качал головой. Потом оба завалились в кусты и захрапели. Их никто не гнал.

Анна Ивановна поставила на стол под яблоней маленький телескоп. Луна взошла, в телескоп были видны её таинственные кратеры и серебряные поля. Владик с заплаканными глазами заворожённо высматривал лунные тайны. Семён Иванович мыл посуду. Из комнаты Хомяковых доносились всхлипы и шёпот. Днём тётя Ася хотела, или делала вид, что хотела, уехать из замка и навсегда порвать с сестрой, которая нагрубила ей, наговорила несправедливостей, обвинив её в том, что она, самоотверженная мать, калечит Владика. Благоразумный дядя Юра уговорил жену остаться, напомнив, что в жарком пыльном городе им делать совершенно нечего и пирогов там никто не печёт.

Анна Ивановна сидела за столом рядом с Владиком. В её памяти всплывала унылая квартира на Пушкинской улице, где Ася жила вдвоём с матерью — красивой и нервной женщиной, которая частенько колотила дочь. Мать требовала, чтобы Ася хорошо училась и дружила только с интеллигентными мальчиками из хороших семей. Когда нарисовался толстенький румяный Юра, Ася уехала от матери, та вскоре по какому-то поводу прокляла молодых и умерла от рака, «так и не простив». «Всё возвращается, всё возвращается», — думала Анна Ивановна. Ей было жаль Владика. Она видела, как днём он пытался общаться с детьми. Когда мать выпустила его к Петиным гостям, он тут же прервал их игру, заявив, что она «тупая», и предложил инсценировать «Песню о Роланде». Оказалось, что кулотинские мальчики плохо знакомы с французским эпосом, и он стал их высмеивать. Тогда близнецы Марины Борисовны согласились поиграть с Владиком. Они сбегали во флигель, взяли золы из печки, напали на Владика и вымазали ему лицо, сказав, что он будет мавром. Они-то читали «Песню о Роланде». Но играть хотели в биороботов.

Расстроенный Владик заперся с книжкой в отхожем месте. К нему в дверь барабанила мать — она всегда следила за тем, сколько времени сын проводит в туалете, боясь, что он будет предаваться там «нехорошим вещам». «Не выношу детский онанизм!» — злобно сказала она прибежавшей на стуки сестре. Тут-то и произошёл скандал. Анна Ивановна, дрожа от волнения, потащила её в комнату и зашептала со слезами на глазах: «Нельзя унижать, нельзя давить, нельзя уничтожать, нельзя корёжить... Человек, который смеётся... Посадили ребёнка в причудливой формы кувшин и растят несчастного уродца!» Что ещё говорила Анна Ивановна — неизвестно, потому что её слова потонули в возмущённом вопле сестры.

Через пару дней тётя Ася совершенно успокоилась. Она тешила своё тщеславие, предвкушая, как расскажет знакомым, что летом её сына воспитывал мусью: Владик не отходил ни на шаг от Пети и Семёна Ивановича, который с утра до вечера с педагогическим пылом Понократа развлекал детей. Они точили ножи, строгали палки, косили траву, прыгали через канавы, лазали по деревьям, рассматривали лишайники, слушали птиц, ловили рыбу. Когда тётя Ася попыталась загнать Владика в дом для урока музыки, Семён Иванович довольно резко ей возразил. Он сказал, что мальчики заняты: они чертили план усадьбы. Тётя Ася заговорила про музыкальное будущее Владика в Швейцарии. Семён Иванович сказал, что у Влади живой ум естествоиспытателя, что он не рвётся музицировать, что он не создан для скрипки, и ей, пожалуй, не стоит «péter plus haut que son cul». Хомякова попросила перевести это выражение. Француз заглянул в компьютерный словарь, потом встал в почтительную позу и сказал: «Мадам, не надо старайтесь пёрнуть више ваша задница». Возмущённая Хомякова залепетала: «Да как вы можете так со мной разговаривать! Я — интеллигентная женщина!» — «А я — барин, Симон Воронин, хозяин этот шато!» — раздражённо сказал француз. «Барин» посоветовал обомлевшей тёте Асе развеяться — погулять, почитать или заняться полезным делом, например, приготовить обед. Со смиренным видом Хомякова пошла в свою комнату будить мужа. Он лежал на кровати и мирно сопел, на его вздымающемся брюхе покоился молитвослов. Она растолкала его и злобно прошипела: «Хватит дрыхнуть! Нужно почистить картошку!», а потом прошептала с отчаянием: «У неё всё будет лучше, чем у меня!» Дядя Юра захлопал глазами, подхватился и побежал на кухню.

9

Анна Ивановна отправила француза в местную командировку — добывать старые фотографии. По установленным ею правилам вторгаться можно было только в те заброшенные избы, где крыша начинала обваливаться, — это означало, что дому скоро придёт конец. Заходить в дома позволялось лишь Семёну Ивановичу, мальчики ждали снаружи — прогнившие балки и половицы могли рухнуть в любую минуту. Почти в каждом доме археолога встречали скромные свидетели старого быта: покрытые слоем грязи графины, рюмки прессованного стекла, чашки и чайники в горошек, осклизлые комья кружев, старушечьи очки, пожелтевшие газеты, бумажные иконки, покалеченная мебель деревенской работы. Обычно фотографии валялись прямо на полу — чёрно-белые и выразительные. Семёна Ивановича удивляло, что на карточках пятидесятых годов советские граждане выглядели так же, как люди на снимках, сделанных в послевоенной Италии или Франции. Подростки с вопрошающими взглядами катились на одинаковых велосипедах в одинаковых кепках, коротких брючках и пальто. Их отцы с худыми лицами стояли в одинаковых шляпах и пиджаках. Одинаково причёсанные матери одинаково улыбались и были похожи на кинозвёзд. Старухи корсиканских и новгородских деревень носили платки, кофты и прямые чёрные юбки, пошитые, видимо, на одной фабрике.

Почти в каждом заброшенном доме успели похозяйничать бомжи. В некоторых избах не было пола и мебели — ими топили печки. Там всё было загажено, царил нищий беспорядок, на который с грустью взирал Боженька из облезлого и чёрного красного угла. Семён Иванович был очень брезгливым. Он расшвыривал ногами вонючие тряпки и аккуратно собирал в мешок слипшиеся карточки. Только любовь к Петиной маме могла подвигнуть его на такую грязную работу.

И только любовь к Петиной маме смиряла Остапа, который мечтал «обломать рога наглому французу». Не раз во сне он бежал за ним по пыльным улицам Кулотино, загонял на поленницы и заставлял униженно просить прощения за вторжение в замок. Когда Семён Иванович был дома, Остап с мрачным видом бродил в лесочке, выросшем на месте воронинского парка. Как только враг отлучался куда-нибудь с мальчиками или шёл спать к себе на чердак, Остап подбирался к флигелю и тихо ждал, когда из окна протянется к нему лилейная рука с бубликом и нежный голос ласково попросит отойти, «чтобы не пахло».

10

Так уж получилось, что козлом отпущения в замке стал бедный дядя Юра. Именно на него обратились неудовольствие тёти Аси, лишённой возможности воспитывать Владика, и неутолимая злоба Остапа, который, видя, как ценят в замке его врага-француза, никак не мог себе позволить учинить расправу.

Тётя Ася несколько влюбилась в Семёна Ивановича и наивно пыталась завоевать его расположение. Она подсаживалась к нему с чашечкой кофе и заводила разговор на исторические темы: «Симон, мне как этнографу интересно...» или «Симон, я как этнограф считаю...» В юности тётя Ася оказалась неспособной к учёбе, её отчислили из университета, что стало страшным потрясением для её матери. Бедная тётя Ася тщательно скрывала этот, как ей казалось, постыдный эпизод биографии, который на самом-то деле никого не интересовал — ну кого только из университетов не выгоняли! — и, мучимая чувством собственной неполноценности, при каждом удобном случае старалась блеснуть познаниями, что ей, женщине хоть и не умной, но информированной, иногда удавалось. Она читала книжки, которые ей подсовывал муж, и в разговоре с людьми не очень образованными производила впечатление учёной дамы. Обычно она перебивала собеседников и слова сказать никому не давала — все должны были слушать только её. Она полагала, что прекрасно разбирается в вопросах истории, театра и литературы. Любимым писателем Хомяковой был Чехов. Она любила поговорить о «гении Чехова». «Чехов лечил людей, пока ваш Гоголь макароны жрал!» — шипела она, раскачиваясь в ярости, как кобра. Любую свою точку зрения она была готова отстаивать до конца. С Семёном Ивановичем дело обстояло иначе. Раскрутив француза на учёный разговор, она внимала ему с видом очарованной прилежной ученицы.

Стройный Семён Иванович был одного возраста с расплывшимся дядей Юрой, но казался моложе его лет на десять. Любуясь бодрым французом, который с утра выгонял мальчиков бегать с ним по лесу и купаться в Коровьем ручье, она проникалась отвращением к лености и толщине своего Хомякова. Она вдруг почувствовала, что не может спокойно на него смотреть, что её мутит от жирной шеи и пухлых пальцев. Однажды за обедом она, окаменев, наблюдала, как муж с аппетитом кушает щи, потом подскочила, будто ужаленная, и выбежала на улицу. Её тошнило на куст сирени. Анна Ивановна отпаивала сестру пустырником.

Тётя Ася посадила мужа на строгую диету и постоянно следила, чтобы он не съел лишнего. Она принималась орать на него прямо за столом. «Хватит жрать!» — злобно вопила она, совершенно не обращая внимания на окружающих, у которых портилось обеденное настроение. Семён Иванович уходил есть на улицу, опасаясь, что не выдержит, бросится на неё и задушит. Он считал дни до отъезда Хомяковых. Он боялся превратить своё родовое гнездо в место кровавой драмы. Иногда он закрывал глаза и представлял себе, как его слуги-карлы замуровывают визжащую тётю Асю в мрачном подземелье. Вспоминал, что в Средние века истеричек сжигали вместе с ведьмами. И немного успокаивался.

Дядя Юра, не склонный по жадности своей покупать продукты в замок, вдруг повадился ходить в «Магнит» и «Эконом». Там он покупал сыр, булку, молоко и что-нибудь недорогое для отвода глаз — морковку или свёклу — к общему столу. Расположившись на трухлявом бревне за поленницей возле «Эконома», генеалог сжирал батон с сыром, выпивал литр молока и затем, рукавом утерев бородёнку, шёл к замку со своим скромным овощным мешочком. Кроме «Магнита» и «Эконома» дядю Юру притягивал ларёк Нины, где всегда продавалась свежая выпечка — ромовые бабы, пироги с творогом и ягодами. Дядя Юра был большим любителем женских форм. У ларька он запихивал себе в рот куски тёплого пирога и любезничал с красавицей Ниной, не сводя глаз с её пышной груди. Все, кроме тёти Аси, знали, куда и зачем ходит дядя Юра, было очевидно, что не тарелка гречки без масла и не капустный салат из рук жены поддерживают в нем бодрость духа. Сверхподозрительная Хомякова трогательно доверяла своему супругу. Да, она сторожила буфет с запасом пряников и печенья и, если муж выходил на кухню попить водички, тут же высовывалась из комнаты, чтобы предотвратить преступление. Но представить себе, что он, интеллигентный мужчина, будет поедать сдобу у ларька, она никак не могла. Поэтому дядя Юра, не опасаясь слежки, спокойно ходил есть. Последний его поход в «Эконом», случившийся накануне отъезда Хомяковых, едва не закончился трагедией.

11

Остап ненавидел Хомякова. Его ненависть невозможно было объяснить логически — это было стихийное, животное, космическое чувство. Из-за неправильного питания у Остапа снова разболелся бок. Бродяга ходил по помойкам и ел отбросы. Иногда ему случалось зажевать полиэтиленовый пакет. Пакеты не переваривались. Скопившись в рубце безобразным комом, они распирали бок и причиняли сильную боль Остапу, который при каждом взгляде на Хомякова каким-то иррациональным путём приходил к убеждению, что именно этот неприятный толстяк является истинной причиной его страданий.

Однажды, увидев, как интеллигент вышел из замка с хозяйственной сумкой, Остап тихо покрался за ним. Он проводил его до «Эконома», остановился в сторонке и замер, весь обратившись во внимание. Валера и Анатолий, знакомые алкаши у магазина, его приветствовали, но он к ним не шёл, он ждал. Вскоре дядя Юра покинул «Эконом» и воровато направился за поленницу. Остап осторожно двинулся за Хомяковым. Дядя Юра сел на бревно, разложил на толстых бёдрах клетчатый носовой платок и с довольным видом достал из мешка что-то длинное, завёрнутое в «Окуловские ведомости». Притаившийся в траве Остап вздрогнул от страшного подозрения: уж не является ли спрятанный в «Ведомости» длинный предмет бронзовой ручкой от дверей парадного зала — то есть антикварной ценностью, которую ночью при свете луны подло свинтил негодяй, под маской друга и родственника пробравшийся в замок, чтобы ограбить его простодушных обитателей?!

Остап яростно фыркнул. Хомяков в страхе поднял голову. Из высоких зарослей иван-чая к нему вышел старик, заслонивший своей крупной фигурой полуденное солнце Кулотино. Он смотрел презрительно и гордо. Его ноздри раздувались. Большая белая голова, мощная шея, мощный торс, стройные ноги были олимпийской стати. Облик Остапа поразил Хомякова — перед ним стоял не бомж, не бродяга, а величественный муж, античное божество, царь лесов и полей, увенчанный огромными золотыми рогами.

Испуганный дядя Юра что-то промычал, что-то проблеял невнятное. Остап топнул ногой, наклонил голову, разбежался и с такой силой ударил по поленнице, что она тут же начала осыпаться. Хомяков вскочил. Остап медленно повернул к нему голову. Его глаза метали молнии, из-под копыт вылетали искры. Тряхнув головой, он кинулся на генеалога. В этот страшный момент с дядей Юрой приключилась счастливая метаморфоза — он сбросил свой интеллигентский облик и с рычанием ухватил разгневанного зверя за рога. Остап повалил его спиной на поленницу, которая с грохотом упала, распугав посетителей «Эконома», и поставил копыта на поверженного врага. Он намеревался сейчас же предать его позорной казни, но ему помешали Валера с Анатолием. Они пытались оттолкнуть, оттащить Остапа от Хомякова, но у них ничего не получалось — мужики плохо держались на ногах и спотыкались о рассыпавшиеся поленья. Они кричали: «Ося, не надо, Ося!» Собрав все свои силы, Хомяков вылез из-под копыт и отбежал к магазину. Остап понёсся за ним. Дядя Юра снова схватил его за рога и, проявив недюжинную силу, пригнул его голову к асфальту. Остап завалился на бок. Он хрипел и брыкался, пытаясь встать.

В замке была тишина. Семён Иванович дремал на чердаке, мальчики читали, тётя Ася возилась, как мышь, в своей комнате, Анна Ивановна работала в залах. На следующий день Хомяковы уезжали к себе в Петербург. Тётя Ася решила купить плюшек, чтобы пить чай в поезде, взяла сумку, кошелёк и пошла в «Эконом». У магазина она увидела толпу взволнованных людей. Нина подбежала к ней, схватила за локоть и закричала в ухо: «Там ваш муж дерётся!» Бедная Хомякова растолкала галдящую публику. С ужасом глядя на сцепившихся в смертельной схватке борцов, она не сразу поняла, кто из них её муж. Оба были грязные, оба трясли бородами, оба тяжело дышали и смотрели друг на друга выкаченными глазами. «Я не могу его отпустить!» — кричал Хомяков. Из его носа текла кровь.

Привели полковника Алексея Петровича с ружьём. Это был высокий мужчина в майке, трениках, домашних тапочках, с гладко выбритым лицом и аккуратно зачёсанными назад волосами. Он приблизился к бьющимся и замер над ними в глубокой задумчивости. «Застрели его, что стоишь как столб, идиот!» — завопила Хомякова. «Не стреляй, Петрович, не надо!» — просили Валера и Анатолий.

Алексей Петрович постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл домой. «Свяжите ему ноги», — молил Хомяков. Кто-то побежал за верёвкой. Толпа волновалась и гудела. Тут полковник вернулся — уже без ружья, которое он, видимо, оставил дома. Алексей Петрович наклонился над Остапом и крепко ухватил его за рога. «Вылезай!» — скомандовал он Хомякову. Тот ослабил хватку и, убедившись, что мужчина крепко держит Остапа, поднялся на ноги. Шатаясь, он пошёл прочь, за ним поковыляла трясущаяся жена. Её окликнули Валера с Анатолием. В руках они держали хозяйственную сумку, заполненную всякой снедью: тут были огурчики, хлеб, кефир, коробочка плавленых сырков, икра мойвы в майонезе. Из «Окуловских ведомостей» выглядывала полукопчёная колбаса. «Сумочка вашего мужа! Оська, бандит, не дал ему покушать. Какой подлец, тварюга! Ну, мы ему покажем!» Кулотинские алкаши восхищались Остапом как никогда.

12

Лунной ночью Анна Ивановна сидела на ступенях винтовой лестницы в восьмигранной готической башне. В открытое слуховое окно лился аромат цветущего жасмина. Мерцали звёзды. Дул крепкий ветер, и лес вокруг замка таинственно шумел. Из флигеля доносились стоны Хомякова. Анна Ивановна, всхлипывая, утирала слёзы. Рядом с ней сидел Семён Иванович. Он нежно обнимал её, гладил прекрасные рыжие волосы, целовал руки и синий подол, упавший на чугунное кружево. Он ей говорил нараспев:

L’impur et fier époux que la chèvre desiré

Baisse le front, se dresse, et cherche le satyre.

Le satyre averti de cette inimitié

Affermit sur le sol la corne de son pié;

Et leurs obliques front lancés tous deux ensemble

Se choquent; l’air fremit; le bois s’agite et tremble.

Влюблённых коз супруг брадатый и зловонный

Сатира поразить напряг свой лоб наклонный.

Сатир, предусмотрев миг стычки роковой,

Стал против, упершись копытною ногой.

Наметились — и вдруг — лоб в лоб!

Удар раздался — и воздух застонал, и лес заколебался.

(Андре Шенье. Пер. В. Бенедиктова)

13

Машина была подана. Водитель вышел покурить. С наслаждением затягиваясь вонючей сигаретой, он разглядывал здание красного кирпича. Семён Иванович, запихивая чемоданы в багажник, рассказывал ему вкратце историю музея. Из флигеля медленно, словно под звуки траурного марша, вышли Хомяковы. Тётя Ася вела под руку хромающего мужа. Анна Ивановна несла за ними сумки. Владик сердечно прощался с Петей. Неожиданно, когда Хомяковы уже уселись в машину и последние слова были сказаны, к замку приблизилась парочка — бородатый мужичок в шляпе и Остап, ведомый им на поводке. Хомяковы с каменными лицами захлопнули дверцы машины и подняли стёкла. Они решили, что хозяин пришёл просить прощения за Остапа. Но не тут-то было. Мужичок набросился на них с руганью, в его глазах стояли слёзы. Он указывал на потёртую, в ссадинах морду Остапа, грозил кулаком, кричал про суд и милицию. Таксист сел за руль, повернул ключ, но авто мистически не заводилось. Вдруг Остап наклонил голову и кинулся к машине. Хозяин еле его удержал. Хомяковы заорали. Таксист из окошка бросил Остапу бутерброд, на который тот, впрочем, не обратил внимания, и, матерясь, снова начал заводить машину. Вскоре она затарахтела и поехала. «Красавец!» — сказал таксист, взглянув в зеркало на удаляющегося Остапа. Посмеиваясь и качая головой, он врубил на полную катушку любимое радио. Такси мчалось по солнечной дороге среди вековечных елей. «Белая стрекоза любви, стрекоза в пути...»

14

Как только Хомяковы скрылись с глаз долой, Семён Иванович побежал в дом, Остап тихо подошёл к своему излюбленному месту под окном Анны Ивановны и лёг в кущи незабудок, а его хозяин примостился рядом. Зазвенел хрусталь. Воронин вышел, сияя, с бутылкой шампанского, Петя нёс бокалы. Раздался хлопок, полился пенный поток. Все стали чокаться. Петя впервые пробовал шипучее вино с обильной пеной. Мужичок пригубил, но пить не стал. «Не для православных», — подумал он, но вслух ничего не сказал. Анна Ивановна побежала за водочкой, принесла ему полную стопку и нарезанную колбасу. «А вот у меня есть закуска!» — сказал мужичок, вытаскивая из кармана бутерброд таксиста. Увидев, что Остап нюхает бокал с шампанским, мужичок вылил ароматное вино в морщинистую чёрную ладонь. «Пей, Ося. Зачем ушёл из дома? Зачем бросил стадо? Соперников не любишь? Так ведь старый ты уже, Ося. Видишь, потёрли тебя мордой об асфальт».

ЭПИЛОГ

Зимой Марина Борисовна получила письмо от Юрия Хомякова. Он с радостью сообщал, что ценой кропотливого труда и бессонных ночей завершил, наконец, её летний заказ. Далее была выставлена кругленькая сумма и приведены банковские реквизиты, на которые следовало перевести деньги, для того чтобы он, Хомяков, смог ей выслать работу. Сначала Марина Борисовна растерялась, она не могла взять в толк, о каком заказе пишет этот человек. А потом принялась хохотать.

Семён Иванович женился на Анне Ивановне. Они обвенчались в кулотинской церкви. На свадьбе гуляло много народа. Марина Борисовна подарила Анне Ивановне старинные серьги с аквамаринами. Старушка Ксения Павловна Ландграф, внучка австрийского подданного стекольного мастера Генриха Ландграфа, вручила Ворониным расписную керосиновую лампу и корзину, полную стеклянных пасхальных яиц. Яйца были гладкие и гранёные: синие, красные, зелёные, белые, чайные, фиолетовые. Они волшебно сияли и лучились изнутри. Казалось, что в каждом столетнем яйце живёт Огненный Саламандр.

Воронин увёз семью в Бретань. Там Петя пошёл в школу, встретил новых друзей и незаметно выучил французский. У Пети очень интересная жизнь. Он много путешествует со своим любимым Семёном Ивановичем, помогает ему на раскопах, таскает огромный рюкзак и, конечно же, станет со временем хорошим археологом. Анна Ивановна родила рыжую дочку Машу. Маша Воронина любит повеселиться, пляшет по-бретонски и учится играть на арфе.

Остап прожил долгую жизнь. Семён Иванович назначил ему пенсию, которая исправно выплачивалась каждый месяц. Вместе с хозяином Остап приходил за деньгами на почту — в деревянный синий дом со скрипучим полом и железными круглыми печками. В очереди хозяин всем рассказывал, что раньше Остап работал охранником в клубе, осуществляя фейс-контроль, а теперь на старости лет получает от благодарного хозяина содержание. Остап терпеливо ждал его снаружи, слоняясь вокруг почты и заглядывая в окна с цветущей геранью.

Старику сделали руменотомию, достали ком полиэтилена из рубца. Остап стал спокойнее. Он не кидался больше на людей и машины. Он устрашал другим способом — просто вставал посреди дороги и стоял часами как каменное изваяние. Прохожие его обходили, чуть не падая в канаву. Машины объезжали. Когда Остап приказал долго жить, хозяин сообщил Воронину, что «осень его жизни была тёплой».

Дом Ворониных стоит на пустынном берегу. Холодное бурное море бьётся о серые скалы. Кабинет Семёна Ивановича завален стопками книг и мешками, в которых хранятся железяки, камни, осколки керамики. На широком письменном столе возвышается великолепный, до блеска отполированный череп с грозными рогами. Это Остап. Когда окна открыты, духи моря влетают с ветром в пустые глазницы и резвятся в гулком костяном алькове.

Бобылёво

Марианне и Элизе, с которыми всё обретает смысл

Да леса качались, да леса шумели.

Леса шумели. Шумели.

Андрей Белый

1

Осенью 2003 года мне довелось купить дом в глухой новгородской деревне. Моей дочке Мане исполнилось тогда три года. У неё было слабое здоровье — нервная, замкнутая, пугливая, она отставала от прочих детей. Её ровесники давно уже болтали, а она лишь мычала что-то невнятное. Я таскала её по врачам, возила к морю, но толку было мало — Маня плохо ела, быстро утомлялась и часто плакала. Я подумала, что, может быть, простая деревенская жизнь даст ей сил, что лес, свежий воздух и столь ясно ощутимый в деревне круговорот природы со снегом, дождём, травой, солнцем, жужжанием насекомых подтолкнут развитие ребёнка. Наш друг, отец Иоанн, посоветовал ехать к нему в Бобылёво — там, на холмах на границе с Валдайским заповедником стояло много заброшенных деревень, и можно было найти какую-нибудь избу, не успевшую ещё развалиться.

В конце сентября мы с Маней отправились на поиски дома. Скорый поезд довёз нас до Окуловки, а там встретил отец Иоанн на своём «Запорожце» цвета небесной лазури. Сначала мы ехали по трассе, потом свернули на просёлочную дорогу, и машинка, пыхтя и ругаясь, почухала в гору. «То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя», — приговаривал батюшка. Мне тогда уже захотелось остаться среди этого леса, золотой высоченной травы. И я почувствовала, что где-то здесь ждёт нас дом, в котором мы будем счастливы.

Изба отца Иоанна была просторной, светлой, с чистым полом, старенькими обоями, белыми занавесками, разноцветной геранью на окнах и стопками книг на письменном столе. Повсюду лежали старинные вещицы, которые батюшка выискивал в своём огороде с помощью металлоискателя. Когда-то давно на месте его дома находилось питейное заведение. Маня перебирала ржавые пуговицы, монеты, беззубые вилки, жестяные коробочки, кольца, крестьянские нательные кресты.

Отец Иоанн поселил нас в узенькой комнатке с полосатыми половиками на полу и железной печкой, которая возвышалась в углу, как античная колонна. Перед образами горели лампадки. Пахло ладаном. Мы сложили наши пожитки, выпили чаю и пошли осматривать окрестности.

Бобылёво оказалось маленькой деревней на вершине пологой горы. Внизу простирался бесконечный лес. Местные жители — всего-то два десятка человек — почтительно здоровались с батюшкой и со сдержанным любопытством разглядывали нас с Маней. Мы шли в окружении целой своры тявкающих собак. Что-то очень нежное было в облике этой деревеньки. Огромные жёлтые берёзы, искусная резьба наличников, тюлька на окнах, шум осеннего ветра, задумчивая лошадь, запах яблок и полный покой.

Олимпиада Алексеевна Бушуева, бобылёвская староста, сказала, что в соседнем Опечке продаются два хороших дома: их пожилые хозяева уехали жить к детям. Были в Опечке и другие пустующие дома, но, по её словам, покупать их не следовало, так как они давно уже заброшены и туда «наведываются». Кто именно «наведывается» в старые избы, мы так и не поняли. Олимпиада Алексеевна не хотела об этом говорить. Хромая, немощная, она сидела на железной кровати и задумчиво качала головой. На стене в большой раме было несколько старых фотографий. С одной из них на нас смотрело необыкновенно милое девичье лицо с сияющей улыбкой. И было подписано: «Липа». «Кто это?» — спросила я старуху. Но она только грустно вздыхала.

Мы направились в сторону Опечка, и тут моё внимание привлёк большой дом, возвышающийся над всей окрестностью. Он стоял особняком на полпути между Бобылёво и Опечком. Почерневший от времени, окружённый стеной сухого иван-чая, он казался необитаемым. Батюшка подтвердил, что в нём давно никто не живёт: хозяева умерли, а наследники не приезжают. Потом добавил, что все бобылёвские считают, что с этим домом «дело нечисто», а в Опечке и вовсе «поселился чёрт». По его же собственному мнению, дом этот очень даже хороший, люди там, видимо, жили добрые, а в Опечке если и водится чёрт, так это тётя Паня, которая делает плохой самогон и спаивает мужиков.

Пробравшись через заросли к дому, я нашла ржавое ведро и, встав на его днище, заглянула в окно, обрамлённое осыпающимся деревянным кружевом. Там я увидела довольно большую комнату. Свет лился в неё с трёх сторон, лучи встречались друг с другом и плясали на розовых с золотыми полосками обоях, на старом буфете, на стульях, на спинке железной кровати, на старом окладе в углу. Ещё там была белая русская печь. Эта удивительная комната показалась мне бесконечно родной и прекрасной. Она выглядела так, будто мы давно уже здесь живём, просто вышли в сад прогуляться и сейчас вернёмся обратно, — Маня заберётся на высокую кровать, я затоплю печку, сварю суп. Маня заскулила, что тоже хочет взглянуть. Я подняла её к окну, она прижалась лбом к стеклу и засмеялась.

У меня пропала охота смотреть избы в Опечке. Я попросила отца Иоанна найти владельцев этого дома и поговорить о продаже. Он съездил в сельсовет и выяснил, что единственный наследник — это некий Коля Иванов, который живёт в Окуловке и работает машинистом на поездах дальнего следования. Мы позвонили в Окуловку. Коля Иванов, парень с тихим голосом, очень удивился, что кому-то понадобился старый дом его дедушки. Судя по всему, он никогда в жизни ничего не продавал, и ему сделалось неловко. Он бормотал, что крыша там плохая, стена покосилась, а забор упал. Сетовал, что нет воды, чтобы купаться, — только пруд с лягушками в лесу. Коля долго мялся в нерешительности, потом предложил взять ключи, да и жить в Бобылёво сколько душе угодно. После некоторых препирательств этот трогательный человек всё же согласился продать дом и назвал очень скромную цену. Однако совершить покупку или хотя бы получить ключи мы могли только через неделю, потому что он куда-то срочно уезжал.

После того, как наше дело столь удачно и быстро решилось, отец Иоанн отправился в Иверский монастырь. Мы же с Маней остались одни хозяйничать в его в избе и ждать возвращения Коли.

2

Дни стояли тёплые, ветреные, пасмурные. По небу тянулись стаи гусей, кричащих серьёзно и жалобно. От этого прощания сжималось сердце. Мы гуляли по обезображенному вырубками и пьяными поджогами, но всё же прекрасному лесу. Среди нежного зелёного мха валялись бутылки и росли белые грибы. Много времени проводили на холме рядом с нашим будущим домом — всё заглядывали в окна, сгребали листья, спиливали мёртвые ветки в яблоневом саду. Подолгу сидели на трухлявой, вросшей в землю скамеечке под огромной ивой у крыльца. Смотрели на лесные туманные дали. Чёрная линия электропередачи, своими вышками резко разделяя пространство, так близко подходила к дому, что в сырую погоду был слышен треск проводов.

Внизу перед домом шла узкая асфальтовая дорога на Опечек и далее — в Кулотино. Один бобылёвец, рыжий полковник Борис, рассказал мне, что раньше по краям этой дороги стояло много домов, в которых жили большие семьи. Теперь лишь кое-где виднелись остатки фундамента да зарастающие травой и кустами пожарища. Этот Борис, то ли по батюшкиному наущению, то ли по собственному добродушию, взял над нами опеку. Он носил нам воду, колол лучину и учил, как обращаться с местным населением, а именно — делать своё дело и дружбы ни с кем не водить. Но мы и так всё время были одни, поскольку бобылёвские обитатели отличались застенчивостью, которая граничила с робостью, даже пугливостью. С нами вежливо здоровались, но и только. Знакомиться поближе никто не хотел, хотя чувствовалось, что наше появление и слухи о продаже дома взбудоражили деревню и стали предметом всеобщего обсуждения.

