I.

«Человечество ещё не всё доело...»

* * *

Человечество ещё не всё доело,

а уже самому себе надоело.

Впрочем, нам ли обсуждать человечество

и его возможности расчеловечествоваться.

Не царей, — попрошу, — и не шоуменов,

не шагающих строем к плечу плечом,

Господи, пожалей бушменов,

не виноватых ни в чём.

«Вдоль Введенки, вдоль Введенки...»

* * *

Вдоль Введенки, вдоль Введенки,

где топорщится земля,

где поставленные к стенке

костенеют тополя,

шел, тоскуя по нетленке,

не имея ни рубля.

Вдоль по Екатерингофке,

где такая же земля,

шел вдоль берега, по бровке,

башмаками не пыля:

жили божие коровки,

шевелились тополя.

Вдоль по речке Монастырке,

есть такая в СПб,

шел я с мыслями о дырке

неопознанной в судьбе.

И другие заковырки

вспоминались при ходьбе.

«Слушай дедушку, мой мальчик...»

* * *

Слушай дедушку, мой мальчик.

Жизнь, она такая жесть.

Разогни-ка средний пальчик.

Это очень сильный жест.

Станешь, может, олигархом,

может, будешь раздолбай.

Все земное кончит прахом.

Тренируйся — разгибай.

Без песен

Возле тумбы стояла компания неопрятных молодых

людей

один самозабвенно тренькал на гитаре

и омерзительно блеял

думая что поет

а его подруга

тоже думая что он поет

и что эта песнь достойна вознаграждения

приставала к прохожим с протянутой шапкой.

К нам тоже метнулась

но сразу отступила

прочтя

в пепельно-серых глазах:

молодость!

где твой Кастальский ключ?

где вдохновенье твое

твое мастерство

твое бескорыстье?

Не подаем!

Мы ведь тоже знаем четыре аккорда

и можем потренькать не хуже

но почему же мы

ни при каких обстоятельствах

никогда

себе не позволим

скромное свое умение кому-нибудь навязать —

тем паче за мзду!?

Если допустить невозможное и нас представить

за клянченьем денег

(по роковой допустим нужде

или

что допустимее

под угрозой четвертования)

это будут

нищие

нищие

нищие

в рубище и без сапог

смиренные мы

севшие по-честному на грязный асфальт

и положившие перед собой

мятую кепку —

но без гитары!

без песен!

Памятник Петру I в Петропавловской крепости

Сидячий сиднем, гладкий и бесполый,

он дум не полн великих — ибо полый.

И сны ему державные не снятся.

Туристы многие желают рядом сняться.

Французы, англичане, нидерландцы,

новозеландцы, шведы и посланцы

своей же Федерации субъектов,

а также неопознанных объектов.

Вот, говорят, что вроде не пристало,

но ничего: сидит без пьедестала.

Иные залезают на колено,

а он молчит и терпит, как полено.

Как хочется, как хочется потрогать

лицо его, похожее на ноготь!

Поскольку монументы не кусаются,

иные, в самом деле, прикасаются.

Персонаж

— Когда я вижу непорядок,

не до трудов мне, не до blyadok,

не до еды и пития

средь символов небытия.

Да мне начхать — ты Таня ль, Катя ль!

Я, может, Тайный Покупатель,

запечатляющий в отчёт

недополученный почёт!

Да ты должна пред мной лучиться

улыбкой, злая продавщица!

Сгибать услужливо хребёт,

гребет тебя иль не гребет!

Я тут не ради капучино!

Перед тобой стоит мужчина!

Мысль заучéнную изложь —

сам отличу от правды ложь!

Теперь себе: — Хорош, хорош.

Зашел в кафе «Последний путь»,

приняв на кладбище на грудь.

Все обойдется как-нибудь.

Сто пятьдесят «Столичной».

Будь.

Город

Вставная челюсть

лежит на асфальте.

Ее клюет воробей.

Сказ о Каплан

(Быль)

Сыро и холодно в мире.

Лег над Россией туман.

Ходит Каплан по Сибири.

Ленин простил Каплан.

«Жить тебе долго-долго,

думать всегда одно,

даже когда “Волга-Волга”

будет идти в кино».

Сыро и холодно в мире.

Ленин в гробу лежит.

Ходит Каплан по Сибири.

Ходит, как Вечный Жид.

Нет неприкаянной места,

дышится невмоготу.

Люди достойные честно

хлеб добывают в поту.

Женщину в черной косынке

видели эту не раз —

где-то явилась на рынке,

где-то зашла в лабаз.

Лицо у ней отражало

такую большую вину,

что только оно выражало

мысль на себе одну:

«Как я пошла на такое?

Встала на пагубный путь.

Нет на земле мне покоя.

Будь же я проклята, будь.

Выть же мне волком, волком.

Думать всегда одно.

Даже когда “Волга-Волга”

радует всех в кино».

Как-то приходит Ягода

к Сталину и говорит:

— Жив еще враг народа,

душа у меня болит.

Сталин ему не ответил.

Приходит тогда Ежов.

Взгляд его прям и светел.

Он говорит:

— Ужо

виться, гадюке, виться!

Хватит наймитке жить.

Ежовы

мои

рукавицы

готовы

ее

задушить!

Сталин и тут не ответил.

Сталин молчит и тут.

Берия тогда приходит,

готовый на скорый суд.

— Позвольте, товарищ Сталин,

я быстро ее скручу.

— Нет, — отвечает Сталин, —

я слово дал Ильичу.

«Всё раздражало...»

* * *

Всё раздражало

но более всего —

манекены.

Стали с некоторых пор манекены бесить.

Безголовые например —

когда мода на безголовых пошла.

Но и с головами бесили —

независимо от фактуры лица.

Гладколицые

без глаз и ушей

без носа и рта

у которых голова как яйцо страусиное

или с небывалыми харями инопланетных

пришельцев

или например с нарочитыми искажениями

пропорций человеческого лица —

всех мастей микро- и макроцефалы

или напротив —

исполненные в крайне гиперреалистической

манере

когда видны и морщины на лбу

и ямочка на подбородке

и когда перепутать легко эту нелюдь

с продавцом-консультантом.

Раньше были они не такими

раньше были они без претензий.

Вот за что их —

за то

за претензию!

Глядя на манекен нельзя не думать о человеке.

Можно ли глядя на манекен

не потерять веру в род человеческий

ибо не по подобию ли человека

сотворен манекен?

Вспомнилось как по ящику некто объяснял

основным свойством всех манекенов

а именно их способностью всегда

функциональными быть

их же

даже раздетых

асексуальность.

То есть манекен в принципе ни на что не готов

провоцировать человека

(кроме как на покупку).

Но во-первых

что такое функциональность —

может есть и такие

для кого основная функция манекена

вовсе и не быть обязательно вешалкой

а во-вторых

вот наш личный пример:

если по мысли того телевизионного умника

не способен манекен вызывать сильных эмоций

отчего же так хочется

дать манекену по морде?

Не любому допустим

не каждому

а хотя бы конкретно вот этому —

что стоит в бордовой футболке и клубном шелковом

пиджаке

и у которого даже ресницы имеются

а взгляд

едва ль не осмысленный

или хуже:

едва ль не идейный?

Сжал кулаки

но сдержался

не дал манекену по морде.

Отошел.

Вышел на улицу, ничего не купив.

Дневниковое

Бен Ладан-то Усана вам

Опять, поди, привиделся.

А мы идем с Крусановым,

и день хороший выдался.

14.09.10 — пятница

«Иногда профессор Аверин...»

* * *

Иногда профессор Аверин берет меня на природу.

Хорошо, когда нет дождя и не жарко.

Мы обычно идем с ним в лес по Петергофскому

водоводу.

Старо-Петергофский канал — дальше река

Шингарка.

В этот раз мы — во! — припозднились-то оба как!

Из меня предсказатель погоды — хуже валенка.

— Это что, Борис Валентинович, за страшное

облако?

— Cumulonimbus, — он говорит. — Там еще наверху

наковаленка.

Будет буря с грозою. Польет как из бочки.

Все к тому, что нам вряд ли помогут накидки.

Предлагаю, говорит, переждать непогоду на этой

кочке.

Сели мы, значит, на кочку и достали напитки.

Стал Борис Валентинович говорить про Набокова,

стал рассказывать мне о трансцендентальном.

И хотя мои мысли блуждали около,

был и я сопричастен глубоким тайнам.

Между тем уже час как хляби отверзлись,

твердь от грома дрожала под черною тучею,

потому как природе наша трезвость-нетрезвость

глубоко безразлична, что известно по Тютчеву.

И казалось, что не будет никогда больше солнышка.

И земля на глазах становилась как тесто.

А Борис Валентинович, отпив из горлышка,

о понимании говорил и неполноте контекста.

Петергофский водовод шумел, как Арагва.

