Буян

И ограбят грабителей своих, и оберут обирателей своих…

Иезекииль, XXXIX гл.

О романе И. Арсентьева «Буян»

Трагическая история Старо-Буянской республики, возникшей на территории Самарской губернии осенью 1905 года, известна, очевидно, немногим. До сих пор эта яркая страница первой русской революции оставалась достоянием историков и особым вниманием у них, надо сказать, не пользовалась. Наиболее полные сведения о событиях в Старом Буяне можно почерпнуть из сборника «1905 год а Самарском крае» (под ред. М. Блюменталя). Но книга эта вышла мизерным тиражом в 1925 году, и сейчас она является библиографической редкостью. Более поздние работы дают, как правило, очень скупые сведения чисто хроникального порядка.

Это и понятно: народное самоуправление в Буяне просуществовало всего две недели и заметного влияния на ход первой русской революции не оказало. Но все же на общем, необыкновенно ярком фоне революционного движения 1905—1907 годов этот факт не тускнеет потому, что, при всей своей локальной ограниченности типичен для времени, когда, по словам В. И. Ленина, «некоторые города России переживали… период различных маленьких «республик», в которых правительственная власть была смещена и Совет рабочих депутатов… функционировал в качестве новой государственной власти. К сожалению, эти периоды были слишком краткими, «победы» слишком изолированными»[1].

Ленинские слова можно с полным правом отнести не только на счет промышленных центров России, где Советы осуществляли диктатуру, пролетариата, но и к ряду крестьянских республик, среди которых видное место занимает и Старый Буян. Крайняя изоляция, заметное влияние эсеров не позволили буяно-царевщинскому народному самоуправлению стать прообразом государственной власти нового типа, но сам факт образования подобных «республик», безусловно, был одним из главных достижений революции, одной из важнейших ее побед. Но победа была, повторяем, «слишком изолированной», и а этом крылась причина поражения народной власти. Изоляция не только локальная, но и изоляция вожаков движения от основной массы крестьянства, явившаяся наиболее конкретным (в данном случае) проявлением политической неорганизованности деревенских масс, привела к тому, что революция не выдержала массированного удара царизма и временно отступила.

Это известно из истории. Редкие документы сохранили имена тех, кто возглавил революционное движение в Старом Буяне, а воспоминания очевидцев, ставшие сейчас уникальными, доносят до нас слабые отголоски колорита далекого времени и некоторые подробности бытового характера.

Революция 1905 года получила в нашей литературе достаточно полное и яркое воплощение. Но интерес к теме не ослабевает, и все новые и новые книги знакомят нас с событиями, в которых ковались характеры людей нового общества, характеры, достойные восхищения и подражания. В юбилейном ленинском году революционная тематика по праву занимает ведущее место в литературе и искусстве. Советские художники пытаются как можно глубже проникнуть в смысл грандиозных перемен, происшедших в мире за последние полвека, и совершенно справедливо ищут корни этих перемен в революционных событиях прошлого, обращаются к богатырским характерам тех, кто начинал переустройство мира.

Разные события ставят писатели в центр своего внимания, разные пути ищут они для воплощения незабываемого прошлого. Одни обращаются к строго документальному жанру — роману-хронике, основанному на строжайшем следовании фактам, хронологии, на изображении конкретных исторических лиц с их сугубо индивидуальными характерами. Другие пишут исторические романы, в которых все персонажи вымышлены, но действуют в определенную эпоху, являются участниками известных исторических событий. Трудно отдать предпочтение какому-то из этих жанров; каждый по-своему интересен и необходим. Однако с наибольшим интересом воспринимается, пожалуй, третий вид исторического повествования, к которому, на наш взгляд, можно отнести и «Буян» И. Арсентьева. Путь соединения вымысла и конкретности не нов в литературе, но достаточно сложен, ибо требует настойчивых поисков тех гомеопатических пропорций, при соблюдении которых документ и вымысел сплавляются в целостную, живую картину. Мало того, писателю нужно еще иметь смелость отказаться от буквализма, то есть в иных случаях поставить исторических лиц в обстоятельства, которых на самом деле, может, и не было, но которые своей типичностью для определенного времени позволяют типизировать характер персонажа. Это общее правило художественной типизации при перенесении его на документальную почву требует внимательного и тактичного писательского подхода.

Две сложные задачи стояли перед И. Арсентьевым. Во-первых, необходимо было избежать унылой неодушевленной фактографии, которую можно оценить лишь как неумение овладеть материалом. Строя свою художественную концепцию на конкретных единичных фактах, писатель не может, не имеет права слепо следовать за ними, толковать факты как единственную, наперед заданную реальность. Необходимо создать систему фактов, которая реализуется в образной системе, и дать им конкретно-историческую оценку.

Но с другой стороны, эта оценка должна быть крупномасштабной, прослеживать, в основном, историческую перспективу, относиться к узловым моментам романа и на их основе выводиться. Многие же частные факты, без которых художественное исследование жизни просто немыслимо, могут быть поняты и поставлены в связь с другими лишь в сугубо конкретном освещении, и это не противоречит принципу историзма, а лишь подчеркивает, дополняет его.

От успешного решения двух этих задач зависит общая концепция романа. Первая русская революция, ставшая «репетицией» Великого Октября, потерпела временное поражение в силу ряда причин, среди которых не последнее место занимала слабая связь рабочего движения с крестьянским и неорганизованность самого крестьянства. В. И. Ленин говорил в «Докладе о революции 1905 года»: «Крестьянское движение осенью 1905 года достигло еще больших размеров. Больше трети уездов во всей стране было тогда охвачено так называемыми «крестьянскими беспорядками» и настоящими крестьянскими восстаниями. Крестьяне сожгли до 2 тысяч усадеб и распределили между собой жизненные средства, награбленные дворянскими хищниками у народа.

К сожалению, эта работа была слишком мало основательна! К сожалению, крестьяне уничтожили тогда только пятнадцатую долю общего количества дворянских усадеб, только пятнадцатую часть того, что они должны были уничтожить, чтобы до конца стереть с лица русской земли позор феодального крупного землевладения. К сожалению, крестьяне действовали слишком распыленно, неорганизованно, недостаточно наступательно, и в этом заключается одна из коренных причин поражения революции»[2].