Впервые в жизни я очутилась в такой тихой и пустынной местности. Старые развалины и деревья над ними, которые раскачивал ветер, напоминали кладбище — мирное и грустное. Людей и машин мы почти не видели. Правда, по вечерам, на закате, мимо дома на холме проходил в сторону Опечка высокий худой мужчина в грязной белой рубашке. Он пошатывался, разговаривая сам с собой, его небритое лицо было несчастным, измученным. Маня пыталась обратить на себя его внимание, мыча из-за калитки какие-то приветствия, но он, казалось, нас не замечал и стремительно удалялся, тая в осенних сумерках. Над полями поднимался густой туман. На небо выползала огромная жёлтая луна.

Нам было уютно в домике у отца Иоанна с его простым бытом и большой библиотекой. Я топила печку, пекла яблочные пироги, рассказывала Мане про Одиссея и Синдбада Морехода. Она, конечно же, ничего не понимала, но с удовольствием прижималась ко мне и смотрела, как горят дрова и улетают искры в чёрный дымоход.

Прошло несколько дней нашей бобылёвской жизни. Отец Иоанн всё не возвращался, его задерживали важные дела в монастыре, и это почуяли огромные наглые крысы. Они прогрызли стены в углах, сделали подкопы, устроили норы и принялись совершать набеги на кухню и кладовую. От них не было спасения. Толстые серые твари шныряли под ногами и воровали наши драгоценные запасы еды. Магазинов в округе не было, приезжала лишь автолавка раз в неделю, и я очень боялась за картонные коробки с молоком, за сахар, муку и макароны. Крысы сбрасывали с полок склянки с крупой и устраивали пиршества.

Ночами они не давали мне покоя: шумели, безобразничали, скреблись за обоями прямо над головой. Я плохо спала. А однажды, задремав, вдруг проснулась от непривычной тишины и странной тяжести на животе. Огонь в печке погас, в комнате было темно. Я пошевелилась и услышала, как на пол соскочила моя кошка Нюша, пригревшаяся, по своему обыкновению, в постели. Но тут я вспомнила, что Нюша давно умерла, и поняла, что это на меня вскарабкалась огромная крыса, может быть, даже многоголовый крысиный король или крысиная королева, оскорблённая до глубины души моей скупостью, — ведь я спрятала всё съестное в железные банки, а крышки придавила камнями. Маня спала у меня под боком, я зажгла свет и в беспокойстве взглянула на её лицо, ибо все ужасы истории принцессы Пирлипат живо встали передо мной. Дело в том, что хоть крёстные феи и не спешили дарить моей дочери ни светлого разума, ни телесных сил, она с рождения была наделена красотой. К счастью, крыса не побеспокоила ребёнка — носик спокойно сопел, глаза были закрыты, на губах бродила улыбка. С тех пор лампа у нашей кровати по ночам всегда горела.

Узнав о беспорядках в избе у отца Иоанна, Борис, как человек военный, приступил к решительным действиям. Он принёс нам своего кота и разложил в подвале ядовитую приманку. Крысиное войско отступило, но тут судьба послала мне другое испытание.

В течение нескольких дней у дома на холме часто слышалось неведомо откуда доносящееся жалобное блеяние. Погода портилась, ветер выл, деревья шумели, теряя листья. Иногда блеяние умолкало, а иногда вновь становилось отчётливо слышным. Мы обшаривали заросли молодых берёз вокруг дома, думая встретить потерявшегося козлёнка, но там никого не было. А потом странные звуки прекратились, и моя тревога на время прошла.

Между тем отец Иоанн слал нам дружественные смс из монастыря, обещая скорое возвращение. Появился и тихий голубоглазый Коля Иванов. Он прибрел из Окуловки по старой железной дороге, которая, соединяя между собой большие населённые пункты, уходила куда-то на Неболочи. Деревни по большей части были заброшены, и в поезде уже никто не нуждался, но иногда он всё же ходил — пару раз мы слышали, как в лесу раздавались свистки и стук колёс. Коля передал мне увесистую связку ключей, мы с трудом открыли ржавые замки и наконец-то вошли в дом.

В сенях не было потолка — высоко над головой маячили стропила. Изнутри стало видно, что крыша когда-то была драночной, и на старую дранку хозяева положили шифер. Это было роскошью: остальные бобылёвские дома покрывал простой рубероид. Сени были заставлены сундуками, прялками, ухватами, горшками, пустыми рамами и прочим старинным добром.

Большая комната и кухня с печкой оказались в точности такими, как я себе их представляла, заглядывая в окна, — чистыми, удобными и непостижимо родными. Коля показал нам кладовые, сарай, дровяник, набитый поленьями, и повёл в заросшую сухой травой низинку под домом, где находился колодец.

Это было трухлявое строеньице, нуждавшееся в срочном ремонте. Дверца отсутствовала. После двух недель бобылёвской жизни я понимала, что состояние колодезной воды — немаловажная деталь деревенского быта. Я с интересом заглянула в тёмную глубину и в ужасе отпрянула назад — дверца плавала на поверхности, а на ней лежал труп козла, вперившего мне в лицо белёсые мёртвые очи. «Что там? Что там?» — закричал Коля, боясь посмотреть в страшный колодец, но я уже бежала, подхватив Маню, к дому.

На выручку опять пришёл Борис. Он хладнокровно выслушал меня и попросил в течение двух дней не гулять в низинке. Потом, вооружившись верёвкой, насосом, щётками, банками с чем-то белым, устранил козла, откачал воду и вычистил колодец. Перепуганный Коля ему помогал.

Так началась моя жизнь в новом доме. Его надо было привести в порядок. Кроме старой деревенской утвари, которую я вытаскивала из чёрных углов и бережно оттирала от пыли и паутины, в избе скопились горы тряпья и никому не нужного барахла. Всё это надо было отнести на помойку или сжечь. Я работала, не покладая рук. Маня была предоставлена сама себе, но она не скучала. Я стала замечать, что новая обстановка действует на неё благотворно — ей всё было интересно, она стремилась участвовать в происходящем, например таскать дрова, месить тесто, разбирать кладовые. Она разрумянилась и ела превосходно. Только вот кричала по ночам: всякий раз после полуночи заходилась на несколько минут. Надо сказать, что эти крики начались сразу после её рождения. Бедный ребёнок смотрел в пустоту испуганными глазами и вопил, как будто перед ним собралась толпа ухмыляющихся демонов. Я не знала, чем ей помочь.

3

Итак, дому нашему было по меньшей мере сто лет. Его жилую половину неоднократно и любовно ремонтировали: под розовыми с золотом обоями скрывались голубые с чёрным рисунком, красные с белым, зеленоватые и какие-то ещё. Двери и пол в потёртых местах тоже проявляли слои различной краски. Их число, наверное, выдавало, сколько раз в этом доме играли свадьбу. А вот хозяйственная часть состояла из двух сырых тёмных комнат с бревенчатыми стенами и запахом тлена. Там была огромная старая печь, которая совершенно развалилась. Я наняла трёх рабочих, чтобы её разобрать и освободить пространство. Мужики принялись за дело. Всё утро они таскали мешки с кирпичным крошевом и кусками глины. Постепенно обнажалась сложенная из мощных брёвен стена за печкой...

Я готовила обед на кухне, когда услышала возгласы и топот; в окно увидела кинувшихся из дома мужиков. Испуганно озираясь, они сгрудились и нервно задымили папиросами. Я спросила, что случилось. Рабочие посмотрели на меня со страхом и сомнением. Один из них сказал: «А прежняя хозяйка-то была ведьмой!» Они попросили рассчитаться с ними и ушли, не переступив более порога дома. Даже инструмент кое-какой забыли.

Я собиралась с духом, чтобы пойти в кладовую и провести следствие. Было страшно. Тут в кладовой раздался грохот, а затем послышалось тихое пение. Это был Манин голос. Я влетела в дом. Ребёнок, весь в пыли, стоял у старинного буфета и вытаскивал с нижних полок какую-то посуду. Маня выводила довольно красивую мелодию, но слова были непонятны. Что-то вроде «Васе велися бо-о-онька».

Стена, которая раньше пряталась за печью, теперь открылась. Она была вся утыкана большими ржавыми гвоздями. На них болтались десятки каких-то непонятных кругляшков. Под потолком были протянуты верёвочки, на которых висели пучки сухих трав и тряпочки с узелками. Я сняла с гвоздя один кругляшок. Это было рыльце. Высушенный свиной пятачок.

4

В комнате у Олимпиады Алексеевны пахло характерным старушечьим запахом, который мне знаком с детства и всякий раз волнует меня, напоминая о чём-то совершенно забытом. Это странно, потому что у меня никогда не было бабушки. Букет такого запаха состоит из ароматов корвалола, валерьянки, печенья, старых чулок, нафталина и мыла.

Мы пили чай. Олимпиада Алексеевна рассказывала о своей жизни. Её отец был директором завода, партийным деятелем. Она тоже занимала руководящие должности и неоднократно выбиралась в местные депутаты. Олимпиада Алексеевна несколько раз выходила замуж. Всех мужей она пережила, детей у неё не было. На железной кровати с шишечками она спокойно и грустно поджидала смерть, говорила о ней, как о старой подруге, которая скоро придёт.

Нетрудно догадаться: я напросилась в гости к бобылёвской старосте, задавшись целью выведать, что за люди жили в доме на холме. Но Олимпиада Алексеевна большей частью говорила о себе, сказала лишь, что хозяйкой нашего дома была Марья Ильинична — Колина бабушка, которая родилась и жила там всю жизнь, померев десяток лет назад в очень преклонном возрасте. Построили дом её родители по фамилии Журавлёвы. Больше из Олимпиады Алексеевны выжать ничего не удавалось. Ей явно не хотелось обсуждать бывших хозяев дома, она упорно переводила разговор на другие темы. Наконец моё терпение и любопытство дошли до предела, и я прямо её спросила, не занимались ли в этом доме колдовством. Старуха испуганно ответила, что о подобных делах знать не знает и ведать не ведает, однако прибавила, что в Кулотино доживает свой век некая Анисья Петровна, близкая подруга Марьи Ильиничны, которая, если что нужно, расскажет.

Наконец-то приехал отец Иоанн. Мои рыльца его развеселили. Историю с колдовством он, как человек просвещённый, всерьёз принимать не хотел, однако торжественно освятил дом в присутствии Коли, Бориса и нас с Маней. Что касается Коли, то стена с гвоздями и рыльцами ввела его в полный ступор — ничего подобного он в жизни не видел. Бабушку свою, Марью Ильиничну, он очень любил и всё вспоминал, как она лечила его, маленького, травами и приговорами. Это давало повод надеяться, что если Марья Ильинична и была колдуньей, то доброй, и вреда никому не чинила. Коля силился вспомнить колдовские слова, которые бабка твердила, когда он лежал, простуженный, в кровати. Он всё ходил и бормотал:

Через ножик вино переливаю,

От раба Николая прочь ангину отрезаю.

5

Шло время. Я приводила в порядок дом — что-то мыла, что-то красила, жгла в саду ненужный хлам. Вскопала землю под окнами, посадила луковицы тюльпанов, нарциссов и, мечтая о том, как они распустятся весной, не верила своему счастью.

Приближался октябрь. Отец Иоанн опять уехал. Мы остались одни и, бывало, целыми днями никого не видели, кроме тощего пьяницы, — он каждый вечер проходил мимо нашего дома в сторону Опечка. Но вскоре кое-кто стал часто к нам наведываться. Первое её появление мне запомнилось надолго. Ну и нагнала же она страху! Была полночь. Маня спала, как водится, у меня под боком. Я смотрела в тёмное окно, слушала шум дождя и думала о чём-то нехитром — наверно, о каких-нибудь преобразованиях в домашнем хозяйстве.

Вдруг в сенях послышался жуткий грохот. Кто-то скрипел дверцами старого шкафа, заменявшего нам холодильник, стучал, прыгал и ронял предметы. У меня кровь отхлынула от сердца — что же это там за зверь такой? Что за грабитель? Мне вспомнился рассказ Коли о том, как его дедушка прихлопнул дверью крысу, которая была так велика, что, дохлая, едва помещалась в двенадцатилитровое ведро. Но даже очень большая крыса не смогла бы наделать столько шума.

Я вышла в тёмные сени и крикнула: «Кто там?» Шум затих. Дрожащей рукой пыталась нащупать выключатель, и тут увидела наверху, у входа на чердак, два страшных зелёных огня — два злобных глаза вурдалака. Наконец зажёгся свет. Кошка была большой, огненно-рыжей. В зубах она держала добычу — мешок с творогом и сыром. Воровка замерла, пристально глядя на меня. Я вернулась в комнату, налила в блюдце сметаны и снова вышла в сени, надеясь совершить обмен. Полезла по лестнице на чердак. Тут кошка скакнула в темноту и исчезла вместе с мешком.

Я недолго оплакивала потерю. На чердаке — а там я оказалась впервые — нашлось множество сокровищ, главными из которых были настоящий ткацкий станок, веретёна, прялки и мотки разноцветной шерсти. Ещё там валялись пыльные рамы с фотографиями старухи в чёрном платке, старика в полосатом пиджаке и двух молодых женщин, одна из которых — светловолосая, с косой через плечо — так насторожённо глянула на меня при свете фонаря, что стало не по себе. Судя по всему, это были Колины предки. Я решила отдать ему портреты. А мотки и веретёна перенесла в комнату — для Маниного развлечения.

На следующий день кошка снова пришла. Она спокойно сидела на старой скамейке под ивой и внимательно смотрела на нас умными глазами. Мы предложили ей каши, но она от неё отвернулась. «Видимо, наелась творогом», — решила я тогда, однако вскоре нашла за домом украденный ночью мешок. Хранившиеся в нём продукты не были даже надкушены.

С тех пор кошка появлялась каждый день. Она по-хозяйски разгуливала по всем комнатам. Любимым её местом была печка. Она запрыгивала на неё и делала вид, что дремлет, но на самом деле зорко следила за тем, что происходит в доме. Эта рыжая тварь ничего не хотела есть — отвергала все наши подношения. Наверное, она питалась мышами. Мы часто видели, как она с хищной мордой проносится по саду.

6

Прошёл месяц. Маня очень изменилась. Новый дом стал ей родным. С русской печки, как с дозорной башни, она оглядывала свои владения. Несмотря на то, что кроме меня да отца Иоанна единственным её другом и собеседником была кошка, она стала быстро взрослеть. Девочка всё время что-то говорила на своём, не очень мне понятном, языке, что-то напевала и, главное, начала прекрасно рисовать. Она рисовала беспрерывно, я не успевала снабжать её альбомами — за ними мы ездили в окуловский универмаг. К счастью, на чердаке нашёлся чемодан с рулонами старых обоев. Постепенно разворачивая очередной рулон, Маня покрывала его видами нашего дома, который в её воображении был каким-то готическим замком с причудливыми архитектурными деталями и фантастическими растениями вокруг. Рядом с домом всегда помещалась рыжая кошка огромных размеров с раскрытой зубастой пастью. Она казалась стражем этого замка. Маня рисовала и меня — с улыбкой, кудрями и трехпалыми тонкими ручками, и отца Иоанна в чёрном одеянии, из-под которого торчали большие ботинки. Также на рисунках встречались два загадочных образа: женская фигура в длинном платье, с длинными волосами и мужчина в широких брюках и рубашке с большими пуговицами. Я никак не могла понять, кто эти двое и почему моя дочь с таким упорством их рисует, будто хороших знакомых. Но вскоре один из персонажей разъяснился: это был пьяница, проходивший мимо нас каждый вечер.

Мы сидели на скамейке под ивой, а он, как обычно, брёл, пошатываясь, по дороге. Заметив его, Маня побежала в дом, вынесла рисунок, изображающий человека в брюках, и протянула через забор. Мужчина приблизился, взял подарок и что-то проговорил глухим жалобным голосом. Я в некотором беспокойстве подошла к ним, чтобы увести ребёнка. Человек посмотрел в мою сторону, и тут я разглядела его лицо вблизи. Оно было ужасно. Мужчина вовсе не был пьян. На меня смотрели совершенно трезвые глаза. Однако в них стояла жуткая тоска, а худое, землистого цвета лицо кривилось, как будто от боли, — но это он улыбался. Его черты казались довольно красивыми — нос с горбинкой, высокий лоб, глаза большие. Тело было тощим — прямо скелет. Судя по всему, этот человек был серьёзно болен. Он сильно заикался. «А я ж-жил в Оп-печке, т-теперь не живу больше», — это всё, что он мне сказал. Потом всхлипнул, утёр ладонью глаза и побрёл дальше. И тут я увидела, что у него нет руки, — один рукав грязной рубашки безжизненно висел.

7

Приближалась зима. Ночью случались заморозки, и утром трава хрустела под ногами. Бурый лес стал сизым. Иногда выглядывало солнце, кусты покрывались сверкающими каплями, а от земли поднимался запах прелых листьев. Но к вечеру холодало, наступали тени, и дом, и сад тонули во мгле. Мне становилось немного страшно — одной с маленьким ребёнком — на этом холме, открытом всем ветрам. И хоть нашего покоя никто пока не тревожил, я всё же запирала двери на старинные кованые засовы и поджидала с нетерпением, когда вернётся отец Иоанн: он опять уехал из деревни по своим церковным делам.

Однажды утром я проснулась от того, что Маня колотит ладонью в окно и кого-то зовёт. Сначала я подумала, что по саду бегает кошка, но потом мне показалось, что мимо окна прошёл какой-то высокий человек. Раздался негромкий стук в дверь. Я вышла в сени, спросила: «Кто там?», но ответа не получила. Открывать, конечно же, не стала и вернулась в комнату, чтобы из окна посмотреть, кто это ходит. У крыльца никого не было, зато на скамейке под ивой что-то лежало. Я всё-таки вышла на улицу и с изумлением обнаружила следы босых ног, а на скамейке — два старых женских ботинка. Самое неприятное было то, что эти ботинки я уже видела. Знаете где? На моём собственном чердаке, куда пробраться можно было только через сени, по лестнице, прислонённой к стене. Неужели кто-то ходит по дому без моего ведома? День я провела, ломая голову над тем, как объяснить это странное явление. Мне стало тревожно.

Ночью в Бобылёво прилетел холодный ветер, и, хоть щели в окнах были у меня по всем деревенским правилам замазаны замазкой, по комнате потянули сквозняки. Мы с Маней пошли спать на печку. После полуночи ребёнок, как обычно, пробудился с криком, поплакал, потом задремал. Мне не спалось. Ветер гремел старым шифером по крыше, и мне всё казалось, что по чердаку кто-то ходит. Я позвонила отцу Иоанну, чтобы поделиться своими страхами. «Да кому вы нужны!» — сказал он заспанным голосом. Это меня несколько успокоило, я легла рядом с дочерью, задёрнула занавески над печкой, чтобы не уходило тепло, и постаралась заснуть. Мне снилось, будто я в Бахчисарае, в ханском дворце, стою у фонтана. Только вода в нём не капает, а льётся шумной струёй.

8

Я проснулась утром. Было уже светло. Маня спала рядом. Кто-то ходил по комнате. Передвигал предметы, тихонько клацал вёдрами и, кажется, лил воду в железный таз. Я рассматривала синие цветочки на занавесках. Они расплывались от слёз. Я плакала, но отчего именно — сложно сказать. Не от страха, не от удивления. Просто было очень жаль. Кого? Себя, ребёнка. Всех жаль.

В дом пришла какая-то женщина — её шаги были лёгкими, она что-то говорила, негромко напевала нежным голосом и, судя по звукам, ловко хозяйничала на кухне. Было ясно, что в комнату с закрытой изнутри на крюк дверью она пробралась довольно диким способом — проникнув с улицы в подвал и выйдя через люк, который находится в полу около печки. Пути другого я для неё придумать не могла. Зачем же она пришла? Может быть, это Колина родственница, которая не знает, что дом продан? Но нашего-то присутствия она не могла не заметить!

Я собиралась с духом, чтобы слезть с печки и познакомиться с гостьей. Отодвинув занавеску, увидела, что посреди комнаты, около стола, стоит высокая костлявая женщина с длинной растрёпанной косой и босыми грязными ногами. Она была одета в ветхое платье и дырявую кофту. У неё было красивое лицо с острыми от худобы скулами, большие глаза, маленький прямой нос. На столе стоял таз с водой, и в нём она стирала Манины штаны и куртку. Я ей громко сказала: «Здравствуйте! А вы кто?» Она посмотрела в мою сторону, но как бы сквозь меня, и, не ответив, продолжила тереть мокрую одежду. Не зная, что предпринять, я задёрнула занавеску и решила подождать, когда она уйдёт.

Женщина повозилась со стиркой, потом подошла к печке и остановилась, как будто в нерешительности, — сквозь ткань я видела очертания её головы. «Наверное, собралась уйти через подпол», — решила я. Но не тут-то было: синие занавески вдруг распахнулись, незнакомка протянула свои длинные руки к спящей Мане, ухватила её и потянула с печки.

«Иди ко мне, доченька, я тебя вылечу», — сказала она тихим ласковым голосом. А на меня не обращала никакого внимания, будто меня здесь и не было. Я не знала, что делать, и, замерев, ждала развития событий. Маня проснулась. Я была уверена, что она сейчас заорёт при виде незнакомой тётки и вырвется у неё из рук, но этого не произошло — она прикрыла глаза и снова задремала, наверно, думая, что всё это сон.

Далее было вот что. Женщина поднесла Маню к окну и подняла навстречу разливающимся красным лучам — солнце вставало. Потом вышла на середину комнаты и легонько постучала Миниными ножками по бревну, на котором держатся потолочные доски. Затем поднесла ребёнка к двери и произнесла, кажется, такие слова:

Зоря, зоряница, красная девица,

Перво зоря Марья, а вторая — Дарья,

Третья Софея, всех мудренее,

Дай нашей Манечке сон-угомон, доброе здоровье.

Пусть ваш мальчик плачет, а наша девочка спит.

Аминь.

Она плюнула три раза через левое плечо, отнесла Маню на кровать, закутала в какой-то платок и застыла, вглядываясь в её лицо. Потом подошла к двери, сняла крючок и вышла вон из комнаты. Ребёнок спал. В тазу мокла одежда. Я кинулась к окну, чтобы проследить, куда теперь пойдёт моя странная гостья, но никого не увидела. А в сенях обнаружила, что двери, ведущие на улицу и в кладовые, заперты изнутри.

Раз женщина не вышла из дома, значит, она могла находиться только в одном месте — на чердаке. Я вернулась в комнату, взяла триста рублей и с этими деньгами полезла по лестнице на чердак. «Зачем?» — спросите вы. А вот зачем: я решила, что там ютится какая-то местная сумасшедшая, о существовании которой мне никто не удосужился сообщить, что она, скорее всего, не буйная, не опасная, очень бедная и нуждается в помощи. Я собиралась дать ей денег, предложить тёплую одежду, наконец, сходить к её родственникам и поругать их за то, что они плохо о ней заботятся... Но на чердаке меня встретили лишь Колины предки, тихо стоящие в своих пыльных рамах, знакомая пара женских ботинок, вновь перебежавших со скамейки на чердак, и рыжая кошка, которая с урчанием вылизывала лапу.

Посмотрев внимательно на старые фотографии, я обнаружила, что женщина была странным образом похожа на одну из Колиных родственниц — то же лицо, такие же заплетённые в косу светлые волосы и одежда годов пятидесятых. Можно было предположить, что моя гостья действительно является Колиной родственницей, скажем, двоюродной сестрой, и этим объясняется её сходство с портретом, на котором могла бы быть её бабка. Но как же объяснить её исчезновение из запертого дома? И появление в моей комнате? Осмотрев наружный вход в подпол, я пришла к выводу, что им не пользовались много лет: дверца вросла в землю, и на ней висел ржавый замок.

Судя по Маниным рисункам, незнакомка приходила уже не раз, только я её почему-то не замечала. Может быть, в этом большом старом доме есть неведомый мне потайной лаз, через который женщина к нам пробирается? Дырка в крыше? Вынимающееся бревно в стене? Я старалась найти рациональное объяснение тому, что произошло, но это было непросто. Отец Иоанн на звонки не отвечал. Я позвонила Коле, рассказала о случившемся. Он заверил, что никаких сумасшедших родственников, слава Богу, не имеет, а что касается фотографий на чердаке, то это, должно быть, прадедушка и прабабушка, построившие дом на холме, а две девушки — это их дочки: бабка Марья Ильинична со своей померевшей в молодости сестрицей Анной.

Развесив на улице мокрую Манину одежду, а заодно и пыльный дырявый платок, в который гостья перед уходом закутала ребёнка, я пошла к Олимпиаде Алексеевне. В её комнате пахло мочой и лекарствами. Старуха плохо себя чувствовала — она охала, лёжа в постели под старым кружевным покрывалом. За ней ухаживала соседка, такая же старая и одинокая, с трудом передвигающая ноги. Я попробовала было подступиться к ним с расспросами, но тут же пожалела: услышав о появившейся в моём доме странной босоногой женщине, бобылёвская староста упёрлась глазами в стену и погрузилась в молчание, а её товарка, вытаращив глаза, принялась громко ругаться. Она голосила: «Да когда же её Бог-то приберёт?! Да когда ж она в могилу-то уйдёт?!» Маня испугалась крика и потянула меня на улицу. Так я выяснила, что гостью мою здесь знали, боялись и не любили. Но кто она — оставалось загадкой.

Мы направились к Борису. Он работал у своего дома — чинил забор. Беседа с этим человеком приняла неожиданный оборот. Я рассказала ему о мистическом появлении незнакомки, которая носила Маню по комнате, плевала через плечо и затем исчезла неведомо куда, о том, что староста со своей подругой знают её и не любят и что мне страшно идти домой. Полковник внимательно меня выслушал. Он ответил, что по деревням странного народа ходит много — и бомжи, и те, кто в розыске, и освобождённые от заключения, и сумасшедшие. Старух, по его мнению, слушать не стоит — они народ тёмный, верят во всякую чертовщину, — а при появлении подозрительных незнакомцев надо сразу же ему, Борису, звонить. Затем он мне предложил переехать в его дом в качестве законной супруги, коротать с ним свой век и ничего не бояться.

Борис обладал множеством достоинств. Он был порядочным, смелым, спокойным, сердечным и снисходительным к дамским слабостям. Но при этом — страшно узколобым и в положительности своей бесконечно скучным. Он не любил нищих, богатых, художников, музыкантов, бродячих животных, иностранцев, носил спортивный костюм и выступал за смертную казнь. Мы были безнадёжно далеки друг от друга. Я поблагодарила его, сказала, что хочу жить одна, и, взяв Маню за руку, побрела к нашему дому.

Впервые я приближалась к нему с тяжёлым сердцем. Что там нас ждёт? Какие испытания готовятся? Имею ли я право туда возвращаться, не подвергаю ли опасности ребёнка? Мы остановились в сотне шагов от дома. Маня ползала по большому валуну у обочины дороги и собирала в букет сухие стебельки. Я вглядывалась в окна, пытаясь понять, что же происходит там, внутри. Время шло. Солнце спряталось за облачную пелену, подул ветер. Надо было на что-то решаться — идти домой либо возвращаться к полковнику. И тут я заметила, что в доме зажёгся свет, а из трубы пополз дым.

Подозревая, что гостья прячется в доме, я не стала закрывать дверей — пускай уж ходит по-людски, не просачиваясь сквозь стены, не пробираясь через дымоходы и ещё чёрт знает как! Женщина явно отметила этот знак внимания — ботинки с чердака перебежали на крыльцо, в печке горел огонь, на столе стоял чугунок, полный очищенных и нарезанных овощей. Но никого не было видно. Я подошла к лестнице, ведущей на чердак, и крикнула: «Идите, пожалуйста, к нам! Поешьте с нами!» Ответа не последовало. Я вернулась в комнату и стала готовить ужин. Вечером Маня, как обычно, рисовала, я сидела в кресле, прислушиваясь, не ходит ли кто по дому. Укладываясь спать, двери снова не заперла («не заложила», как говорят бобылёвцы), чтобы не задавать себе мучительных вопросов, если гостья появится снова. А в сенях около лестницы оставила на видном месте триста рублей.

Заснуть мне было сложно. Я прислушивалась к звенящей тишине. Её нарушала лишь муха — перепутав времена года, она настырно билась в картонном колпаке настольной лампы, которую я решила оставить горящей. Это была редкая ночь, когда Маня не кричала. Правда, она проснулась, но не заплакала — полежала минуту с открытыми глазами и тихо уснула. Я же, напротив, долго бодрствовала и задремала лишь к рассвету.

9

Я проснулась, когда было уже светло, и снова — от шума на кухне. Господи, помилуй! Опять она. Отодвинув занавеску, я наблюдала за происходящим. Тощая наша подруга в дырявой кофте усердно хлопотала по хозяйству. Она сосредоточенно перемывала чистую посуду, наводила, звеня ложками, свой порядок в буфете, тёрла мокрой тряпкой пол. При этом она то пела, то шептала, то громко читала какие-то странные стихи, вероятно, местные заговоры: «Встану я, раба Анна, благословясь, выйду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, во чистое поле. Смотрю я: идёт дед стар, под ним конь карь. Пил конь сталь, у раба Петра кровь перестань. На кровяную рану, пеленую ризу. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!»

Женщина без конца твердила заклинание, плюя через левое плечо. Она вздыхала, всхлипывала и утирала слёзы, которые струились по худому лицу. Я подумала, что, может быть, её так и зовут — Анна, и громко произнесла это имя. Гостья замерла, повернула голову и посмотрела прямо мне в глаза. Потом, сорвавшись с места, подбежала к печке и ловко на неё забралась — прямо ко мне на одеяло! Она наклонилась к моему лицу и тревожно сказала: «Надо деточку лечить!» У неё не хватало многих зубов, а изо рта пахло гнилью. Она осторожно потащила спящую Маню с печки. Я не стала ей препятствовать: привидениям и сумасшедшим лучше не перечить. Гостья повторила те же странные действия, что совершила уже вчера: подержала ребёнка у окна, постучала ножками по балке, поднесла к двери и пробормотала:

Заря-заряница, красная девица,

По полю гуляла, детей собирала.

Твои дети плачут — гулять хочут,

Мои дети плачут, спать хочут.

Младенцу Марии дай сон и угомон.

Не я помогаю, не я пособляю. Пособляют святая Богородица и сам Иисус Христос, Михаил Архангел по сей час, по весь приговор, по моё смертное слово, во веки веков — аминь!

Затем она снова поплевала через плечо, завернула ребёнка в платок и, оставив на кровати, вышла вон. Я побежала за ней. Хлопнула входная дверь. Выскочив на улицу, я увидела, что она идёт в сторону Опечка, а впереди её поджидает наш безрукий знакомец. С крыльца я смотрела, как эти странные люди медленно, будто больные, шли по щербатой асфальтовой дороге среди лысых полей и холмов. Был тихий холодный день, светило мутное солнце, на сухую траву, кружась, опускались редкие снежинки. Он был в своём пиджаке и белой рубашке, она — в ботинках на босу ногу и в кофте с дырками. Они казались в точности такими, как их изображала Маня.