Разлеталось пространство от молний на части.

Что бы делал я дома? Писал параграф?

А Борис Валентинович говорил о счастье.

В смысле холода все-таки тут не полюс —

я зубами, тут сидя, еще поскрипел бы.

Только смыло ведь кочку, и пошли мы по пояс —

по колено в воде, когда без гипербол.

Шел вперед Борис Валентинович, глядя в небо

кипучее.

На ветру мне размахивалось почему-то руками.

Надо думать, мы думали о судьбе, о понимании,

о пределах величия случая

и о том, что мы все — под облаками.

2018

II.

Из семейной хроники

Жена у меня — ничего, но есть у нее замашки;

например, она, странным образом, любит

обращаться в сову:

бывало, сидим за столом — руками она как замашет!

«Увффф! — говорит. — Увффф!» А потом говорит:

«Вффу, вффу!»

— и в дверь. Или в окно. Она такая.

Сейчас,

когда я задумался над этой строчкой

(а теперь над этой),

она, небось,

летает над районным центром Опочкой.

Над старинным Валом, нал городской читальней,

над кафе «Плельменная» моя жена летает...

Опочане спят в своих опочивальнях,

и никто из них об этом ничего не знает.

(А еще она обращается иногда в кошку,

если от меня что-нибудь надо,

и получает свое понемножку,

и вот уже ей ничего и не надо...)

Поглядит в окно на небо — там звезды,

Млечный Путь, там галактики;

поглядит-поглядит, говорю, и пырх в окно

или в дверь — вот вам и шуры-муры!

А днем, как ни в чем не бывало,

в соответствии с планом дипломной практики

поднимает в опочецком клубе культуру.

Черт меня жениться попутал на такой

с басурманским именем!

И друзья, как назло, разъехались — кто в Москву,

кто к себе в Кострому...

Жизнь — феномен прелюбопытнейший, не так ли?

Вот именно.

Худо быть одному.

1984

Воспоминания о нулевом, дополнительном

В направлении на Себеж,

в нулевом вагоне, иш! —

ты все едешь, едешь, едешь,

едешь, в тамбуре стоишь.

В нулевом вагоне место

в обстановке боевой

обретают штурмом честно,

потому что — нулевой.

Толчея в лихом вагоне

такова, что контролер

не пройдет и не прогонит,

хоть матер он и хитер.

Трое их, впихнувшись в тамбур,

контролеров, говорят,

как бы взять бы тех бы там бы, —

их фонарики горят.

Щас дадут все трое деру —

жить охота контролеру!

В нулевом вагоне клятом

не позволит превозмочь

севший в зад аккумулятор

слабым светом эту ночь.

В нулевом вагоне тело

отрешается от дела, —

едем, едем и не ропщем,

мысли — в целом и об общем.

Жизнь — не точка болевая,

не веревка бельевая,

не картинки по пути

с невозможностью сойти.

Не сгущающийся сумрак.

И не кот в одной из сумок.

Не начальник волевой.

И не номер нулевой.

Вот четыре поколенья

пассажирских единиц

не желают обнуленья

тел своих — точнее, лиц.

А желают попаданья

в тему целеполаганья.

В голове бессонно месишь

это с тем, а с этим то,

подколесный слыша месседж:

тра-та, та-та, конь в пальто!

Я запомнил путь на Себеж

в нулевом вагоне. Иш,

едешь все и не приедешь,

едешь, в тамбуре стоишь.

Провинциальное

В больнице железнодорожной

сегодня музыка играет,

и шум вагонов односложный

ее ничуть не заглушает.

Больных выводят понемногу,

по одному; они, вдыхая

холодный воздух, на дорогу

глядят — на праздник Первомая.

А за оградой и канавой

шагают дружно демонстранты

с веселой музыкой и славой

труду на ярких транспарантах.

И воробьи считают крошки

возле лотка, и ветер кружит

зеленый шарик, и сапожки

себе медсестры моют в лужах...

В больнице железнодорожной

сегодня праздник, и не худо

на белом свете жить — возможно,

сегодня даже танцы будут.

Как хорошо оно кружиться

в своих пижамах и халатах

и утомленными ложиться,

сказав соседям по палатам

спокойной ночи, и не помнить

ни о режимах, ни о дозах...

...Ну а пока что майский полдень;

идет колона леспромхоза.

Все эти тракторы стальные...

И пионеры — дружно маршем.

Встают на цыпочки больные.

Кто веселей — руками машет.

1982

Гостиница

В этой старой гостинице тихо, спокойно, дешевая

койка.

Только двери скрипят, да еще целый день с

мухобойкой

ходит ключница, бродит хозяйка-старуха, и глухо

бьет она по стене, истребляя за мухою муху.

Кроме мух и меня, в этом доме живут тараканы.

А на кухне хранятся в шкафу, между прочим,

стаканы,

вилки, ложки, ножи, и тарелки, и миски, и чтобы

веселее жилось — обязательно старенький штопор.

А за стенкой одна, как бы мне обозвать ее —

данность.

Когда шел мимо окон, взгляд царапнула странность.

Я сказал бы «к стыду моему», только где ж тут

бесстыдство,

в общем, глянул в окно, не уняв любопытство.

В общем, как бы сказать, — если были бы вёдра и

мётлы,

вот такие предметы, а там, там — имущество

мёртвых:

громоздятся гробы вместо застланных коек,

и венков очень много там — ленты на коих.

Я спросил у хозяйки насчет этой, что ли,

мертвецкой.

Отвечала негромко старушка с улыбкою детской:

плохо если я сплю, то гостиница не виновата,

этот номер не их — это собственность военкомата.

Тут армейское всё, по уставу тут все, по ранжиру.

Без тапочек.

Тут приводит солдат, быть бы живу, за имуществом

прапорщик.

Говорит, не видала давно их. Сказать без увёрток,

хорошо, что сезон у них там — как в гостинице,

мёртвый.

А хозяйку зовут, я спросил как ее — Марья Глебовна.

А когда бы не я у нее, то была бы она не

востребована.

И у смерти на дальней войне тоже мертвый сезон,

тут дело простое —

у обеих у них свой у каждой резон в отношенье

простоя.

Ведь у каждого сезона есть свои преимущества,

и свои цветы, и свои резоны, и свое имущество.

Но какое сегодня число? Не в страну — в эту

странность

как меня принесло, где преданность — данность?

Как ей тут, Марье Глебовне, в межсезонье одной,

когда время не тает?

Где у смерти и где у нее почти выходной и где

витают

тени прежних приезжих — поевших, поспавших,

попивших,

и предвестники будущих павших, погибших?

Я и сам, посмотреть на меня — я поевший,

попивший, хотя не поспавший,

потому что сон у меня, не попишешь — пропавший.

Здесь дешевая койка, здесь тихо, спокойно,

только ходит она с мухобойкой, и случаются войны.

В коридоре стоит холодильник, и опять же — вот

тапочки.

Печь с дровами. Будильник. Кипятильник на

тумбочке.

Ну и что, Марья Глебовна, что в вашем мне имени?

Может здесь, Марья Глебовна, конец времени?

...Между тем, между тем. Там, в поселке гулянка,

гулянка. Мотивчик

популярный звучит. Не покажется проблематичным

счет бессонный до ста, до двухсот. А и верно — как

много

звезд в окне. И кусты. Ну так вот. И дорога,

шаги по дороге, дорога, дорога.

«Разлилось по небу млеко...»

* * *

Разлилось по небу млеко

миллиардами молекул,

миллионами лучей

солнце в дырочки прорвалось,

потому что там порвалось —

золотой потек ручей.

Насекомое, что было

умереть решило, в мыло

угодив — о звон в груди! —

чуть заминка — и покойник,

встрепенулось. Рукомойник

остается позади.

Ты засовывала шишку

в самовар, покуда крышку

я держал в руке одной,

а в другой — трубу кривую,

жестяную, дымовую,

заворожен тишиной.

Боже милостивый, боже,

жить прекрасно до чего же

среди этого — не дай

ветви яблони качнуться,

подожди, не дай очнуться,

дуновение, не тай!..

Стихи 1985-го

«А маски мы оставим в коридоре...»

* * *

А маски мы оставим в коридоре

на вешалке. И радости, и горе,

и всякие сомнения они

пусть выражают там. А мы с тобой одни,

и всё, и всё. И я люблю тебя.

Соседка, половицами скрипя,

идет на кухню. Цель похода — суп.

Дождь по карнизу. Отбиранье губ

губами, обоюдное. Молчи.

«Дощ» говорят (так надо) москвичи.

А в Питере всё — «дождь», всё дождь... Молчи. Я сам

молчун, молчу и молча — в тарарам.

«Тебе приснилось (экие дела)...»

О сын фантазии!

Е. А. Баратынский

* * *

Тебе приснилось (экие дела),

что ты, моя родная, родила.