Наше время, принеся в литературу нового героя, принесло и новые понятия об историческом оптимизме. Оптимистическое звучание советской литературы глубоко противоположно дешевому бодрячеству, имеющему своей основой невнимательное, неглубокое проникновение в суть жизненных явлений. Недаром в социалистическую эстетику прочно вошло понятие «оптимистической трагедии», понятие, которое выражает и глубину диалектических противоречий жизни, и направленность диалектики как «учения о развитии» — верную историческую перспективу. В этом смысле роман И. Арсентьева «Буян» из повествования о поражении революционного движения, о гибели крестьянской республики и ее вожаков становится взволнованным рассказом о том, как сквозь трудности и трагедии пробивала дорогу народная вера в разум, народная решимость отдать свою жизнь за торжество нового мира. Великих жертв стоила эта борьба; Буянская республика была подавлена через две недели после своего возникновения, руководители ее сосланы, кое-кто разочаровался в революции и не ждет от нее больше ничего, кроме ужасов расправы царизма с восставшим народом. Но семена новой жизни уже посеяны, им не суждено зачахнуть, и в этом нас убеждает правда истории, нашедшая отражение в романе «Буян». В 1906 году, когда революция пошла уже на убыль, продолжают полыхать по России дворянские гнезда; крестьяне не запуганы, они только начинают ощущать свою силу и все решительнее поднимаются на борьбу с угнетателями. Яркий пример тому — описанные в романе события в селе Матвеевском, где крестьяне используют методы рабочего движения: стачку, бойкот и даже переходят к вооруженному столкновению с полицией.

«Матвеевское дело» занимает в романе особое и, на наш взгляд, важное место. Ведь если в Старом Буяне заметную роль играли социал-демократы и тесно с ними связанные полупролетарии из Царевщины, то «темные, забитые, нищие» матвеевские мужики до известной степени самостоятельны в своих действиях. А действия эти лежат в русле всенародного революционного подъема.

Оптимистический пафос романа, конечно, не только в этом. Основу его составляют характеры революционеров — истинных героев произведения И. Арсентьева, которым писатель отдает свои симпатии, вокруг которых концентрируются все остальные персонажи «Буяна». Основное место среди них занимают исторические лица, жившие и проводившие революционную работу в Самаре и в Самарской губернии: Александр Коростелев, Александр Кузнецов, Никифор Вилонов, Александр Буянов, Лаврентий Щибраев, Антип Князев, Порфирий Солдатов и многие другие. Основной идейный упор романа приходится на большевиков, и это вполне естественно, ибо они возглавляли революцию, они вынесли на своих плечах всю тяжесть ее поражения. Одни из большевиков появляются в романе эпизодически, другие, как Коростелев и Кузнецов, проходят через все повествование. Это связано не с тем, конечно, что писатель отводит кому-то из них более почетное место в списке борцов революции. Дело скорее в том, что в центре внимания И. Арсентьева все-таки Буянская республика, и детальная разработка образов многих большевиков, революционеров-профессионалов привела бы к тому, что роман перерос бы свои рамки. Это не входило в задачу автора. Характеристика самарской социал-демократии — предмет самостоятельного художественного исследования, и Арсентьев пошел, пожалуй, наиболее правильным путем, когда вместо сквозного, через весь роман проходящего образа дал обобщенный собирательный образ большевика, черты которого мы находим в Коростелеве, Кузнецове, а также в коротких, но выразительных зарисовках Буянова, Вилонова, Воеводина и некоторых других персонажей. Такой путь создания образа героя мы назвали правильным прежде всего потому, что он отвечает задаче и композиции романа. А во-вторых — и это, очевидно, главное, — такая «собирательность» рисует большевиков как силу коллективную, крепко спаянную, в сплочении, в единстве своих рядов находящую основу для революционной работы. Недаром же большевики противопоставлены и неприкаянному одиночке Евдокиму Шершневу, и резко сатирически индивидуализированным образам эсеров-максималистов, и живущим всяк в своей клетушке обывателям типа Калерии, Надюши и иже с ними.

Образы большевиков не лишены и индивидуальных черт. Конечно же, запоминается рассудительный и несколько ироничный Александр Коростелев — Сашка Трагик, с первого же появления а романе завоевывает симпатии читателя энергичный, жизнерадостный парень — Саша Кузнецов. Твердый характер, решительность, инициатива привлекают нас в образе Вилонова… И, наконец, главное, что объединяет всех этих, в общем-то разных людей, что ставит их на высоту недосягаемую, скажем, для Евдокима Шершнева, — полная и бескорыстная отдача своих сил делу революции, неприметная, но действенная дружба, неколебимая уверенность в победе. Не случайно большевики почти не показаны в быту. Это не значит, что они какие-то аскеты, люди «не от мира сего». Просто И. Арсентьев стремится выделить основную движущую силу их героических характеров.

Заметьте к тому же, что большевики даны почти во всех массовых сценах, что подчеркивает их неразрывную связь с трудящимся народом, постоянную активность и, если так можно сказать, полную боевую готовность.

Рассудительный и спокойный Саша Коростелев не выдерживает галиматьи, которую несут на сельском сходе в Царевщине либеральные ораторы. Отлично сознавая опасность ареста, он берет слово и наголову разбивает миротворцев всех мастей, призывающих крестьян отказаться от политической борьбы. И крестьяне принимают безыскусную правду его слов. Но И. Арсентьев не ограничивается этим. Он показывает, как подействовал на слушателей самоотверженный поступок Коростелева. Крестьяне спасают большевистского агитатора, проявляя такую же самоотверженность, вызывая огонь и гнев властей на себя.