Порывшись в старых, ещё не разобранных сундуках Колиной бабушки, я нашла тёплые вещи: валенки, чёрное пальто, ватник, пропахшие нафталином чулки, шарф, пилотку со звездой, ушанку. Надо было отнести всё это на чердак, чтобы Анна при случае смогла выбрать что-нибудь подходящее для себя и своего безрукого друга. Взяв в охапку тряпьё, а также деньги, которые наша гостья упорно не хотела принимать, я полезла на чердак. Раскладывая одежду недалеко от портретов, я заметила, что одна рама пустует. Фотография женщины с косой исчезла.

Вечер я провела в сильном волнении и даже подумывала, не уехать ли в город. От отца Иоанна не было известий, а я нуждалась в помощи, в поддержке, в утешении. Чтобы немного развлечься, я решила послушать на нашем старом магнитофоне Эллу Фицджеральд и почитать подаренные мне отцом Иоанном дневники Миклухо-Маклая, который родился в здешних краях, недалеко от Окуловки. Батюшка очень любил Маклая и призывал в общении с местными мужиками руководствоваться именно теми золотыми правилами, которые путешественник выработал, живя среди папуасов. Правила же эти таковы: всегда будьте спокойны и веселы, ни в коем случае не показывайте, что вам страшно. Избегайте излишнего дружелюбия, и главное — никакой агрессии. Будьте свободны в выражении ваших желаний и умейте в трудную минуту как бы ненароком удивить, поразить папуаса. Только тогда вы сможете мирно сосуществовать с жителями деревень Горенду, Бонгу и Гумбу, Опечка, Подберезья и Топорка. Глаза мои слипались. В полудреме я читала, как Маклай гулял по лесным тропинкам и знакомился с дикарями. Он был мудрым, смелым, весёлым. Хохотал, глядя на воинственные прыжки темнокожих жилистых бородачей, испуганных его появлением. Находясь под прицелом десятка копий, ложился спокойно на землю и засыпал, ибо «если уж суждено быть убитым, то всё равно, будет ли это стоя, сидя, лёжа на циновке или же во сне».

Советы путешественника пришлись кстати. Меня разбудил сильный стук в дверь. Кто бы это мог быть? Явно не наша гостья — она обходилась без подобных церемоний. Неужели вернулся отец Иоанн? Я распахнула дверь в кромешную тьму. Приглядевшись, увидела странные качающиеся силуэты, но то были не привидения. От привидений перегаром так не пахнет. На моём пороге нарисовались два косматых папуаса из Опечка — Валерка и его брат Анатолий.

Мы были плохо знакомы, лишь пару раз здоровались издали. Батюшка люто ненавидел этих пьяниц, циников и лентяев. Их бедные козы, коровы и лошади, грязные и исхудавшие, бродили по лесам и болотам в поисках пропитания. Холодными ночами они пробирались в бобылёвские сады и сараи, чтобы поглодать яблоневую кору и спрятаться от ветра. Отец Иоанн время от времени ходил к мужикам, чтобы поругать их за жестокое обращение с животными. Но наглецы лишь ухмылялись в ответ и говорили, что хотят вывести новую породу скотины, устойчивую к голоду и холодам.

Валерка и Анатолий находились в той степени опьянения, когда любовь ко всему человечеству могла в любой момент обернуться ненавистью, но раз уж дверь была открыта, следовало пригласить их в дом.

Мужики вошли в комнату, поклонились Мане, которая невозмутимо рисовала что-то на рулоне обоев с золотыми розами, и прогудели: «А мы к вам на огонёк, знакомиться!» Было странно, что они только сейчас пришли знакомиться, ведь в Бобылёво мы жили третий месяц. На их бородатых рожах животный страх сменялся животным же весельем. Судя по всему, они явились сообщить мне нечто исключительное и неприятное, но топтались на месте, не зная, с чего начать. Я предложила им кофе. Они выпили по чашке и попросили сделать музыку громче. Минут десять слушали молча. Когда Элла допела последнюю песню, с трудом встали и, шатаясь, направились к двери. А на пороге сказали: «Мёртвых-то в дом не приваживай! Гони в шею святой водой и красной кочергой! Загубят ребёнка, высосут силу. Потом себе не простишь!» Засим Валера и Анатолий отчалили.

В окна стучал дождь. Да, оказывается, в Опечке уже знают о моих приключениях. Бредням про мёртвых я, разумеется, не поверила — подумала, что братья попросту захотели поглумиться надо мной и попугать. Без сомнения, я раздражала их городским происхождением, дружбой с отцом Иоанном, замкнутым образом жизни и особенно хозяйственной деятельностью, которая им, выбрасывающим свои помойные отходы прямо с крыльца, была оскорбительна. Я твёрдо решила завтра же уехать в Петербург и оставаться там до тех пор, пока отец Иоанн не вернётся в деревню и не выведет на чистую воду всех местных хулиганов, мертвецов и сумасшедших.

10

Я проснулась утром оттого, что вдруг заговорило радио. Старенький раритетный приёмник был привинчен к стене, я его никогда не слушала, даже не знала, работает ли он. И вот теперь его кто-то включил. Мы с Маней лежали на печке, а в комнате снова были гости. Шумел чайник, звенела посуда, двигали стулья. По радио передавали странные вещи. Бодрый голос беседовал с голосом нервно-дребезжащим, который нёс какую-то ахинею: «Уважаемые радиослушатели! Сегодня мы хотим вас познакомить с поэтом, предпринимателем и изобретателем Сергеем Петровым. Он расскажет вам о своём мегапроекте “Миклухо-Маклай, XXI век”.

— Мегапроект, а я настаиваю именно на этом слове, “Миклухо-Маклай, XXI век” построен на использовании образа великого русского путешественника в плане реализации определённых культурных программ. Однако важнейшей составляющей моего проекта будет новый вид спорта, который называется “Русские снежки”.

— В чём суть этого вида спорта?

— Суть в том, что это не просто спорт. Это ещё и вид единоборства с претензиями на самый-самый. Наглядно это выглядит следующим образом: люди бросаются друг в друга снежками...

— То есть это исключительно зимний вид спорта?

— Отнюдь. Под снежками понимаются не только банальные снежные комочки, но в принципе любые предметы, которые способен поднять человек.

“Русские снежки” впервые были проведены мною в 2002 году. Об этом было объявлено в газетах “Окуловский Вестник” и “Для Вас”. Объявления были даны с одной-единственной целью — официально обозначить проведение данного спортивного мероприятия. И чтобы в будущем никто не смог предъявить свои права на “Русские снежки”. То есть заявить, что этот вид спорта берёт своё начало не в Окуловке, а в каком-то другом месте. Я сделал всё возможное, чтобы Окуловский район обрёл статус родины “Русских снежков”.

Кстати, я решил пойти дальше. Если вы помните герб Окуловки, то обратили внимание на нижнюю часть, где находятся два белых кружочка, сцепленных между собой. Если использовать старую трактовку, то это будут два рулончика бумаги, так как головным, даже градообразующим предприятием района был бумажный комбинат. По моей версии теперь это будут не рулончики бумаги, а снежки. Понятно почему? Потому что именно “Русские снежки” в частности и мой мегапроект в целом должны вывести Окуловский район на совершенно новый уровень. У города Окуловка есть шанс прославиться по этому поводу. Город должен взять на вооружение мой проект. Пора придумывать что-то новое, неповторимое. То, что привлечёт туристов со всего света. И, конечно, надо развивать окуловскую самобытность.

— А у нас есть самобытная окуловская культура?

— Есть. У нас даже есть общество самобытных художников. Надо, конечно, искать самобытность и развивать её. У меня есть кое-какие идеи в этом плане.

— Например?

— Буду говорить только за себя. Я уже придумал оригинальный музыкальный инструмент и назвал его “Газулька”. Это смесь гитары с велосипедом. Даже насочинял для него несколько песен.

— Можно ли увидеть этот инструмент?

— Пока, к сожалению, нет. В наличии имеется пока только гитара с двумя струнами. Для технического выполнения потребуются определённые усилия, время, финансирование. Принцип же работы инструмента очень прост. Вот гитара. К колкам идёт тросик, который соединяется со звёздочкой на велосипеде. Когда человек крутит педали, соответственно крутится колок и изменяется тональность звучания гитары. Впрочем, была также идея подключить к гитаре компьютер, который должен считывать определённую информацию с ладов. В результате получится уникальнейший синтезатор».

Не в силах больше слушать этот бред, я слезла с печки и выключила радио. Анна стояла ко мне спиной, глядя в окно, — худенькая, высокая, в длинном платье и дырявом платке на плечах. Ночью выпал снег, и на улице было белым-бело. За столом сидел наш безрукий знакомец из Опечка. Он курил папиросу и смотрел на свою подругу — небритый, худой, с острыми коленями и выпирающими ключицами, в белой рубашке с безжизненно повисшим рукавом. Его лицо было спокойным и очень красивым, с тонким, строгим профилем. Увидев меня, он улыбнулся, кивнул, поздоровался и снова уставился на Анну. Она же, не оборачиваясь, вынула из кармана сложенный вчетверо листок бумаги — это было какое-то письмо, развернула его и громко стала читать. Вот что мы услышали:

«Привет из Иркутска. Здравствуйте, дорогие родители, мама, папа и Евгений. С горячим приветом к вам Пётр. Мама, пишу вам письмо с дороги. Мамуля, с больницы я выписался, то есть выписали 28 августа, и 7 октября меня как инвалида отправили на материк в крытую тюрьму города Тобольска.

Мама, почему я пишу из Иркутска? Нас везут по всем попутным тюрьмам. Поэтому, пока письмо дойдёт, я уже буду на месте. Мама, немного о своём здоровье. Как я уже писал, операцию мне сделали. У меня не было прохода из пищевода в желудок. Вот почему я три с половиной месяца не мог ничего есть. Вообще, мамуля, придётся ещё одну делать, резекцию желудка, то есть вырезать язву. Конечно, если бы на свободе, возможно бы, и зарубцевалась, а здесь нечем её подлечить. Но ничего, как-нибудь. Обидно только, что стал инвалидом. За меня, мама, не переживай, этим не поможешь. Умереть мы все должны. Ждал амнистии, и она есть, но только не для всех, то есть до двух лет, и я под неё не попадаю.

Мама, я приеду в тюрьму, и там нам будет положена посылка в шесть месяцев одна. Так я тебе хочу написать, что когда попрошу у вас посылку, ты, если сможешь, положи хоть сколько-нибудь денег. Только от себя, ради Бога, не отрывай! Ты должна беречь своё здоровье, чтобы я мог тебя увидеть на свободе. Только в посылке, мама, деньги передавать нельзя. Можно будет сделать так. Купить две баночки железные с кремом или вазелином. Осторожно их открыть, вазелин оттуда выложить, вырезать из чего-нибудь очень тонкого и непромокаемого точно такое же дно и между ними положить деньги, только деньги нужно прогладить утюгом, чтобы они плотно лежали, а потом вазелин растопить и также аккуратно залить и закрыть. В ящике, мама, или в упаковку нельзя, так как нам их не отдают. Мамуля, ещё раз прошу, если тяжело, то очень прошу, их не высылай.

Вот, дорогие мои, вроде и всё. Передавайте всем приветы. Пишите, как живёт Аннушка, как Улита, как у бабушки здоровье. Мама, как мне тяжело. Вместо того чтобы помочь вам, приходится всё время просить у вас. Пишите, взяли Женю в армию или нет. Я, мама, очень по Ане тоскую. Могли бы жить и радоваться. Но вот не получилось.

До свидания, крепко всех целую. Мама, я приеду на место и оттуда вам напишу. У вас с папой, наверно, здоровье-то точно никуда не годится.

В общем, пишете всё. Ваш сын Пётр».

Анна заплакала. Её друг продолжал курить молча, потом тоже заплакал. Затем плач раздался на печке — Маня проснулась и заревела. У меня разрывалось сердце.

— Чем я могу вам помочь? Почему вы сюда приходите? Кто вы? — спросила я безрукого напрямик. Он оказался более обстоятельным сумасшедшим, чем порывистая немногословная Анна, и, утерев слезу, подробно изложил мне суть происходящего. Он говорил спокойно, затягиваясь время от времени папироской. Вот что я узнала.

Зовут его Пётр Никитич Евстигнеев, и родился он в 1934 году в Опечке. Когда началась война, его отец ушёл на фронт, а он остался с матерью, сестрой Улитой и братом Женей в деревне. Чтобы не умереть с голоду, дети ловили в лесных прудах карасей. Бобылёвская подруга Петра, Аннушка Журавлёва, умела заговаривать рыбу, поэтому карасей попадалось много. Дети разводили на берегу огонь и в чугунках варили еду. Война закончилась. Отец вернулся.

После войны Пётр и Аня работали на стекольном заводе. Аня была доброй тихой девушкой необыкновенной красоты, и в неё влюбился бобылёвец Алексей Бушуев — герой войны, народный депутат и заводской начальник. На влюблённость Алексея Аня отвечала только страхом, она хорошо его знала — это был хитрый, грубый и безжалостный человек. Сама же Анна всем сердцем любила Петра, с которым они хотели пожениться. Алексей мучился от ревности, уязвлённое самолюбие не давало ему покоя, он преследовал Анну, а Петра возненавидел и решил во что бы то ни стало сжить со света.

Иногда Пётр оставался на заводе — ночным сторожем, и Аня приходила к нему коротать время. Раз они сидели в сторожке на узеньком тюфячке и при свете керосиновой лампы курили, обнявшись. Вдруг распахнулась дверь, на пороге показался бледный Алексей Бушуев. Его бок был залит бензином. Пахнуло дымом. Задыхаясь, он заорал на Петра: «Ты её любишь? Значит, ты её любишь? А у тебя завод горит! Завод! Горит!» С этими словами обезумевший депутат грохнул керосинку оземь и выбежал вон.

Завод спасли, Пётр тушил огонь вместе с пожарными и сбежавшимся народом. А днём к нему в дом пришли милиционеры, стащили его, сонного, с кровати и, не дав попрощаться с родителями, стали усаживать в машину. Бушуев присутствовал при аресте. Пётр толкнул милиционера, кинулся в поле и спрятался в стоге сена. Он понимал, что этим не спасётся, но ему хотелось увидеть напоследок Анну. Его искали с собаками и нашли, тыкая вилами в стог. Петру поранили руку. В тюремной больнице пришлось её ампутировать, потому что началось заражение.

Долгий срок, полученный за поджог завода, Пётр не отмотал — здоровье не выдержало. Сменив за несколько лет несколько тюрем, он скончался в тюремной больнице города Тобольска, был похоронен там же, на тюремном кладбище, а затем вернулся в Опечек, чтобы повидать Анну.

Оказавшись на родине, Пётр узнал, что Аня умерла. После его ареста она ушла из Бобылёво в Опечек — жить к родителям Петра, которые её любили и принимали как родную. Не покладая рук она работала на скотном дворе и ждала его возвращения. Два раза в год от Петра получали письмо. Когда пришло похоронное известие, Анна подошла к буфету, распахнула скрипучие дверцы и, не успел ещё почтальон на велосипеде от дома отъехать, выпила стакан уксусной эссенции.

И вот теперь — загвоздка. Грешная душа Ани-самоубийцы не может найти себе покоя. Она бродит по лесам и болотам, захаживает в деревни, пугая народ. В карманах своей полуистлевшей кофты Анна хранит письма жениха. Иногда она появляется в родном Бобылёво, ходит от дома к дому, стучится в окна и просит людей послушать, что писал ей Пётр из тюрьмы. Как правило, деревенские её не видят. Что-то слышат — скрипы, вздохи, но саму её не замечают. Однако старухи, которые знали Анну при жизни, а также местные алкаши могут её увидеть.

Аня тоскует, а он, Пётр, ходит тут же, рядом, ходит за ней неотступно, чтобы отвести её туда, где им быть положено. Но она его не видит — смотрит сквозь него, как через стекло, и льёт слёзы.

— Не замечает она меня, не видит, не слышит! — запричитал безрукий. Он подошёл к подруге и закричал ей в ухо: «Аня! Аня, т-т-твою мать! П-п-пойдём отсюда!» Но Анна безучастно глядела на белый сад. Он толкнул её в плечо, она пошатнулась, но продолжала смотреть в окно. Тогда он своей единственной рукой обнял её за шею и заплакал, уткнувшись лицом в растрёпанные волосы.

Я хотела спросить, как это ему удаётся так молодо выглядеть для человека, родившегося более семидесяти лет назад и вдобавок вот уже полвека как погребённого. Но показалось, что эти вопросы будут сейчас не к месту...

— А я никуда без неё не пойду. Мне ведь там новую руку обещали и дом у реки. Одному всё это не нужно. Буду ждать Аню. К-к-огда-нибудь она меня заметит. Тогда уйдём вместе. Не будем больше старух бобылёвских пугать.

Пётр улыбнулся, показав гнилые чёрные зубы.

11

На следующий день мы с Маней были уже в Петербурге, на Васильевском острове, в тёплой уютной квартирке. Маня кинулась к забытым игрушкам. Я долго лежала в горячей ванне, потом у зеркала примеряла любимые платья. После двух месяцев бобылёвской жизни оказалось, что они мне велики. В окна молотил унылый дождь, но настроение было праздничным. Всё время звонил телефон — друзья и родственники, обрадованные нашим внезапным возвращением, напрашивались в гости. С улицы доносились оживлённые голоса и шум машин. Везде горели вечерние огни, казалось, что в каждом доме идёт пирушка. Да, такой глубокой темноты, такой звенящей тишины, как в Бобылёво, здесь нет.

Прошло несколько дней нашей городской — весёлой и комфортной — жизни. Мы ходили по гостям и гостей принимали, гуляли по шумным улицам, наслаждались обилием людей и впечатлений. Мои рассказы о деревенских сумасшедших всех очень забавляли. Я говорила о них со смехом, но на душе скребли кошки. Иногда я думала, что нельзя было внезапно уезжать, что следовало сходить в кулотинскую администрацию и потребовать, чтобы нищим безумцам из Опечка начали оказывать какую-то помощь. Тем более что я была у Анны в долгу: Маня перестала плакать по ночам. Она спокойно засыпала вечером и мирно спала, не просыпаясь, до позднего утра.

Как-то утром мы, позавтракав пирожками на Среднем проспекте, пошли в Этнографический музей. Там я снова убедилась в том, что Маня очень повзрослела. Она вежливо здоровалась со смотрительницами, с интересом разглядывала чукотских охотников и японские старинные игрушки. Когда мы добрались до эфиопских икон, позвонил отец Иоанн. Он извинялся за своё исчезновение — мол, был на острове, в Ниловой пустыни, и телефон мобильный не включал — и умолял срочно приехать в Бобылёво, ибо в противном случае придётся в моём доме ломать двери или выбивать окна.

Оказывается, вчера вечером он вернулся в Бобылёво и застал деревенских в панике, поскольку вот уже двое суток из дома на холме доносятся крики, стоны и ужасные завывания. Люди страшно напуганы, однако милицию пока не вызывали. Подойдя к моему дому, отец Иоанн тоже услышал какие-то странные звуки, но не крики, а будто бы бормотание. Внутрь он не смог проникнуть, я закрыла дверь на замок. В комнатах через окна никого не видно. Но, судя по всему, кто-то есть в сенях.

— Кого ты заперла в доме, родная? — спросил меня батюшка.

— Я никого не запирала. Они могут проходить сквозь стены.

— Кто?!

— Пётр и Анна, призраки из Опечка.

— Ты в своём уме? Срочно приезжай! Кто-то проник в дом, наверное, через чердачное окно, оно, кажется, разбито.

12

С замирающим сердцем я подъезжала к Окуловке. Шёл мокрый снег, он таял, не долетая до чёрных папоротников и пожухлой травы. Было холодно, неуютно. На платформе приплясывал продрогший батюшка. И снова машинка почухала в бобылёвскую гору.

Вот он, дом на холме. Мокрый, чёрный, загадочный. На дороге стояла всё же милицейская машина. У крыльца Борис разговаривал с двумя милиционерами. Они только что приехали и ждали меня, чтобы войти в дом. Мне было обидно, что они не захотели выбивать окно и наводить порядок в моё отсутствие. Я устала от странных происшествий, мне хотелось в Петербург, в тёплый музей, в кондитерскую, где пахнет кофе и пирогами.

Мане я на всякий случай предложила полистать книжку на заднем сиденье «Запорожца». Потом взошла на крыльцо и стала отпирать двери. Рядом стоял отец Иоанн. Прочая публика ждала на почтительном расстоянии, милиционеры явно не стремились заходить в дом первыми. Я с трудом сняла большой старый замок и тут же от испуга его уронила — из дома донёсся совершенно жуткий крик. Это был крик боли и отчаяния, который затем сменился протяжным воем.

Батюшка перекрестился, решительно толкнул дверь и исчез в темноте. Натыкаясь на сундуки и вёдра, он топал в сенях и шарил руками по стене, чтобы включить свет. Послышались стоны и чей-то незнакомый голос. «Боря, помоги!» — крикнул батюшка полковнику. Полковник исчез в дверном проёме. Милиционеры робко ждали дальнейших событий.

Через пару минут отец Иоанн и Борис с трудом выволокли и посадили на крыльцо плачущего, стонущего человека. Это был Мишка Рогов, бомж из Опечка. Местные алкаши звали его Майклом. Майкл Рогов занимал один из брошенных домов в Опечке, пил какую-то отраву, жил в нищете и крал всё, что только можно было украсть.

Майкл был бледен как смерть, он дрожал от боли, страха и жажды. Батюшка принёс ему воды и вызвал скорую помощь. Бедный бомж не мог подняться — ноги его не держали. Он плакал, нёс какую-то околесицу и не понимал, что вокруг происходит. Майкл хватал нас за руки, просил его простить и жаловался: «А эти-то приходили. Головами качали! Ногами топали! Воды не давали. Всё ходили вокруг, смотрели на меня, пугали». — «Кто приходил-то?» — спросил полковник. «Мёртвые, мёртвые, — с ужасом шептал Рогов. — Мужик с бабой! В темноте светятся! Руками на меня махали, ругали: зачем в дом залез без приглашения?»

Майкла увезли в больницу. Милиционеры составили протокол.

Оказалось, что после моего отъезда, который в этой немноголюдной местности всем тут же стал очевиден, Мишка решил забраться в дом на холме, чтобы чем-нибудь поживиться. Он вытащил из сарая лестницу, приставил её к стене, поднялся к окошку под крышей, выбил его и проник на чердак. Будучи пьяным, он не заметил в потёмках того места, где заканчивается чердачный пол, и, кубарем слетев в сени, сильно ушибся и сломал ногу. В холоде и потёмках, без воды и пищи бедняга провёл в заключении трое суток. Выбраться из дома он не мог, ему оставалось лишь взывать о помощи, что он и делал усердно до тех пор, пока мы его не спасли.

Батюшке я сказала, что если он срочно не займётся расследованием истории с мертвецами, то мы с Маней в Бобылёво не останемся ни при каких условиях. Наш друг постоял в раздумье, потом решительным шагом направился в Опечек. А я пошла топить печку и готовить обед.

Путь отца Иоанна лежал недалеко — к избе Валерки и Анатолия, ведь это они первые завели разговор о «мёртвых», когда пришли ко мне в нетрезвом виде на ночь глядя. Пускай теперь расскажут подробно, что им известно о безруком и его подруге.

Братья ничуть не удивились, увидев отца Иоанна. Похоже, эти люди вообще не были способны удивляться. Большую часть своего времени они тратили на употребление «вина» (в этой местности слово «водка» считается неприличным, и всё спиртное называют «вином»). Также братья частенько курили траву, поэтому краски жизни для них растекались осенним дождём. Мир был уютен, размыт, окружающая действительность воспринималась несерьёзно — как плод воображения, непринуждённая игра в «козла».

Валерка и Анатолий — с длинными бородами и всклокоченными космами до плеч — валялись на драном диване, над которым висел коврик с мирным пейзажем: по озеру плыли лебеди, под деревом стояли олени. Братья смотрели какой-то вестерн с пальбой. За окном беспрерывно ревела не доеная корова. Стадо коз уныло бродило вокруг избы.

Батюшка поздоровался. Один из мужиков кивнул, другой продолжал пялиться в экран. Отец Иоанн схватил видеоплеер и швырнул его на пол. Братья испуганно вскочили. Священник потребовал, чтобы они немедленно занялись животными. «Это дело Брэда!» — сказал Валерка, заматывая треснувший плеер синей изолентой. «Какой ещё Брэд? Что за бред!» — заорал батюшка. Ему объяснили, что для ухода за животными был нанят бомж из Химок, которого сестра не пускает домой. Его зовут Сергей Петров, он плохо видит, называет себя для краткости Брэдом Питтом и борется за свой мегапроект «Миклухо-Маклай. Русские снежки».

— Что за история с мертвецами? — напрямую спросил отец Иоанн.

— Брат Улиты Никитичны вернулся.

— Откуда?

— Оттуда.

— Зачем?

— За бабой. Хочет с ней уйти.

— Куда?

— Да туда.

Вот и весь разговор.

Батюшка вышел на улицу. Сапогом попал в свежую коровью лепёшку. Мимо, нетвёрдо руля, ехал на велосипеде человек в очках с толстыми стёклами. «Брэд!» — позвал батюшка. Человек спешился, взял подойник и боком стал продвигаться к хлеву, робко косясь на священника.

— Мёртвых давно видел, Брэд?

— Вчера проходили, — быстро и тихо сказал бомж. — Вы к Улите зайдите, они там, наверное...

13

К Улите Никитичне мы пошли вместе с отцом Иоанном. То есть не к ней самой, так как она давно умерла, а в её дом — большой, серый, заброшенный, в низине за Опечком. Одичавший сад был окутан туманом. Трава везде полегла, на ней догнивали чёрные яблоки. На двери висел замок. Никаких признаков жизни. Мы хотели уже уходить, но вдруг почуяли запах табака. Он шёл, казалось, из разбитого окна. Батюшка просунул туда голову и крикнул: «Есть кто дома?» — «Х-х-озяин д-д-дома!» — ответил знакомый мне голос.

— Хотим к вам в гости напроситься!

— П-п-ожалуйте.

— А как войти-то?

— А к-как х-хочешь, так и з-заходи!

Батюшка подёргал замок — он был закрыт. Обошёл вокруг дома, но другого входа не обнаружил. Обескураженные, мы стояли около двери. Потом я забралась на спину к отцу Иоанну и попробовала пролезть в разбитое окно. Это было сложно: рамы не раскрывались, об осколки можно было пораниться. Тем не менее, мне удалось оглядеть комнату.

Там царил нищий беспорядок, на полу валялась ветошь, обои были обглоданы крысами, распахнутый шкаф потрескался — потолок над ним прогнил, и, видимо, в дождь оттуда капала вода. В углу под гнилыми бумажными иконками стояла деревянная кровать. На ней лежал Пётр, накрытый дырявым одеялом. Он курил, уставившись в потолок. В шкафу на вешалке болтался его костюм. На стене висела репродукция с «Рождения Венеры» Боттичелли, а рядом с ней — исчезнувшая с чердака фотография молодой женщины.

Мне пора было уходить — я оставила дома спящую Маню, предварительно внушив ей, что уйду ненадолго и скоро вернусь. Днём Маня спала, как правило, два часа. Прошло минут сорок, и я хотела, спокойствия ради, идти уже в Бобылёво. «Счастливо, хозяин, спасибо за гостеприимство!» — крикнул батюшка в окно.

Неожиданно со стороны дороги послышались приближающиеся голоса. К дому шла Анна и кто-то ещё вместе с ней. «Ступай, Марьямнушка, сюда!» — ласково звала Анна. «Иду! Иду!» — отвечал тоненький голос. Господи, это была Маня! Уложенная в кровать и запертая в доме!

— Привела вам ребёночка. Зачем одного оставляете? — строго сказала мне Анна. Маня — весёлая, довольная — подбежала к нам. Анна достала ключ из кармана, отперла замок и вошла в дом. Маня — туда же. Мы с батюшкой, находясь в состоянии полного изумления, последовали за ними.

Анна села боком на кровать, на которой лежал Пётр, и застыла, опустив голову. Мы стояли на пороге, не решаясь войти в комнату. Потом произошло следующее: Анна встала, сняла с себя платье, стянула нижнюю рубашку, обнажив ужасно худое тело, и затем забралась к Петру под одеяло. Они закрыли глаза. Водворилась полная тишина.

14

Следующим этапом батюшкиного расследования стали звонки и даже поездки в ближайшие психиатрические лечебницы — Боровичскую, Валдайскую и Маловишерскую. Там его заверили, что никакой мертвец безрукий оттуда не выпускался и не сбегал. Равно как и женщина по имени Анна с манией просачиваться сквозь стены в лечебницах этих не наблюдалась.

Отец Иоанн колесил на своём «Запорожце» цвета небесной лазури, опрашивая жителей окрестных деревень, но наших «призраков» никто не видел. Было холодно, временами шёл мокрый снег, люди бродили среди осклизлых домов и сараев, они месили грязь ногами, медленно таскали дрова и вёдра и, надо сказать, сами сильно смахивали на привидения.

Олимпиада Алексеевна наотрез отказалась беседовать с отцом Иоанном, ссылаясь на плохое самочувствие. Несомненно, ей было что рассказать об Анне, но батюшка не мог к ней прорваться — завидев его в окно, старуха задёргивала шторы и запирала дверь на крюк.

Я вспомнила, что когда-то бобылёвская староста посоветовала обратиться за сведениями о бывших хозяевах моего дома к некоей Анисье Петровне, проживающей в Кулотино, и даже дала её адрес. Я решила съездить туда и поговорить с ней о наших приключениях. Быть может, ей известно что-нибудь об Анне.

Батюшка был занят важными делами и сопровождать меня не мог. Что-то поразило его неприятно в маловишерской психиатрической лечебнице, и вот теперь он должен был встречаться с местным чиновником.

Он сказал, что в Кулотино можно ехать на поезде, который проходит через бобылёвскую станцию. Я знала, что где-то в лесу, недалеко от деревни, находится эта таинственная железнодорожная станция, которой почти никто не пользуется. Мне давно хотелось посмотреть на неё и на старый поезд, состоящий из двух вагонов, который в былые времена являлся основным видом транспорта в этих краях, а теперь, пустой, грохочущий, лишь изредка пробегал по старым рельсам, протяжным свистом оглашая лес.

Отец Иоанн проводил нас с Маней до станции — без него мы никогда бы её не нашли: тропа к ней совершенно заросла. Платформа имела вид древней руины, она была покрыта глубокими трещинами, из которых торчали деревья и куски железа. Лестница отсутствовала. Чтобы забраться на платформу, пришлось подпрыгнуть и подтянуться на руках. Я никогда не видела, чтобы железнодорожная станция была окружена таким плотным кольцом дремучего леса.

Было пасмурно и безветренно. Стояла странная тишина. Казалось, что деревья вместе с нами замерли в ожидании поезда. Точного расписания мы не знали, Борис сказал, что, возможно, он пройдёт в полдень. Где брать билеты, тоже было непонятно. Отец Иоанн, добрая душа, остался ждать с нами. Он вытащил из кармана малёк, яблоко и бутерброд. Мы коротали время.

Внезапно послышался тревожный свисток, приближающийся стук колёс, и к платформе подлетел поезд — вполне реальный, не призрак, не Летучий голландец. Машинистом был толстый усатый мужик, на вопрос, куда едете, он гаркнул: «Через Кулотино на Неболочи!»