Ворочалась, наверное, всю ночь.

О сын фантазии! (Хотя приснилась дочь...)

Осознавать, однако, странно мне,

что места нет в твоем нелепом сне

слуге покорному, ревнивому... так вот,

напоминает это анекдот.

Ты посмотри: на Невский-авеню

снег падает! А я тебе звоню

с Гостиного. Такие вот дела.

Рассказывай, ну как там родила?

А ты смеешься в трубку, мол, боюсь

того-сего... Да я и сам смеюсь.

Счастливые! — не ведаем основ

психоанализа и толкованья снов.

Разговор о весне

— Вот и я говорю, весна наступает...

— А зима, соответственно, отступает...

— И не на что нам обижаться.

— Ангел на Александрийской колонне

голосует за что-то...

— А на фронтоне

бюсты, рук не имущие, вынуждены воздержаться...

— Вот и я говорю, весна...

— Делов-то!..

— ...наступает...

— Даже как-то неловко

говорить об этом...

— Время, время...

— Закрыт на просушку

сад, в котором гуляли Пушкин...

— Александр Сергеевич?

— ...и другие поэты.

— Вот и я говорю: все причинно

обусловлено в мире...

— Спичкой чиркнув,

закурить и смотреть на зарю

с моста, скажем...

— А можно просто

ни на что не смотреть с того же моста...

— Впрочем, я не курю.

— Вот и я говорю: не так уж плохо

жить на свете.

— Глубоким вдохом...

— ...Или выдохом.

— ...ознаменуем

этот вечер.

— На грани банала

счастье наше: идем по каналу...

— Огибая Сенную.

Милонов (1792–1821) и Грамматин (1786–1827)

Михаил Васильевич Милонов

спит и вздыхает во сне с тоскою,

грезится нечто ему костромское,

баловню столичных салонов.

Николай Федорович Грамматин

в Костроме уснул как убитый,

а когда почувствовал флюиды,

проснулся и сел на краю кровати.

Думает, не написать ли другу эпистолу?

Тут и Милонов проснулся: не написать ли другу?

Один глядел в потолок, а другой тем временем в

угол,

а в печных трубах ветер насвистывал.

И подумал Грамматин: ветер дует.

И подумал Милонов: дует, дует,

будто кто-то в трубе черт-те чем колдует,

помолчит, помолчит, а потом как задует!..

— Не грустите, Грамматин.

— Да мы не из тех, кто

понапрасну грустит, однако сложно

тайны жизни постигнуть, а завтра на службу

в Костромскую гимназию, ибо директор.

— Не скучайте, Милонов.

— А мы не скучаем;

что ни день, то кутеж и веселие — давеча

я придумал сатиру на Василия Львовича,

так ведь он угощал меня, помнится, чаем...

О труды наши, о дни! О годы жизни...

Неусыпные бдения над столом в халате...

Что-то будет, Милонов? (А ветер капризный

аж свистит в трубе...) Ничего, Грамматин.

1984

Гравюры

1

Этаж — портяжная. При ней

— еще две комнаты. А ниже —

пятновыводчик из Парижа,

починка пряжек и ремней.

Кабак на Лиговке. Там пьют.

По Невскому гуляют франты.

Для престарелых гувернанток

евангелический приют.

Гранит и бронза. Конь. Вперед

рука простерта. Облик властный.

Магистр Берггольц мозольный пластырь

в своей аптеке продает.

Обводных вод проток опасный:

труп неудачника плывет.

2

Стемнело. Ветер. На мосту

стоять прохладно. Разночинство

угрюмых зданий. Просочиться

сквозь темноту и пустоту

не просто взгляду. Как пирог,

слоятся крыши. Кособоко

дома присели. Гаснут окна,

ненасветившиеся впрок.

И — никого. И что за блажь

бродить по городу ночами.

И что ни столб — градоначальник,

и что ни тумба — персонаж

претенциозный. И никем

так и не узнанное слово,

и эти звезды — тускло — словно

слова погасли в дневнике.

1980

«Красноломких закатов Коломна...»

* * *

Красноломких закатов Коломна,

голубей, непохожих на птиц,

обитателей сумрачных комнат —

персонажей все тех же страниц...

Когда оползни света, по склону

крыш скользя, исчезают совсем,

ты припомнишь, согласно Платону,

то, что было незнаемо с кем,

или этого не было... Это

лишь привиделось раньше, во сне, —

нереальные оползни света

и закат, отраженный в окне.

Это шествие зданий бок о бок,

эти трещины на мостовой

и тяжелое небо — как обух,

занесенное над головой...

III.

«Я подхожу к окну и вижу...»

* * *

Я подхожу к окну и вижу

в саду деревья и дорожки,

и светофор, и столб, и рожки

троллейбуса. И снег, и жижу —

такая слякоть. На снегу

от фонаря подобье круга.

В нем кто-то словно от испуга

весь скрючился — и ни гугу.

Он, озираясь на дома,

уж одурел от этих бдений

ночных, — отпугивает тени,

как тот семинарист Хома.

Но Вия нет... И хорошо,

что этот пьяненький поднялся

(я говорил всегда, что пьянство —

беда), поднялся и пошел...

Он, равновесие храня,

дойдёт. Ему и не приснится,

как тяжелы они, ресницы,

того, кто смотрит на меня.

Смотрящий в окно

Подожди, постой, расскажу.

Такая история. Такая история.

Рамы-то у нас очень старые,

стекла давно не менялись.

Лет, наверное, тридцать.

Ну вот.

Утром станешь, бывало,

занавеску отдернешь:

а он уже смотрит в окно —

огромный, широкоплечий, три на четыре.

Сходство...

какое там сходство.

Стекла, значит, от старости как бы они оплывают,

стекла текучи.

Понимаешь, аморфность, физика стекол...

Преломляют, короче.

Поведешь головой —

он тебе подмигнет!

(нет, серьезно)...

Поведешь головой —

он тебе подмигнет и насупится,

щеки надует, шмыгнет носом.

(ужас какой-то!),

весь наморщится, скуксится,

будто кислое съел...

Что там Гоголь, тут въяве портрет оживает!

Сюр — да и только.

Оккультизм.

Он у нас молодел год от года.

Нет, представь, это было оккультное действо:

по весне

ночью (обязательно ночью)

неизвестный художник,

мастер,

так назовем, —

да, мастер монументального макияжа

подводил ему брови и убирал морщины со лба

(непогода ведь портит лицо).

Утром встанешь бывало,

Занавеску отдернешь:

звезда появилась,

звезды как олимпийские кольца —

в том же порядке.

Ощущение: стыд.

Ощущение: стыд.

Стыд с примесью недоумения.

Стыд с оттенком гражданского мазохизма.

Стыд, вытесняемый самоиронией.

Стыд. —

В чем деду стыд, в том бабе смех.

Нет, правда,

когда останавливался автобус

и веселые иностранцы, смеясь, фотографировались

на фоне,

я,

честное слово,

готов был провалиться под землю, —

во мне патриот шевелился.

Проходящему мимо

остается лишь улыбаться:

мы-то всё понимаем,

дескать, мы всё понимаем,

нет, мы всё понимаем.

Иронический культ. Паралич языка. Анекдоты.

Кошмар понимания.

Всё понимаем.

Анекдоты вполголоса.

И что характерно:

это не признак боязни, а дань традиции.

Никто никого не боится.

Все всё давно уже поняли.

Дураков нет. Говорим правду.

О,

обличительный пафос!

Лишь оконные стекла

искажают действительность.

1983

Профессор Вагнер отменяет опыт

Черчилль. Я — Черчилль.

Голос электрика. Я ничего не вижу.

Дзержинский. ...Мы все тогда были живы...

Из пьес М. Шатрова

«Уважаемая Анна Григорьевна, разрешите,

пожалуйста,

(не подумайте только, что я ради шалости —

вовсе нет! А ради науки это...

будьте спокойны...)

встретиться с Вашим супругом покойным.

Встреча предполагается, Анна Григорьевна, у меня

на квартире.

Я имею спросить, каково ему в мире,

где легко жажда истины утоляется,

и какой субстанцией он теперь является?

Я не шарлатан, Вы знаете, Анна Григорьевна. Между

прочим,

я открытие сделал, состоящее вот в чем:

размножаться может и личинка,

а не только взрослая особь![1]

А теперь я исследую, Анна Григорьевна, способ

связи, Анна Григорьевна, с потусторонним...»

Но тут вдова

Как прочла эти жуткие очень слова,

незамедлительно написала ответ профессору

Вагнеру:                 «Категорически

запрещаю сеанс проводить спиритический».

Между тем наступила ночь.

Трудно профессору превозмочь

свое желание вызвать (ах, как чешутся руки!..)

дух писателя на благо все той же науки.