Решительно и активно действуют в сложной обстановке и другие большевики. Причем их рискованные поступки нельзя объяснить каким-то внезапным душевным порывом. Только постоянное «горение», постоянное сознание ответственности за судьбу начавшейся революции заставляет их действовать порой на пределе своих возможностей. Интересен в романе контраст между деятельностью социал-демократов и эсеров-максималистов. Бессмысленный разгром Кинельского училища написан в явно сатирических тонах. «Мы, эсеры и анархисты, зло вышибаем злом!» — провозглашают деятели «революционной» организации эсеров. Однако единственным ощутимым результатом этой акции является куча пепла да груды разбитого стекла во дворе училища. Сами же «революционеры» разбегаются кто куда. И в противоположность этому И. Арсентьев рисует смелую операцию большевиков, которые ночью печатают листовки Самарского комитета РСДРП в городской типографии. Это уже не авантюристическое предприятие, а вынужденная мера, риск, который оправдывает себя сторицей.

Такой контраст проходит через весь роман, достигая кульминации в сцене, когда Евдоким Шершнев нечаянно подслушивает разговор членов комитета эсеровской боевой организации. В то время как большевики, уйдя в подполье, дорожили каждым членом своей партии да и вообще никогда не подвергали людей ненужному риску, эсеры-максималисты периодически отправляли людей на верную гибель во имя ничтожных результатов, а то и из сугубо корыстных соображений. Так, вице-губернатора Кошко было решено убить лишь ради того, чтобы отвести подозрения от арестованного главаря эсеровской шайки — «товарища Вадима». Сам же «товарищ Вадим», спустивший директиву, нимало не задумался над тем, сколько людей, случайно оказавшихся поблизости, может погибнуть при совершении террористического акта.

Тщательно и с большой долей иронии написана фигура фанатичного «боевика» Ардальона Череп-Свиридова. Все в нем, начиная от внешности и кончая убогим внутренним миром, вызывает отвращение. Заметьте, кстати, что каждый из персонажей «Буяна» показан не только в словах и поступках, но и в размышлениях, в душевных движениях. Череп же не думает, ему некогда, он делает «революцию». Он тоже по-своему предан делу, ведет аскетический образ жизни, пытаясь подражать, очевидно, Рахметову Чернышевского. Но какая же это жалкая пародия! Аскетизм Черепа проявляется в том, что он никогда не моет посуду, а разбивает и выбрасывает ее по мере загрязнения.

Конечно, Череп-Свиридов — крайнее проявление эсеровщины. Среди эсеров были люди и честные, но заблуждающиеся, многие из которых перешли впоследствии на сторону большевиков. К таким, по-видимому, следует отнести одного из деятелей Буянской республики — фельдшера Мошкова, который относится к социал-демократам, в частности к Коростелеву, с явной симпатией. Вся логика этого образа показывает, что Мошков займет свое место в одном ряду с подлинными революционерами.

То же можно сказать и о крестьянах — вожаках Буянской республики: Лаврентии Щибраеве, Николае Земскове, Порфирии Солдатове, Антипе Князеве. Пока они еще находятся вне партий, но не потому, что не доверяют ни одной из них. Напротив, Коростелев для них — самый желанный гость в дни торжества республики. Крестьяне видят в нем, представителе социал-демократии, верного друга и помощника. Они получают от самарских рабочих оружие и нелегальную литературу, а после поражения республики Князев отправляется в город, чтобы наладить связь с Советом рабочих депутатов. И это вполне закономерно: рабочая и крестьянская революционная власть идут в ногу, одним путем, решают общие для всего народа задачи.

Вожакам крестьянского движения в романе отведено много места, образы их написаны живо и убедительно. Разными путями пришли они в революцию. Антип Князев — приказчик волжского судовладельца Барановского, живущий не так-то уж бедно, по мнению Евдокима Шершнева, попал в революционный кружок случайно.

«Скажи мне по чести, дядя Антип, — спрашивает Евдоким Князева, — вот ты приказчик, живешь, не в пример другим, лучше; зачем тебе сдались революционеры? Дела всякие опасные?..»

«Много причин, сынок, — отвечает Князев. — Сто напастей злых испытал. Сызмальства хлебнул…»

«Что же это за напасти?» — удивляется Евдоким, выслушав рассказ Антипа о своей жизни. Он ждал каких-то ужасных, жутких историй, а оказалось — «ничего особенного; жизнь как жизнь, каких тысячи кругом». И никак не может понять Шершнев, что за этой внешней обыденностью таятся, действительно, жуткие подробности страшного мира, где привычной кажется изнурительная работа за гроши, привычны случаи увечья на работе, беспросветная тяжелая жизнь в быту.

Всеобщая замордованность, ставшая нормой жизни, и заставляет Князева искать выхода не в устройстве своего теплого закутка, не в достижении личного благополучия, а в уничтожении тех условий, которые превращают человека в скотину. Здесь писатель уже намечает линию, которая впоследствии резко разграничит судьбы подлинных революционеров и Евдокима Шершнева. Евдоким ждет от революции немногого: клочка земли, а там — хоть трава не расти. Поэтому-то ему непросто понять настроение Князева, и он даже иронизирует: «Небось, дядя Антип, посади тебя в тюрьму — быстро бы излечился от революционной, так сказать, болезни».

В тюрьму Антипа Князева в конце концов посадили. Но, проследив за развитием характера первого председателя Буянской республики, читатель может с уверенностью сказать, что из тюрьмы Антип выйдет еще более убежденным и закаленным революционером.

Запоминается образ Порфирия Солдатова, в котором И. Арсентьев показывает, с какими трудностями — не только большими, но и малыми — была связана революционная деятельность крестьян. Солдатов довольно широко показан в быту, и в этих картинах основное место занимают взаимоотношения Порфирия с женой. Павлина боится за мужа и за детей, старший из которых, сын Григорий, активно помогает отцу, и в то же время она хорошо чувствует правоту дела, которому посвятил себя муж, и по мере возможностей поддерживает его. Провожая Порфирия в Буян, Павлина говорит: «Я знаю, ты пропадешь. И ты, и антихристы твои… Но что бы ни случилось — я буду тебе опорой». Вообще, сцены, где показана семья Солдатовых, выглядят в романе наиболее удавшимися автору. И на общей канве повествования они выделяются не потому только, что Солдатов — один из руководителей революционного движения в деревне. В характере Порфирия показан богатый внутренний мир человека, у которого общее и личное органически сливаются. Вспомним, как Антип Князев рассказывает Евдокиму о своей семейной жизни: «А потом, как все мужики, мутить начал, бил жену ни за что ни про что — так… Молодечество показывал…» «Как все мужики…» Бесконечные драки в семье были тоже своеобразной «нормой жизни». Порфирий же исключительно чуткий муж и отец, он предан своей семье, трогательно любит детей. И Павлина понимает, что ради детей — и не только своих, но ради всех детей на земле — идет ее муж по неведомой и опасной дороге. И она не препятствует ему.