В вагоне с нами ехали две женщины с котомками и старик в шубе. За окном мелькали деревья. «А с Натальей-то и мужем её общаетесь?» — спрашивала одна. «Нет, только по несчастью», — отвечала другая. Серое небо. Заболоченный лес.

Свежий воздух и глоток водки сделали своё дело — я задремала. Мне даже приснился сон, будто поезд ведёт не усатый машинист, а безрукий Пётр, а в вагоне с нами едут, покачиваясь, все бобылёвские жители — Борис, отец Иоанн, Олимпиада Алексеевна, старухи. Валерка с Анатолием тоже здесь были — пьяные и довольные.

Вскоре поезд выскочил из леса, пробежал по полю и остановился в Кулотино. Анисью Петровну мы нашли быстро. Её родственники, шумное семейство с большим количеством детей, направили нас в кулотинскую больницу, где бабушка Анисья лежала уже несколько месяцев, но не по болезни, а так — по старческой немощи: ей было девяносто шесть лет.

Кулотинская больница поразила моё воображение. Она располагалась в здании старинной усадьбы, выстроенной в готическом стиле — из красного кирпича, с восьмиугольной башней, арками, полукруглыми окнами и витыми чугунными лестницами. Внутри — залы, камины и печи, облицованные потрескавшимися изразцами. Стены были выкрашены зелёной масляной краской и пропитаны запахом мочи и смерти. Здесь стояли десятки кроватей, на которых доживали свой век сморщенные старухи.

До революции усадьба принадлежала промышленнику Воронину, который прославился, во-первых, тем, что основал стекольный завод на речке Перетне (его живописные развалины можно увидеть и по сей день), а во-вторых, тем, что не дал Миклухо-Маклаю денег на путешествие. Маклай просил, а он не дал. Не любил Воронин авантюристов. Всё это я потом узнала в Окуловском краеведческом музее...

У парадного входа, облокотившись на изящные кованые перила, стояла, дымя сигареткой, огромная бабища в белом халате. Это была главврач больницы, она проводила нас внутрь замка.

Анисья Петровна, крошечная старушонка с руками, сложенными на груди, лежала с закрытыми глазами. Когда мы подошли, она встрепенулась и зорко глянула в нашу сторону. Анисья Петровна пребывала в здравом уме и светлой памяти. Она оказалась весёлой, доброжелательной и интересной собеседницей. После разговора с ней сомнения мои рассеялись, и всё встало на свои места.

Действительно, она была дружна с Марьей Ильиничной, Колиной бабушкой, которая слыла колдуньей, «знающей женщиной», и до самой смерти своей весьма успешно лечила людей, съезжавшихся к ней не только из ближайших деревень, но также из Новгорода и даже из Москвы. В 1959 году в семье Марии Ильиничны случилось несчастье — покончила с собой её младшая сестра Анна. Поводом послужила смерть её осуждённого жениха, Петра Евстигнеева. Анну похоронили на Парахинском кладбище. Своим детям и внукам Мария Ильинична не говорила об истинных причинах смерти сестры, поэтому Коля Иванов ничего толком не знал.

Колдовству Марью Ильиничну учила её собственная бабушка, жившая в деревне Боево аж до ста четырёх лет. Она тоже умела отвращать беду, заговаривать болезни, однако ни ей, ни Марье не хватило колдовской силы, чтобы вернуть Анне жениха и уберечь её от несчастья.

Когда я рассказала Анисье Петровне, что в моём доме стали появляться люди, выдающие себя за тех самых Петра и Анну, старуха заулыбалась, закивала. «А как же! Им в раю вмястях надо быть. Пора бы Аннушку забрать!»

По её словам, Анна после смерти отравляла существование Алексея Бушуева — то пугала его криками и свистом в лесу, то на улице кидалась под ноги колесом. По ночам она пробиралась в Окуловский исполнительный комитет и кровавыми руками заляпывала дверь бушуевского кабинета. Однако она никого больше не «портила», никому не вредила. После смерти Бушуева Анна появлялась редко. Несколько раз бобылёвские старухи видели её у отчего дома на холме и на просёлочной дороге, ведущей в Опечек. Сама же Анисья Петровна однажды приметила Анну у ограды кулотинского ясли-сада — замерев, она пристально смотрела на играющих детей. «Своих-то не смогла родить, бедная», — со вздохом сказала Анисья, потом закрыла глаза и уснула.

Я засобиралась домой. К больнице должен был подъехать освободившийся от дел своих праведных батюшка и нас забрать. Когда мы с Маней двинулись к выходу, бабища-главврач быстро пошла вслед за нами. Надо сказать, что во время нашей беседы с Анисьей она стояла неподалёку, вслушиваясь в каждое слово. Она проводила нас до крыльца, поздоровалась с подошедшим батюшкой и сказала:

— Наверно, они маловишерские.

— Они не оттуда! — ответил батюшка.

— Ну так отправьте их туда! — стала советовать бабища. — Сейчас я позвоню Усатову, он пришлёт машину и врача с санитаром!

Главврач явно хотела помочь делу и даже выслужиться перед батюшкой — таким молодым, красивым и представительным.

— Прошу не звонить Усатову! — сурово ответствовал батюшка. — Я только что из маловишерской. На главного врача Усатова заводится уголовное дело. По нескольким статьям. Желаю всего хорошего!

15

— На Парахинском кладбище, значит?

— Да, на Парахинском.

Парахинское кладбище расползлось в нескольких километрах от Бобылёво. Мы приехали туда в будний день и поэтому никого не встретили. Там было скучно, холодно и сыро. На могилках качались розовые, белые, красные венки. Треть могил занимали молодые — до тридцати лет. Почти у каждой могилы стояли деревянный столик и скамеечка. «На Родительскую субботу здесь гулянье — что твой Октоберфест», — сказал батюшка.

Коля Иванов нам объяснил, где примерно находятся могилы Марьи Ильиничны, Анны Ильиничны и их родителей, но найти их было бы непросто среди сотен одинаковых оградок, покосившихся памятников и крестов. Нам повезло: на могилке Анны сидела, вылизывая лапу, огненно-рыжая кошка. Увидев нас, она мяукнула и скрылась в кустах.

На памятнике была фотография, не оставлявшая сомнений в том, что загадочная женщина, с которой мы имеем дело, очень похожа на ту, что была здесь похоронена, — на Анну Журавлёву 1935 года рождения, умершую в 1959 году.

Батюшка в призраков не верил, он не сомневался, что мы имеем дело с сумасшедшими, которые возомнили себя участниками драмы, разыгравшейся полвека назад. Тем не менее, он решил, что необходимо здесь, на кладбище, помолиться за упокой душ рабов Божьих Петра и Анны. Он надел епитрахиль, раздул кадило и начал панихиду. Мы с Маней держали свечки, Маня усердно подпевала «аллилуйя» и «аминь», а также добавляла кое-что от себя лично. Получалось: «Ваше Величество Боженька! Помилуй души раб Твоих!»

Запахло куревом. Я обернулась. За моей спиной стоял неведомо откуда взявшийся Пётр Евстигнеев. Батюшка прервался на минуту, подвёл его к могиле и сунул ему в руку свечку. Заикаясь, Пётр повторял слова молитвы. По его лицу текли слёзы, он утирался рукавом, заливая воском пиджак.

ЭПИЛОГ

Прошло пять лет. Маня выросла. Хилое дитя, немое и тревожное, осталось в полутёмных углах моей памяти. Перед глазами — нежный амур Возрождения с ясным взором и длинными локонами, то резвый, то мечтательный и склонный к тихому уединению. Её все любят — весёлая собеседница, тонкая и добрая душа. От прошлых её недугов не осталось и следа. Мою дочь вылечили в Бобылёво.

Когда наступают школьные каникулы, мы садимся в старый, пропахший углём поезд, который с грохотом и скрипом едет в Окуловку. На вокзале нас никто не встречает — батюшка уехал из Бобылёво. Теперь он в Ниловой пустыни, в скиту. Однако жизнь его спокойнее не стала: к нему часто приходят за советом и утешением. Он — всё тот же решительный, энергичный, жизнерадостный человек, всегда готовый помочь ближнему.

Два года назад отец Иоанн продал свою квартиру в Москве и купил Воронинское поместье. У властей Кулотино не было денег на содержание и ремонт старого замка, и он пошёл с молотка за бесценок. Главврач сообщила об этом батюшке, он приехал на аукцион и, оказавшись единственным его участником, купил старый дом. Старух, среди которых была и Анисья Петровна, перевезли в новую больницу.

Сейчас замок пустует. Батюшка хочет сделать из него богоугодное заведение. Как заботливая курица-мать, он собрал бы под крыло всех бомжей, призраков, сирот, сумасшедших, больных, обездоленных и поселил бы их в старом поместье. Да всё медлит — один в поле не воин.

Иногда он устраивает в замке обеды для нуждающихся. В парадном зале топит печи, накрывает столы, на кухне варит суп в огромных кастрюлях, печёт пироги с капустой, грибами и гречневой кашей. В эти дни ему усердно помогает бывшая главврач. И кто только не сходится на батюшкино пиршество из нищих деревень...

Каникулы мы с Маней проводим в Воронинском поместье. В Бобылёво больше не ездим. Я покинула этот дом, но не оттого, что боялась снова встретить Анну и Петра. Просто мне было там слишком грустно, и я чувствовала себя не в своей тарелке. Я оставила им всё хозяйство — посуду, скатерти, полотенца, подушки, одежду. Даже старый магнитофон с записями Фицджеральд, Холидей и Армстронга. Пусть слушают.

После панихиды на кладбище я их больше не видела. Должно быть, они обрели покой — на этом свете или на том...

Дом на холме стоит пустой, лишь осы да мыши устраивают в нём свои гнёзда и норы. Резьба осыпается, стены чернеют. Дом видно издалека — большой, загадочный, одинокий. По слухам, в окнах его иногда загорается свет.

Папашенька

1

За Опеченскими горами, за Синим озером с камышами и утками, среди курганов, хранящих древние кости, стоит себе мирно маленькое Боево — два десятка домов, окружённых гнилыми заборами и диким малинником. Боево известно своими старухами-долгожительницами. Одной из них сто лет, мы однажды видели её в зарослях малины — в белом платочке, с лицом сморщенным, похожим на кору старого дерева, она нам улыбалась и кланялась, и говорила что-то таким странным, нездешним голосом, что казалось, будто он доносится с Того Света.

Были в Боево и дети. У алкоголиков Комаровых — шесть. У Францевых — двое. Комаровы жили здесь испокон веков, Францевых выселили из Тосно «за неуплату», они купили себе избу в Боево, завели скотину, сыновей отдали в кулотинскую школу. Бывшему учителю — очкарику и заике Сергею Сергеевичу Францеву — было неуютно в шкуре фермера. Он постепенно спивался, однако цеплялся из последних сил за шаткие перила социальной лестницы и с Комаровыми близко не сходился. Так, вежливо здоровались.

Антон Комаров был замечательным гармонистом. Ни один праздник в Кулотино или в Окуловке не обходился без Комарова, даже в Боровичи его возили играть на свадьбах. Это был тихий задумчивый мужик, красивый, с большими серыми глазами, которые глядели кротко и ласково, с лохматыми кудрями, спадающими на высокий лоб, и рыжей бородёнкой. Его Таня — тщедушная женщина, чёрные пеньки вместо зубов — днём с матерной руганью мелькала во дворе, меся сапогами навозную грязь, а вечером, выпив рюмку, сломанной марионеткой складывалась на железную кровать и до утра уже не отрывала голову от старой подушки, на которой её мать вышила когда-то двух оленей.

Комаровские дети все были красивые — большеглазые, с лицами тонкого профиля, вечно перепачканные и по бедности плохо одетые. Старший, Андрей, скучал и бездельничал дома. Высокая, худая и во всём положительная Лена занималась младшими братьями, пока мать пила или возилась со скотиной. Вася, Саша, Коля и Петя ходили за пять километров в кулотинскую школу. Пять туда, пять обратно, по холмам — вверх, вниз, по старой асфальтовой дороге среди дремучего леса.

Таня и Антон спивались ужасающе быстро. Гармониста, который с утра уже, бывало, лыка не вязал, всё реже звали играть на праздниках, всё реже брался он за домашнюю работу. Комаров только пил, спал да играл на своей «Рябине». Звуки гармони — то сильные и яркие, то угасающие, похожие на бормотание алкаша, разносились по Боево. По долетавшим звукам соседи определяли, в каком состоянии находится Антон. Тишина — значит, спит. Первый яркий аккорд — проснулся. Весёлый нестройный наигрыш старой гармони означал, что Антон сидит на табурете, трезвый или уже опохмелившийся, и, с наслаждением работая мехами, смотрит, как дочка Лена моет, стирает и варит, а жена, осыпая всех ругательствами и гремя вёдрами, готовит корм для свиней. Снова тишина — обедают, наверное. Опять заиграл, громко, весело, почти яростно — значит, заливает за жилет. Потом аккорды начинают спотыкаться, и наступает тишина — видимо, напился и заснул.

Андрею Комарову недавно исполнилось восемнадцать. Раньше это был добрый мечтательный мальчик, неразлучный с любимым отцом, которого он ласково звал «папашенькой». Теперь папашеньку он ненавидел за праздность и пьянство, а сам постепенно превращался в угрюмого молчуна и мизантропа. Из постылого отчего дома Андрей хотел бы в армию уйти, но его туда не брали из-за слабого здоровья.

В детстве Андрей учился у папашеньки столярничать, играть на гармони и ходить в лес. Антон лучше всех деревенских знал лес. Глухие чащи, гиблые болота и могильники, вызывавшие суеверный страх у местного населения, Антона не пугали, напротив — привлекали своей сокровенной жизнью и торжественным покоем. Он часто уходил в лес, иногда на несколько дней, и брал с собой Андрюшу, который уже в шесть лет мог часами шагать без передышки. Папашенька поведывал сыночку лесные тайны, которые сам узнал от деревенских стариков и своего отца.

У Медвежьих озёр есть пень, рядом с которым «всё исчезает». Антон водил туда Андрюшу, чтобы сынок впредь знал, куда ходить не следует. Робкими шажками они подбирались к трухлявому древнему пню с корнями-змеями. Огромные, неведомо откуда взявшиеся здесь валуны окружали его ровным кольцом. Около этих валунов стрелка Андрюшиного компаса вдруг оживала и принималась вертеться, как бешеная. «Читай “Отче”, Андрюша!» — шептал перепуганный папашенька, который сам был не рад, что завёл мальчишку в опасное место. Они тихонько молились, и стрелка замирала.

Водил папашенька Андрюшу и на Чёртово болото, где многие сошли с ума или пропали. На этом болоте вырастала — то здесь, то там — невидимая стена, мешавшая найти дорогу к дому. Но папашенька знал и учил Андрюшу, как выбираться из топи и чащи. Широко шагая, раздирая сапогами цепкую траву, отец и сын громко пели казачьи песни, прогоняя страх и распугивая нечистую силу. Ещё они ходили за Мясной бор, в гиблое болото, которое во время войны поглотило тысячи солдат и мирных жителей. «Здесь прадедушка лежит», — шептал папашенька, осторожно пробираясь по кромке у топкой трясины и палкой нащупывая твёрдую почву под мутной водой. «И дед Николай Иванович мамкин тут остался. И Маркел Ильич... Слышишь, Андрей?» — Антон хватал за руку сына. Сквозь шёпот и шелест берёзок доносился странный звук, похожий на гул морского прибоя, он то утихал, то становился громче. Замерев, отец и сын прислушивались. Где-то в отдалении множество голосов сливалось в протяжном и жалобном крике: «Ура-а-а!» «Слышь, Андрей, это ведь не ветер воет. Это души солдат неупокоенных идут в атаку».

Летними ночами отец и сын спали иногда в палатке — на берегу озера или на жальнике, у старых могил, которые, по мнению папашеньки, благодатно влияли на человека. Засыпая, Андрюша слушал, как шумят деревья, как папашенька поёт у костерка, как комары тоненькими голосками просят, чтобы их пустили в тёплую палатку.

Прошло несколько лет. Папашенька спился, Андрюша стал неврастеником. Теперь сиплые звуки старой «Рябины» безумно его раздражали, он всерьёз подумывал о том, чтобы сунуть гармонь в печь, когда отец напьётся и заснёт. В Топорке он завёл себе подругу Наташку, но её не любил. Иногда он привозил её на мотоцикле в Боево. Девушка была неприятной — с круглой рожей, наглая, блудливая. Наташка изменяла Андрюше с братьями Францевыми — то с толстым близоруким Ваней, то с краснощёким заикающимся Серёгой. Они были близнецами, неотличимыми друг от друга ни лицом, ни характером. Соскучившись с мечтательным и брезгливым Андрюшей, Наташка удалялась с кем-нибудь из близнецов в рощицы дрожащих берёзок. Использованные презервативы братья натягивали на торчащие сучья в живописном порядке.

Единственным существом, к которому Андрюша питал добрые чувства, был молодой жеребец Мираж. Весной и осенью Комаровы пахали на нём свою и соседскую землю. Андрей взнуздывал Миражика и уносился в поля, на простор, в пустые пространства. Потом возвращался домой и в душной комнате, где плавали в дымном чаду стол, стулья, буфет деревенской работы, пил с родителями водку.

Однажды вечером, как обычно, пьяный Антон Комаров играл на гармони, Таня спала непробудным сном, Лена укладывала спать детей, Андрей с Наташкой пили. Мрачный Андрей опрокидывал рюмку за рюмкой, звуки музыки сверлили ему голову. А отец разыгрался вовсю, одна плясовая сменяла другую, пошли в ход похабные частушки, потом, подмигнув Наташке, он запел во весь голос: «Ах, милый мой папашенька, жениться я хочу! Не шутишь ли, Андрюшенька? Ей-богу не шучу!» Андрей готов был взорваться. Днём у него был тяжёлый разговор с беременной Наташкой, которая требовала, чтобы он на ней женился. Два дня назад она просила об этом сначала Ваню, потом Серёгу. В рощице, среди резинок на ветках, она рыдала, размазывая краску на толстой роже. Очкарик и заика лишь посмеялись над ней.

Собрав мех весёлым аккордом, Антон снял гармонь, налил себе рюмку, выпил, налил ещё, выпил и пошёл в нужник. Когда он, нетвёрдо держась на ногах, вернулся на кухню, там стоял шум: Наташка материлась и рыдала, Андрюша огрызался, Лена кричала, пытаясь прогнать их на улицу, а Таня спала.

Не обращая внимания на весь этот гвалт, Антон снова взялся за гармонь. Поток весёлой музыки, смешавшись с воплями девушек, окончательно вывел из себя Андрея. Казалось, что в него вселился дьявол. С искажённым от ненависти лицом он бросился к отцу, выхватил у него застонавшую гармонь и затолкал её в русскую печь, где догорали поленья. Антон, изумлённо посмотрев вокруг, бросился бить сына. Тогда Андрюша всадил ему в брюхо нож, которым час назад Наташка чистила селёдку.

Антон умер, Андрея посадили в тюрьму. Таня тоже умерла, она замёрзла, пьяная, в сугробе через полгода после смерти мужа. Францевы взяли опеку над осиротевшими детьми. Надя — из жалости. Сергей Сергеевич — чтобы совершить благородный поступок.

Сергея Сергеевича не уважали. Его — видного мужчину и учёного мужа, исполненного смелых научных идей, — погнали взашей с учительского места в Тосно. Он был недотёпой: опаздывал на работу и плохо вёл школьный журнал, а на уроках не мог уследить за порядком в классе. Со слезами, которых, впрочем, не видно было за запотевшими стёклами очков, с красными, дрожащими от волнения щеками Сергей Сергеевич рассказывал что-то очень интересное о Наполеоне, маршале Рокоссовском и восстании санкюлотов. Но голос его терялся в страшном шуме, он был похож на выброшенного на берег большого сома, который беззвучно разевает рот, теряя последнее дыхание. Ученики прыгали по партам, кидались книгами и бутербродами и так орали, что сбегались учителя из соседних кабинетов. Коллеги смеялись над Францевым, а он дулся на них, потому что в глубине души был уверен, что должен стать не только директором этой школы, но и самим министром образования...

Неудачи преследовали Сергея Сергеевича, он не мог найти себе работу по душе. Предавшись безделью и пролежав два года на диване с «Историей человечества», он так задолжал коммунальным службам, банку и знакомым, что вынужден был покинуть свою квартиру в Тосно. Её продали, и за вычетом долгов у Францева осталось лишь немного денег, чтобы купить за бесценок избу в глухой деревне и обзавестись скромным хозяйством.

Присмотрев себе избёнку в Боево, Сергей Сергеевич решил стать рачительным русским хозяином в духе Лаврецкого, завести лошадок, коров, устроить пасеку, засадить огород чем-нибудь эдаким, какими-нибудь необыкновенными бобами, которые дадут сказочный урожай, и поразить аграрными успехами всех врагов и насмешников.

«Надо быть ближе к земле! Земля нас прокормит!» — говорил Сергей Сергеевич жене и сыновьям. Наде пришлось поехать с мужем в Боево и взяться за тяжёлую работу: таскать воду из колодца, вскапывать грядки, ходить за коровой и свиньями.

Жизнь «на земле» быстро разочаровала Францева. Унылая осень с дождями и слякотью, долгая морозная зима, комариное лето, вонь нужника и непростой деревенский быт отвлекали Сергея Сергеевича от его грандиозных планов по возрождению сельского хозяйства. В январе Боево осталось на сорок дней без света, и обескураженный Францев снова залёг на диван, на этот раз — уже на годы. Земля и вправду его кормила — жирная, чёрная, мягкая земля. Сосед Комаров на Миражике вспахал Францевым поле, они засеяли его картофелем, морковью, капустой, и громадный урожай вполне обеспечивал им пропитание. В лесу было много грибов, в заболоченных озёрах вокруг деревни водились караси. Летом Сергей Сергеевич варварским образом опустошал озёрца сетью и не унывал, чувствуя себя молодцом и процветающим помещиком: «Как Пётр Петрович Петух».

Когда у Комаровых случилось несчастье, Францев «просто не смог остаться в стороне». «Выполняя свой гражданский долг», он живо взял под крылышко бедных сирот, в жизни которых это, впрочем, мало что изменило — они всё так же жили в своём, комаровском доме, и за ними по-прежнему ухаживала старшая сестра Лена.

Сергей Сергеевич ухитрился оформить инвалидность осиротевшим мальчикам. На бумагах все они выходили умственно отсталыми, и Францевы получали от государства вспоможение, на которое кормили детей и покупали водку.

2

Прошло несколько лет. Дети выросли. Семнадцатилетний Василий, который остался за старшего в семье Комаровых, сошёлся со своей приёмной матерью Надей Францевой. Сергей Сергеевич не стал препятствовать сожительству жены и пасынка, но не потому, что тихий, спокойный Вася обладал необыкновенной физической силой и, будучи человеком решительным, мог бы и морду набить. Неожиданно вспыхнувшая страсть сорокапятилетней женщины и юноши внушила разочарованному в жизни брюзге какое-то странное чувство — почти преклонения, почти благоговения. Их романтические отношения поразили его в самое сердце. Францев не знал, что и сказать. Он не мог ими не восхищаться, он им завидовал белой завистью и в душевном подъёме чуть было не бросил даже пить. Вася в рот не брал ни капли, Надя стеснялась при нём употреблять, да ей, счастливой, и не хотелось, и в доме воцарилась торжественная трезвость.

Сергей Сергеевич решил благородно удалиться, он уехал куда-то на Карельский перешеек — к кому-то свататься, да так там и застрял.

Надины сыновья отнеслись равнодушно и уважительно к материнской влюблённости. Они пошли жить в Комаровский дом. Очкарик и заика тунеядствовали. Почти всё время они проводили перед компьютером, иногда мастурбировали, таращась в экран и не стесняясь друг друга. Одевались они как попало — в рваные джинсы и старые ватники. Ели то, что готовила Лена на всю семью. Деньги на пиво и интернет клянчили у работящего Василия, который уже в шестнадцать лет мог сложить печь и поставить сруб, а в восемнадцать — был просто мастером на все руки.

Саша, Коля, Петя Комаровы были хорошие мальчики, кудрявые, похожие на покойного отца. С утра до вечера они возились в своём гаражике из полусгнивших досок: там у них стояли разобранные мопеды, мотоцикл с коляской и белый разбитый «запорожец». Когда мальчикам удавалось вдохнуть в ржавый лом жизнь, они с треском и тарахтением катались по просёлочным дорогам. В один прекрасный день Василий купил старый грузовик. Ребята быстро привели его в порядок и ездили на нём воровать лес.

Антон умер, звуков гармони больше не слышали в Боево, зато из Комаровского сарая орал на всю деревню магнитофон: мальчики работали.

Корка хлеба без меня

Пальцем в небо — без меня

Без меня — апрель, без меня — январь

Без меня — капель,

Без меня — отрывной календарь на стене

И убегает мой мир

Убегает земля

Бежит далеко-далеко

Куда-то далеко-далеко...

3

Однажды холодным зимним утром Комаровы получили письмо от старшего брата, Андрея: после восьми лет колонии он возвращался в Боево. «Твой папа скоро приедет», — сказала Лена румяной толстенькой девочке. Это была Маша, Наташкина дочка, которая родилась, когда Андрей сидел уже в тюрьме. Он признал себя отцом, и Наташка с лёгким сердцем поселилась у Комаровых. Поначалу она была ответственной матерью: заботливо укутав Машу в три кофты, степенно возила старенькую комаровскую коляску по залитой летним солнцем щербатой асфальтовой дороге. Потом ей всё надоело, и она смылась из Боево, оставив на столе записку: «Покормите Машу». Маше исполнилось тогда три месяца, она росла на детском питании — Наташка отказалась кормить грудью, утверждая, что молоко у неё «синее». С тех пор непутёвая мать ни разу не приехала навестить ребёнка, и Машу взялась воспитывать Лена.

Девочка не имела ничего общего с Комаровской породой, она была маленькой копией купидонов-переростков Францевых, но Лену это не смущало. У неё — скромной и беззубой — не было женихов, и она радовалась, что судьба ей послала дочку. Лена была хорошей матерью, Комаровские мальчики Машу любили, близнецы — не обижали, только смеялись над её хорошим аппетитом, Надя и Сергей Сергеевич считали её своей внучкой.

Лена с дочерью редко выезжали из деревни. Иногда по воскресным дням Василий возил их в Кулотино — в церковь и на рынок. Тогда Лена красила глаза и надевала пропахшую нафталином материнскую юбку — прямую бордовую юбку, пошитую в годах семидесятых, блузку с отложным воротником и колготки телесного цвета. Это был её единственный наряд. В церкви она причащала Машу, сама причащалась, подавала записки за упокой Татьяны и убиенного Антона, о здравии своих братьев и Нади и сосредоточенно просила Бога, «чтобы всё у них было хорошо».

С рыжеватыми волосами, зачёсанными за высокий лоб, густыми синими тенями на веках, тонким носиком, худыми длинными конечностями и грустной улыбкой, Лена была похожа на одну французскую певицу, которую очень уважали братья-купидоны. Серёга с Ваней между собой прозвали Лену «мадемуазель Милен». Они относились к Лене с уважением и опаской, зная, что их пропитание и покой полностью зависят от этой строгой, терпеливой, целомудренной труженицы. Она никогда не отказывала им в тарелке супа, несмотря на чувство брезгливости, которое все Комаровы испытывали по отношению к близнецам. Ленин смиренный облик, придающий ей сходство с монашкой, был обманчив. В трудную минуту девушка проявляла решительность и смелость. Однажды она, рискуя жизнью, вытянула из болотной трясины козу. А когда из Кулотино на двух автомобилях приехали в Боево хулиганы — бить за что-то комаровских мальчиков, она выскочила из дома с топором в тонких руках и с таким страшным воплем, что кулотинцы решили убраться подобру-поздорову. Этот случай произвёл сильное впечатление на близнецов, которые наблюдали за происходящим, схоронясь в заброшенном доме Балалайкина. Толстые парни дрожали от страха, тихонько выглядывая из разбитых окон. Сквозь дырявую драночную крышу падал на них первый снег. «Девственница Орлеанская», — шепнул Ваня Серёге.

4

Известие о том, что Андрей скоро вернётся, взволновало Лену и Машу: как отнесётся он к дочери? Взволновало близнецов: не будет ли бить больно? Взволновало трёх младших мальчиков: каким он стал на зоне? как теперь они будут жить все вместе? Василия известие оставило бесчувственным. Он с безразличием относился ко всему происходящему за пределами дома, где жил вместе с Надей. Его сожительница умирала от рака, и он ухаживал за больной, которую надо было часто мыть, кормить, поднимать и укладывать, колоть обезболивающими препаратами. Надя стала очень худой, её кожа приобрела мертвенный оттенок, от неё ужасно пахло, ей хотелось ещё пожить. Василию приходилось тяжело, но он безропотно исполнял последний долг любви. Болезнь пожирала Надю очень быстро. Казалось, что Надина смерть почти уже дошла до Боево.

Денег не хватало. Ваня и Серёга продавали материнскую одежду, обувь и фарфоровые статуэтки, которые Надя собирала в молодости. Лена сдала на мясо свинью. Мальчики загнали «запорожец» за несколько тысяч рублей. Приехал Сергей Сергеевич. Денег у него не было, но он «по мере сил своих старался помочь счастливому сопернику и неверной умирающей жене» — таскал воду из колодца и читал вслух «Записки охотника».

Весной над Боево громыхали грозы, осыпая старые избы хрустальным градом, вставали чудные радуги — иногда по три одновременно, полыхали закаты с облаками, похожими на летящих золотых драконов. Ночами в окна врывался «неистовый хор» птиц и лягушек. «Природа очнулась от долгого зимнего сна». Перед восходом солнца вокруг деревни свистело, булькало, дышало, повизгивало и урчало. Было слышно, как растёт трава, как с треском распускаются почки берёз и сирени.

Наде захотелось подышать весенним воздухом. Василий запряг Миражика, посадил Надю в телегу на свёрнутое одеяло и поехал через деревню в лес. Задумчивый Мираж мерно стучал копытами по старому асфальту, повозка смерти тихо ехала по Боево. Деревенские выходили поздороваться с больной, которая не появлялась с осени. Было страшно видеть её худобу и серое заострившееся лицо с запавшими глазами. «Здравствуйте!» — чуть кланяясь, говорила Надя жалобно и нараспев. «Здравствуйте», — отвечали ей с грустью. В лесу на дороге им встретился Андрей. Он похлопал жёсткую шею Миражика и, не сказав ни слова, запрыгнул в телегу к брату и его подруге.

5

С появлением Андрея жить Комаровым стало легче. Он привёз с собой деньги, которые отдал Василию и Лене на хозяйство, и сразу пошёл работать на лесозавод. Восемь лет колонии изменили Андрюшу. Вместо бледного озлобленного юноши домой вернулся сильный взрослый мужик — молчаливый, замкнутый, но ласковый и добрый. Правда, близнецов он погнал из Комаровского дома. К матери они не пошли — там были стоны и запах смерти. Дни стояли тёплые, впереди было лето, и братья нашли себе прибежище в избе Балалайкина, которая доживала свой век между Комаровским домом и францевским. Они протянули туда провод, перетащили компьютер и безмятежно существовали в той части ветхого строения, где крыша пока не текла и пол не прогнил окончательно. Днём, когда Андрей был на работе, они ходили столоваться к мадемуазель Милен.