Но нельзя, нельзя... Тьмой окутано

всё, что там, за чертой, а жаль: на оккультное

действо нет ему от вдовы разрешения,

и не вправе он принимать, увы, положительного

решения.

А ведь хочется как, ведь знакомцами были, однако!

Но нельзя никак. Никак нельзя. Это потом

Пастернака,

покойничка, (потом, потом!..) в Союзе писателей

просто,

словно так и должно, восстановят без спроса.

Или вот партбилет первый нумер

выпишут вождю революции, хоть он и умер,

а тот, кто выпишет партийный билет, сам умрет и

чуть погодя

едва не лишат его премии имени того вождя.

Всяко будет. Так что, кабы в природе

сохранились они, спириты, то в этом роде

было б много возможностей у них тому, что

творится

В нашей сложной действительности, подивиться.

Вот вздохнул тяжело профессор Вагнер, спирит,

зоолог.

Путь России мудрён, и тяжёл...

и чудесен, быть может... и даст Господи, долог.

Утомился не спать он и смежил очи,

Так-то лучше, профессор, спокойной вам ночи.

1990

«Агасфера разбил паралич...»

* * *

Агасфера разбил паралич —

в кому вечную впал Вечный Жид.

Смежил веки Владимир Ильич.

И лежит. И лежит. И лежит.

Последнее предупреждение,

сделанное на гипнотическом сеансе

в Доме культуры железнодорожников

Я в ужасе, я в ящике, во льду.

Я еду в пломбированном вагоне.

Россия задыхается в бреду,

в страдальческом и диком чертогоне.

Я вещь в себе — в границах пиджака

немодного, но сверх того, я больше,

чем вещь в себе. О, как болит рука!

А впереди Прибалтика и Польша.

А позади — все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный.

Я столько лет лежал лежмя в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Я столько лет один в гробу лежал,

на мне одежды медленно ветшали,

я никому на свете не мешал,

мне пролежни проклятые мешали.

И вот явились. Марлю на лицо

мне положили. И снимали мерку

для ящика. И щупали мясцо.

И мазали, чтоб кожею не меркнул.

Терпеть пришлось. Унылая возня

была обременительна. И тайный

постиг я замысел: они ж меня, меня! —

украсть хотят... И вот уж гроб хрустальный

лишен хозяина. Запачкан воротник.

А лед колюч, и неуютен ящик.

И под стекло положен мой двойник,

мой восковой, не я, не настоящий.

Вам повезло. Вам как всегда везет.

Туда, где купят, несмотря на запах,

меня своя же мафия везет

в вагоне пломбированном — на Запад —

и думает, что это только труп

идеи, заточенной в одиночку

из косточек, из хрящиков, из губ,

навек зажатых... Дятлы! Оболочку

продать несложно. Закопайте воск

фальшивой куклы, вату и опилки,

но — ум, но — честь, но — совесть — это мозг,

хранящийся в особой морозилке.

Не надо песен! Кто придет ко мне

с открытым сердцем, сколько ни побудет,

холодный пот на собственной спине

тот никогда уже не позабудет.

Ведь привлекает все-таки не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Недаром шли Бухарин, Рудзутак,

опять же Сталин, Киров и Цюрупа.

Спускаясь вниз и глядя на черты

лица знакомого и видя непомерно

огромный лоб, величьем простоты

охватывались члены Коминтерна.

Ко мне спускался, воздуху набрав,

сдержав дыханье, искренний печальник,

наш дворянин, точнее, красный граф,

прославившийся как родоначальник.

И шли ко мне прибывшие на съезд,

удостоверив список поименный,

а я лежал, лежал один, как перст,

перст указующий, проклятьем заклейменный.

Забыв о Боге, чающий зарю,

предсказанную Марксом, и прельщенный

моим заветом, словно к алтарю,

крещеный шел, как будто некрещеный.

Не мне судить, зачем они идут,

хотят увидеть, как сложили руки.

Да, я не сгнил и не был я раздут,

спасенный достижением науки.

А тех зарыли. А иных сожгли.

Другие живы, бьются в круговерти

истории. Но все, кто шли и шли,

вы много ль поняли о смерти и бессмертьи?

Поэт один, объехав белый свет

и в космосе заметив перекосы,

ко мне входил, как входят в кабинет

рентгеновский, и задавал вопросы.

Ответы есть. Но как болит плечо!

Какая еще очередь большая!

Здесь Брежнев был. И Суслов. Горбачев,

грядущие реформы предвкушая.

Здесь Ельцин был. Оторванный от дел

приказом сердца, он не по-таковски,

но скромно шел и на меня глядел,

а вместе с ним — известный мэр московский.

Ступени те запомнят Кравчука,

как он пришел и постоял недолго,

а также не забудут Собчака,

явившегося по веленью долга.

Кто шел по площади и те, кто вдоль стены,

там, где могилы, и с другого входа,

предать себя сомнениям вольны,

насколько познаваема природа,

Ученики, пришедшие ко мне,

в моем лице угадывали вечность

материи первичной и вполне

осознанно искали человечность.

А кто-то думал: это только лоск.

Да, я лежу как будто при параде.

Но — ум, но — честь, но — совесть — это мозг,

хранящийся в особом препарате.

Не надо песен. Вас влечет не так

сам труп идеи, как идея трупа.

Все предано, все продано за так

под лозунгом большого перекупа.

Все продано. Все пущено в трубу,

и не кипит ваш разум возмущенный.

Я столько лет лежмя лежал в гробу,

проклятием великим заклейменный.

Легко вам жить, теперь меня браня?

Но может быть, потом — на переломе

тысячелетья вспомните меня

в таком же пломбированном вагоне.

Опомнитесь! Ужели не понять,

что общие, невидимые нити

связуют нас. Но вы опять, опять

не знаете, что делать.

ПОДЫМИТЕ

МНЕ ВЕКИ!

Вы.

Подайте руку мне.

В моих глазах прочтете все, что будет.

Мистерию мурашек на спине

тогда уже никто не позабудет.

1992

Июль

Контролер трамвайного парка

сел на бордюрный камень.

Тополиный пух по асфальту комками

катится. Дремлет овчарка.

Контролер трамвайного парка знает: в июле

будет много тополиного пуха.

Собака во сне шевельнула ухом,

ковыляют жирные гули,

то есть голуби сизые... Так их! Вроде

скоро будет обед, не правда ли? Так же,

как прошедшие годы, с номером каждый

со своим трамваи проходят.

И уходят в город вагоны, всеми

сколько их там колесами громыхая.

Контролер засыпает под лязг трамвая.

Не спеша, замедляется время.

Контролер засыпает. И все. Ну вот мы,

контролер, и уснули, и спим — затемненье! —

и лишенные длительности мгновенья

обретают какие-то новые формы,

и уже не секунды, а просто рельсы

вдоль стены, и шлагбаум, в кармане спичка

ковырять в зубах, и висит табличка

«Осторожно, трамвай!», и асфальт нагрелся...

И уже не судьба, а идет с высоким

подыманьем бедра на дорожном знаке

пешеход жизнерадостный — в черном: во фраке,

или это не фрак, и ни фрак и ни смокинг?

И уж только не память, а крепко зажатый

между пальцев билет... Наступила эпоха

грандиозных свершений, и выдох, и вдоха

трудоемкость, и выдох... Вагоноважатый

отразился в стекле... И монументальный

каменеющий пух, ожиданье, огарки

фотографий и жизней, и голуби в парке

тополином, июльском, трамвайном.

1982

8 марта 1993

Непогода. Гололед.

Шоп валютный дразнит.

Кто-то ваучер сдает.

А у женщин — праздник.

Представитель темных групп

прячет в наматрасник

конкурента свежий труп.

А у женщин — праздник.

Вор-домушник лезет в дверь,

ходит вор-лабазник.

Никому теперь не верь.

Но у женщин — праздник.

Из Гостиного двора

унесли в запасник

много старого добра.

И у женщин — праздник.

Поимевший интерес

поставщик-отказник

вместе с сахаром исчез.

А у женщин — праздник.

Смотрит радостно вперед

президент-проказник.

И душа у всех поет.

И у женщин — праздник.

Избыточная энергия вожделения

Он говорит: — Я весь к тебе. —

и лезет быстро по трубе.

Не глядя в сторону и вниз,

ступает смело на карниз.

Через открытое окно

он проникает в спальню

и видит радостно — оно! —

стоит совокупальня.

На ней Елена спит несмело —

накрыто простынею тело.

А рядом с ней лежит бестселлер

про страсть крутую, как пропеллер.

О красота небесная,

какая ты чудесная!

И, преклонив колено,

он говорит: — Елена!

Зачем тебе культура

и вся литература?

Не спи, не спи, ночуя,

не зри свой сон, хочу я...

Я — Микки Маус твой большой!

У Микки Мауса — большой!

Дай уду волю моему.