История Буянской республики, занимающая в романе центральное место, показана И. Арсентьевым как бы с нескольких точек зрения. Любопытно, что сквозной персонаж «Буяна» Евдоким Шершнев, через восприятие которого даны многие эпизоды, в данном случае как бы отступает на второй план. Это понятно: Евдоким не может дать верной оценки событию, поэтому писатель не отводит ему в нем активной роли. Но надо сказать, что в кульминационных моментах романа вообще исчезает чье-то личное, индивидуальное восприятие. Этим автор подчеркивает силу единого народного порыва, общие цели и устремления всей крестьянской массы. Недаром же в «буянской» части романа так много массовых сцен, рисующих образ воодушевленного, поднявшегося на «последний и решительный бой» народа. Массовые сцены трудно даются любому писателю, не везде они удачны и у И. Арсентьева, но само стремление нарисовать крестьян как единый, монолитный класс заслуживает внимания и поощрения. Причем крестьяне в романе нигде не выступают как тупое, покорное стадо; наоборот, они сознают свою силу, дают ее почувствовать власть имущим. Сцена выборов народного самоуправления показывает это со всей наглядностью. Когда сквозь одобрительный гул собрания, только что прослушавшего текст «Временного закона по Старо-Буянскому народному самоуправлению», прорезается реплика одного из крестьян, предлагающего назначить пенсию членам семей руководителей республики, мы чувствуем, что мужики — все, в общей массе, — ощущают себя людьми государственными и понимают, что на них целиком ложится ответственность и за малое и за большое.

Особенно остро сознание этой ответственности у Лаврентия Щибраева, который является как бы духовным вождем своих односельчан. Этот сдержанный и суховатый на вид человек оказывается натурой глубоко эмоциональной. Эмоциональность его происходит из необыкновенной цельности характера и острой направленности мысли и дела. Прощальное письмо Лаврентия, написанное им перед отправлением в ссылку, показывает со всей очевидностью, что этот человек выстоял, не согнулся под напором враждебных сил. За ним правда, и в окончательную победу этой правды Щибраев верит твердо и непреклонно.

Жизнеутверждающий пафос романа «Буян» заключается и в том, что И. Арсентьев сумел в полнокровных, выразительных, хотя и эпизодических, образах представителей царского режима показать загнивание, духовную опустошенность реакционного государственного строя. Перед читателем проходит вереница высших сановников губернии, и уже частая смена их правительством свидетельствует о лихорадке, которая охватила самодержавие в связи с нарастанием грозной волны народного гнева.

Разные ступени и стороны загнивания показывает писатель, проводя нас по закоулкам души каждого из этих персонажей. Вот вице-губернатор Кондоиди — опора и надежда черносотенного купечества. Недаром он широко показан только в одной ситуации — в выезде «на беспорядки» в Царевщину. Он вовсе не намерен разбираться во всем происшедшем в селе, а заранее составляет явно провокационные планы, рассчитанные на то, чтобы получить повод для жестокой расправы над крестьянами. Пятнадцать дней террора — пятнадцать лет спокойствия», — грустно вздыхает он, вспоминая о «золотом времени», когда было все дозволено, а потому-де и государственная власть держалась крепко. Современные же Кондоиди порядки, которые мы не можем определить иначе как ультрареакционные, кажутся ему совершенно неприемлемыми в силу их «мягкости» и «лойяльности» по отношению к восставшему народу. Под черным крылышком этого сановника приютилась и пивная Тихоногова — тайное пристанище погромщиков, И недаром после неслыханно провокационной речи Кондоиди на банкете в честь обнародования «Высочайшего манифеста» завсегдатаи пивной во главе с купцом Потапом Кикиным идут громить «гимназистов-антиллегентов».

Кондоиди олицетворяет собой крайнюю степень реакционности; другие же губернские деятели, пришедшие ему на смену, внешне как будто лишены таких исключительных пороков. В каких-то минимальных дозах им не чужды и чисто человеческие качества, а главное — деятельность свою они не сводят к одному лишь кровавому усмирению.

Конечно, о «гуманности» губернатора Блока можно судить хотя бы на примере Матвеевского дела, но в то же время Блок и его помощник Кошко — более хитрые политики; они в Самаре представляют Столыпина и его гнусную политическую линию. Для революции — это враги несомненно более опасные, чем прямолинейный Кондоиди.

И все же обреченность этой внешне крепкой и дальновидной политики ясна. Глубокая подавленность Блока, ощущение им скорого конца читатель склонен отнести не столько на счет личности самого губернатора, сколько на счет того строя, который он представляет и пытается укрепить всеми силами.

Органично вписывается в образный строй романа фигура Силантия Тулупова. Типичность его нет нужды доказывать; умелое использование обстановки, энергия, целенаправленность, замешанная на зловещей мудрости: «Деньги не пахнут» — вот отличительные черты буржуа всех времен. И в литературе этот тип не нов. Однако художественное его воплощение принимает в каждом отдельном случае свои неповторимые формы. И Арсентьев смотрит на Силантия глазами Евдокима Шершнева. Уж в его-то представлении этот «крепкий хозяин» должен бы рисоваться идеалом, к которому Шершнев все время безуспешно стремится. И тем не менее, Евдоким не может принять образа жизни своего свата. На первый взгляд это может показаться странным. Ведь за Тулуповым, по сути дела, и грехов-то никаких нет: и добрый он (до известной, конечно, меры), и по-своему справедливый, и трудолюбия ему не занимать…

Евдоким строит различные предположения насчет своего родственника, но не может до конца разобраться в нем, хотя и чувствует какую-то инстинктивную неприязнь к нему. Читателю же становится ясно, какую опасность таит в себе этот входящий в силу тип русской буржуазии. Еще немного, еще одно усилие — и мозолистые руки Силантия схватят за глотку наемного рабочего. Чтобы этот момент наступил скорее, Силантий и «жертвует на революцию» триста рублей и до поры до времени как бы поддерживает мужицкую республику. Но лишь до тех пор, пока мужики не начали проводить первые социальные мероприятия. Стоило ущемить интересы кулака, восставшего против монархии, как он тотчас же спрятался за царские штыки.