6

Настало лето. Однажды Надя сказала Василию, что видела, как ходит за окном Антон Комаров. Вася ответил, что это Андрей стал так похож на отца. Но Надя была уверена, что это сам Антон, — у него на плечах висела гармонь.

Июньскими белыми ночами бессонная Надя подходила к окну и долго смотрела на улицу, вдоль которой стояли высокие берёзы. Иногда она видела, как по туманной дороге медленно, нетвёрдо держась на ногах, проходит Антон. Однажды он приблизился к её окну и, подмигнув, заиграл плясовую. Надя разбудила Васю, но когда он выглянул на улицу, там уже никого не было.

С тех пор Антон частенько приходил играть для Нади, она к этому привыкла и по ночам поджидала его у окна. Домашние терпеливо слушали Надины рассказы об Антоне. Лишь Ваню и Серёгу раздражали загробные видения матери. Как только Надя заговаривала о гармонисте, они махали на неё руками и поворачивались спиной.

Однажды поздним вечером, когда медленно угасал великолепный закат, возложивший на могучие ели корону золотых облаков, в дом Балалайкина ворвался задыхающийся Ваня. Он тут же попал ногой в дыру в гнилой половице и провалился до бедра, больно ударившись пахом. Серёга проснулся от грохота и с изумлением посмотрел на брата. Ваня стонал от боли и весь трясся. Он ездил в Кулотино за пивом на велосипеде и на обратном пути, подруливая к деревне, услыхал наигрыш гармони. Через минуту из берёзовой рощи вышел к нему Антон, сосредоточенно работая мехами и перебегая пальцами по кнопкам. Он прошёл мимо клацающего зубами купидона и скрылся в тумане.

* * *

Птицы притихли, устроившись в гнёздышках, иван-чай махнул вверх и встал вокруг Боево розовой крепостью. Андрей водил Машу за грибами — надевал ей резиновые сапожки, давал старинную, отцом ещё сплетённую корзиночку и перочинный ножик и, взяв за ручку, шёл на болото, где в разноцветных душистых мхах стояли тонконогие подберёзовики. Иногда он уходил в лес один — на ночёвку. В былинных папашенькиных местах — у озера или на жальнике — подолгу сидел у костра, слушая звуки ночного леса. Потом заползал в старую отцовскую палатку и засыпал, укрывшись папашенькиной же курткой.

Как-то раз Андрюшу, убаюканного комариным пением и плеском озёрной воды, разбудили чьи-то шаги — кто-то чужой бродил возле палатки. Андрюша резко сел в темноте, нащупал в рюкзаке складной нож и прислушался. Сначала была тишина, и он слышал только стук собственного сердца, потом раздался треск ломаемых сучьев. «Кто здесь ходит?» — крикнул Андрей в темноту. «Свои ходят», — спокойно ответил ночной гость. Зачиркали спички, мелькнул огонь — «свой» пытался вновь разжечь потухший было костерок. Вспыхнуло пламя, запахло куревом. Сквозь брезент Андрей увидел очертания мужчины, склонившегося над огнём. Он выполз из палатки. У костра на корточках сидел папашенька с взъерошенными кудрями и папиросой, которую он, как обычно, сжимал большим и указательным пальцами. Антон с тоской посмотрел на сына и жалобно сказал: «Холодно, Андрюша! Хапочку бы дров ещё! Одну хапочку!»

Когда над лесом посветлело и в водах тихого озера отразился стремительный поток мерцающего небесного света, какой-нибудь ранний грибник или романтический рыболов могли бы увидеть на берегу двух мужиков у потухшего костерка. Мужик помоложе спал, прислонившись к плечу косматого, бородатого. А этот косматый в задумчивости отгонял от лица спящего комариков. Самого же его комары никак не беспокоили. Вот что могли бы увидеть в то утро грибник и рыболов. Но кроме отца и сына там, на озере, никого не было.

Проснувшись, Андрей увидел, что отец ушёл. Он покричал, позвал его, но ответа не было, в лесу стояла тишина. Андрей разделся, вошёл в воду, доплыл до середины озера и несколько раз глубоко нырнул. На берегу он обтёрся рубашкой, вскипятил воды, выпил чаю, собрал палатку и отправился домой. Большую часть пути он шёл по заброшенной железной дороге, утопающей в пёстрых цветах. Широко шагая по шпалам, он думал: «Почему я так спокойно его встретил? Как же я не испугался? Как же это не сошёл с ума?»

Вечером Андрей помогал Василию мыть Надю. Она слабо держалась на ногах, поэтому братья носили её в баню на стуле. Надю нужно было мыть каждый день, тело её гноилось изнутри, и запах шёл ужасный. В бане Вася осторожно стягивал со страшного отощавшего тела одежду, обтирал больную мочалкой, потом обливал тёплой водой. Андрей держал Надю за костлявые плечи, чтобы она не упала. Несмотря на худобу, высокая Надя — на голову выше Василия — была тяжёлой.

После мытья они укладывали её в постель и ужинали, с безразличием глядя в телевизор и думая каждый о своём.

Андрей кормил с ложки обессилевшую после бани Надю. Когда Василий вышел из комнаты, он спросил, приходил ли к ней сегодня ночью гармонист. «Не было Антона», — грустно ответила Надя. «Отец гулял со мной в лесу, на озере», — с улыбкой сказал Андрей. «Ну, привет ему передавай. Скажи, чтобы и меня не забывал. Чтобы поиграл мне ещё!» — попросила Надя.

7

Надя умерла осенью в день своего рождения. Она хорошо себя чувствовала, заварила чай, накрыла на стол и, поджидая домашних — бывшего мужа, Лену, внучку, сыновей и Комаровских мальчиков, прилегла отдохнуть на свою старую деревянную кровать с выструганным крестом в головах. Когда все собрались, чайник был горячий, а она не дышала. Лена взяла молитвослов, Сергей Сергеевич заплакал, Василий стал разливать чай. Потом он поехал в Кулотино за священником. На обратном пути его остановил незнакомый гаишник, попросил показать права. Вася ответил, что прав не имеет, потому что — умственно отсталый. Сидящий рядом батюшка грустно закивал головой. Добрый гаишник отпустил Васю и батюшку.

Василий сколотил гроб из хороших, давно заготовленных досок, младшие братья украсили грузовик букетами золотых шаров и еловыми ветками. Все деревенские вышли попрощаться с бедной Надей. Василий посигналил на прощание, и грузовик с гробом медленно двинулся в сторону Парахино — на кладбище.

Василий положил Наде на глаза монеты, но она всё равно видела, как рядом с грузовиком вдоль дороги идёт Антон Комаров с «Рябиной» на плечах. Далеко по лесу разносились его весёлые песни.

* * *

Столетняя бабушка в Боево давно уже пережила всех своих родственников и осталась одна. Нрава она весёлого, летом собирает малину в корзиночку, зимой дремлет у печки. Однажды ночью крысы покусали ей нос. Старуха пожаловалась Комаровым, и Андрей пошёл к ней в дом жить. Любимая еда у долгожительницы — свиные уши. По пятницам Андрей ездит за ними в Окуловку на рынок и дома варит в большой кастрюле с лавровым листом и перцем. Зимними вечерами они вдвоём смотрят футбол по телевизору и пьют чай. Ночью, когда старухе не спится, она подходит к столу, открывает кастрюлю и жуёт в темноте солёные уши.

Петербургская сказка

— Знаете, Анна Кузьминична, почему я этот город не люблю?

— Почему же, Леночка?

— Потому что здесь в каждом дворе валяются дохлые кошки.

Лена вышла на улицу, с грустью глядя на серое небо и серую воду в Фонтанке.

Деревья топорщили голые ветки. Холодный дождь стучал по крышам, стекал по трубам, и старые дома жались друг к другу, пригорюнившись.

Вдоль набережной бежал щенок — белый с чёрными пятнами далматинец. Дрожа от радостного возбуждения, он подлетал к прохожим, лаял, метался, сопел, повизгивал от восторга. Мужчина в сером пальто и одной жёлтой перчатке догонял далматинца, крича во всё горло: «Таппи, Таппи, ко мне!» Но щенку и дела до него не было — с высунутым языком он мчался вперёд и вперёд. Поравнявшись с урной, остановился, чтобы поискать чего-нибудь вкусненького. Тут хозяин его настиг, стал ласкать, приговаривая: «Топелиус, не ешь дерьмо», затем взял на поводок и торжественно повёл рядом.

— Какое интересное имя у вашей собаки, — сказала Лена. — Топелиус — это что же, в честь сказочника?

— А есть такой сказочник? Нет, Топелиус — прозвище моего друга. Я назвал собаку в честь Пассе Топелиуса.

— Пассе Топелиус. Финн?

— Да, даже лопарь. Вы здесь живёте?

— В сером доме, на последнем этаже. Вон лежит ваша перчатка.

— Ох, как хорошо! Значит, мы соседи.

— А вы где?

— А я в том — с балкончиком. Въехал на прошлой неделе. Меня уже успели залить пьяницы сверху.

— Бывает. Не приставай, собака. Всего хорошего!

— До свидания.

В трамвае Лена разглядывала странного человека, который, вытянув шею, с тоской смотрел в окно. Он был настолько отвратителен, что Лена, как ни старалась, глаз не могла от него отвести. Высокий лоб, курчавые волосы, прямой нос, выступающий подбородок пошли бы любому красавцу, но добавьте к этому толстые, посасывающие воздух губы, небритые пухлые щёки, затравленный, ненавидящий взгляд из-под низких бровей, рыхлую кожу с прыщами, волосатую грудь, белеющую под драным пальто, толстый живот — и вы увидите... натурального психа. Ко всему прочему, от него шла адская вонь. Не выдержав гадкого зрелища, Лена направилась к дверям, чтобы выйти на остановке. Мерзкое существо двинулось за ней, встало сзади, дыша в шею, и на резком повороте трамвая всей тушей своей навалилось.

Лена отпихнула больного и выпрыгнула на тротуар. Тут же позади услышала грохот. Толстяк, поскользнувшись на ступеньках, съехал вниз, упал на бок, взмахнув руками, откинулся навзничь и ударился головой о рельсы. Вместе с какой-то тёткой Лена вытащила его из-под колёс и посадила на тротуар. «Убыла меня, убыла!» — орал на девушку сумасшедший. «Не вой!» — ответила Лена и, морщась от отвращения, заспешила прочь.

Почти каждый день Лена встречала на улице нового соседа. Его звали Андрей Петрович. Он работал поваром в модном ресторане, был элегантным доброжелательным человеком, обожал и баловал своего пса.

Вот бедный Таппи.

Он щенок.

Наверно Таппи занемог.

Он по дороге,

Сам не свой,

Идёт с поникшей

Головой.

А вот сидит наседка.

Наседка-домоседка:

— Ты почему невесел,

Пёс?

Ты почему повесил

Нос?

Торчит заноза в лапе?

— Ах, нет! —

Ответил Таппи. —

Я скоро повзрослею,

А лаять не умею!

— Но это просто

И легко!

Залай погромче:

Ко, ко, ко!

— Благодарю,

Но у собак

Лай получается

Не так...

— Таппи, ты бессмысленная глупая собака, — говорила Лена лезущему целоваться слюнявому псу.

— А мы теперь ходим на площадку! Тренер сказал, что Топелиус будет отличным охотником.

— Позвольте мне в этом усомниться, Андрей Петрович.

— Завтра поедем покупать ружьё!

Наступило воскресенье. Лена проснулась, потянулась и вылезла из кровати. Прижавшись лбом к окну, увидела, что стоит холодный ясный день и Фонтанка застыла под зелёным прозрачным льдом. Вдоль набережной нёсся Таппи. За ним спешил Андрей Петрович, крича что-то в телефонную трубку. Наверное: «Ну что, Пассе? Ну и как, Пассе? Замечательно, Пассе!»

На тёмной кухне — длинной, как чулок, заставленной зеркальными шкафчиками и инвалидами Второй мировой товарищами Буфетами, — Лена варила кофе. Шаркая, вошла на кухню Анна Кузьминична с огромным аккордеоном на сухоньких плечиках, устроилась на табуреточке и дрожащим голоском затянула бодрую песню. Допев, налила себе щец. «Я, Леночка, когда воздушную тревогу объявляли, залезала на крышу и песком зажигалки тушила. Вот дом-то наш и не сгорел».

Золотой луч заглянул с улицы на кухню, пробежал по стаканам и чашкам, провёл ревизию в буфетах и чмокнул Анну Кузьминичну в лоб. Лена выглянула в окно. Сосед разговаривал с каким-то стариком в грязной шубе. У их ног крутился Топелиус. Андрей Петрович достал кошелёк и сунул деду бумажку. Тот, кланяясь, пошёл прочь.

Старуха попросила Лену поставить свечку Николаю Угоднику. Замотавшись шарфом, девушка отправилась на прогулку. На улице встретила изящного повара, он шёл, напевая:

Подал, подал бом-жень-ке,

Порадовал Бо-жень-ку.

* * *

Около церкви ссорились нищие. Худая длинноносая женщина махала руками на толстого типа с флюсом, в драной ушанке, пальтеце, коротеньких брючках и лыжных ботинках на босу ногу. Она верещала:

— А ну иди отсюда! У тебя мать есть, у тебя инвалидность есть! Ты и так всё время жрёшь, сволочь. Смотрите-ка, Волкова снова выпустили!

Это был Ленин трамвайный знакомец. Поднеся к лицу кулак с куском булки, он защищался от нищенки, которая налетала на него, как разозлённый гусь.

— Мне кушать нечего, — завывал Волков.

— Жри кошек, жри собак, крыс жри, а здесь не появляйся!

Толстяк пошёл к церковной ограде, держась за щёку и громко шепча:

— Задушу, задушу...

Лена вернулась домой. Открыв дверь, споткнулась об огромную пыльную сумку, битком набитую пустыми бутылками.

— Это ещё что такое?!

— Леночка, сдайте эти бутылки во дворе за мостом и купите себе шапку. Вы же ходите без шапки! Купите себе шапку.

— Вы смерти моей хотите, Анна Кузьминична.

Бросив сумку возле помойного бака, Лена перешла через мост и направилась куда глаза глядят. В одном из грязных, унылых дворов находился когда-то приём стеклотары — на стене ещё виднелась полустёртая надпись. Рядом в подвальчике был магазин «Цветы» — теперь на двери висел ржавый замок. Лена села на скамейку. Ей стало холодно и грустно.

Вдруг во дворике, откуда ни возьмись, появился Волков, неся ту самую сумку, которую Лена оставила у помойки. Бутылки он уже куда-то дел. Однако в сумке что-то было. Вернее, кто-то был! Лена явственно услыхала мяуканье. Больной подошёл к старому дому в трещинах, открыл со скрежетом дверь, оглянулся на Лену, скривил лицо и исчез.

— Может быть, я зря его так ненавижу... Может, он бездомных кошек подбирает, кормит их, обогревает, и они его единственные друзья.

С тех пор, выглядывая в окно, Лена не раз замечала, как Волков бродит вдоль Фонтанки, поднимает окурки и роется в урнах. Судя по всему, он долгое время провёл в психушке, а теперь его выпустили на волю.

— Анна Кузьминична, мне кажется, у нас на чердаке поселились бомжи, — сказала как-то Лена своей соседке. — По вечерам я слышу над потолком топот и голоса. А ещё ночью пахнет дымом, будто от костра. И на лестнице мусор валяется...

— Это ветер на крыше гремит железом, — отвечала старушка.

Вскоре случилось несчастье: Таппи пропал. Андрей Петрович метался по дворам, спрашивал всех встречных, не видали ли щенка-далматинца. Но никто ничего не видал.

Позвонила дальняя родственница, Марья Львовна, — просила побыть с Анечкой. Вечером на ветреной Приморской, в крошечной квартирке, где окна дребезжали от сквозняков, Лена тихо играла с ребёнком. Громких игр тут не получалось: Анечка — дитя диатезное, сопливое, нервное, — зажав в руке печеньице, дремала, привалившись к Лениному плечу. Не было у неё ни мамы, ни отца. Была одна бабушка.

— В Италии есть чудесный город — Венеция, там дома растут прямо из воды. Люди плавают на лодках по каналам, любуются церквями и розовыми дворцами — с узорчатыми окнами, резными дверями. Будешь ты там жить?

— Буду.

— Раньше город был богатый. Купцы привозили из-за моря товары: драгоценные камни, пряности, разноцветные ткани...

— И конфеты?

— Оружие, украшения...

— И конфеты?

Заварили чай.

— Ты дашь мне конфету?

— Дорогая, тебе нельзя сладкого!

— Тише, куклу разбудишь!

«Я заболеваю», — думала Лена, кутаясь в колючий платок.

Анечка принесла книжку с картинками. Уложив девочку в кровать, Лена долго читала вслух — до тех пор, пока ребёнок, закрыв глаза, не засопел. Лену знобило.

Гадкое чучело-чудище

Скалит клыкастую пасть,

Тянется, тянется к Лялечке,

Лялечку хочет украсть.

Бедная девочка! Бедная Ляля!

Лена шла по набережной к себе домой. Дул сильный ветер, мела метель. Тусклые фонари освещали путь запоздалым прохожим. Впереди показалась мужская фигура в пальто с поднятым воротником. Лена узнала Андрея Петровича. Его лицо было совершенно измученным.

— Вы не видели его? — спросил он Лену. Она печально покачала головой. — Никто его не видел! Думаю, он уже не найдётся. Боже мой, какая беда!

Скрывшись в тёмной арке, он пошёл бродить по дворам. Лена тоже походила между домов, покричала: «Таппи! Таппи!», надеясь, что из холодного мрака вдруг выскочит радостный пёс. В порывах ветра слышалось: «Пропал». И фонари скрипели: «Уже не найдёшь». Рекламные щиты и железные вывески со стуком им вторили: «Даже оставь надежду». Собаки нигде не было.

Поднявшись по лестнице, Лена почувствовала некий запах. Прямо скажем, запашок. На ступеньках, что вели к выходу на чердак, сидел бородатый старик с бутылкой водки в руке. Рядом с ним валялись большие холщовые мешки. Лена удивлённо разглядывала живописный наряд незнакомца: полосатые синие брюки, заправленные в сапоги с порванными голенищами, драную шубу, старую шапку, из-под которой торчали седые космы.

— Вы что, бомж? — спросила Лена.

— Да, бомч... Бомч-Бруевич! — ответил старик, ласково улыбаясь и глядя на девушку слезящимися добрыми глазами.

— Это вы, значит, на лестнице мусорите? Вы огонь на чердаке разводите? Мне милицию вызвать, чтобы вы дом не сожгли?

— Не надо милицию, — ответил поспешно старик. — Мы не шумим, ведём себя тихо. Нам сейчас идти больше некуда. Поживём тут немного и дальше поедем.

— Когда поедете?

— У нас дело есть. Дело сделаем и послезавтра отчалим. А вы, Елена Алексеевна, к нам заходите на огонёк. Потолкуем, чайку попьём с булочкой, с колбаской.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? Что у вас в мешках? Газеты?

— Верно, газетками увлекаемся. «Пчёлку» читаем, «Санкт-Петербургские ведомости», «Библиотеку для чтения».

— На чердаке ночуйте, если вам так хочется, но не смейте разводить костров.

Взяв со старика обещание не зажигать огня, Лена, грозно гремя ключами, открыла дверь и вошла в квартиру.

На кухне, плавая в тёплом чаду, Анна Кузьминична пекла оладьи. Поговорив немного со старухой, Лена почувствовала сильное недомогание. У неё распухло горло, закружилась голова, словом, начиналась ангина. Ночью её донимали кошмары: снилось, будто на гладкой поверхности льда что-то кружится тихо, потом это что-то принималось кружиться быстрее и, наконец, разрастаясь до страшных размеров, жёлтым клокочущим шаром наваливалось и душило.

Весь следующий день Лена провела в постели. Вечером, боясь новых кошмаров, побрела в аптеку за аспирином. Плохо соображая, что делает, зашла в булочную, постояла тупо, потом попятилась к выходу и вдруг увидела Волкова. Топчась у прилавка, он сосредоточенно пересчитывал мелочь на грязной ладони. Ощутив на себе чей-то взгляд, он поднял голову в облезлой ушанке и уставился на Лену пустыми глазами, а узнав её, вздрогнул и быстро вышел на улицу.

«Снова бред начинается», — подумала Лена. Сердце сжала тоска. Она добралась до аптеки и открыла тяжёлую дверь. В белой комнате, у прозрачных дрожащих витрин, заставленных клизмами, бинтами и склянками, притулился сумасшедший урод. Поняв, что от Лены не скрыться, он с ужасом глядел на неё и трясся всем телом. Лене казалось, будто она, и безумец, и столик с графином, и фикус — всё медленно тонет в холодном тумане и запахе медикаментов.

Дома Лена прислушивалась к шуму над головой: кто-то ходил по крыше, стучал топором, ломал сучья, звенел медным звоном. Через некоторое время она почуяла запах костра, надела пальто и побежала наверх.

Из-за приоткрытой двери лился мягкий красный свет, на лестничных стенах плясали золотые блики. Лена взошла на чердак и его не узнала. Он стал больше, просторнее, выше. Гнилые стропила, о которые раньше немудрено было набить на лбу шишку, взлетели и смутно маячили над головой. Крыша явно прохудилась — кое-где проглядывало небо. На большом листе железа горел костёр — трещали весело поленья и фейерверком разлетались искры. Рядом с огнём на табурете пыхтел самоварчик. В углу стояла венская вешалка, на ней висели шубы и меховые шапки. Поодаль виднелась кряжистая фигура давешнего бомжа. Он отдирал от стены газеты — одну за другой, бегло просматривал их, затем какие-то укладывал в аккуратную стопочку возле себя, а какие-то комкал и отшвыривал в сторону — верно, на растопку. Заметив Лену, старик заулыбался, засуетился и, странно прихрамывая сразу на обе ноги, поспешил к ней навстречу.

— Позвольте представиться: Николай Иванович Колесов, к вашим услугам. Вот вы, Елена Алексеевна, и пожаловали к нам на огонёк. Присаживайтесь, сейчас чайку налью вам с малинкой.

Старик подвинул к Лене перевязанную бечёвкой стопку заплесневевших газет, протянул фарфоровую чашечку и блюдце с кусками сахара. Девушка осторожно села. А Николай Иванович повёл разговор о Вологодской губернии, где он родился и куда собирался ехать, о поле с васильками, лесочке с груздями и рыжиками, рыбной речке Кокшеньге. Всё это было знакомо Лене — в Вологде жили её предки.

На закате с блеяньем шли по деревне овцы. Тёплый ветер пробегал по золотому полю, на дороге поднимал золотую пыль. На крылечке сидели дети. Проходила босая Надежда Петровна в синем платье. «Вот тебе, Гришецка, яицко», — говорила она Лениному брату.

— Бабушка, а Бог — это кто?

— Бог — старицок такой.

Кусочек сахара медленно коричневел и тихо хрустел, как тающий лёд.

— А у меня, Николай Иванович, сегодня день рождения. Двадцать четыре года исполнилось.

— Поздравляю, голубушка. Что бы тебе подарить? — Старик обхватил косматую голову красными руками, уставился в землю и замычал в раздумье.

— Николай Иванович, а вам не встречался бесхозный щенок — белый с чёрными пятнами?

— Может, встречался, а может, и не встречался.

— Если увидите его — обязательно поймайте. Он от хозяина убежал, боюсь, один погибнет. Приведите его ко мне. Я вам денег дам или водки, в общем — чего захотите. Поспрашивайте там у ваших... ну у бомжей. Наверняка кто-нибудь видел Тапика. Это его так зовут. Пёс расцветки-то такой необычной, заметной.

— Будет вам собака! Что ещё закажете?

— Да мне больше ничего не надо, всё у меня есть.

— Ну, выпьем тогда! — старик протянул Лене бутылку и рюмку, но тут в углу чердака послышался оживлённый разговор, из темноты выступили два бородатых купчика в синих сюртуках. Один из них, тот, что моложе, охорашиваясь и потряхивая золотыми кудрями, приблизился к Колесову. В его руке со скрипом покачивался блестящий медный чайник.

Купчик низко поклонился старику и произнёс:

— Моё почтение-с!

Потом обратился к Лене:

— Позвольте попросить позволения узнать, с кем то есть имеем осчастливленную честь говорить-с?

— Что тебе нужно? — грубо прервал его Колесов и, подбоченясь, бросил грозный взгляд на пришельца. — А ну ступай своей дорогой, Илюха!

— Так-с, всеконечно-с, дело дорожное-с! Я ведь, впрочем, не для ради чего иного протчего, а так, из канпанства, хотел только, утрудив, побеспокоя вас, попросить соблаговоления, чтоб нашему чайничку возыметь соединяемое купно сообщение с этим самоваром-с. Попросту, так сказать-с, малую толику водицы-с!

— Водицы, говоришь? А ты сначала заслужи, Илюшка, эту водицу. Расскажи-ка нам, как на духу, что новый день принесёт?

Купчик перестал подобострастно улыбаться, сделал серьёзное лицо и, вытаращив глаза, прошептал:

— А подарите вы девке этой собачку!

Тут Колесов громко захохотал, хлопая себя по коленям:

— Да ты, дурак, подслушивал! Ну ладно, садись, выпьем чаю с тобой. И ты, Еремейка, ступай, ступай сюда. Выпьем и чаю, выпьем и водочки.

Купчики сели у огня и загуторили. Самовар кипел, в клубах пара то появлялись, то таяли румяные лица бородачей. Лене было спокойно и радостно. На чердаке прочно установилось тепло и кислый запах лука и капусты.

По деревянной лесенке Лена вышла на крышу. Впереди простиралась тихая страна — купола, трубы, провода, антенны в виде крестов, сами кресты. На снегу виднелись следы немногочисленных её обитателей — треугольнички мягких кошачьих лап, веточки голубиных лапок.

Синие сумерки сгустились. Падал снег. Среди красно-ржавых подъёмов и скатов, мансард и окошечек чердаков царил торжественный покой.

— Крыши вы мои, крыши! Что вы замерли, о чём вы мне тихо говорите? — пробормотала Лена, вдохнув влажный воздух. В глазах защипало. Закурив, девушка долго смотрела, как мир погружается в тьму. Ветер шевелил жёлтые травинки, проросшие в деревянной трухе и кирпичном крошеве. Холод потихоньку забрался Лене в рукава и за шиворот.

Вернувшись на чердак, она застала мирную и грустную картину: купчики, похрапывая, спали, привалившись друг к другу, Николай Иванович задумчиво ворошил клюкой гаснущие угли. Сквозняки, играя снежинками, бродили по углам, прогоняя последнее тепло и уютные запахи. Под ногами шныряли серые кошки.

Внизу послышался шум. На гулкой лестнице кто-то колотил по батарее. Звучные удары сменяло беззубое шамканье. «Ах, это же, наверное, Анна Кузьминична меня зовёт!» Лена быстро пошла к выходу. У двери на лестницу, где в закрученной перспективе маячила тощая фигурка в ночной рубашке со скалкой в ручонке, она обернулась, чтобы попрощаться с бомжом.

«Странно. Когда вечереет и немного температуришь, происходят необычные явления, например, люди и предметы тихо исчезают, будто тая во сне».

* * *

Сквозь старенький тюль на окнах пробивался слабый утренний свет. Гиацинт на длинной ножке заботливо наклонил к Лениной постели благоухающую головку. Казалось, что и он, и все предметы в комнате — трюмо, книжный шкаф и стулья — искренне соболезнуют своей простуженной хозяйке. Часы пробили одиннадцать. Открылась дверь, и в комнату вошла Анна Кузьминична вместе с мужчиной в белом халате. Она ему что-то оживлённо шамкала.

«Вот неугомонная старуха, — подумала Лена, — вызвала врача. Он будет сейчас меня осматривать, а я ведь и зубов не чистила, и не мылась... как бомжиха... и даже не помню, что на мне надето». Но присутствие доктора было необходимо — бедная девушка даже голову от подушки не могла отнять.

Лена врачам не доверяла. «Лекарь, с-под Каменного моста аптекарь, к нему привозят на санях, а увозят на дровнях», — думала она, в то время как врач прикладывал к её груди холодную трубку.

Доктор ушёл, оставив для Лены рецепты и направления. На кухне он пил чай с Анной Кузьминичной, внимая шамканью о суровых блокадных временах. Длинными пальцами вытаскивал из вазочки печенье и липкие лимонные конфетки.

Снова открылась дверь, и Сон на цыпочках пробрался в Ленину комнату. Это был тоненький господин в чёрном пальто, с саквояжем и зонтиком. Он присел на край кровати, вздохнул, снял шляпу, перчатки, очки, парик, отклеил усики, ослабил галстук и... растворился в мареве, прошелестев: «Сон — лучшее лекарство».

Вечером Анна Кузьминична принесла Лене куриный бульон в чашке. Температура снова поднялась. Девушка бредила, хватала Анну Кузьминичну за руки, убеждала её, что пса нужно искать на складах станции Навалочной, и кричала, что потерянная собака в наморднике не сможет есть на помойках!

* * *

Радуйтеся, звери!

Вашему народу

Я даю свободу,

Свободу я даю!

Я клетки поломаю,

Я цепи разбросаю,

Железные решётки

Навеки разобью!

Лена заснула. К утру ей стало лучше, и с первыми же лучами весёлого зимнего солнца она вышла на улицу. Стоял мороз. Твёрдый снег своей белизной резал глаза и хрустел под ногами. Дома на Фонтанке сверкали заиндевевшими стёклами. «Вы — бодрые старики в пенсне на военном параде!» Лена перебежала через мост и углубилась в унылые дворы, где встречались ещё кусты с неопавшими чёрными листьями, воняли помойки, заваленные какой-то фанерой и овощными очистками, а стены дряхлых строений были покрыты трещинами.

Конечно же, Лена не просто так вылезла из постели. Только прогулки ей сейчас не хватало! Дело в том, что во сне её осенила догадка, простая и гениальная. Поглядев на город откуда-то сверху, будто с крыши, на которой царил её добрый знакомый Колесов, Лена увидела множество следов на снегу, и тогда всё сошлось, всё совпало, события последних дней проявили свою логическую связь. Осталось только сделать шаг, совершить некое действие, чтобы поставить точку в истории, в которую она ненароком попала. И этот шаг нужно было сделать сейчас.

Дом с надписью «Приём стеклотары». Цветочный магазин. А вот и дверь на пружине — какой за нею страшный чёрный провал! «Идти туда надо не с пустыми руками», — решила Лена. Оглядевшись, она увидела прислонённый к стене железный лом, которым, вероятно, долбил лёд куда-то отлучившийся дворник. Взяв его, Лена стала подниматься по узенькой грязной лестнице. Обшарпанные двери были исписаны фамилиями и усеяны звонками, многие из которых свисали с болтающихся кишок проводов.

Как в песне поётся: «Всё выше, и выше, и выше!» Слабые руки едва удерживали тяжёлое холодное копьё, а ноги дрожали. «Мельников, Вензель, Кирсанов, Белинские, Васин, Петровы, Крылов, Закопайко. Сколько же вас здесь живёт... или жило когда-то», — Лена остановилась, увидев открытую дверь совершенно пустой квартиры. «Ага! Дом расселяется. Почти все жильцы тут разъехались. Посмотрим, что дальше. Хомяк, Гаген-Торн, Бозунов, Войцеховские. Ах, ну вот и последняя». Лена стояла перед старой дверью с чёрной дыркой, где жил когда-то звонок, и надписью «Волковы». «Теперь нужно сосредоточиться. Здесь-то он и живёт. Как воняет от двери... Он очень опасный больной — может наброситься, ударить, даже убить. Сейчас досчитаю до трёх и постучу».