Се удо-вольствие ему!..

Раздался треск, раздался хруст.

Завел мотор негодник Руст.

Настала славная пора.

Апофеоз. Ура. Ура.

И сам собой зажегся свет.

И сам включился TV-сет.

— Уважаемые марсиане.

Меня поддерживают россияне.

Но есть еще некоторые издержки.

Хочу вашей поддержки.

Он кончил.

1993

Памятник Во Всём Виноватому

Вот и на нашей улице праздник — установлен

памятник

Во Всем Виноватому.

Торжества, каких давно мы не видели.

До торжеств ли нам было?

На гранитном постаменте стоит бронзовый

Во Всем Виноватый,

ветер будто полы пальто ему раздувает.

А лицо Во Всем Виноватый руками закрыл,

потому что он собирательный образ.

Плачет будто.

Или попросту спрятался.

Правда, если к нему повнимательнее приглядеться,

как руку-то держит,

виден будет зазор между пальцами средним и

безымянным...

Соглядатай, никак?

У, хитрющий! — подглядывать вздумал!..

Так и плюнешь в него, негодяя.

Для того он у нас и поставлен.

Мы его наказуем — всё легче.

Кто плюнет, кто грязью метнет, кто масляной

краской запачкает.

На худой конец, кулаком погрозит.

Все легче.

Из Шекспира

Действительность, скажу, я такова,

что подбирать нам следует слова

достойные.

Однако, грустно, Гамлет,

когда одни слова, слова, слова.

Картинка

— Это что же такое, однако?

Ба!

Он выдавливает раба

из себя,

он выдавливает,

он выдавливает раба,

не жалея ни зада, ни лба.

Голоса

1.0

— Да, чаша унижения сполна

испита нами... Помните, вина —

не то что б водки! —

крепленого вина

после семи

не купишь.

Униженными были мы людьми.

Нам кажут кукиш,

а мы, как овцы, кротки.

Не знали жены, где достать колготки.

Упрешься лбом, а там стена, стена.

1.1

— А на душе, вы помните, как было?

Хотела петь душа, а вместо пенья ныла.

1.2

— И пикнуть не могли.

— И пикнуть не могли.

1.3

— И секса не было, и колбасы.

За что любить мне Сталина усы?

1.4

— На что растратили мы силы

и отчего так стали сиры?

1.5

— О чем безмолвствует народ,

к себе уйдя на огород?

1.6

— Какие могут быть придумки,

когда вокруг одни придурки?

2.0

— Мы спали слишком долго,

нам снилось чувство долга,

нам снилось чувство локтя,

и мед, и ложка дегтя.

2.1

— А нам, покуда спали,

приснилось, будто встали

не с той ноги и будто

ни день, ни ночь, ни утро.

2.2

— А мы покуда спали,

все думали, туда ли

легли ногами — или

мы верно поступили?

3.0

— Тише, тише... Видишь гриф?

В этой книге нету рифм.

Эта книга, знать, про то,

что не должен знать никто.

IV. Сушеные цитаты

Иностранная помощь

«...

состоялось заседание смешанной комиссии

присутствовали представители

Дома

Союза

Ассоциации

путем осмотра ящиков

и взвешивания

установлено

в каждом ящике находится

3 жестянки конденсированного молока

1 пакет риса

1 пакет сахара

1 пакет какао

1 пакет жареного кофе

постановлено распределить продукты

согласно принципу

разделив сахар и рис

на 25 порций

конденсированное молоко

на 15

какао на 10

и кофе на 10

в список получающих продукты

вошли 23 писателя

одну полную долю

постановлено передать в город Бежецк

находящемуся в нужде

малолетнему сыну

покойного

Н. С. Гумилева

...»

Летопись Дома литераторов, № 4, 1921

Выбор пути

«

Светофор извещает

семафор дает указание

дежурный показывает

машинист отвечает

коротким гудком

кондуктор поездов

и стрелочники

обязаны убедиться

что безопасность

движения

обеспечена

«Стой, не проезжая сигнала!»

свободность

при движении поезда

по неправильному пути

с левой стороны

красный флаг

с правой

незажженный фонарь

взрыв петарды

конец контактной подвески

»

Инструкция по сигнализации на железных дорогах Союза ССР. М., 1955

Покрытие потребления питания

«...

для покрытия потребности в пищевых веществах

человек располагает

большим числом продуктов

животного и растительного царства

от удобоваримости и усвояемости

нужно отличать

переносимость

яйца

тяжело ложатся в желудок

нередко

после употребления сахара

возникают процессы брожения

чем дольше дается

жидкая пища

тем больше

понижается охота к еде

наезависима от рыночной стоимости

питательно-денежная ценность

лишь молоко и треска

могут быть названы

дешевыми

основанием для соображений

о расходе веществ

служат процессы распадения

совершающиеся

в голодном организме

равномерное распадение веществ

найдено было

у профессионального голодальщика

при температуре лба

ниже 28 градусов

чувствовалось

очень холодно

...»

Руководство по военной гигиене.

Перевод с немецкого. Пг., 1915

Нельзя смеяться и кричать

[1]

«... состязание

кто скорее убежит или доскачет

до назначенного места

наказание

нагрести в подол песку

и рассеивать его как хлебные зерна

[2]

одному слепому

дают жгут

другому слепому

дают колокольчик

он изредка позванивает

[3]

полководец подходит

то к одному то к другому

со словами «в поход»

дотрагивается до плеча

полководец долго водит своих солдат

причем то шагом то бежит

и все должны

следовать за ним таким же ходом

наконец он говорит

«война закончена!»

[4]

назначают хозяина

остальные садятся в кружок

хозяин наигрывает на инструменте

напевает

приплясывает

весело проводит время

остальные делают вид

что они занимаются своим ремеслом

[5]

вызванный спешит

схватить тарелку

кто не успевает схватить тарелку

наказывается жгутом

[6]

«вам прислали 100 рублей

да и нет не говорите

черного и белого не называйте

что желаете купить на эти деньги?»

[7]

путешествие в Европу

каждый выбирает название

европейского города

все садятся в кружок

один из слепых

дотрагивается до

а другой слепой

должен угадать название

угадавший садится на место

[8]

слепой не должен подсматривать

[9]

флюгеры должны повернуться

при слове «буря»

когда сказано

«переменный с востока»

медленно поворачиваются к западу

[10]

партии меняются местами

[11]

служащие пятнают перебежчика

стоящие позади выбывшего товарища

подвигаются вперед

на одно место

[12]

первый

бросает на землю бабку

второй

бьет в нее биткой

при удачном метании кричат

«уморил!»

[13]

мальчик на веревке

[14]

садовнику

завязывают глаза

не трогать садовника

дать ему время подумать!

[15]

завязывают глаза и дают палочку

остальные кружатся

припевая

«вертись вертись друзья!

то вправо то влево!»

слепой должен узнать по голосу

узнанный сам становится слепым

[16]

слепые

становятся в ряд

и идут

к заранее выбранному

предмету

[17]

можно выбрать распределителя

[18]

нельзя смеяться

и кричать

»

Сборник игр с указателями, относящимися к постановке и воспитательному значению их. С.-Пб., 1903

V.

Дилетант

Он приходит вечером

взвинченный с работы.

Все ему мерещится,

будто хочет кто-то

уличить в невежестве,

уличить в невежестве,

кто-то очень хочет

уличить в невежестве.

Он приходит вечером

взвинченный с работы,

глядя недоверчиво,

бормоча чего-то...

Нужно делать дело...

Делать нужно дело...

В кухне на клеенке

делать дело нужно.

Руки опускаться

не должны,

поэтому

верует:

перпетуум

мобиле — не сказка.

Ибо — ум за разум.

Ум за разум это.

Верует: перпетуум

мобиле

не сразу,

а потом получится,

если постараться.

Если постараться,

как-нибудь получится.

Он приходит вечером

взвинченный с работы.

Смотрит по-отечески

на его работу

старый кот-мурлыка,

якобы породистый,

яркая пародия

на кота ученого.

Он приходит вечером,

укротитель вечности,

чуточку повернутый,

и сидит с отверткою.

Так необходимо

как-то воедино —

шпильку, шпонку, маятник,

дабы жил раскованно

механизмик маленький,

самосогласованный.

Механическая птица

Механическая птица.

Птица в ходиках гнездится.

Эти ходики все ходят

И хозяина изводят.

Механическая птица

Встрепенется на часах:

«Как любой, кто начался,

ты боишься прекратиться!»

Механическая птица

Не дает уединиться.

Раз — сжимается пружинка.

Человек сидит в тоске.

Кровеносная прожилка

проступает на виске.

А потом к часам подходит,

на ночь глядя вновь заводит.

«Полцарства за коня!...»

* * *

«Полцарства за коня!..» А почему не царство

всё целиком?