Образы революционеров, с любовью нарисованные И. Арсентьевым, составляют идейный костяк романа, его пафос. Но «Буян» — произведение многоплановое, и автор, естественно, не мог не показать и силы, противодействующие революционному народу, и самые разнообразные слои общества, через которые он проводит персонаж, занимающий в романе центральное место, — Евдокима Шершнева. Образ Шершнева очень противоречив, он, несомненно, вызовет размышления и споры. Могут отнести этот образ и к литературным реминисценциям, и к попыткам дать какой-то композиционный стержень, на который можно нанизать разнообразные события. Известная доля истины в таких суждениях, конечно, есть, однако не это главное в Шершневе. Писатель задался целью проследить за эволюцией характера обездоленного и «озлобленного личными неудачами» человека. А таких в революции было немало. Поэтому, слегка притушевывая социальное начало в Шершневе, автор следит за перипетиями его душевных колебаний, уделяет большое внимание психологической мотивировке поступков своего персонажа.

Попытаемся проследить и мы за эволюцией характера Шершнева, за логикой этой эволюции. Путь, который избрал себе сам Евдоким, и конечный результат этого пути в высшей степени символичны. Лишь в самом начале романа он пытается самоопределиться, а вернее, уйти в сторону от жизни, от людей, жить для себя и только, не участвовать в политической борьбе, которая на глазах у него разгорается. Определенная доля случайности в его судьбе, конечно, имеется. Но это не бытовая случайность, а «случайность» как философская категория, в которой находит одно из своих конкретных проявлений историческая необходимость. Случайности, на волю которых в начале романа брошен Евдоким, определяют лишь формы его деятельности, но не ее содержание. Нахватав пинков со всех сторон, Евдоким — опять же случайно — примыкает к социал-демократам. И вот эта «случайность» оказывает решающее влияние на дальнейшую его судьбу. Сын нищего псаломщика, деклассированный, по сути дела, элемент, он в то же время лелеет мечту о собственном клочке земли, на котором для него свет клином сошелся. Земля для Шершнева — панацея от всех бед и горестей жизни и единственная и достаточная цель революции, к которой он примазался со своими корыстными целями. В этом смысле образ Евдокима имеет широкое обобщающее значение. Слабое выделение писателем его социальной принадлежности как бы усиливает обобщение, показывает, что самые разные слои населения, люди разных целей и устремлений поднимались на гребне революционной волны, но удержаться на ней могли лишь сильные духом, твердо знающие задачи борьбы, не преследующие узко эгоистичных интересов. Нам кажется, что именно в этом смысл образа Евдокима Шершнева.

Хорошее знание фактического материала, интересное сюжетное построение, колоритный язык, идейный пафос романа делают «Буян» значительным творческим достижением И. Арсентьева. Писатель впервые обращается к образам относительно далекого прошлого: в прежних романах автор широко использовал автобиографический материал. И надо сказать — первый блин комом не вышел. «Буян», несомненно, привлечет внимание не одних только куйбышевских читателей: события местного значения, описанные в романе, по типичности для своего времени, по художественному их осмыслению близки и дороги каждому советскому человеку.

ВИКТОР КРЫГИН

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Часа в три пополудни двор опустел. Евдоким Шершнев присел на бревно под забором, снял форменный картуз и подставил лицо лучам еще не очень горячего апрельского солнца. Неровный ветерок пошевелил густой кудерь русого чуба, лениво перелистал раскрытый учебник агрономии. Рядом послышались чьи-то шаги, и тень закрыла книгу. Евдоким поднял голову и увидел Александра Коростелева.

— О! Ты откуда?

— Соскучился, вот и завернул по дороге… Здорово, Дунька! — приветствовал он Евдокима, протягивая руку. — Можно к тебе присоседиться? — Он усмехнулся, и длинное лицо его с задумчивыми серыми глазами вмиг преобразилось.

— Садись, место не куплено, — подвинулся Евдоким и посмотрел с интересом на бывшего однокурсника, которого в прошлом году исключили из Кинельского сельскохозяйственного училища. Краем уха Евдоким слышал, что выгнали Коростелева за какие-то политические делишки: то ли бумаги запрещенные нашли у него, то ли донесли, что агитацией революционной занимается, то ли за все вместе. Евдоким остерегался всяческих непозволительных штук и старался держаться от них подальше. Но Коростелев уселся рядом, блаженно сощурился на солнце, положил на колено несколько книжечек, сложенных стопкой, спросил:

— Что тут у вас нового?

— Слава богу, — вздохнул Евдоким, — кажется, пришел конец забастовкам-митингам. И то сказать, орали, орали: «Наука-де развивается только там, где она свободна, где ограждена от постороннего посягательства и беспрепятственно освещает самые темные углы человеческой жизни». Кому не известна эта азбука? Все ее знают, да толку что? Суета одна. Стипендий начальство не выплатило, и сразу все притихли. Директор, не человек — кремень, пригрозил: ежели студенты не приступят немедленно к занятиям, перестанет кормить. Значит, зубы на полку или разбегайся кто куда. Тут «мамкины бунтари» и вовсе скисли и про политику думать перестали, и про забастовку. На том и бунту капут. А сколько зря времени угробили! Выпускные экзамены на носу, попробуй теперь наверстай упущенное! А ты никак тоже экстерном сдавать приехал? — спросил Евдоким.

— Семафоры все закрыты… — ответил Коростелев неопределенно, и лицо его, только что безмятежно-веселое, стало вдруг мрачным. Уголки по-девичьи полных губ опали, глаза потемнели, концы тонких бровей опустились. Не лицо стало, а трагическая маска из античного театра. Не зря наблюдательные приятели прозвали его «Сашка Трагик».