Вдруг послышались шарканье, бормотание, хриплый кашель. Дверь распахнулась, и на пороге выросла тучная, одолеваемая водянкой женщина с совершенно белым лицом. Поглядев на отскочившую в сторону Лену страшными невидящими глазами, она повернула лицо своё кверху и пронзительно закричала: «Мишенька, иди кушать кашку!» В ответ ей раздались стуки, возня, шум передвигаемых предметов и далёкий голос ответил: «Иду, мама, иду!» Слепая повернулась и, не закрыв за собой дверь, исчезла в коридорных проёмах. Из помещения неслись звуки радио и отвратительный, вызывающий тошноту запах нищего житья.

— Господи, что он там делает? Что ж ты там делаешь, сволочь? — залепетала Лена, взбегая по лестнице. Отворив тяжеленную дверь, она вступила на поле брани — пыльный чердак — и увидела, что там стоял он — в своём сером пальто, лыжных ботинках, коротеньких брючках, там стоял он — опухший, поганый, смертельно испуганный, растопыривший пальцы.

Итак, там стоял он, а на полу лежал исхудавший пёс с замотанной пастью. Из темноты выскочили три тощие кошки и ринулись в открытую дверь. В лучах, льющихся из мутного чердачного оконца, плавало кресло с клеёнчатой драной обивкой. На его спинке сидел одноглазый кот. Пронзительно мяукнув, он тоже понёсся к выходу. Волков зарычал и бросился на Лену.

Лена размахнулась и ударила его копьём по голове. Он упал на колени и зарылся лицом в пыль. Из виска потекла чёрная кровь.

Девушка с горьким плачем подошла к еле живому Топелиусу, подняла собаку и понесла её вниз, с трудом переставляя ноги по ступенькам. Лене вслед, широко раскрыв прозрачные глаза, смотрела белолицая женщина. Её рот, полный гнилых зубов, ужасно кривился.

На улице люди подходили к Лене, спрашивали, что случилось. «Я нашла собаку», — отвечала она, заливаясь слезами. Как раз по дороге ей встретился Андрей Петрович.

* * *

В шесть часов утра Лена шла по серому тихому городу. Дождь барабанил по зонтику, в ботинках хлюпала тёплая вода. Перейдя по мосточкам мокрую площадь, она вышла на набережную. Волны всё накатывали и накатывали на пустынный затопленный город. Какой-то меланхоличный господин подошёл к Лене, поклонился, взялся за шляпу. Они разговорились.

— Город, в котором я живу, он мне как вызов, как перчатка, брошенная в лицо, — объясняла Лена. — Перчатка из вонючей, грязной кожи. Её нашли на помойке или на старом чердаке, понимаете? Я принимаю вызов. Я поднимаю эту перчатку и даже натягиваю на руку. Внутри чувствую что-то мягкое, нежное. Выворачиваю её наизнанку и вижу алый бархат. Так вот, мой Петербург и ваша Венеция — это одна перчатка. Это один город. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Господин внимательно слушал и всё понимал, хотя в Петербурге не был.

— Недавно со мной приключилась жуткая история! — Проникшись доверием к незнакомцу, Лена взяла его под руку, отвела в гулкий каменный дворик с фонтаном и там рассказала об осенних событиях. Слушая Ленин рассказ, господин ахал, охал, закатывал глаза, воздевал руки и даже смахнул слезу.

На моторной лодке господин Чиголотти проводил Лену до гостиницы. Отплывая, махал рукой и слал воздушные поцелуи.

Завтракая, Лена слушала, как пробуждается город. С канала доносились деревянные стуки и смех — там работали грузчики. В ресторан заходили усачи в пальто с газетами под мышкой, пили кофе, задумчиво курили. От вина и свежего воздуха Лене захотелось спать. Говорят, что сон — лучшее лекарство.

Суетятся люди на платформе. Таппи тычет мокрый нос в чужие сумки, заигрывает с детьми, потом обиженно лает на отъезжающий поезд. Элегантный Андрей Петрович машет ручкой. За окном мелькает снежный лес. В стакане позвякивает ложка.

Лена проснулась с чувством полного покоя. Она долго разглядывала причудливое изголовье скрипучей старинной кровати, себя в тусклом зеркале, пузатых амуров, которые, дуя в рожки, кружились на зелёном потолке, потом, одевшись, вышла на балкончик. Внизу плескалась вода. Розовые цикламены приветливо кивали головками.

* * *

Ну и мороз нагрянул! Наступил январь. Петербург замёрз, умолк, застыл. По вечерам на небо выходила в дымке бледная луна. Её холодные лучи странствовали по крышам, превращая их снежный тулуп в расшитую бриллиантами мантию, перескакивали с трубы на трубу, плясали на проводах, отражались в зелёных кошачьих глазах, переливались на сизом оперении спящих голубей. Сквозь узкое окошко они осторожно пробирались на пыльный чердак заброшенного дома на Фонтанке, ощупывали стены, проверяли на прочность железную дверь, серебром поливали простёртое на полу неподвижное грузное тело. Здесь было царство забвения и тлена. Голуби сюда не залетали, кошки не заглядывали. Однажды пыталась попасть на чердак какая-то женщина. Кряхтя, она с силой толкала тяжёлую дверь, но тщетно — её заклинило намертво. Весной этот дом снесли.

Щеночек Павлова

Клацая золотыми челюстями, яростно вращая глазами, ощетинившись и моргая усом, нереис пытался вырваться из Колиного пинцета. Подумать только, всего лишь час назад он был китайским драконом, купающимся в лучах ночного солнца, он переливался всеми цветами радуги, извивался и выкручивался в диком танце с такой мощью, с такой энергией, что его жирная сорокаграммовая плоть трещала по швам и веером вымётывала галактику сперматозоидов — Млечный Путь — в солёную беломорскую воду. Снизу им любовались застывшие в восхищении оранжевые звёзды, сверху орали в восторге голодные чайки. А вот теперь студент Грабовский запихивает его в склянку с формалином — прощай, прекрасная жизнь!

В лабораторию вошёл бледный зоолог Гадов, из глаз его сыпались искры: наконец-то он осуществил навязчивую идею «предаться животной страсти с аспиранточкой на рабочем столе профессора» и отметил событие. Теперь ему хотелось заполировать и поделиться романтическими воспоминаниями с другом Грабовским. Он потянулся к бутылке.

— Осторожно, Лёха, там формалин! А в той Буэн!

— Буэн... Бодуэн... Бодун. Коля, она ко мне ласкалась, как кенгуру... Кареглазенькая... Кареглазенькая аспиранточка!

— Лёха, у меня нет спирта. Иди спать.

— Работать надо. А я по кареглазеньким. Не хочу белую женщину! Приведите мне мулатку! Кто там у тебя?

— Червяк в пальто. А ты не ори и спать иди. И не пей... как лошадь Пржевальского.

Солнце спустилось к горизонту, оттолкнулось и в замедленной съёмке побежало вверх. В холодной воде метались рыбы, пескожилы строили пирамиды, иван-чай стоял на часах, грибы пёрли изо всех сил, расталкивая локтями душистые мхи и лишайники. Третьекурсник Петров в высоких сапогах гулял по литорали, поскальзываясь на камнях, покрытых жирными фукусами, с понтона шёл, любуясь разноцветным миром, доцент Сергеев с дрыгающейся зубаткой. Профессор Молитвин, победоносно сверкая очками, выкатил из леса тачку моховиков.

У Коли слипались глаза, надо было поспать: через четыре часа прозвонит колокол на завтрак. За окном раздался треск и шум. В кустах кто-то был. Притаился. Опять затрещал. Что за зверь такой? Из веток выскочила крупная овчарка. Она встала под Колино окно, опустила голову и, посмотрев исподлобья, глухо зарычала. «Ты чья?» Остров был маленький, и Коля хорошо знал здешних псов — закусанного мошкарой альбиноса Беню с кафедры эмбриологии, роскошного рыжего сеттера зоологов и его чёрного беспородного брата, который совал нос в чужие кастрюли. Под окном стояла незнакомая собака. «Может, от рыбаков отбилась», — решил Коля и бросил ей кусок хлеба.

Утром на берегу дежурный Гадов тёр песком тарелки с приставшей гречкой. В его похмельные глаза настырно лезли солнечные зайцы, которые прыгали, спаривались и размножались в блистающем водном пространстве. Рядом сидела на камне специалистка по морским ангелам Рита, она гладила вчерашнюю собаку. Судя по всему, овчарка явилась на остров по Колину душу: увидев его, проспавшего завтрак, подбежала, понюхала руку и бодро дала лапу. Она ходила за Колей повсюду и беспокойно скулила, когда он отгонял её от входа в барак, где были комнаты с печками, кухня с большим столом и пропитанные химическим запахом лаборатории, заставленные склянками и микроскопами. На обед ели суп из крупы, тушёнки и дикого сельдерея, который рос у берега и пользовался большим уважением поварихи Валентиновны. Коля слышал, как собака бродит в зарослях крапивы под кухонным окном. Он вынес миску, чтобы покормить беднягу, и охнул от изумления — новая подруга держала в зубах полуобглоданную птицу.

Вечером Коля должен был снова охотиться на китайских драконов и прочих морских зверей. Когда он сел в лодку и оттолкнулся от мостков, гадая, как же поведёт себя брошенная животина, собака завыла, всем телом своим задрожала и кинулась в воду. За загривок Коля втянул её в лодку, чуть не зачерпнув воды. «Ну, ты даёшь!» Собака легла на днище, положила морду на вытянутые лапы и глянула Коле в глаза исподлобья.

Ночью думали, как назвать собаку. В железной печке трещали дрова, пахло сушёными грибами. Лёха, Грабовский и Рита выкрикивали разные слова и наблюдали за реакцией собаки — на что отзовётся? Сначала она откликнулась на «Суку», что соответствовало действительности, но «Сука» не понравилась Коле, ведь он решил её взять насовсем, и нужно было выбрать приличную собачью кличку.

— Волчица! Афина! Галя! Дездемона! Кассандра! Конфета! Селёдка! Нинка! Стопка! Цигарка! Красавица! Мулатка! — Гадов опять был пьян. — Офелия! Настасья Филипповна! Джульетта! — Собака вскочила, заворчала и подбежала к Коле. — Жуля она, Грабовский! Жуля, место, лежать! А мы пошли гулять! Душенька ты моя ароматная!

Коля смотрел в окно, как поднимается над морем белое солнце, а ему навстречу идёт нетвёрдым шагом друг Гадов, крепко держа под руку красивую специалистку по ангелам. Гадов громко умолял Риту стать его женой, а она отказывалась, потому что не хотела становиться Гадовой. Гадов объяснял Рите, что станет она вовсе не Гадовой, а фон Гадов, потому как происходит Гадов не от морских каких-то гадов, а от знатного немецкого прадедушки. Рита, смеясь, обещала подумать.

С тех пор, разлепляя с утра глаза, Коля первым делом видел собаку, которая, замерев, пристально смотрела на него, ожидая команды.

— Коля, она ведь на Юльку похожа — та же морда, те же повадки, — заметил Лёха.

Так оно и было — овчарка Жуля имела удивительное сходство с самой умной, красивой и чистенькой девочкой класса, в котором учились расхлябанные таланты Гадов с Грабовским. Юля Павлова была дочкой известного психиатра — рыжего Марка Семёновича, обладавшего магнетическим надменным взглядом, горбатым носом и роскошным кожаным пиджаком. Коля в первом классе влюбился в Юлю, и эта любовь стала неловким, тягостным чувством. Они сидели за одной партой. У Юли были дорогие канцелярские принадлежности, белоснежные ленты, манжеты и воротничок, необычайно нежная кожа и странный взгляд близко посаженных глаз — исподлобья. От Юли пахло яблочком и карамелькой. Она никогда не оставалась на продлёнку, не давилась в очереди в буфет, не смеялась, не ругалась и училась на одни пятёрки. Будучи очень близким Юле пространственно, слыша её тихое дыхание, зная её запахи, жесты, привычки, Коля оставался бесконечно далёк от неё душевно. Она никогда с ним первая не заговаривала, односложно отвечала на вопросы и не давала списывать. Прочитав «Песочного человека», Коля стал сравнивать Юлю с автоматом Олимпией, а в загадочном Марке Семёновиче смешались для него образы механика Спаланцани и Коппелиуса, который вырвал её прекрасные глаза. «Хорóши глаз!» — кривлялся за спиной Юлиного папы паяц Гадов. Он не одобрял Колину «страсть к бездушной кукле» и сам в вечном поэтическом бреду о «жидовочках» и «мулаточках» волочился за смешливыми брюнетками.

Девочка-загадка. Что творилось в её душе? О чём она думала кроме жи-ши и таблицы умножения? На переменах Юля сосредоточенно чинила карандаши заграничной точилкой с Микки Маусом или бесстрастно наблюдала, как дерутся друг с другом, словно две дикие кошки, тощенькие Биркина и Воробьёва. Однажды Коля подслушал, как она тихо и размеренно рассказывала девочкам про свою комнату: «У меня большая комната. Папа купил хрустальную люстру. У нас много хрусталя. У меня есть американские джинсы. Я надеваю мои джинсы и включаю мой магнитофон. Я убираю мою комнату». Надо же! У неё были джинсы, собственный магнитофон и собственная комната, и она, как заведённая кукла, её убирала — свою эту кукольную комнату. Никто в классе не мог похвастать таким богатством.

Самыми бедными и потрёпанными выглядели Гадов с Грабовским. Родители Грабовского изучали размножение беспозвоночных, и им было совершенно неважно, что на Коле надето. Грабовский-старший носил бороду, толстые очки и зелёную лыжную шапочку, днём он учил студентов разбираться в половых щупальцах и гребенчатых жабрах, а вечером мирно пил водочку, играл с Колей в шахматы и козлиным голосом пел под гитару: «Ты у меня одна — словно в степи сосна», а жена ему подпевала, невозмутимо разгоняя шваброй по заскорузлому линолеуму вытекающие из-под ломаной раковины потоки воды с чаинками. Родители Гадова, художники, похоже, вообще были на содержании у сына, который с десяти лет собирал бутылки во дворах Литейного и пользовался авторитетом у местных бомжей.

Папу Лёхиного Коля видел редко, потому что тот стыдился своего ничтожества и безденежья и под этим предлогом проживал иногда в каких-то других своих семьях, а вот маму, Капитолину Андреевну, знал хорошо: она была молодая и очень красивая, с большим горбатым носом, кривым ртом и огромными весёлыми и удивлёнными глазами. Гадовы жили в крошечной мансарде, к ним в окна свободно заходили кошки и голуби, для которых всегда на подоконнике стояла еда. Один голубь был дебилом — всё время проваливался между рам и задумчиво сидел там раскорякой. Лёха был очень хозяйственный. По воскресным дням он мыл вонючую общественную лестницу, выливая со своего последнего этажа несколько вёдер воды, которая водопадом устремлялась вниз, распугивая крыс и соседей, а также пёк пироги — выковыривал из батона мякиш, полость заливал вареньем, закупоривал «пирог» горбушкой и ставил в духовку. На выручку с бутылок Лёха водил маму, которую называл Капой, в кинотеатр «Спартак». Капа была благодарна сыну за свою счастливую молодость и сквозь пальцы смотрела на сонм ундин, которые хороводились в его комнате, и толпу друзей, которые распивали на кухонке взрослые напитки, курили с двенадцати лет и грохотали ботинками по крыше.

Лёхин папа был маленький, невзрачный и, по слухам, страшно талантливый. В праздничные дни, когда по Невскому текла река красных знамён, гремели патриотические песни, цыганки торговали петушками на палочке и дети с воздушными шарами ехали на шеях у пьяненьких пап, художник Гадов надевал кепочку и шёл на улицу изображать Ленина. Получалось очень похоже. Демонстранты наливали Ленину водки, предлагали яблочко — закусить.

Как непохожи были скромные отцы двух друзей на роскошного Марка Семёновича! Однажды на родительском собрании учителя взахлёб хвалили Юлю за прилежание и Лёху, который снова победил на какой-то олимпиаде. В гардеробе Ленин подошёл к психиатру и, хихикая, стал ему рассказывать о птичках пиздриках, которые водятся на Псковщине.

— Вы не верите? А они ведь так и называются — пиздрики! Правда — пиздрики! Потому что кричат так: «пи-и-здрик, пи-и-здрик»!

Плюгавенький папочка жалко хихикал и сам был очень похож на пиздрика, а Марк Семёнович смотрел на него сверху вниз и презрительно улыбался, показывая белые ровные зубы. Марк Семёнович вращался в кругах и делал вид, что разбирается в искусстве. У него была любовница, которая работала в музее, носила шаль и утверждала, что Марк Семёнович — вылитый Бродский. Её нечистый на руку представительный муж занимался антиквариатом, а также скупал по дешёвке работы талантливых художников. Марк Семёнович уважал антиквара за богатство и связи и во всем старался на него походить, перенимая манеры и обезьянничая замашки. В шикарной гостиной антиквара, заставленной французской мебелью (позолоченными комодами, шкафчиками и столиками на изогнутых и тоненьких, как у его жены, ножках), он увидел несущегося кабана, изящную овцу и букет кисти фон Гадова и тут же решил и себе такое купить. Отчаянно нуждавшийся пиздрик заискивал перед Марком Семёновичем как потенциальным покупателем. На это было горько смотреть.

* * *

Марк Семёнович был детским психиатром, и считалось, обладал даром внушения. Дар внушать он перенял от профессора Харитонова, который мог внушить всё что угодно. На отделении детской психиатрии находились самые разные дети: были драчуны с нервными тиками, были тихие и добрые ребята с непонятным диагнозом, были действительно трудные, которых пичкали тяжёлыми препаратами и отправляли с отделения — дальше по этапу, и всегда слонялся какой-нибудь малолетний преступник в дорогом костюме, которого отмазывал от колонии богатый папа. Дети очень любили похожего на клоуна, весёлого и странного дедушку Харитонова, он их обнимал, шутил, говорил приятные вещи. Марк Семёнович видел, как бесформенная ожиревшая девочка с остановившимся взглядом вдруг оживала, когда Харитонов на обходе ахал, взмахивал руками и обращал внимание своих белых коллег на то, что Ирочка и похудела, и похорошела, и личико у неё стало более выразительным.

Марк Семёнович решил, что надо врать — как больным детям, так и их родителям. Он работал с астено-депрессивными состояниями у подростков и успешно их сводил на нет простым внушением, глюкозой и витамином С. «Посмотри на себя! Вот подойди к зеркалу и посмотри на себя. Ты же безумно хорошенькая! Какие голубые глаза! Какое умное личико! Просто улыбнись — и все мальчишки влюбятся! А теперь взгляни в окно. Видишь — облако плывёт, деревья качаются, тополь золотой от солнца. Видишь? А вот другая девочка не заметила бы. Всё потому, что у тебя художественный талант. А может быть — актёрский? Тебя распирает от талантов, поэтому ручки дрожат и головка болит. Ты — творческая натура! Ты должна творить!» — «Ваша дочь устала от школы. Я настаиваю на освобождении от экзаменов. Увезите её на море... Тогда в деревню... Ваша работа никуда не убежит. Что вам дороже — карьера или ребёнок? Хорошо, тогда сдайте её в театральную студию. Это не шизофрения. Кто вам сказал про нейролептики? Ах, она хотела выскочить в окно! Знаете, это не от того, что ей не хватает нейролептиков. Ей чего-то другого не хватает — возможно, любви и внимания. Впихнуть в подростка лекарство проще, чем наладить с ним душевный контакт. Что за чушь, нейролептики! Может, они, конечно, и лечат шизофрению, я не знаю, наукой это ещё не доказано. Но не сомневаюсь в том, что они способны вызвать её. Ваша дочь — талантлива. Дайте ей возможность проявить свой талант, и она перестанет быть несчастной. В чём талант? Она же прирождённая актриса! В студию! Сейчас же в театральную студию к Борису Ефимовичу!»

Марк Семёнович «вскрывал» зарытые таланты депрессивных подростков и распихивал их по разнообразным творческим кружкам, которые вели пропахшие табаком и нафталином представители творческой интеллигенции. Чистенький Марк Семёнович якшался с представителями: прикрываясь любовью к искусству, он собирал свою внутреннюю коллекцию монстров, городских полусумасшедших и странных персонажей (художник фон Гадов занимал в ней почётное место), а заодно выискивал себе красивых любовниц, с которыми «есть о чём поговорить». Всё это работало: депрессивные подростки обретали в студиях и кружках новую интересную жизнь и понимающих друзей, представители творческой интеллигенции были востребованы, а Марк Семёнович поил коньяком натурщицу, двух художниц, актрису и поэтессу, не вместе, конечно, поил, а по отдельности. Дома у Марка Семёновича был полированный журнальный столик и разноцветные модные бокалы. Психиатр — покровитель искусств обнаруживал розовые губки под рыжими усами, а творческие дамы — стрелки на дешёвых колготках.

В свободное от депрессивных подростков время Марк Семёнович писал научные статьи и вёл частную практику, пользуя психов из мира высокого искусства и торговли. Поэтому у него всегда были деньги, контрамарки и дорогой коньяк.

Юля Павлова жила без мамы. За ней следила пожилая няня Вера Павловна с прямоугольной спиной и большой причёской, по слухам, служившая в молодости в НКВД. Старухи, которые сидели на скамейке у парадной Марка Семёновича и в один прекрасный день таки увидели, как на балконе «одна женщина зарубила другую топором», разделились на два лагеря. Одни утверждали, что жена изменила психиатру, и тот из мести засадил её в дурдом, а другие говорили, что она укатила в Америку с богатым любовником и уже там сошла с ума. На самом же деле мама влюбилась в родного брата Марка Семёновича и действительно уехала с ним в Нью-Йорк. В Нью-Йорке она завела себе новых детей, а Юле прислала однажды фломастеры. Возможно, она была бы рада Юлю забрать, да Марк Семёнович не позволил. Он сам растил свою Люлечку, называл её щеночком, покупал ей самых красивых кукол, самые ценные игрушки, самые нарядные платьица. Перед сном он устраивал «заводное царство» — заводил всех механических жаб, уточек, курочек, скачущих на лошадках клоунов, усатого барабанщика, робота, мотоциклиста, обезьянку, а посередине ставил распускающийся железный цветок с Дюймовочкой и говорил: «Ты — царевна, а это твои слуги!» Щеночек испуганно и зачарованно смотрел на своих жужжащих стрекочущих слуг.

Марк Семёнович очень любил дочь и всеми силами старался ей внушить, что она самая умная, красивая и не как все. Юля, в свою очередь, очень любила папу и больше всего на свете боялась не оправдать его надежд и вдруг оказаться как все, не самой умной и красивой. В школе она была командиром звёздочки и старшим пионером. Психиатр читал Юле на ночь что-нибудь лирическое, потом целовал в лоб и, пристально глядя в глаза, говорил: «Ты у меня особенная, таких, как ты, больше нет, ты самая лучшая, ты окончишь престижный вуз, напишешь диссертацию, поедешь на конференцию». Юля засыпала, и перед ней летали престижные вузы и конференции, и она летела вслед за ними на маленьком специальном приборчике; впереди высилась гигантская диссертация со знамёнами и революционными гвоздиками, она пульсировала и гудела, как паровоз: «Ву-уз, ву-ууз, ву-уууз!»

* * *

Юлю Павлову в первую очередь приняли в пионеры, а вот Гадова с Грабовским за безобразное поведение — в позорную третью. Для этого их не возили ни к памятнику, ни к Вечному огню, а приняли прямо в классе, у доски. Коле повязывала галстук сосредоточенная Юля, которая была гораздо ниже его ростом. Он наклонил голову и с прикосновением её рук впервые в жизни ощутил половое возбуждение; вспотел, покраснел, смутился и разозлился. Потом Коля забыл этот странный эпизод, но почти каждое утро, второпях возясь со своей частицей красного знамени, испытывал какое-то неприятное чувство, однако не успевал вспомнить, с чем именно оно было связано; вспомнил через много лет, в день защиты своей диссертации о сравнительной эмбриологии глубоководных губок, когда жена помогла ему завязать ненавистный официальный галстук. Гадов, наверное, тоже что-то почувствовал, неспроста же он бегал потом за брезгливо принявшей его в пионеры толстой Кругловой, пытался обнять и упрашивал посвятить его и в прочие тайны мироздания.

Примечательно, что в старших классах Круглова безнадёжно втюрилась в Гадова, и сама уже, скинув десять килограмм на нервной почве, преследовала Лёху и даже ночевала как-то под его окном в кустах сирени, где бедняжку с криком ужаса обнаружил в пять утра остановившийся отлить пьяный от пива и майского воздуха подгулявший объект нежной страсти. Впоследствии Гадов кичился тем, что никак не воспользовался сердечной слабостью Кругловой и даже выдал её за «блестящего офицера Сергеева» — одного из своих дружков. Лёха отличался удивительной ловкостью в обращении с дамами: всех надоевших любовниц он удачно сбывал с рук, аккуратно и незаметно передавая кому-нибудь из товарищей, и таким образом способствовал созданию «полноценных ячеек общества», гулял на свадьбах, тостировал новобрачных, сам при этом оставаясь свободным как ветер.

В школе для Гадова не было ничего святого — пионерский галстук он разрисовал свастикой, на Вечном огне Марсова поля жарил сосиски, в Великий пост не ел в столовой котлеты и громко объяснял почему. Лёхе часто случалось тащить домой пьяного папочку, папочка при этом, как правило, тоже тащил что-нибудь ценное, с чем никак не мог расстаться: «лучшего друга» мертвецки или найденный на помойке антикварный стул. Старший Гадов парадоксальным образом равно вмещал в своё естество как величие человеческого духа, так и все мерзости человеческие. Никто не умел так верно и красиво зарисовывать мир, так умно и толково рассуждать о жизни и искусстве и так щедро угощать людей портвейном. И кто ещё так отвратительно барахтался в луже, валялся в подворотнях, врал жёнам и детям; и кто так ясно видел глубину своего падения и так горько оплакивал своё ничтожество?

Однажды с Колей Грабовским приключилась жуткая история, которая всех убедила в исключительных, даже сверхчеловеческих свойствах старшего Гадова. Ноябрьским воскресным утром родители послали Колю на Московский вокзал встретить Галину Петровну и забрать у неё журнал «Онтогенез». С «Онтогенезом» под мышкой продрогший Коля шёл по осыпаемому белой крупой Литейному проспекту и думал, как купит сейчас в пирожковой беляшей и пойдёт в гости к Лёхе. Вдруг к нему подошёл какой-то дяденька с чемоданом и попросил помочь поднять этот чемодан на четвёртый этаж. Они зашли в незнакомый двор, потом в парадную старого дома в трещинах. Когда Коля потащил чемодан наверх, дяденька на него сзади набросился и начал душить. Коля вырвался и побежал вверх по лестнице, а там стоял другой — с железкой в руках. У этого другого было совершенно невозможное свиное белое лицо с пустыми светленькими глазками. Коля понял, что его сейчас будут убивать, и неожиданно для себя закричал зачем-то: «Папа! Папа!» И снизу ответило: «Сынок, держись!» По лестнице вверх нёсся кто-то, в ком очень сложно было бы узнать Ленина с пиздриком. Это были: разъярённый чёрный бык, взбесившийся слон и голодный тигр в лице известного художника фон Гадова. Фон Гадов схватил дяденьку, перегнул через перила и бросил в лестничный проём. Туда же последовал чемодан. Свинорылый замахнулся железкой, Лёхин папа со страшным рычанием в него вцепился, повалил и стал бить головой о ступеньку. Когда тот замер, Гадов, тяжело пыхтя, отряхнулся, крепко взял Колю за руку и отвёл домой к Лёхе, а сам пошёл в милицию.

От волнения и первого снега Коля задремал на Лёхиной кровати. Сквозь сон он слышал, как Лёха, который что-то паял, говорит, хихикая, про расчлененку, про закатывать в асфальт и заливать цементом. В комнате смешались уютные запахи канифоли и чего-то горелого: у заплаканной Капы на кухне всё валилось из рук. Коля видел, как бородатый низенький фон Гадов с вытаращенными глазищами крутит в мускулистых руках отвратительных дяденек с чемоданами и мощно выбрасывает их в окно, потом они с Лёхой бегали по чёрной лестнице, выслеживая этих дяденек, потому что те снова пробирались в дом, чтобы совершать свои преступления.

Проснувшись, Коля впервые увидел картины старшего Гадова. То есть он сто раз уже видел их раньше, но не обращал особого внимания и совершенно не помнил, что там нарисовано; а теперь, пригревшись под Лёхиным ватным одеялом и не желая шевелиться, стал их рассматривать, и ему открылись удивительные вещи. Как он раньше всего этого не замечал? Вот, например, разрезанный лимон. На первый взгляд, не скажешь, что лимон: просто лимонное пятно с прожилками. А вдруг становится ясно, что это главный лимон на свете, что в нём — душа всех лимонов. Коля не находил слов, чтобы объяснить себе, что он почувствовал с лимоном. Какой он нежный, этот лимон, засохший, мудрый и правильный, как он толково рассказывает о жизни лимонов! Или вот эти молочные хризантемы в синей вазе, или зелёный Лёха с флажком, или состоящее из угольников лицо Лёхиной мамы с кружевными глазами. Нарисовано всё хулигански неправильно, а вскрывает самую суть человека и вещи. Старый комод, ящик, грузовичок, керосиновая лампа. Они ведь совершенно живые у Гадова — потрескивают, улыбаются, подмигивают, хотят с тобой поговорить.

— А знаешь, кому ты по гроб жизни обязан чудесным избавлением от извращенцев?

— Папе твоему.

— А вот и нет! Мне в первую очередь. У него с утра жало горело, а денег не было. Я ему сумку стеклотары подарил, отцу своему... пожалел отца престарелого, любимого отца... отец, сука, вообще денег не даёт!

— Какое жало? Паяльника?

— Да его змеиное жало! Залить он хотел портвейном. Шёл с моей сумочкой, вдруг ты навстречу с подозрительным незнакомцем, он за тобой в подворотню бесшумно юркнул, как змей. Горыныч папаня мой, Горыныч. Сумку-то бросил, теперь ищет её, наверно.

В прихожей послышались голоса Лёхиных и Колиных родителей. В комнату вошёл Горыныч, погладил Колю по голове, поцеловал Лёху, положил перед ним аккуратно сложенную хозяйственную сумку. «Спасибо, сынок, что выручил». До позднего вечера Гадовы с Грабовскими весело выпивали и закусывали вкуснейшей жареной колбасой. Пели про виноградную косточку и лесное солнышко. Капа прочитала с выражением двадцать первую песнь «Ада». Старший Гадов сидел весь вечер нахмуренный и важный, однако после слов:

Тут бесы двинулись на левый вал,

Но каждый, в тайный знак, главе отряда

Сперва язык сквозь зубы показал,

И тот трубу изобразил из зада... —

вскочил, изобразил трубу из зада, схватил кепочку, залез на стул и закричал, старательно картавя: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и её пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно!» Лёха с Колей, наевшись колбасы, пили сладкий крепкий чай, играли в морской бой и радовались веселью родителей.