Да плюс что не от мира

сего?

Какая-то расчетливость, штукарство

и мелочность... «Полцарства!» Очень мило:

почти как полкило.

Или не стоит

соотносить?

Тюрьма, сраженье, плаха —

кому судить:

страх смерти легче страха

продешевить?

И все же сколько стоит

то, что купить нельзя, но с чем расстаться

невмоготу,

что не имеет меры?

Одну восьмую чести?

Четверть веры?

Полцарства?

1980

«Единица одиночества — единица...»

* * *

Единица одиночества — единица,

величина безразмерная,

как скорость времени:

секунда за секунду — единица,

величина постоянная,

как одиночество.

Ну куда же быстрее?

Из цикла «Эпизоды»

* * *

...И он взошел на гору. И река

дыханье затаила. Облака

остановились. Поздняя заря

устало гасла. И хотелось думать

о суетности жизни, ибо зря

так много сил растрачено, а сдунуть

пылинку — проще некуда... Вокруг

царила тишина. Любой случайный звук,

размытый эхом, мерно поглощался

землей и небом. И туман сгущался.

А по небу перемещалась птица,

но не летела, нет, она плыла.

Он наблюдал, как два ее крыла

не шевелились. По земле разлиться

долженствовало звездам. В глубь

манящую вселенной

он устремил свой взгляд и ощутил себя нетленной

частицей сущего. Ему сдавило грудь.

И он вдохнул и выдохнул, и вмиг

упал на землю и приник

губами к ней и был готов заплакать,

дитя, дитя!.. Все кончилось. Определенно слякоть

почувствовал. В его рукав проник

слизняк. Была земля

сырой, холодной, скользкой — словом, для

надрыва неудобной...

— Вот маразм!

Весь кайф прошел. Алеша Карамазов,

увы, не получился. Вуаля.

* * *

Он так сказал: «Чудесно!»

Но она

переспросила: «Как?»

Он повторил:

— Чудесно.

Словам просторно, значит мысли тесно

(а про себя отметил, что стена

холодная. Подвинулся).

— О чем

ты думаешь?

И он подумал вяло

о Шопенгауэре. Но тут же (притворяла!)

ответил:

— О тебе.

Луна своим лучом

коснулась их. И он зевнул. Во рту

все пересохло.

«Жить без идеала, —

подумал он, — как спать без одеяла».

И посмотрел с тоскою в пустоту.

«Грибной дождь. Финал...»

* * *

Грибной дождь. Финал.

Светопреставление.

Представление света во всем спектре.

По световому лучу стекают

дождевые капли.

Замирают на конце.

Падают.

Конец света

отражается в лужах.

Боковое шипение

Что там горбатого исправит?

Мой друг, товарищ мой картавит,

а я умею так рычать!

Но шепелявлю. Вот стыдоба!

Закомплексованы мы оба.

Артикулировать особо

нам подобает нашу речь.

Как бы сказать чтобы попроще?

Как искривленный позвоночник —

неповоротливый язык.

И после школы и обеда

мы посещаем логопеда

и называем «глаголпедом»,

а «логопед» нам не понять.

Послушать наших тараторок

из класса — всех скороговорок

не перескороговоришь.

Им хорошо. А я про Машу,

про ту, что любит кушать кашу...

Совсем просты уроки наши.

(Мой друг на «эр», а я — на «ша»),

«Рюкзак, ремень...» — «Кормушка, сушка...»

Вот логопед — сидит старушка,

произносящая слова

с таким достоинством, так внятно!

Ей говорить многоприятно.

А мы не так. Я вижу, пятна

на шее друга. Он смущен.

На подоконнике растенья

растут в горшках. Членораздельно

собака лает во дворе.

Шуршит трава. Я к ней вполуха

прислушался. Летает муха.

Ах, память, глупости шептуха,

язык ты мой, все хорошо!

«Они выясняют опять отношения...»

* * *

Они выясняют опять отношения.

А меня — дома нет.

Отрабатывая произношение

он говорит всё, что думает.

Каждому предмету даровано имя —

вещи называет своими именами

громко и с чувством. Она лишь одними

всхлипами отвечает. Он стучит ногами.

А я, ценитель житейской прозы,

выхожу на кухню, где слышно хуже

и задаю себе разного рода вопросы,

но больше стараюсь про грядущий ужин.

Достаю кефир и лью из пакетика,

чтобы полный стакан (беде не поможешь криком),

и, оставаясь верным своей поэтики,

действительность эстетизирую с помощью бедной рифмы.

И на стуле качаюсь. И как там писано

эпилептиком было? (Они двигают мебель.)

И гляжу в окно пристально,

будто что-то есть там, на этом небе.

Зимняя сказка

Каждый думал о чем-то, но кто о чем.

Были трезвые, другие — под мухой.

Не пустили пришельца с мешком за плечом,

посчитав бомжом-побирухой.

И тогда Дед Мороз, в образ вжившись,

пошел в бывший заклепочный цех и в этом паласе

пил с бомжами спиртосодержащую жидкость,

а потом уснул на матрасе.

«Ненавидя мир в душе...»

* * *

Ненавидя мир в душе,

ел пирожное «Буше».

Как всё скучно, гнусно, гадко,

мерзко, подло, вредно, сладко!

«Небо — высота — крылья...»

* * *

«Небо — высота — крылья», —

встрепенулась птица

и полетела.

«Небо — звездопад — скука», —

произнес волк

и завыл на луну.

«Небо — потолок — крышка», —

подумал крот

и помер.

«Без пяти секунд покойник...»

* * *

Без пяти секунд покойник,

взгромоздясь на подоконник,

тихо скажет миру «ох»,

завершив последний вдох.

А потом случится то, что

называлось, что ли, прошлым:

за стремительный полет

все сначала проживет.

А у нас полегче случай,

потому что я везучий,

худо-бедно, а везет —

не снесет, не занесет.

Отчего же я так четко

то и это помню — к черту

будто падаю,

лечу

и кричу

и жить хочу.

VI.

Собачьи сны

Известно,

собакам редко снятся лица людей,

чаще — кисти рук

и ноги ниже колен.

Особенно часто —

ботинки, туфли, сандалии, носки и колготки,

отвороты брюк,

полы платьев.

Все это обоняют собаки во сне

и лишь в меньшей степени

видят.

Человека во сне занимает картинка,

движущееся изображение,

сюжетное кино;

не всякому сновидцу приснятся запахи.

Запахи лишь портят человеческий сон,

они тревожат, смущают:

где-то что-то горит,

потянуло гнильцой,

почему запахло известкой?

Хочется увидеть источник запаха,

понять и забыть и больше не

нюхать.

Прочистить нос.

Человеку несвойственно нюхать во сне.

Он лучше проснется.

У собак все иначе.

Приключения запахов, их борьба,

их взаимопроникновение,

метаморфоз —

вот содержание собачьих снов.

Предметы же спящим собакам

чаще всего предстают

малоубедительными размытыми пятнами,

вглядываться в которые нет никакого желания,

и правда, зачем,

если можно понюхать?

Языком запахов нужно излагать сон собаки.

В человеческом языке нет подобающих понятий и

выражений.

Бывает, приснится собаке такое,

что даже ее богатая на запахи память

не может найти соответствия

в своем необозримом

(в необообоняемом?)

Словаре

(или как еще: в духаре?..

в нюхаре?..

в именонюхе?..).

Такой сон волнует новизной ощущений,

это сон-откровение.

Иногда снятся страшные сны.

Кошмары у собак бывают двух видов.

Чаще всего чуются запахи,

наводящие ужас

и омерзение,

например,

запах следа на песке от резиновой подошвы сапога

Митрофаныча,

ветерана отлова безнадзорных животных,

или кисловатый душок вельветовых брючин

контролера трамвайного парка,

отобравшего у суки щенят.

Но страшнее всего (и вот где кошмар!),

когда снится

отсутствие запаха.

Почему собаки воют на луну?

Потому что луна не пахнет.

А это ужасно.

Все должно пахнуть,

все, что есть в природе,

все обладает запахом.

Но не пахнет луна.

Собаки не понимают луны.

Зачем не источает запаха

такое большое,

круглое,

светлое?

Собаки чуют ее,

непахнущую,

пугаясь собственного чутья.

Даже когда луна прячется за облаками,

собаки чуют ее.

Луна тревожит их

и пугает.

Не пахнет лишь то, чего нет.

Даже то, чего нет,

способно пахнуть,

если оно желаемо,

вроде куска сырокопченой колбасы,

всегда отсутствующего,

но всегда чаемого, —

но чуемое

обязано пахнуть,

раз оно чуется,

как же можно чуять

непахнущее и бесшумное?

Одна зримость.

Зримость несуществующего.

Видимость того,

чего быть не должно —

не имущего запаха.

Необъяснимо.

Мозги набекрень.