— Что это у тебя учебники такие тонкие? — показал Евдоким на книжечки.

— Это «Что делать?» и другие…

— Кому что делать?

— Нам, разумеется, всем. Народу, революционерам — социал-демократам.

— Фью-ю! Значит, ты все-таки… гм… — Евдоким взял книжечку сверху, повертел в руках, перелистал несколько страниц. — Ленин… Это кто ж такой?

— Марксист. Младший брат Александра Ульянова, того, которого казнили за покушение на царя, помнишь? А вообще из здешних он, на хуторе неподалеку жил, возле Алакаевки…

— Во-он как! Интересно… Так этот брат тоже собирается царя укокошить?

— Царь — что! Браться надо за всю ораву. Народ вон по всей России поднимается, а толку мало, дуют кто во что горазд…

— Значит, ты приехал учить наших «мамкиных бунтарей» разводить смуту по-научному? По катехизису этому? — усмехнулся Евдоким.

— По катехизису, говоришь? Что ж, действительно, здесь есть для революционеров и практические рецепты. Интересуешься? Могу дать ненадолго.

— Гм… Чтоб заметил кто да в каталажку? Нет уж, спасибо. У меня другие планы, я мужик, мне землю пахать, ухаживать.

— А земля-то твоя, где? Чего пахать-то будешь, мужик? Иль, может, батя твой разбогател, хутор тебе в наследство оставит?

Евдоким махнул рукой. Какие уж капиталы у старобуянского псаломщика. Приход нищенский, церковь перекосилась, хоть сам ее подпирай. Кулаки-богатеи прижимистые, ни один черт на ремонт храма копейки лишней не пожертвует, а с бедных мирян что возьмешь?

— Кстати, ты едешь домой на пасху?

— Еще не знаю. Занятия больно запустил. Всякие забастовки, то-се, а экзамены — вот они. А ты что хотел?

— Было дельце одно у меня в Буяне, ну, да, впрочем, раз ты боишься даже книгу умную в руки взять… — И лицо Коростелева приняло ироническое выражение.

Евдоким пожал сухими сильными плечами, мол, думай, как хочешь.

— Ну, пойду, поищу кое-кого, повидать надо, — поднялся Коростелев. — А ты, Дунька, подумай. Подумай, как жить дальше. Японец вон лупит нашего брата в Маньчжурии по прихоти царя-батюшки, сам царь-батюшка бьет народ, как девятого января, а твоя хата с краю… Смотри…

— До царя далеко… Поживем — увидим.

— Ну-ну… Поживи… Если удастся…

Коростелев ушел, а Евдоким опять углубился в свой учебник. Вокруг стояла непривычная тишина. Трехэтажный корпус училища, пятнистый после зимних непогод, словно вымер, лишь на кухне слышался шум да сквозняком доносило запахи подгорелого масла и затхловатой капусты. Евдоким поморщился, что-то мешало ему сосредоточиться: прочитанное как бы пролетало сквозь голову, не задерживаясь, и уносилось в свежую весеннюю бесконечность. Это, должно быть, подействовал так разговор с Коростелевым, выбил из колеи. А чего, собственно, выбивать?

Евдоким скользнул взглядом по двору, по насаженным возле забора молодым тополям и увидел своих однокурсников: Ардальона Череп-Свиридова и Захара Милягина. Они вечно шатались вдвоем, будто их черт веревочкой связал. Приблизились к Евдокиму, оглянулись кругом, сделали кому-то знак. Череп-Свиридов, длинный и сутулый, с узким лицом и здоровенным черепом, уставился на Евдокима черными, с каким-то фанатичным, не то разбойным блеском глазами. Рядом с ним, осклабившись и сунув руки в карманы, покачивался с ноги на ногу квадратный Милягин по прозвищу Чиляк.

— Ты чего, Дунька, делаешь? — спросил Череп-Свиридов придирчиво.

— Ничего… Зубрю вот… — показал Евдоким на учебник.

— Слышь, Чиляк? Дунька — хе-хе! — на науки налегает… — подмигнул Череп-Свиридов и вдруг приказал: — Ну-ка, вставай, пойдем!

— Куда это?

— После узнаешь.

— После? Проваливайте-ка на все четыре. Бьете баклуши, а потом шпаргалки будете клянчить, грамотеи…

— Вставай, сказано тебе! — процедил с угрозой Череп-Свиридов.

Евдоким откинулся спиной к забору, посмотрел, прищурясь, на одного, на другого, как бы взвешивая противников, протянул с ленцой:

— Слушай, Череп, ежели я встану, то ты потом до-о-олго лежать будешь… Уйди от греха, — и шевельнул широкими угловатыми плечами.

Квадратный Чиляк перестал кривить рожу, подтолкнул локтем приятеля и в тот же миг в руках у них, как у фокусников, оказались револьверы.

— Вы что? — остолбенел Евдоким.

— Слушай, Дунька, — сказал Череп-Свиридов злобно, — партия социалистов-революционеров приказы свои дважды не повторяет!

— Это вы, что ли, партия? — Евдоким оглянулся сторожко туда-сюда — вокруг по-прежнему ни души.

— Дай-ка твой «бульдог», — протянул Череп-Свиридов руку Чиляку. Тот отдал ему револьвер. — Беги к нашим и эсдэкам, шумни — пусть начинают. А мы тут с Дунькой вдвоем управимся…

Чиляк тяжело потопал к зданию училища. Череп-Свиридов надвинул на глаза картуз, взвел курки и повел Евдокима под конвоем в сторону канцелярии.

Только успели они пересечь двор, как вдруг раздался треск и звон, посыпались разбитые стекла. Евдоким оглянулся. Из окон третьего этажа, где размещались аудитории, вывалилась парта и, грохнувшись об землю, раскололась в щепки. За ней появилась вторая, третья, столы, стулья, вперемежку с ними полетели клочья учебных плакатов и разных пособий. В пустых проемах окон метались красные искаженные лица, напряженные руки, выбрасывающие мебель. Нестройный многоголосый крик и грохот перекатывались в воздухе, словно волны тяжелых камней, и разбивались, ударяя в голову пораженного Евдокима.