* * *

В третьем классе у ребят стали пропадать деньги и канцелярские принадлежности. Воришку не могли найти и, в конце концов, решили, что воруют двоечники и дебилы. Собственно, так решила учительница, а класс с ней согласился, тем более что белобрысый заика Рюйтель после некоторого психологического давления со стороны прогрессивной пионерской общественности заплакал и сам сознался. Правда, было совершенно неясно, куда же он девал украденное добро. Его эстонский папа, сам зазаикавшись от волнения, сказал, что никаких фломастеров не видел и на генеалогическим древе Рюйтелей никогда воров не вешали. Лёха считал, что заика ничего не крал, так как, во-первых, сразу видно, что порядочный человек, а во-вторых, у него самого пропала большая коробка фломастеров, купленная в «У-усть-усть-Нарве».

Учительница ненавидела Рюйтеля за то, что он плохо усваивал учебный материал, был левшой и не мог запомнить, как зовут одноклассников. Однажды она велела ему идти по рядам и говорить, как кого зовут. Класс гремел от смеха, учительница торжествующе улыбалась, а высокий Рюйтель в рукавичке на правой руке (правой он мог писать только карандашом и в рукавичке), став красным и мокрым от напряжения, ходил вдоль парт и говорил: «А-а-а-аня. Н-не не знаю. Свы-свы-света. Не зна-а-аю. Хню-хню-ира. Не-е знаю. Кы-кы-коля Гы-гы-гы-ра-а-рабовский». Все ржали, даже сам Рюйтель в какой-то момент заразился гомерическим смехом. Вскоре заику перевели в другую школу — для заик, наверное; кражи, однако, не прекратились. Повзрослев, Коля часто вспоминал красного Рюйтеля в рукавичке и грохочущий класс, и всякий раз у него сводило живот от стыда и ненависти к себе. А однажды, будучи уже аспирантом, услышал бибиканье и «Гра-гра-грабовский!» Из дорогущей машины вышел Рюйтель, которого было не узнать: красавец в деловом костюме с широкой, совершенно счастливой улыбкой. А с ним белокурая красавица! Заика сердечно тряс Колину руку. Похоже, он простил своему детству рукавичку, травлю и хохот одноклассников.

Лёха считал, что шарит по портфелям сама учительница и для этого выгоняет всех из класса на перемену. Один только Коля знал, кто вор, но не смел никому сказать. Однажды, после того как Аня Гуревич, заливаясь слезами, оплакивала готовальню и новые фломастеры, он с ужасом увидел в Юлином ранце яркую Анину коробку. Когда Юля отвернулась, он незаметно её достал и бросил на пол. Аня с рыданием прижала сокровище к сердцу.

Как такое может быть? Зачем Юля это делает? Ведь она самая богатенькая девочка, самая умная и чистенькая! Коля был совершенно подавлен жутким открытием. Самое ужасное, что вещи пропадали, в основном, у Юлиных подружек. Почему она их не жалела? Коля не знал, что предпринять. Надо было решительно поговорить с Юлей. Но что сказать? Коля передал ей записку: «Я знаю, что это ты. Больше так не делай, пожалуйста». Прочитав записку, Юля заплакала, пошла к учительнице и стала жаловаться на Колю — будто он её бьёт, обижает и отнимает деньги. Колю отругали и посадили на заднюю парту к Лёхе Гадову, что существенно снизило их успеваемость и укрепило дружбу.

Марк Семёнович — врачеватель и знаток детских душ — проявлял удивительную слепоту в отношении собственной дочери. Он совершенно не замечал её странностей. Замкнутость, эмоциональная неподвижность и загадочный взгляд исподлобья никак его не настораживали. Долгий упор тёмных глаз в одну точку, идеальная аккуратность, предметы, разложенные параллельно краю стола, носки и трусы стопочкой обеспокоили бы любого психиатра, а для Марка Семёновича всё это было лишь знаком развитого интеллекта и тонкой поэтической души. Иногда Юля показывала отцу новые упаковки карандашей и фломастеров и говорила, что это её призы за победу в викторинах и конкурсах. Довольный Марк Семёнович прижимал дочь к пиджаку, пахнущему одеколоном и кислой кожей, щекотал рыжими усами, целовал в ровный пробор, и Юле было хорошо и спокойно, потому что она смогла порадовать любимого папу. Папа каждый вечер спрашивал Юлю, были ли в школе контрольные, викторины и конкурсы и кто был лучше всех? И каждый вечер Юля показывала ему чистенькие тетради с красными пятёрками, нервничала, если не имелось трофейной яркой коробочки, и при всяком удобном случае пыталась её у кого-нибудь стырить. В школьном гардеробе Юля, убедившись, что вокруг никого нет, изменяя своей обычной размеренности в движениях, молниеносно, со вспыхнувшим взором, проносилась вдоль курток и пальто, топя руки в чужих карманах. Найденные пятаки и гривенники она забирала себе, безжалостно обрекая разинь на унизительную роль зайца и прогулку без мороженого. С добычей Юля шла в универмаг и в отделе школьных товаров выбирала себе приз за победу в викторине и конкурсе.

* * *

— Ты самая тонкая, ты всё понимаешь, таких, как ты, — поискать! Вот послушай:

Не призывай и не сули

Душе былого вдохновенья.

Я — одинокий сын земли,

Ты — лучезарное виденье.

Земля пустынна, ночь бледна,

Недвижно лунное сиянье,

В звездах — немая тишина —

Обитель страха и молчанья.

Я знаю твой победный лик,

Призывный голос слышу ясно,

Душе понятен твой язык,

Но ты зовёшь меня напрасно.

Земля пустынна, ночь бледна,

Не жди былого обаянья,

В моей душе отражена

Обитель страха и молчанья.

Однако настал день, когда одинокий сын земли почувствовал всё же, что с дочерью дело неладно, вернее, это был не день, а весёлый предновогодний вечер, когда к Марку Семёновичу пришли его престижные знакомые — семейство зажиточного завмага, которого он лечил внушением от страха преследования, красногубая гид из «Интуриста» и антиквар со своей женой в шали. Красногубая подарила Юле спортивный адидасовский костюм. Она имела виды на Марка Семёновича, громко смеялась, заглядывая ему в лицо, и при каждом удобном случае возлагала на его плечо или колено тощую длинную руку с красными когтями. Юле она нравилась, а жене в шали — нет. Жена считала её вульгарной и, уединившись с психиатром на кухне, «чтобы помочь с чаем», пыталась слиться в томном поцелуе. Психиатру было очень весело до тех пор, пока все не пошли в детскую — посмотреть, как играют с Юлей упитанные девочки завмага. Юля в спортивном костюме аккуратно раскладывала на столе и на полу красивые канцелярские принадлежности. Их были сотни. Сотни. Подружки смотрели на это богатство широко раскрытыми глазами. Там не было копеечных козьих ножек и огрызков карандашей — только дорогие фломастеры, разноцветные ручки и глянцевые карандаши. «Это всё импортное. И это импортное», — шептала восхищённым девочкам Юля. Призы за победы в конкурсах и викторинах Юля доставала из большой картонной коробки, на которой было написано: «ПОДАРКИ ОТ МАМЫ». Марка Семёновича затошнило.

— Люлечка, ты показываешь девочкам свои призы?

— Нет, я показываю мамины подарки. Это мне мама подарила на день рождения. Это на первое сентября. Это за пятёрку. Это просто так подарила. И это мне мама прислала из Америки, — Юля раскрыла перед гостями внушительную, но безнадёжно советскую готовальню.

Когда гости ушли и удалось вытолкать красногубую, которая стремилась зависнуть до утра под предлогом мытья посуды, Марк Семёнович прокрался в комнату спящей дочери, взял тяжёлую коробку, отнёс её на кухню. Сначала внимательно рассмотрел надпись, потом стал перебирать Юлины призы. Многие были подписаны: «Маша Хомякова 3 “б” класс», «Оля Романова 4 “б”», «Соня Розенберг 4 “б”». И прочая, и прочая, и прочая. Марк Семёнович окаменел, потом вздрогнул — за спиной стояла босоногая Юля, она смотрела гневно, злобно, испуганно.

— Люлечка, это что? У тебя хранятся призы других девочек?

Юля подбежала, схватила коробку, чтобы унести. Коробка выскользнула из рук и с грохотом упала. Призы покатились по полу, а девочка, присев на корточки, отчаянно закричала.

* * *

«Ты совершила преступление. Снимай пионерский галстук. Больше ты не будешь жить! Ты больше не будешь жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин. Отдай ребятам все свои фломастеры. Уходи из школы. Уходи из города. Бегай по лесу с дикими зверями. У тебя больше нет Родины. У тебя нет мамы». Вера Павловна медленно, страшно вылезала из-за кресла, подбегала к Юле и близко наклоняла своё одутловатое лицо. «Няня, осторожно, вы зальёте чернилами библиотечные книги!» Но няня не хотела быть осторожной, она хватала банку с чернилами и лила их на книги, на одеяло, на Юлю. Её лицо кривилось от хохота. Она злобно кричала: «Ты что — бредишь?» — и смотрела круглыми глазами. Юля вылезала из кровати и неслась в прихожую, чтобы спастись, выскочив из дома. Папа её ловил и стискивал в железных объятиях; Юле казалось, что стены коридора быстро сужаются и сейчас её раздавят. Она в ужасе билась и кричала...

У Горыныча снова горело жало, а денег не было. С утра приходила управдом Сергеевна, требовала оплатить квитанции. Она стыдила Горыныча, обзывала немужиком и многоженцем. Кричала Капе: «Ты — молодая! Ты — красивая! Да пошли ты его на ..!» Капа плакала, Лёха же был в прекрасном настроении, ничего он этого не видел, а сидел во Дворце пионеров в уютном тёплом кабинете и внимал откровениям вдохновенного чернобородого учителя насчёт единства химической организации всего живого на Земле. Немужик-многоженец перевязал бечёвкой стопочку своих работ и пошёл к Марку Семёновичу — униженно просить о вспоможении. В кепочке, в тоненькой курточке, с седеющей бородёнкой и слезящимися глазками он шёл сквозь дождь и ветер.

Позвонил и испугался: открыла дверь прямоугольная няня с одутловатым лицом. Психиатр сидел на кухне, обхватив голову руками. Встретил пиздрика совершенно измученным взглядом. Гадов стал раскладывать на столе свои работы. Марк Семёнович на них смотрел невидящими глазами и, казалось, к чему-то прислушивался. «Вот три акварельки. Гуашь. Натюрмортик. Четыре набросочка ню». Вдруг в глубине квартиры закричала няня, дверь открылась и в кухню вползла на четвереньках девочка в пижаме, её волосы падали на лицо. «Она меня укусила! Я ухожу, Марк Семёнович! Возьмите себя в руки и отвезите её в больницу!» Причитание. Хлопнула дверь.

Юля глухо зарычала на Гадова — совсем как собака, которая хочет прогнать чужака. Гадов же никак не мог уйти от Марка Семёновича с пустыми руками: жало горело и есть было нечего. А тут ещё квитанции-нерасквитанции. Юля снова зарычала. Гадову стало смешно — большая девочка, отличница, в пижаме и на четвереньках. Он вдруг тоже встал на четвереньки и с рычанием пошёл к собаке. Непосредственный Горыныч любил играть с детьми, а коленно-локтевая жизненная позиция вообще была ему свойственна, особенно вечерами, когда он возвращался домой, на четырёх костях преодолевая лестничное пространство. Собака залаяла, Гадов тоже залаял. Собака попыталась его укусить, и Гадов вцепился зубами во фланелевый рукав. Гадов завыл. Собака замерла, потом тоже завыла. Неизвестно, в какой момент собачьей возни Гадов вдруг понял, что ребёнок болен. «Детонька, да у тебя температура!» Он пошёл на четвереньках в детскую, Юля — за ним; взял первую попавшуюся книжку и, улёгшись на полу, стал читать:

«На полу на ковре лежала, свернувшись в комочек, Валя, она подтянула колени к закрытым глазам, а голову прикрыла руками. Во сне она тихонько стонала и всхлипывала. Карик запрыгал на одном месте, стараясь согреться, потом побежал вдоль стены в конец коридора. Ему стало как будто немного теплее. Он повернул обратно и с разбегу перекувырнулся через голову — один раз, другой, третий... и вдруг шлёпнулся прямо на Валины ноги.

— Что? Что такое? — закричала Валя, вскакивая. — Уже нападают?

Дрожа и ёжась, она смотрела на Карика заспанными, испуганными глазами.

— Чего ты? — удивился Карик. — Это же я. Очнись... Ты совсем замёрзла... Синяя вся... Ну-ка, давай бороться. Сразу согреешься. Начали! — Он подскочил к Вале и, прыгая вокруг сестры, принялся тормошить её.

— Отстань! — оттолкнула Карика Валя.

Но, падая, он вцепился в сестру, и они покатились по мягкому пушистому полу. Валя захныкала:

— Уйди! К тебе не лезут, и ты не лезь.

— Эх ты, улитка-недотрога, я ж согреть хочу тебя.

— А я спать хочу, — пробурчала Валя и опять улеглась.

— Ну и спи, — рассердился Карик.

За стенами кто-то возился, стучал, кашлял и вдруг громко и весело запел:

— Где обедал воробей?

— В зоопарке у зверей.

Пообедал у лисицы,

У моржа попил водицы.

Это был голос профессора.

— Вот видишь, — сказал Карик, — все уже встали, поют, а ты валяешься...

Он подбежал к выходу из ковровой пещеры и крикнул:

— Иван Гермогенович, где вы?

— Здесь! Здесь! Вставайте, друзья мои. Завтрак уже готов.

— А что на завтрак?

— Прекрасная яичница.

— Яичница?

О, это было интереснее, чем мёрзнуть, а поэтому Валя быстро вскочила на ноги.

— Пошли!

Ребята откинули ветки и сучья, которыми был завален вход в дом ручейника, и выбрались на свежий воздух. Но лишь только Валя ступила на землю, как тотчас же испуганно попятилась назад.

— Что это, Карик? Где мы? — зашептала она, крепко сжимая руку брата.

Ни земли, ни неба, ни леса не было видно. В воздухе плавали тучи блестящих пузырьков. Пузырьки кружились, сталкивались, медленно опускались вниз и снова взлетали вверх.

Вокруг кружилась пурга светящихся пузырьков.

— Иван Гермогенович! — крикнул Карик. — Что такое? Что это кружится?

— Туман! — услышали ребята голос профессора».

Юля лежала в кровати и, прикрыв глаза, внимательно слушала Гадова.

— Они от всех спрятались.

— Да, детонька, маленькие сделались, в два миллиметрика, и спрятались, от всех спрятались! Эх, Капу нам надо, Капа с больными детьми умеет. Ну, ты полежи спокойненько, посмотри картиночки барона Фитингофа Георгия Петровича, а я пойду на кухонку — с папочкой поговорю.

С этими словами Гадов дал Юле книжку и пошёл было к Марку Семёновичу — жаловаться на безденежье, но Юля, увидев, что он уходит, всхлипнула и заскулила. «Хорошо, давай порисуем! Сколько у тебя фломастеров! Ух ты!» Горыныч раскрыл Юлин альбом и широким жестом попытался что-то изобразить. Фломастер оказался сухим. Взяли другой, третий. «Детонька, да они у тебя все сухие, старые!» Художник распотрошил яркие упаковки. Ни один из фломастеров не работал. «Надо их выбросить. А мы Капу позовём, она с тобой понянчится. Она умеет. Гуашь тебе принесёт. А это все мы выбросим». Гадов вынес коробку на лестничную площадку, открыл мусоропровод и высыпал бессмысленные фломастеры в пахнущее овощными очистками тёмное жерло. Юля в пижаме стояла рядом, прислушиваясь, как призы за викторины с грохотом летят в тартарары. Оставшись без своего мучительного сокровища, она почувствовала облегчение. А психиатр дорого купил акварельку с чайником и слёзно позвал к Юле в няньки Капитолину Андреевну.

«Капа, шизофрению на ранних стадиях можно корректировать! — наставлял свою маму умный Лёха. — Ты порисуй с ней, сказку расскажи». И пошёл вместе с матерью к Юле. «Ну что, Юлька, натырила канцелярских принадлежностей? Не переживай, я тоже в булочной ромовые бабы тырю. И в “Старой книге” стырил первый том дневников Миклухо-Маклая. И я шизофреник».

Малодушный Марк Семёнович никак не мог признать, что Юлино состояние заслуживает диагноза посерьёзнее, чем подростковая депрессия, связанная с переутомлением в школе. Он и думать не хотел о таблетках и уколах и все свои надежды несчастного отца возложил на чудодейственную силу искусства. Худенькая Капа с огромными кружевными глазами, вооружившись красками, кисточками, нитками, иголками, проволочками, тряпочками и мешочками, успешно отгоняла от Юли бредовых чудищ, пытающихся пролезть в детскую через форточки и щели в паркете, она держала оборону с утра до вечера, и бред отступал, над Юлиной кроватью раскачивался серебряный бисерный ангел, а Марк Семёнович на кухне потчевал Лёху котлетами из кулинарии «Метрополя» и поддерживал умный разговор. Юля всю зиму не ходила в школу, Лёха помогал ей с уроками, психиатр почтительно платил ему звонкой монетой. «Хороший у тебя отец. Порядочный. Не то что мой пьяница».

Иногда Капа забирала Юлю «в гости». Марк Семёнович тоже приходил «в гости» и зачарованно смотрел, как Капа «лечит» Юлю. На полу разворачивали рулон бумаги. «Рисуем прекрасное!» — и на белом поле возникал удивительный мир готических замков, добрых чертей и лукавых ангелов, кротких драконов на привязи, единорогов и прочей «романтической бредятины для девочек». «Рисуем ужасное!» — тут уже Лёха брался за дело: рисовал двуглавого Гитлера с чёлкой и куриными лапами, усатого таракана с грузинской фамилией, отличницу Кускову, командира отряда Локтеву. Капа рисовала мрачную бабу с кулачищами. Юля — летающие коричневые пятна. Когда «ужасное» было готово, его скатывали в шар, клали в ванну с облупившейся эмалью и поджигали.

— Капа, я вспомнил, ты ведь так же изгоняла дядю Будю и девочку Ток! Юлька, это главные монстры моего детства. Мы их рисовали, потом поджигали. А Пекибака я порвал на мелкие кусочки и съел, и он ко мне больше не приходил. Марк Семёнович, а к вам кто приходил?

— Ко мне? Не помню.

— Вас что пугало в детстве?

— Ко мне однажды пришёл мальчик.

— Кровавый?

— Нет, обычный старший мальчик во дворе подошёл. Дал мне таблетку, сказал, что её нужно обязательно съесть. Я и съел... До сих пор помню, как она медленно опускалась по пищеводу. А мальчик страшно вытаращил глаза и прошептал: «Зачем ты это сделал? Теперь ты навсегда умрёшь». И убежал. Он подходил к другим мальчикам, говорил им что-то на ухо, и все они на меня испуганно оглядывались. Я пошёл домой — умирать. Бабушке ничего не сказал, чтобы не волновать её раньше времени. Лёг на кровать. Прислушивался к организму. Иногда казалось, что начинает болеть живот или голова. Тогда я думал, что вот сейчас умру. Так до вечера. Потом заснул. На следующий день на всякий случай снова готовился к смерти. Выжил. Решил заняться психиатрией.

— А я буду зоологом! Мой самый страшный случай в детстве — с черепахами. Капа, не хочешь слушать, так уйди, я хочу рассказать Марку Семёновичу. В детском саду был живой уголок с черепахами. Я с ними возился, кормил, развлекал, очень их любил. А потом зимой ночью прорвало батарею, и они в кипятке сварились. Я в садик прихожу, вижу — всё затоплено! Хотел черепах спасти, а они мёртвые в луже плавают. Вот моё самое страшное! А папаню запугала в детстве Эсеркакаплан — привидение такое белое. Капа, твоя очередь!

— Меня пугали Недотыкомка и Енфраншиш. Но они в книжке живут.

— Давай книжку сожжём!

— Вдруг выскочат?

Юлю развлекали подобные разговоры. Ей нравилось, когда говорили о страшном — как об обыденном. Это означало, что «им тоже бывает страшно, к ним тоже приходят, я не одна такая; и раз они шутят и ужасам не поддаются, то и я справлюсь». Юле тоже было что сказать о детских страхах, но она не хотела страхами этими делиться, потому что в её мире монстры вели себя по-разному: одни действительно не выносили, когда про них смело говорили и громко называли по имени, тем самым выманивая, вытаскивая из тёмных нор на свет Божий, в котором они тут же теряли силу — таяли, гибли; а были и другие, опасные: они дремали на илистом дне подсознания, но просыпались, когда их пытались вспомнить, найти и представить себе. И приходили.

Тихая, неразговорчивая Юля остро нуждалась в том, чтобы вокруг неё шумели, смеялись, болтали о ерунде. Шумное развлечение она находила у Гадовых. Ей, выросшей в «престижной» обстановке Марка Семёновича с полировкой и хрусталями, старый дом на Литейном казался сказочной крепостью. Самыми странными персонажами, населяющими крепость, были дворник Трифон Иванович и управдом Сергеевна. Капа с удовольствием рассказывала Юле про их необычную жизнь; Лёха говорил, что мать привирает.

«Трифон Иванович был знаменитым скрипачом и плыл в своей резиновой лодке с подвесным моторчиком на гребне славы и успеха, когда его настигло страшное известие... — Капа задумалась. — Он узнал, что у него есть дочь, и живёт она в приюте для слепых детей». — «Капа, как узнал? Вещий сон приснился?» — «Нет, ему это сообщила ммм... давно забытая подруга юности, то есть нет, она померла, а перед смертью призналась священнику, что сдала слепую дочь в сиротский дом и сообщила имя отца. Трифон Иванович с хохотом пил шампанское в окружении поклонниц его музыкального таланта, когда в ресторан вошёл старый священник. Священник что-то тихо сказал баловню судьбы, тот побледнел и ушёл без шапки в метель. Трифон Иванович стал работать учителем музыки в приюте для слепых детей. Он узнал свою дочь, научил её прекрасно играть на скрипке, потом упал перед ней на колени и сознался, что он и есть её отец. Дочь от избытка чувств прозрела, обняла отца, вышла замуж за миллионера и уехала в Аргентину. А Трифон Иванович решил зажить скромной жизнью и пошёл устраиваться дворником к управдому Сергеевне. С чемоданчиком в руке он зашёл в старый дом на Литейном и вдруг услышал жалобные стоны. Его глазам предстало страшное зрелище: прекрасная дама застряла пальцами в почтовом ящике и никак не могла освободиться. А ящик горел ярким пламенем, ещё мгновение, и огонь охватит красавицу!» — «Капа, зачем она засунула руки в ящик?» — «Хулиганы бросили туда окурок, газета загорелась. Она хотела вытащить окурок, не мешай. Трифон Иванович достал из своего чемоданчика огнетушитель, погасил огонь и тем самым спас красавицу». — «Неправда вымысла! Неправда!» — «Управдом Сергеевна, ибо это была она, поселила своего спасителя в дворницкой. Ночью они смотрели, как кружатся звёзды, днём запускали воздушного змея. Однажды Сергеевна услышала, что кто-то плачет за дверью. В белой ночной рубашке и валенках управдом вышла на лестницу и попала ногой в кошачью еду. Плакал студент музыкального училища Виктор, сирота с третьего этажа. Его воспитывала тётка, которая не любила музыку. Виктор играл на баяне. Нужно было взять напрокат баян. Нужен был взрослый, который бы записал на себя баян. А баян дорого стоил, и тётка не хотела записывать на себя баян, потому что Виктор всё ронял и ломал. “Что же мне делать?” — повторял бедный Виктор. “У меня есть паспорт, я запишу на себя баян, — сказала управдом Сергеевна, — но за это ты всю жизнь будешь есть мои пирожки, перетаскивать шкаф и вешать занавески”. На том и порешили. Виктор стал хорошим баянистом, пел моряцкие песни, и все жили долго и счастливо».

Марк Семёнович шёл забирать Юлю «из гостей». В подворотне около помойки стоял, опустив голову, бедно одетый человек в шляпе.

— Помогите мне, пожалуйста, — попросил он Марка Семёновича глухим жалобным голосом.

— А что нужно сделать?

— Помогите мне позвонить в милицию, а то она ко мне пришла и не уходит.

— А почему вы сами не можете позвонить в милицию?

— Потому что я слепой.

— Гм... ну хорошо, я наберу вам номер, а вы сами скажете.

— Спасибо, пойдёмте со мной.

Слепой, ведя рукой по стене, добрался до крылечка и вошёл в дворницкую. Марк Семёнович — за ним. В дворницкой на диванчике сидела женщина, она вязала носок. Тихо свистел чайник. На подоконнике в горшках стояли красные цветы.

— Ну и что здесь происходит? — спросил психиатр.

Женщина вскинула бровь. Слепой строго взглянул на психиатра и сурово спросил: «А вы кто такой?»

* * *

Прошло несколько лет, ребята заканчивали школу. Гадов с Грабовским собирались поступать на биологический факультет. Юля Павлова тоже усердно готовилась к экзаменам, и ничего хорошего это не предвещало. Марк Семёнович снова взялся за своё. Ему очень хотелось, чтобы Люлечка училась в престижном вузе, он нанял ей репетиторов и каждый вечер на сон грядущий сверлил магнетическим взглядом и повторял, что поступление на первый курс медицинского института на данном этапе является смыслом их жизни. А Юля очень боялась не оправдать надежд любимого папы и, провалив экзамены, лишить его смысла жизни на данном этапе. Удивительное дело, психиатр успешно лечил пациентов, к которым был, по большому счёту, совершенно равнодушен, внушением, что мир прекрасен, и все прекрасны, и всё хорошо, и нужно расслабиться и наслаждаться жизнью, и при этом обожаемой дочери он умудрялся внушать только чувство тревоги. Он слишком любил её, чтобы быть адекватным. «Нельзя расслабляться! Ты сможешь! Только вуз! Диссертация и конференция!»

После безумной истории с фломастерами и нервного срыва Юля болела несколько месяцев, потом вернулась в школу; она продолжала хорошо учиться, но гораздо меньше зацикливалась на теме всего фирменного, импортного и престижного. Она была очень хорошенькая, с правильными чертами лица, бархатной кожей, чёрными косами и печальным задумчивым взглядом, в котором теперь действительно можно было увидеть всё то, что желал своей дочери любящий психиатр: живой ум и поэтическую душу. Юле пошла на пользу дружба с циником Лёхой Гадовым. Коля Грабовский Юлю боялся и, по возможности, сторонился, будучи при этом в неё совершенно влюблённым, Лёха же Гадов общался с ней так, будто это была совершенно обычная девочка, — он её тискал, пихал, дразнил, смешил, подцедюливал. Когда Юля застывала, упёршись глазами в одну точку и как будто прислушиваясь к бормотанию проснувшихся и всплывающих бредов, он подскакивал к ней, принимался тереть спину и кричал: «Лифчик! Я чувствую, что там есть лифчик! Юлька, ты носишь лифчик! С ума сойти, настоящий лифчик! Покажи мне свою грудь!» и прочее в таком духе. Юля злилась или смеялась, простые эмоции выводили её из опасной заторможенности, которая грозила приступом тоски и тревоги. Лёха считал, что с Юлей нужно смело говорить обо всех её болезненных явлениях. «Юлька, ты, главное, помни, что у тебя не все дома. Настоящие безумцы не верят, что их крыша едет. А ты, если чувствуешь, что едет, то радуйся — значит, всё в порядке!»

В старших классах Юлины беспокойные состояния участились, её вдруг начинали мучить, казалось бы, совершенно невинные явления — скрип половиц (похож на шаги невидимки сзади), крик детей на площадке, монотонные движения уборщицы, машущей шваброй, мятая скатерть, узор на обоях, имеющий странное свойство складываться в фантастические образы и проявлять то ангельские лики, то дьявольские рыла и звериные морды. А тут ещё папочка, который мягко, как кот, прокрадывался в её комнату, щекотал шею усами и спрашивал про оценки.

С Юлей случались ужасы, — она не могла найти более точного определения странному недомоганию, которое неизбежно, с пугающей регулярностью с ней приключалось раз в несколько дней. Она чувствовала, что внутри у неё вдруг всё становится однородно, а затем — совершенно пусто, бессмысленно; грудь, живот, голова расширяются, и в образовавшееся гулкое пространство пытаются пролезть вражеские силы, они его заполняют со страшной скоростью, овладевают сознанием, сковывают тело. Юля не знала, сколько времени продолжалось мучительное оцепенение — секунды, пять минут или двадцать. Она приходила в себя, её сердце колотилось, в ушах звенело. Мочила голову, вспоминая про плотность воды. «“Ро”. “Ро” — это плотность. Нужно найти “Ро”. Отношение массы к объёму. Скорее найти “Ро”». Собрав всю свою волю, прижавшись головой к холодной раковине, Юля находила «Ро», и оно заполняло её нутро, возвращало ей собственную полноту и здравый смысл.

Ужасы случались по вечерам, в тишине, когда папа спал или «задерживался на работе». Тишина становилась звенящей, часы начинали оглушительно тикать, свет настольной лампы тускнел. Тело не слушалось, рукой было не двинуть, не закричать. Юля чувствовала себя совершенно беззащитной перед неотвратимым приближением самого страшного. Это невыразимое самое страшное к ней неслось, вваливалось в сердце и не давало вздохнуть. По голове бежали мурашки. Юля изо всех сил старалась сбросить оцепенение, изо всех сил противостояла вражескому вторжению в свой организм, но борьбу всегда проигрывала, теряла, наконец, сознание и в тот же миг приходила в себя. Иногда случался эффект матрёшки: Юлино тело освобождалось из адских оков, но через секунду снова попадало во власть высасывающей жизнь неодолимой силы, снова цепенело и мучилось. Это были ужасы в ужасах, кошмарный сон в кошмарном сне.

В детстве Юля частенько бывала с папой в богатом доме антиквара. Тонконожка, обмотанная шалью, как муха паутиной, заводила гостей в тёмные углы комнат и почтительно знакомила с притаившимися монстрами: «Это Комодампир, это Луикаторз!» Девочке хотелось поскорей выбраться из тёмных комнат и убежать на кухню, где антиквар в оранжевом пятне от абажура уютно резал копчёную колбаску и яблочный пирог, но папа крепко держал её за руку и повторял за тонконожкой: «О, Ампир! О, Луикаторз!», не зная, что это заклинание науськает на дочь жрущую души и пьющую кровь высокомерную дрянь, которая хихикает и прыгает туда-сюда, как стрелка метронома, а потом приведёт её, скованную страхом, на пир Луикаторза — бесформенной, похотливо лыбящейся глыбы с белым брюхом под расстёгнутым пальто. Завидев Юлю, Луикаторз скрипит гнилыми зубами и с восторгом взрывается, разлетаясь в чёрном пространстве. Юля наблюдает взрыв издалека, она видит, как адская сила гасит звёзды и сносит галактики. Катастрофа разворачивается медленно, но Юля понимает, что на самом деле мир рушится с космической скоростью. Расширение глыбы достигает апогея, взрыв захватывает жертву, пустые глаза, полные мёртвой жизни, приближаются к Юле, которая уже не Юля... Ужасы приводили в беспорядок физические свойства мироздания и рушили его, будто трактор песочный кулич. Время упразднялось, Вселенная закручивалась, далёкое вдруг оказывалось рядом, атмосфера с воем вылетала в трубу, и оставался лишь последний глоток воздуха, лишь закупоренный в гортани крик.