У собаки дрожат задние лапы,

когда ей снится луна.

Луна — это большое ничто.

Образ небытия, образ чуемой смерти.

Хочется выть.

Но кошмары редко беспокоят собак.

В основном сны у них радостные.

Симфонии запахов снятся собакам —

нюхай и нюхай!

А сколько оттенков!

Косточка, зарытая под молодым тополем,

это совсем не то же,

что зарытая под сосновым забором.

На закате кусок колбасы

пахнет иначе, чем в полдень.

Запах — понятие геометрическое.

Он отвечает объему,

допустим, холодной котлеты,

не убранной со стола,

или длине связки сосисок,

опрометчиво оставленной кем-то

в хозяйственной сумке.

Но чесаться во сне —

это тоже очень приятно.

Очень приятно во сне

лизать руку хозяина.

Приятно слышать свой лай,

обращенный против соперника,

хотя бы и теоретического.

Приятен запах границ,

обозначенных твоей неповторимой уриной.

Собачья свадьба — это очень и очень приятно.

Но всего приятнее услышать, как тебя

называют по имени.

Собаки любят свои имена.

Тоскуя по имени,

безродная и безымянная дворняга

долго следит за человеческой речью,

пытаясь уловить в непонятных созвучиях

намек на прозвание,

относящееся

именно к ней.

Во сне она будет случайные звуки

тревожно сопоставлять

с запахом собственной шерсти,

в которую запрятала нос.

Ушанка ли, Тим ли —

какая разница, как назовут.

Блажен имеющий имя,

сон его спокоен и ясен.

Не чудо ли это?

Во сне собака умеет говорить.

Она способна представить

и медленно повторить свое имя.

Произнося свое имя —

четко, внятно, не торопясь, —

собака во сне

ощущает себя человеком.

VII.

Стихи о поэзии

1

Русский стих

как будто стих

отошел на радость мухам

упакован и побрит

или это с русским ухом

приключается отит?

Не дури

возьми свой одр

энергичен будь и бодр

2

— Если ты будешь складывать

стихотворение

что ты будешь вкладывать

в это творение?

— Мысль буду вкладывать

а также чувство

чтобы получился

предмет искусства.

Например:

Приспустите флаги

он в саркофаге

там ему тесно

неинтересно

Или:

Мародер

мозоль натер

снял сапог

а он выше Шекспира

А то:

Когда ты бредишь

куда ты едешь?

Туда и еду

согласно бреду.

Или так:

Это нервы дружок

заворот кишок

какой заработок

такой заворот

Еще:

У меня гастрит

а врач острит

доктор не острите

при моем гастрите

Еще:

Разве я бездельник?

отчего ж без денег?

ни рубля ни бакса

впрочем я не плакса

Цирк

Сначала шло все как по маслу.

Не предвещая ничего нехорошего,

клоун веселил своими калошами,

и долго резвились на одной лошади

десять джигитов.

Потом пошли неурядицы.

Канатоходца с каната сдуло,

шпагоглотатель пригвоздился к стулу,

у фокусника из рукава выскочил сдуру

ошалевший кролик.

Дрессировщик спас положение.

В силу разума твердо веря,

не размышляя о возможной потере,

он предъявил страшному зверю

свою голову.

Результат превзошел ожидание.

Мысли и их номера

1

Обладающее началом уже само по себе нечто.

2

Когда бы ни исчерпало себя нечто, его начало

завершится раньше.

3

Начатое с конца есть другое.

4

Начало предшествует.

5

Обдумывающий начало уже начал.

6

Не всякое начатое есть начинание.

7

Дважды начав, имеешь дело с разным.

8

Первоначало — одно, второго не будет.

9

Начатое не сначала всегда ущербно.

10

С чего бы ни началось, что-то будет.

11

Начатое отличается от неначатого тем, что оно уже

есть.

12

С чего бы ни начал, даже с конца, ты все равно

начинаешь сначала.

13

Сначала начни. Кончишь потом.

14

Нет конца без начала.

15

Начало приближает к концу.

16

Всякому началу свой конец.

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

251

Начатое и законченное в уме есть не что иное, как мысль.

252

Что такое начало мысли — сама ли мысль или всего лишь

свидетельство о возможности замысла?

Истина посередине.

253

Продолжая мысль, как-то начав, можешь не сомневаться:

ты думаешь.

254

Границы мыслей неразличимы для того, кто думает

непрерывно.

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

..............................................

475

Ничто не фиксирует мысль так хорошо как номер.

476

Пронумерованные мысли легче систематизировать.

477

Не каждая мысль достойна номера.

478

Номер мысль украшает, а смысл оживляет.

479

Мысль без смысла, как человек без души.

480

Номер мысли — не сама мысль. Номер без мысли —

всего лишь номер.

481

Хорошей мысли никакой номер не повредит.

Плохую мысль уже ничего не испортит.

482

Нумеруй мысли с начала.

483

Не бывает плохих номеров, бывают плохие мысли.

484

Была бы мысль, а номер найдется.

485

Сколько б ни было мыслей, а номеров больше.

486

Гордись мыслью, а не ее номером.

487

Забыв мысли, помни хотя бы их номера: один, два,

три, четыре...

488

Бойся обмыслиться.

Ангелы

Непродутые флейты, английский рожок.

Летаргия виолы да гамба.

— Контрабасу, ты видишь, ему хорошо —

отдыхать на боку. Так и нам бы.

— Такинамбы? А где и какие они?

Разновидность литавр — такинамбы?

— Да при чем тут литавры! Ты что? Не гони,

я про нас говорил: так и нам бы.

— Если так, помоги — отстегнулось крыло.

Я теперь уже не окрыляем.

Прижимаю подошвой спираль болеро.

Ну а ты отдохни под роялем.

«Кто-то троллей кормил, кто-то кормит кота...»

* * *

Кто-то троллей кормил, кто-то кормит кота.

Кот кому-то насрёт на сиденье.

Кто-то встал под плитой, и качнулась плита.

Незатейлив рисунок паденья.

Мы умеем считать, и не только до ста.

Мы способны порой на прозренья.

Может, мир и спасёт красота-простота,

но с поправкой на случай везенья.

Оборот, оборот и еще оборот.

И надежду не ждешь ниоткуда.

И какой стороной упадёт бутерброд,

безразлично... Но хочется чуда.

Стихи для прозы

1

Веры, Надежды, Любови, Софии

день завершился дождём.

Увальни, что ли, мы все, простофили,

что же еще-то мы ждем?

Все прозевали. У моря погоды?

Вот оно что и куда.

Хляби разверзлись. Великие воды.

Воды, вернее, вода.

2

...Успокойтесь, успокойтесь,

головами не качайте,

это белые вороны

на помойке,

а не чайки.

3

Свою жизнь называл анекдотом.

Бесконечная цепь случайностей и недоразумений.

Любил смеяться в пустой комнате.

Любил врагов своих

за чувство юмора.

Врагов своих врагов не любил

называть друзьями.

Любил.

Анекдот оказался смешным.

Кто-то плакал.

Из разговоров о жизни и смерти

1

— Вам повезло, я стал добрее, —

сказал цирюльник,

нежно

брея.

2

— Паучок я. Микрофил.

Я охоч до дрозофил!

Только взрослых я ловил!

Никакой не педофил!

3

— Зачем Герасим утопил Муму?

А чтобы удивлялись мы тому,

терзались бы догадками —

Муму

топить ему

несчастную к чему?

А кто бы за Тургенева топил,

когда бы он Муму не утопил?

А вот ещё

А вот еще что скажу тебе, Дмитрий Григорьев.

Слепые дельфины в низовьях Ганга

это тебе не боевые карельские лоси

с пулеметами на рогах —

они действительно есть.

Живут в мутной воде

их органы зрения подверглись редукции

посмотри Википедию

они питаются трупами.

Нет

про трупы уже убрали

но все равно

все равно

все равно

это не боевые карельские лоси

Два стихотворения

1

не думай тюк

взяв утюг

не думай бом

поведя лбом

не думай прыг

прикусив язык

а думай ба

знать судьба

а думай ха

все чепуха

а думай во

и ничего

2

Если говоришь ко-ко,

не дашь молоко.

А если говоришь му-му,

полдела тому.

«Пароход современности...»

* * *

Пароход современности

пошел ко дну.

А был ли Пушкин?

Шумный дух

— Недоверчивый ваш и, я бы сказал, беспечный

мне не нравится тон. Вы «Голос вечной

любви» прочтите...

— А вы свет включите.

— Не включайте свет!

— Господа, замолчите!

— Господа, не надо, в самом деле. Потерпите немного.

Уж скоро.

— Я не понял, он что-то бормочет...

— Вздора

давно такого не слы...

— Ах, опять про то же...

— Право, я так волнуюсь...

— Я, кажется, тоже...