— Господи, да что ж это!.. — прошептал он коченеющим языком и растерянно посмотрел на Череп-Свиридова. Тот молча ткнул его дулом револьвера в бок и стремительно увлек в здание.

Дверь директорского кабинета заперта изнутри. Череп-Свиридов толкнул спиной, загрохал ногами — не открывают. Ноздри его хищно расширились.

— Высаживай! — велел он нетерпеливо Евдокиму.

— Да… как же… — пролепетал тот испуганно, но конвоир сунул ему под нос смит-и-вессон. Евдоким поддел дверь плечом — она не подалась. Навалился сильнее — то же самое.

— Отскочь! — рыкнул Череп-Свиридов и выстрелил дважды в скважину замка. Загремело эхо. Посыпалась щепня. — Сади! Ну!

Евдоким судорожно сжался.

— Гех! — выдохнул он в отчаянье и, разбежавшись, саданул изо всех сил. Створки сорвались, он влетел в кабинет и растянулся на ковре. Поднял голову, ошарашенный. Грозный директор — «не человек — кремень» — хлопал испуганно глазами, губы его тряслись. Помощник с русой бородкой и меловым лицом смотрел как-то отрешенно и уныло, а сгорбленный казначей, оцепенев, закрыл лицо руками.

Евдоким втянул в себя воздух, пахнувший порохом и гарью железа. В это время над головой его зазвучал знакомый и вместе с тем чужой голос:

— По распоряжению Поволжского революционного комитета все деньги и ценности экспроприируются на дело освобождения народа!

Евдоким вскочил, оглянулся. Что за наваждение? В дверях стоял Череп-Свиридов с револьверами в руках. Голова — как тыква, насаженная на жердь, а на тыкве зачем-то черная маска.

— Господа, ключи и ценности на стол! Живо!

Господа не шевельнулись.

— Та-а-ак… Дунька, а ну-ка!..

Евдоким посмотрел на него непонимающе.

— Ну! — прорычал тот взъяренно и выпалил внезапно из револьвера перед носом Евдокима. С потолка брызнуло известкой, помощник директора в мгновенье ока оказался под столом.

— Свят… свят… свят… — шептал тупо казначей, слабея телом.

Револьвер зловеще смотрел черным зрачком в рот Евдокима, а он стоял и молчал. Уши словно заложило ватой, а в голове юрким червячком копошилась странная неуместная мысль: «Вот так, должно быть, чувствуют себя убитые люди. Убитые только что, наповал. Тело улетает куда-то с неимоверной быстротой, не подчиненное больше мозгу, да и сам мозг уже не работает, только чувства еще бунтуют, продолжают по инерции течь неведомыми путями, доживая последние мгновения».

Евдоким нюхнул вонь порохового газа и вздрогнул; в глазах его помутнело от внезапного бешенства, от жажды сопротивления, но он тут же понял, что бороться в настоящую минуту бесполезно. Словно маньяк, в каком-то полудурье он двинулся к грозному директору.

Не прошло и пяти минут, как на столе лежала горка денег, связанных в пачке, — невыданная стипендия, часы, кольца, перстни присутствующих. Выразительный жест Череп-Свиридова — и добыча завернута Евдокимом в скатерть, еще жест — вынесена во двор. А там — мать ты, маменька! На третьем и на втором этажах все окна выломаны, мебель из аудиторий и спален свалена кучей во дворе. Разгром достиг первого этажа, где находились кухня и хозяйственные помещения. И здесь трудились, как волки в овчарне: рубили шкафы, били посуду. Надзирателей — ни души, разбежались, запрятались, как мыши в норы. Исчез и Череп-Свиридов с ценностями и деньгами.

Откуда-то выскочил потный, раздерганный Чиляк. Евдоким схватил его за шиворот, встряхнул.

— Вы что же, сволочи, сделали со мной! — крикнул он, чуть не плача.

Чиляк осклабился.

— Таких телят иначе к революции не приобщишь. Шевелись, не стой дубом! Волоки подушки вон туда, — показал он на середину двора.

Из разгромленного корпуса вынеслась буйная ватага распатланных молодцов, а за спиной Евдокима появилась еще одна. Она шествовала благопристойно, с чувством собственного достоинства и с некоторой даже торжественностью. Предводительствовал, как видно, Попасович, похожий на китайца старшекурсник — безбровый, безусый, с оттопыренными ушами и отвислым подбородком. Проследовав вперед, Попасович остановился со своими спутниками посреди двора, обтер губы, поднял, руку и, нахмурившись, густо прогудел:

— Господа! Что вы делаете? Опомнитесь!

Ватага, кидавшая в кучу разные вещи, перестала трудиться, удивленно обернулась. Десятки вытаращенных, бегающих глаз уставились на пришедших.

— Что вы творите! — продолжал с укоризной Попасович. — Вы же образованные интеллигенты! Как вы будете смягчать нравы, сеять вечное, светлое, доброе среди темных забитых крестьян, коль сами столь дико…

— Долой поповскую утопию, интеллигентное бревно! — злобно прервал его выскочивший откуда-то Череп-Свиридов. — Много ль твое христианство за двадцать веков посеяло народу светлого, доброго и так далее?

— Мы сами, всем народом одним махом разделаемся с социальным злом! — взмахнул Чиляк тяжелым кулаком.

— А дуракам, кто не понимает или вздумает мешать нам, вдолбим вот этим! — сунул Череп-Свиридов под нос Попасовичу револьвер.

— Господа, вы слышите? Свободу, равенство и братство — пушкой! Фи-и-и!.. — скривился презрительно Попасович. Спутники его возмущенно загудели. В ответ им закричали:

— Мы, эсеры и анархисты, зло вышибаем злом! Мы взялись за дело своими руками, и кто с нами не пойдет…

— Да как вы смеете требовать от нас быть разбойниками? И… и… потом мы ни в какие заговоры ваши не вступали! — воскликнул с гневом Попасович.

— Да! Да! — нестройно поддакнули ему единомышленники. — Мы к вам пристраиваться не будем, мы учиться будем!