Бедная Юля никому не говорила про ужасы. И не верила, что папа сможет ей помочь.

Однажды после ужасов Юля с мокрой головой вышла на балкон. Был весенний вечер. Свежий ветер раскачивал набухшие ветки тополей. Юля запрокинула ногу и легла на перила, плотно прижавшись к холодному металлу. Она потихоньку сползала всем телом в пропасть, потом, ощутив, что до падения осталось мгновение, клонилась обратно. Её сердце часто билось, в нос и грудь свободно влетал ветер, в паху разливалось острое наслаждение, волны пошли внахлёст и разбились о поднявшуюся из воды скалу. В сладчайшей судороге Юля вцепилась в перила, обхватив их руками и ногами. Бездумно смотрела на совершенно преобразившийся мир и на дяденьку в майке, который, раскрыв рот, изумлённо пялился на неё из окна напротив. С тех пор тёмными вечерами, когда дяденька напротив смотрел свой футбол, а папа спал, Юля гасила свет в комнате и выходила качаться над пропастью. Это было её счастьем, её тайной. Это прогоняло ужасы.

Марк Семёнович жил холостяком, он не мог найти себе такую даму, которая своим присутствием не нарушила бы сладкой размеренности его счастливого существования с Люлечкой. В какой-то момент психиатр стал подкатываться к Лёхиной маме, которая чрезвычайно возбуждала его кружевной своей хрупкостью и, как он справедливо считал, спасла бедного щеночка от Скворцова-Степанова. Прощупывая взглядом Капины позвонки, выпирающие через толстый свитер, Марк Семёнович испытывал ощущения, сравнимые разве что с действием «Камю Наполеона» из «Берёзки». Для Капитолины же Андреевны Марк Семёнович — высокий, красивый, элегантный, богатый — был пришельцем с другой планеты. Она привыкла к своему Гадову — слабохарактерному, подлому врунишке, который совершал колебания маятника Фуко от одной семьи к другой, от рюмочной на Моховой к рюмочной на Первой линии, уходил от неё, потом возвращался на четвереньках.

Капа обладала удивительным, редким свойством быть всегда счастливой — независимо от обстоятельств; даже плача несколько дней подряд из-за пьяницы Гадова, она всё равно была счастлива. Она радовалась, когда Гадов приходил, заполняя дом своим родным несвежим запахом, и, целуя руки, клялся в любви. Радовалась, когда, истерзав её жалобами и упрёками, он убирался и давал возможность вздохнуть свободно. Ну и, конечно, её счастье мощно подпитывал Лёха, который с детского сада относился к ней покровительственно: притаскивал в кармане кусочек солёного огурца или тефтельки, а в школьном возрасте, став уже бутылочным бароном, обеспечивал мать всем необходимым — сдобной мелочью, кефиром, билетами на «Льва зимой» или «Пустыню Тартари». Лёха был безупречным сыном: спустив с лестницы разбуянившегося отца, читал уткнувшейся в подушку Капе Диккенса, потом бегал по разливухам и подворотням в поисках обоссанного пиздрика и волок его домой.

Капитолина Андреевна робела перед величественным Марком Семёновичем и, несмотря на всё его дружелюбие и знаки внимания, близко с ним не сходилась, держала на расстоянии, хотя, конечно, ей нравились его мимозы на Восьмое марта, эклеры в обсыпке, чинные разговоры с Лёхой. И дочка нравилась. Юля приходила на Литейный писать натюрморты с фруктами и игрушками, вид из окна, голубей и кошек. Капа считала, что Юля — талант, и показывала психиатру снежного дракона, парящего над городом, а Семёнович довольно улыбался и урчал своё: «Вуз, диссертация, конференция»; при этом он с королевской щедростью платил Капе за уроки: игриво подсовывал в карманы конвертики с купюрами, жалея, что не носят уже корсет.

Как-то Гадов пропал на месяц, вернее, не пропал, а снова ушёл к Нине — своей первой и самой старой жене, которая его всегда ждала. Нина — седая, больная, бездетная — жила в большой коммунальной квартире, в двух комнатах, забитых книгами и антикварной рухлядью. Лёха регулярно ходил к ней «помогать» и, похоже, был единственным человеком, которому она доверяла. Главным его делом было возить Нину с её тележкой, набитой тряпьём, на дачу и с дачи. В Репино среди сосенок и шиповника потихоньку ветшала облезлая дачка со скрипучим полом, кислым запахом и разноцветными оконными ромбами на веранде. Нина завещала свою дачу Лёхе, но он этого не знал, и просил Бога сжечь Нинину дачу, чтобы некуда было ездить. Иногда Нина давала Лёхе какую-нибудь завёрнутую в тряпочку старую вещицу — вазочку или статуэтку — и поручала отнести в антикварный магазин. Вещицы там, как правило, не залёживались, их быстро покупали. (Однажды фон Гадов, пришедший на поклон к антиквару, увидел в его кабинете Нинину пастушку, заключённую в нутре Луикаторза, который прикинулся добропорядочным книжным шкафом.) Разбогатев, Нина кормила Лёху сосисками «Любительскими» и передавала три рубля его матери.

В общем, Гадов пропал, месяц не появлялся, и Марк Семёнович решил пойти на приступ кружевных глаз и хрупких позвонков. Явившись с утра без предупреждения, он бросился на Капу, стал целовать первые и судорожно сжимать под свитером вторые. Вдруг послышалось шарканье, и из Капиной спаленки вышел заспанный пиздрик. Прикинулся, гад, что ничего не заметил. «Здравствуйте, дорогой Марк Семёнович! Я готов, готов. Только подскажите, вы какую акварель купить хотели? Или маслице?»

* * *

«Попомните мои слова! Попомните! Будут три зимы, потом три лета, а потом уж ни хера будет!» По улице шла высокая старуха. Из-под съехавшего на лицо платка торчали длинный нос и растрёпанные космы, в руках она несла драные сумки. Шла и вещала, обращаясь к шарахающимся прохожим: «Три зимы до конца света! И ни хера вам не будет!» Остановилась, забормотала что-то, поправила платок и запела «Богородице Дево, радуйся!» Пошла дальше с пением, которое прерывалось хриплыми криками. За старухой семенил Марк Семёнович в элегантном пальто и чистых ботинках. На ходу записывал что-то в блокнотик. Старуха в автобус — и он в автобус, старуха в столовую — и он в столовую. В столовых старуху знали и, завидев, сразу принимались гнать, она же уходить не хотела и с руганью шаталась у столов: собирала объедки, запихивала их в рот и кидала в сумки. Марк Семёнович возвращался домой поздно — грязный, усталый, но довольный. Юля его кормила, чистила ботинки, пальто. Вынимала из кармана блокнот, читала записи, утирала слёзы.

Марк Семёнович задумал писать книгу о городских сумасшедших. Гуляя по городу, он выискивал странных людей, ходил за ними и заносил в блокнотик учёные мысли об особенностях их поведения. Учёные мысли становились всё бессвязнее. Юля показала блокнотик Лёхе. «Марк Семёнович, вам не кажется, что у вас поехала крыша?» — «Алексей, меня волнуют тайны человеческого сознания. Со мной всё в полном порядке. Я спокоен и рассудителен — в отличие от окружающих».

Любимым безумцем Марка Семёновича был Человек-Полиэтиленовый Мешок, который жил где-то в Коломне. Впервые он увидел его на Конногвардейском бульваре, остановился, даже глазам своим не поверил — человек был полностью замотан полиэтиленом. Это был очень сложный костюм (Джанни Версаче отдыхал, хотя, возможно, и помогал его надевать): несколько дождевиков, на руках мешки, перевязанные верёвочками, чтобы держались как следует, на талии — шуршащий кринолин из крупных кусков полиэтилена, к нему прицеплены лёгкие пакетики. Ботинки были обернуты несколькими слоями прозрачного материала. Голову Человека покрывала широкополая полиэтиленовая шляпа. На ней, словно цветы и фрукты, держались плотные полиэтиленовые шары. Лицо было закрыто полиэтиленовой вуалью, сквозь неё чернели усы. Шёл мелкий, размывающий реальность петербургский дождик, капли барабанили по подоконникам, машины проезжали с влажным шипением. Было зябко. Один лишь Полиэтиленовый Мешок, казалось, чувствовал себя комфортно в своей мерцающей белой броне.

Марк Семёнович очень хотел поговорить с Мешком, выяснить, от чего он хотел защититься: только от дождя или, может быть, от каких-то неведомых простому гражданину космических угроз? Мешок, заметив, что около него крутится подозрительный тип с блокнотиком, двинулся в сторону Новой Голландии; он шёл, с трудом передвигая шуршащие ноги, и был похож на волшебника из сказочной страны. Семёнович от него не отставал: дрожа от любопытства, преследовал волшебника. Мешок побежал, он нёсся всё быстрее, полиэтилен стал разматываться и трепаться на ветру. Как сказал поэт:

Мой плащ клубится и платье рвётся

Вдоль по дорогам седой зимы.

Задыхаясь, психиатр спешил за ним: «Я хочу поговори-ить! Помо-очь!» Волшебник забежал в подворотню дома на Крюковом канале и исчез. С тех пор Марк Семёнович часто прогуливался по Коломне в надежде встретить Полиэтиленового Человека, иногда он видел его издали — на другой стороне улицы, на другом берегу реки. Догнать его никак не удавалось, он стремительно удалялся и, мелькнув серебряным облаком, таял в холодном воздухе.

«Марк Семёнович, зачем вы за психами бегаете, дочь пугаете? Не боитесь, что самого примут за городского сумасшедшего?» — «Алёша, я собираю материалы для докторской диссертации и международной конференции». — «Далась вам эта диссертация, дочь бы хоть оставили в покое, пускай бы в Муху шла, зачем ей дурацкий институт, ну какой она врач?» — «У неё аналитическое мышление и твёрдая рука. Это и мама твоя говорит. Будет отличным нейрохирургом». — «Марк Семёнович, что вы бредите! Твёрдая рука — это про рисунок!»

Юля позвонила Лёхе, попросила прийти. Марка Семёновича не было. В квартире дурно пахло — примерно как если бы взять самые неприятные запахи на Нининой даче и усилить их в сто раз. В гостиной среди полировки, ковров и докторских хрусталей сидела на стуле высокая старуха с прямой спиной и благородными чертами лица. Она была одета в лохмотья, а штанов на ней не было, вернее, они были натянуты только до колен.

— Это Мария Николаевна. С ней папа вчера познакомился на Смоленском кладбище и пригласил ночевать. Сказал, что она бездомная княгиня.

Юля сварила кашу. Княгиня ела с большим удовольствием. После того как кастрюлю выскребли, Лёха аккуратно и безжалостно проводил княгиню до остановки, сунул ей рубль, а саму — в трамвай.

В другой раз папа привёл Конферансье — тоже очень голодного. Конферансье был маленьким, тощеньким, в мальчишеском костюмчике, с тросточкой и в канотье. Конферансье с аппетитом ел всё, что предлагали, в глаза не смотрел, на вопросы не отвечал. Деньги взял охотно, завернул в кусок газеты, спрятал в карман и ушёл. Жизнь Конферансье протекала в больших магазинах. Если магазин был пуст, человечек бесцельно ходил от витрины к витрине, разглядывая товары народного потребления и грустно вздыхая. При большом стечении народа в нём просыпался цирковой конферансье. Он невероятно воодушевлялся, принимался вертеться на месте, пританцовывать, хлопать, топать и вдруг — выпаливал объявления цирковых номеров, а в момент воображаемого выступления артистов крутил над головой своей тросточкой, как пропеллером, пел «Советский цирк» и выделывал странные па. Его Марк Семёнович подцепил в Гостином дворе. «Уважаемая публика! На арене цирка эквилибристы братья Сидорчук! Пам-пам парарарарам-пам-па-рам, пам-пам парарарарам-пам-па-рам! Артистки Демкины, классический этюд на пьедестале! Советский ци-и-рк умеет делать чудеса-а-а! Советский ци-и-рк, и все в оранжевых труса-а-ах! А теперь акробаты Юрьевы покажут чудеса на подвижных досках (барабанная дробь). Але-гоп! Пам-пам-парарарарам-пам па-рам, пам-папарарарарам-пам-па-рам. Воздушные гимнасты под куполом цирррка!»

Психиатр повёл дочь в Филармонию слушать Вагнера. Юля любила сидеть на хорах, чтобы видеть люстры. Она смотрела на сверкающий хрусталь, потом на отца с закрытыми глазами и думала о том, что очень его любит и никогда не покинет. После концерта Марк Семёнович повёл Юлю в Роскошный Ресторан. Она шла с ним под руку — шестнадцатилетняя девушка в тёплых сапожках и дорогой шубке. Был мороз, над городом взошла луна, блестели звёзды — тихие, равнодушные и неподвижные. А под ними шумела уютная земная жизнь с домишками, окошками, людишками и машинками.

— О чём думаешь, доченька?

— О том, что мне жутко от чёрного неба и тайн Вселенной.

— А мне жутко от тайн человека. Что прячет космическая бездна — не так страшно, как то, что скрывает в себе человек. Как можно постичь умом планомерное, равнодушное убийство маленьких людей, обывателей? И дети... Как можно убивать детей? Вот тайна. А космос — ерунда.

— Это у тебя после Вагнера?

— Ой, Люлечка, подожди-ка. Подожди. Пойдём!

Марк Семёнович вдруг понёсся вперёд, Юля еле поспевала за ним. Роскошный Ресторан остался позади, впереди были проходные дворы и подворотни. Марк Семёнович преследовал быстро идущего человека, который, покружив по Желябова и Перовской, нырнул в подвал, где была прокуренная рюмочная.

Марк Семёнович встал в углу зала и впился глазами в того, за кем бежал, напрочь забыв о шампанском и киевских котлетах. Это был грязно одетый молодой красавец со спутанными кудрями, румянцем и опущенными глазами с длинными ресницами. Красавец тихо подходил к стойкам, за которыми выпивали галдящие люди, тихо брал недоеденные бутерброды, молниеносно их зажевывал и тихо отходил. Он пихал и выливал в рот всё, что попадалось под руку: водку, кофе, лимонад, селёдку, шоколад, лимончик. Потерявшие бдительность посетители заведения только диву давались — куда же всё исчезало?

В рюмочную зашли два высоких человека с артистическими лицами. Это были молодые, но уже состоявшиеся художники, они поздоровались с Марком Семёновичем, потому что встречали его в кругах, и посмотрели внимательно на Юлю. От стоек неслись приветы и приглашения состоявшимся художникам, их здесь хорошо знали. Состоявшиеся художники взяли водки, пельменей и встали к стойкам. Тут один из них увидел молодого красавца, лёг грудью на тарелки и закричал: «Человек-говно! Внимание, Человек-говно!» Красавец как раз нацеливался на чей-то бутерброд с килькой. Народ всполошился и прогнал красавца, но тот не ушёл, а тихо встал на пороге, внимательно следя за выпивающими.

Марк Семёнович строчил в блокноте, а Юля всхлипывала — она очень устала, ей хотелось есть и пить, и её пугали тонущие в кухонном чаду силуэты бубнящих мужчин в чёрных пальто. Кроме продавщицы и уборщицы, которая складывала на поднос грязную посуду, она была здесь единственной женщиной. К ней подошёл один из состоявшихся художников.

— Юля, простите, а что это Марк Семёнович так старательно записывает? Пишет книгу про сумасшедших?

— Да, побежал за этим — который всё доедает.

— А он не сумасшедший, он прикидывается. Юля, можно вас угостить мороженым? Пока папа работает. Меня зовут Борис, а там — Павлик. Который руками машет.

Борис был таким красивым, смотрел так внимательно и говорил так ласково, что Юля решилась пойти к стойке. Чёрные пальто почтительно посторонились, уборщица махнула под носом вонючей тряпкой, и перед Юлей выросла башня слоновой кости, облитая двойным «Золотистым» сиропом. В мороженом были кусочки льда, которые приятно хрустели и таяли на языке.

— А Марк Семёнович все пишет. Марк Семёнович, выпейте с нами рюмочку! Не слышит.

— У меня завтра четвертная контрольная. Я в это время спать ложусь. А папа меня сюда привёл. Хотя я и так устала после концерта.

— Не расстраивайтесь. Марк Семёнович увлечён работой, а вас он очень любит. Павлик, ты как?

— Люди разрушают то, что любят больше всего! Я бы ещё выпил.

— Тебе хватит!

— Это тебе, Боря, хватит, а у меня ни в одном глазу. Хочу водки.

— Да в обоих глазах, ты уже их сфокусировать не можешь.

— Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему! — Павлик нетвёрдым шагом пошёл за водкой.

— Юля, не расстраивайтесь из-за контрольной. Она никак на вашу жизнь не повлияет. Не это главное. Оценки, школа, общественное мнение — картофельная шелуха. Мысли об оценке отвлекают нас от действительно важных вещей.

— Каких?

— Поэзия, например.

— Стихи?

— Нет, не обязательно стихи. Наша первейшая задача — увидеть поэзию в обыденном... Простите, отрыжка. Так вот — красота повсюду.

— В стакане? В усатой морде?

— Совершенно верно. Усатая морда — творение Божье.

— Врёшь! Люди — это муравьи, которые завелись в избушке лесника! — встряла в разговор усатая морда.

— Отлезь. Вот мы сейчас у Павлика спросим. Павлик, что в жизни главное?

Чёрные силуэты вокруг всколыхнулись: экзистенциальные вопросы волновали всех посетителей рюмочной. Смысл бытия здесь искали как пролетарии — бригада слесарей во главе с неким Маркелом, вынесшим на повестку дня вопрос о необходимости набить морду какому-то Вадику, — так и представители творческой интеллигенции: художники, поэты и сотрудники Эрмитажа.

— «Случайное освещение предметов в комнате, тон утреннего неба, запах, когда-то любимый вами и навеявший смутные воспоминания, строка забытого стихотворения, которое снова встретилось вам в книге, музыкальная фраза из пьесы, которую вы давно уже не играли, — вот от таких мелочей зависит течение вашей жизни». Это сказал Оскар Уайльд, а я с ним полностью согласен. А!? А!? А где моя водка? Ах ты, говно! — разъярённый Павлик пинками стал гнать воришку к выходу. — Марк Семёнович, вы же видели, как он подкрадывается, почему не предупредили?

— Иногда мне кажется... что всё это мне только кажется. Вот. Что я сама всё это придумала. Случайно придумала. Вы все — плод моего воображения. Это всё мне снится. Это всё — из моей головы. Все эти морды, дома, папа, странная жизнь. Кажется, что я — бог, который всё это сотворил. Бог, который спит и во сне себя полностью, до конца, не осознаёт, видит себя кем-то другим, им же выдуманным. Я вот так во сне забываю, что я девочка Юля. Я не совсем Юля. Или совсем не Юля, а кто-то другой, кто летает в верхушках деревьев — всё выше и выше, уже над городом, потом в безвоздушном пространстве, которое одновременно пустое и полное. Не знаю, как объяснить. Всё это сны во снах... В детстве меня больше всего смущало и пугало то, что я сама себя не вижу. Как же это так — всё вижу, весь мир вокруг вижу, а себя — нет? Есть ли я на самом деле? Я — часть мира? Или вообще к нему не отношусь? Или мир во мне и без меня не существует? Кто я такая? Откуда взялась? Может быть, я сама себя выдумала?

— «Кто меня враждебной властью из ничтожества воззвал?» — гаркнула усатая морда.

— Юля, хотите ликёрчику в мороженое?

* * *

Белой июньской ночью Лёха Гадов гулял по городу. Утром они с Колей сдали на «отлично» последний вступительный экзамен. Коля поехал с родителями на дачу, а Лёха днём сладко заснул и был разбужен папаней, который тряс его за плечо и говорил испуганно, что на закате спят одни самоубийцы. Папаня радовался: талантливому сыну «в университеты поступить — что плюнуть, и не нужно давать в лапу». Он надеялся, что Лёха станет знаменитым учёным, спасёт как-нибудь мир и обеспечит старость своих бедных родителей. Сварил Лёхе, как в детстве, «супокашку» из вермишельки с молочком. Поставил дымящуюся тарелочку перед потягивающимся усатеньким сыночком.

Над Невой разливался красный африканский закат. Там, где река впадала в Финский залив, кивали мордами задумчивые жирафы, похожие на портальные краны. Лёха, задрав свою квадратную челюсть, горящими глазами обводил дома, катера и девушек. Ему хотелось нырнуть с моста или проскакать на лошади. Он жалел, что Грабовский поехал на дачу, ведь у Коли была надувная лодка. Можно было бы весело покатать девушек — вокруг Новой Голландии, например. А вообще Лёха был Колей недоволен: Коля боялся девушек. Со многими дружил, но ни разу не целовался. Лёха знал, что Коле нравится Юля, они даже завели себе, видите ли, общие интересы: искали потерянные пуговицы и нашивали их на картонки, подписывая место и время находки. Когда весной все компанией пили пиво на детской площадке, Коля возмутительно отрывался от коллектива и бродил вокруг горки, потому что снег недавно растаял и теперь там грибное место. Лёха ревновал Колю к Юле, а Юлю к Коле, но великодушно прощал.

Такой тёплой, свежей летней ночью Лёха хотел гулять не один, а с другом и весёлыми девушками. Неожиданно для себя он пришёл к Юлиному дому. «Интересно, что сейчас Юлька делает? Спит, конечно... Как она сдала экзамены в свой медицинский? Надо завтра позвонить». Лёха посидел на старушечьей скамеечке, покрытой «Вечерним Ленинградом», потом обошёл дом и лёг на траву под Юлиным тёмным окном. Юля была последней девушкой, с которой Лёхе хотелось бы гулять и целоваться. Во-первых, она совершенно не умела кокетничать и глупо хихикать (умение, являвшееся для Лёхи главной женской добродетелью) и на все его шутки лишь снисходительно улыбалась. Во-вторых, постоянно маячила перед глазами — либо в школе, либо дома на Литейном, потому что по-собачьи привязалась к Капе и всё время с ней секретничала и рисовала. «Юлька, ты синий чулок, я на тебе никогда не женюсь!» Юля равнодушно поводила плечами.

Сладко пахло нарциссами и сиренью, пели птички. Лёха задремал, потом открыл глаза — и не понял: через Юлин балкон перекинули какой-то мешок; нет, вон нога! Это же Юля лежит на перилах! Лёха похолодел от ужаса, встал и пошёл на ватных ногах к тому месту, куда Юля сейчас повалится с третьего своего этажа. Однако Юля не падала; нога опускалась ниже, потом убиралась вверх, потом опять опускалась. Что она там делает, чёрт возьми! Точно — шизофреничка! С Юлиной ноги сорвался тапок и ударил Лёху по голове. «Юлька, иди на..!» Юлю сдуло с балкона, стукнула дверь. Лёха не стал звонить — тихо настойчиво стучал, чтобы не разбудить Марка Семёновича. Наконец, Юля открыла. «Знаешь, кто ты? Не знаешь? Я знаю! Ты извращенка и нимфоманка! Я же чуть не помер от страха. В твоём омуте черти водятся. Я хочу потонуть в твоём тихом омуте».

Утром психиатра разбудило яркое солнце, которое припекало ему рыжую макушку. Он поднялся, посидел задумчиво на кровати и пошёл в уборную. По дороге заглянул к Люлечке и чуть не поперхнулся: мало того, что она не стала сдавать экзамены в медицинский институт, так вот ещё — спит с Алексеем Гадовым. Совершенно голая. Психиатр тихо закрыл дверь, забыв про уборную, пошёл к холодильнику, налил себе рюмку «Столичной», выпил, не закусывая, вытер усы и сказал со вздохом: «Пусть будет так».

Через несколько дней, проведённых в мучительных раздумьях, Лёха снова пришёл к Юле.

— Юлька, ну... может, нам надо пожениться? Может, это судьба и всё такое? Ты не думай, что я против, я был бы рад. Это не потому, что как порядочный человек... должен...

— Нет, ну что ты... спасибо тебе! Конечно, не должен! Зачем? Я не хочу, не нужно.

— Как это не хочешь?

— Ну так... Мне хорошо, ты мой лучший друг. И я тебе не верю.

— Не веришь?

— Не верю.

— Юлька, спасибо тебе. Спасибо, что мне не веришь! Не верь мне, а то несчастная будешь.

— Да не буду!

— Я тебя очень люблю. Ну, пока.

— И я тебя. Пока!

— А Коля тебе как?

— Хорошо.

— Ну и хорошо, что хорошо. Ну, пока. Дай я тебя поцелую. В последний раз! Ну всё, больше не буду к тебе приставать. Целуйся со своим Колей.

Приехал с дачи Коля. Друг Лёха был притихший и неразговорчивый. Пошли гулять. Лёха потянул Колю в метро: «Давай хапнем адреналину!» Покрутившись на платформе и дождавшись, когда двери поезда закроются, молодые люди скользнули в щель между вагонов, встали на сцепку, взялись за поручни и понеслись по тёмному тоннелю с мигающими лампочками. Воздух подземелья трепал волосы, поезд грохотал, Коля щурился от ветра, а Лёха орал в восторге: «Свобода! Свобода!»

* * *

В конце июля погода в Кандалакшском заливе испортилась. Подул холодный ветер, серое полотно затянуло горизонт, комары тонко пищали, мошка забивалась за шиворот и больно кусала. Пора было ехать домой — в город. Коля всё время думал о Юле. Ему хотелось привезти её сюда, на Белое море, показать местные чудеса — литораль с пирамидами пескожилов, муравьиные дороги, закаты, переливающиеся в рассветы, тихую жизнь оранжевых звёзд в холодной прозрачной воде, старое кладбище, заброшенную деревню, руины церкви, где на месте алтаря разрослись полевые цветы. Как бы её удивили радужные нереисы, морские звери, незаметные простому глазу, но под микроскопом — удивительной красоты и сложности. А мощно выныривающие белухи! А рыбалка! Ей бы понравилось ловить на донку. А уха и плов с мидиями! Ей бы понравилось грести. В июле цветёт иван-чай. Розовые острова. Косые серебристые избы. Спившееся население. Это самое прекрасное и печальное место на свете. Юле понравится, она ведь художница.

Что бы Коля ни делал — смотрел ли на актинию, чистил ли рыбу, играл ли в карты, он везде видел Юлин образ. Теперь он точно знал, что только она для него, что только с ней всегда вместе, что они придуманы друг для друга, и Лёха тут ни при чём, хотя это он, а не Коля, всегда был для Юли родным, самым близким; и боялся, что она-то этого не понимает, и хочет с ним до пенсии обмениваться пуговицами — и всё. «Жуля, как ты думаешь, Юля Павлова будет моей женой?» Овчарка смотрела исподлобья и давала лапу.

Перед отъездом Коля решил набрать для Юли трёхлитровую банку морошки, сел с Жулей в лодку и погрёб к острову, в сердце которого пряталось ягодное болотце. Был отлив, пришлось тащить лодку к берегу по дну, покрытому острыми мидиями и скользкими фукусами. Коля привязал лодку к коряге и пошёл на болото, которое жёлтым пятном расползлось среди черничника. То ли от перемены погоды, то ли от едкого запаха болотных растений у Коли затрещала голова. Он набрал морошки и прикорнул на сухой кочке. Жуля бегала вокруг болота, вспугивая пташек. Когда пришли на берег, лодки не оказалось. Исчезла. Начался прилив. То ли водой унесло, то ли украли. Коля побежал вдоль берега, поскользнулся на водорослях и грохнулся, ударившись плечом об острый камень. Ругал себя последними словами. Жуля возмущённо лаяла. Дело было плохо: никто точно не знал, куда он поплыл, сказал только специалистке по ангелам, что за морошкой. Вода прибывала, становилось холодно. Рука сильно болела, спичек не было. Послышался шум мотора. «Лёха! Я здесь! Лёха!» Услышав знакомое имя, собака загавкала и убежала. Настала тишина. Коля сидел на берегу всю ночь. Утром опять послышалось Жулино гавканье. На моторке подъехал перепуганный Лёха.

— Лёха, прости меня, я идиот. Плохо лодку привязал. И руку вывихнул.

— Лодку украли, скорее всего. Тут индейцы плавали. На каноэ. Я слышал. Песни орали. Скажи спасибо, что скальп не сняли.

— Как ты меня нашёл?

— Жуля меня разбудила, лаяла, к воде рвалась. Всё объяснила, дорогу показала.

— Это невозможно, она не могла сама доплыть — далеко, сильное течение.

— Может, индейцы подбросили. Она тебе, Грабовский, жизнь спасла. Без неё я бы тебя не нашёл. Какая умная собака! Подари её Юльке своей на свадьбу.

Поезд проехал Волхов. По сторонам железнодорожного полотна бежали дачные домики с цветниками, парниками, яблонями и подсолнухами. Пассажиры сдавали проводникам бельё, допивали чай, доедали колбасу. Лёха обнимался с Ритой и издевался над Колей, который не мог больной рукой отрезать себе хлеба. «Тебе, Грабовский, без няньки не обойтись. Чтобы умывала и подтирала. Ты не беспокойся, я из Чупы телеграфировал, чтобы тебя сестра милосердия встретила. И нас чтобы встречали с медведем, водкой и цыганами». Поезд подошёл к платформе, в окне замелькали взволнованные встречающие: зелёная шапочка, серенькая кепочка, кружевные глаза, и вдруг — Юля с беленьким букетиком. У Коли заколотилось сердце: «Если она пришла встретить Лёху, то огорчится, ведь он же с Ритой. А если меня...»

ЭПИЛОГ

Марк Семёнович почти дописал свою книгу о жизни городских сумасшедших. Ему осталось лишь выявить несколько деталей и сделать небольшой сравнительный анализ. С научными целями он бродит по улицам, кладбищам, заходит в церкви, столовые и магазины. Юля ищет отца с собакой. Жуля — отличная ищейка, ни один великий психиатр от неё не скроется! Частенько Жулю одалживает Лёха Гадов, чтобы найти своего подгулявшего пиздрика. Ни один знаменитый художник от неё не спрячется!

Иногда по ночам Юле становится страшно. Ей кажется, что сейчас к ней вернётся её детский бред. Она никого не хочет будить, беспокоить. Она ставит ноги на пол, чтобы пойти в ванную, и тут же ей в колени тычется холодный Жулин нос. Шершавый язык облизывает руки... Бред улетучился. С Жулей не страшно. Она прогонит Ампира, Луикаторза, Эсеркукаплан, девочку Ток, дядю Будю, Пекибака, Недотыкомку и чудище по имени Енфраншиш. Коля обнимает Юлю. Марк Семёнович в подштанниках несёт лимонную водичку: «Люлечка, щеночек, мы с тобой!»

Примечания

1

Автор сердечно благодарит Шанти-хор парусника «Мир» за эту песню.

2

Франц. жарг.: отхожее место, букв. «сральник».

3

А у меня великолепный «Порш» во Франции. Ваше здоровье!

Content

Митрофанушка Дурасов

Ганнибал Квашнин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Остап

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ЭПИЛОГ

Бобылёво

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЭПИЛОГ

Папашенька

1

2

3

4

5

6

7

Петербургская сказка

Щеночек Павлова

Примечания