— Ничего, господа, будьте уверены, после часа

каждую ночь стабильно...

— Там, вы сказали, касса?

— Да, сберегательная. Она под нами.

Так что кто там и что там, думайте сами.

— Если правда, все так, то тому, полагаю, причина

инфернального рода...

— Ой, мужчина!

— Извините, пожалуйста, это я от волнения...

— Полтергейст, одним словом...

— Такое явление.

— Господа, господа! Вы слышали? Нет, вы слышали?

— Справа!!

— Справа и снизу, да, да!

— Боже правый...

— Господа...

— Быть не может...

— Как странно...

— А он не верил!

— Как жутко...

— Как здорово...

— Надо было пригласить... эх, мы! эх, мы!...

Невзорова!

— Господа, господа! Считайте, считайте! Не

пропускайте ни одного удара!

— Время! Засекайте время! Фонарик!

Это вы тут не верили? Вы-то, я помню, не верили!

Вы ни во что, ни во что не верите! Вы просто циник.

Милостивый государь!

Как, однако, вас посрамила действительность!

1990

Сторожение

Старый сторож болезненно переживает

смыслоутрату.

И за что получает

он только зарплату?

Было время, служил на заводе с высоким

процентом хищений —

до каких доходило жулье ухищрений!

А теперь, а теперь? Или белые ночи в июле

не способствуют кражам?

А то, может, просто кастрюли

не нужны никому?

Или, верно, вступили мы в пору,

когда места нет вору?

Старый сторож стоит посреди одичалого сада

возле бывшего храма, а ныне безликого склада

металлической утвари. Так-то. Часы избывает.

Он к столбу прибивает

рукомойник:

тук-тук.

Где-то голубь воркует.

Звезды кто-то ворует.

Села птица на сук.

«Во что нам верить...»

* * *

Во что нам верить как не в НЛО?

Упал пришелец

и сломал крыло.

VIII.

Именительный падеж

Будто смотрю в колодец, вижу: падает щепка,

Кувыркается, вертится, вдруг повисает перед

глазами;

где-то за семью печатями

детство спрятано; тётя Нюша зачем-то

ходит босая по дому, на выключатели

вешает галоши — гроза близко

(это — чтобы не убило молнией), и про себя молится

кот по молоко пришел, да молоко скисло, —

вот сидит на пороге, моется,

лапу лижет... Ни цветет ни вянет

китайская роза...

С вечным пониманием каждый со своего портрета

в дверной проём глядят сыновья. Медленно тучу

тянет

в сторону Ильменя. Где-то

громыхает... За рекой, видимо. А река — голос

надорвешь, не докричишь до середины, когда

разольется

(мы однажды поймали в ней, вспомнилось, конский

волос,

червяка такого, и смотрели, как вьётся

на спичке — волос конский, червяк, невидаль)...

Пастбища, родники, ручей, пологие сходы

береговые. Рыбаки с неводом

идут по главной улице, названной Скотным

прогоном...

А за домами, за кузницей, за лугом заливным,

там, где над еще

не скошенной травой по заре туман, там, за

протокой —

лопухи,чертополох, крапива, кресты да звезды —

кладбище,

да еще кричит иногда из-за леса кукушка про то, как

жизнь долга... Улетай, глупая! Знаем сами.

Будто заглянул в колодец — падает щепка,

кувыркается, вертится, перед глазами

долго-долго висит

почему-то

зачем-то.

* * *

Почему-то именно в детстве я видел самые

жуткие и щемящие сны. Например, дерево-

облепиха,

серое, как будто в саване,

все в паутинах каких-то.

Или еще — поляна; нет, поле; и все мои близкие,

дорогие, родные, любимые, и я, и ветер, и

подсолнух корчится

на ветру; а мы идём, идём, и облака низкие-низкие;

и еще один шаг, и знаешь: всё это кончится...

И еще — тихо, темно; на окнах марля, пустая

кухонка, табуретка, таз; никто не моет посуду...

Тётя Нюша умерла на Пасху, говорят, как святая.

Я там сто лет не был и никогда не буду.

* * *

Говорят, мудрецы никогда не бывают глухими, но

бывают,

если верить преданиям, иногда слепцами —

и не видят, а слышат,

как деревья растут или как убывает

месяц над миром, или как дышит

облако.

Вместе с ветром

голоса позабытые странствуют. Падают в поле

звезды с неба. Ходят по свету

два двойника человека — счастье и доля.

Мир. Лихолетие. Войны.

Нощно

на земле живущий молчалив, любит

тишину, порядок.

Во дворе на ощупь

дрова рубит.

* * *

За вторым и третьим сараями — изгородь, луг,

пасутся кони.

Вдоль забора тянется серая нежить

чертополоха. Скрип колеса над колодцем.

Изморось. Корни

слов запретных держат ли

память?

(А еще это: «Аз, буки, веди...») Огонь весь

ты еще не растратил?

(«...глаголь...»)

Видишь:

столб,

канава,

дерево —

Скотопригоньевск,

город-оборотень,

град-Китеж.

1981

Цыгане

Вообще-то, я ехал в поезде.

Мне попутчиками — цыгане.

Опасаясь возможных происков,

взгромоздился на полку с ногами.

Вообще-то, я поездом ехал

и смотрел на цыган

сверху.

Две цыганки и два цыгана,

а еще легион — в тамбуре.

Там у них — наподобие табора,

а куда и зачем — я не знаю.

Никогда я не мог их исканий

и скитаний понять. Ну, без края

им земля. Ну и что?

Но цыгане...

Но цыгане на скрипках играли.

И рыдали.

Точнее — мычали.

Без рыданий рыдали и всхлипов

и пилили своими смычками

по натянутым нервам

скрипок.

Получалась, представьте, музыка.

Я не знаю, как выразить... Сгусток

воли, если угодно,

и мужества

и какой-то восторженной грусти...

Получалась такая штука,

что невзгоды мои — это шутка.

Вот такие дела получались.

Вообще-то, я ехал поездом.

Свесив голову с полки зачем-то,

всё в окошко глядел. А за стёклами

шевелилось огромное облако.

1979

«Как привнесенные извне...»

* * *

Как привнесенные извне

частицы, точечки, крупицы,

мерцали крохотные птицы

в неизреченной синеве.

Окостенели облака

и вся вселенная застыла.

И лишь соломинка затылок

еще царапала слегка.

«Покрыли землю плиткой...»

* * *

Покрыли землю плиткой,

а мне ползти, ползти,

о Господи, улиткой,

улиткою, прости.

Примечания

1

Педогенез. Впервые описан в работе Н. П. Вагнера «Самопроизвольное размножение гусениц у насекомых» (Казань, 1862). Работа встречена с крайним недоверием и опубликована за рубежом лишь через два года.

Content

I.

«Человечество ещё не всё доело...»

«Вдоль Введенки, вдоль Введенки...»

«Слушай дедушку, мой мальчик...»

Без песен

Памятник Петру I в Петропавловской крепости

Персонаж

Город

Сказ о Каплан (Быль)

«Всё раздражало...»

Дневниковое

«Иногда профессор Аверин...»

II.

Из семейной хроники

Воспоминания о нулевом, дополнительном

Провинциальное

Гостиница

«Разлилось по небу млеко...»

Стихи 1985-го

«А маски мы оставим в коридоре...»

«Тебе приснилось (экие дела)...»

Разговор о весне

Милонов (1792–1821) и Грамматин (1786–1827)

Гравюры

«Красноломких закатов Коломна...»

III.

«Я подхожу к окну и вижу...»

Смотрящий в окно

Профессор Вагнер отменяет опыт

«Агасфера разбил паралич...»

Последнее предупреждение, сделанное на гипнотическом сеансе в Доме культуры железнодорожников

Июль

8 марта 1993

Избыточная энергия вожделения

Памятник Во Всём Виноватому

Из Шекспира

Картинка

Голоса

IV. Сушеные цитаты

Иностранная помощь

Выбор пути

Покрытие потребления питания

Нельзя смеяться и кричать

V.

Дилетант

Механическая птица

«Полцарства за коня!...»

«Единица одиночества — единица...»

Из цикла «Эпизоды»

«Грибной дождь. Финал...»

Боковое шипение

«Они выясняют опять отношения...»

Зимняя сказка

«Ненавидя мир в душе...»

«Небо — высота — крылья...»

«Без пяти секунд покойник...»

VI.

Собачьи сны

VII.

Стихи о поэзии

Цирк

Мысли и их номера

Ангелы

«Кто-то троллей кормил, кто-то кормит кота...»

Стихи для прозы

Из разговоров о жизни и смерти

А вот ещё

Два стихотворения

«Пароход современности...»

Шумный дух

Сторожение

«Во что нам верить...»

VIII.

Именительный падеж

Цыгане

«Как привнесенные извне...»

«Покрыли землю плиткой...»

Примечания