— А этого вот не видали? — показал им Чиляк кукиш. — Учиться они будут! Ишь, иезуиты! Народ поднял революцию не для того, чтоб такие помещичьи сынки…

— Да чего с ними растабаривать!

— За дело, товарищи! — крикнул кто-то задиристо и выпалил в воздух из револьвера. И опять замелькало, затрещало.

— Ну что ж… — повернулся Попасович к своим со смиренномудрием на лице: мол, как кому угодно, а я умываю руки. Обиженные единомышленники повернулись вразнобой и пустились со двора.

— Ату их! Ату! — понеслось им вслед.

Попасович в воротах обернулся, поглядел, как летят в кучу ломаной мебели матрацы с подушками, засмеялся коротко и враждебно.

На кучу плеснули керосину, подожгли. Евдоким смотрел на горящее добро и не мог глаз оторвать, лишь отступал все дальше от гигантского зловонного огнища. Неровный ветер раздувал его, огненные хвосты горящих перьев, треща, взлетали ввысь и, догорев, сыпались на землю дымными комочками. Зловещий фейерверк! Ничего подобного никогда и не снилось.

В Кинеле тревожно ударили в набат. Чиляк сунул в руки Евдокиму тонкую пачку каких-то листков, наказал во что бы то ни стало расклеить по столбам да поторапливаться, не то поздно будет утекать.

— Куда утекать? — вытаращился на него Евдоким.

Чиляк осклабился, повертел пальцем возле лба.

— Ты что, угорел? Или в башке твоей того? Не хочешь — оставайся, в гостинице романовской давно уже ждут тебя, хе-хе, с расклепанными браслетами.

Захохотал дураковато и словно сквозь землю провалился.

Евдоким не заметил, что остался во дворе один. Один он да еще костер, полыхающий вовсю. Тут бы и ему, по примеру прочих, задать драла во весь дух, а он вытащил из пачки листовку и принялся читать.

«Организация самарской учащейся молодежи комитета партии социал-революционеров

Воззвание

Мы, учащиеся сельскохозяйственного училища, наученные тяжкими годами гнета и насилия, вынесшие на своих плечах полицействующую педагогику, говорим твердо: прочь старое! Мы вестники новых времен, наш лозунг — свободная школа в свободной стране. Сорвем с науки обветшалые одежды! Чтобы покончить со старыми порядками, мы закрываем училище. Да здравствует революция!»

«Вот в какую политику врюхали меня собаки… — почесал затылок Евдоким, не слыша, что за спиной его началась какая-то возня. Вдруг охнул от резкой боли; оглянулся — двое дюжих надзирателей вывернули ему руки, держат. Рванулся — не тут-то!

— Держи его! Держи грабителя! — орал с порога разъяренный директор. Евдоким рванулся опять.

— По кумполу его, по кумполу! Под сусало! — вертелся и подскакивал наподобие шавки помощник с русой бородкой.

Откуда-то высыпало еще несколько осмелевших надзирателей и студентов — приспешников Попасовича. У Евдокима похолодело сердце, понял: тут ему и крышка, живым облупят. Покосился на гудящий костер, на налетевших беркутами надзирателей, опять на костер и вдруг изо всех сил рванулся к огнищу. Но надзиратели крепко повисли — не стряхнуть. Проволок их боком несколько шагов. В лицо пахнуло жаром, закрыл глаза. Еще шаг, еще, и тут пальцы, державшие его клещами, ослабли. Евдоким изловчился, вырвал руку и одним махом хрястнул в висок надзирателя. Тот — с ног долой и руки раскинул. Второму поддал изо всей силы короткого тычка, и он отлетел в сторону, вильнув вверх задом.

— Уби-и-ийствоо-о! — пронеслось визгливым хором.

Евдоким перепрыгнул через горящие обломки и, надвинув на уши картуз, задал такого стрекача, что никакая бы собака не догнала его.

Выскочив на окраину городка, припустил подсохшим проселком — только ветер засвистел в ушах. Мчался, пока разлившийся Большой Кинель не перегородил ему дорогу. Остановился, мокрый весь, будто только что вылез из речки. В груди кололо и жгло. А еще больше трясло от злости, от бессильного негодования. «Подлое отродье! Свиньи в масках! Под дулами револьверов заставили грабить, а потом бросили одного на погибель. К революции приобщили, сукины сыны! Вестники новых времен… Ну, погодите! Попадетесь вы мне, повыбью я из вас блох! Погодите мне!»

Он все еще держал повлажневшие в кулаке листки воззвания, которые всучил ему Чиляк. Посмотрел на них чертом, размахнулся и швырнул в мутную воду.

Бранный дух в нем быстро остывал, лицо преображалось, становилось растерянным, жалким. Шутка ли! Убил человека.

— Куда ж меня теперь? На каторгу? — воскликнул он чуть не плача. Ветер унес скорбные слова его и притопил в быстром шумливом Кинеле. Лучи апрельского солнца рассыпались рябью по реке, оставили ей свое тепло и, отразившись тысячами подвижных бликов, стрельнули в глаза Евдокима. Беда нечаянная и негаданная точно с неба свалилась на него и так сковала ледяными путами, что и радостное весеннее тепло не в силах было их растопить. Что делать, что делать? Документов нет, денег — ни копья, к отцу податься нельзя: сунешься — тут же урядник нагрянет и сцапает за милую душу. Бедный отец! Таким ли он жаждал увидеть своего сына. Ведь боже ж ты мой! Кажись, всю Волгу обойди — нигде не найдешь такого не приспособленного к жизни псаломщика, как Симеон Шершнев! И то сказать: каков приход, таков и доход… Деревушки вокруг завалящие, бывшие во владении помещиков-крепостников. Придавило их горестями тяжкими, нищетой беспросветной в землю вогнало. Проедешь рядом и не приметишь. Что взять с таких? Сколько плакался Симеон священнику отцу Мефодию и самому благочинному на свою долю горемычную — все тщетно. Поднимет тот вверх толстый перст и речет неизменно: «Грех тебе, Симеон, роптать: всякому свое господом положено. Молись, терпи и жди. То, что для тебя нужно, бог сам содеет, никого не спросит».

И терпит отец. Жену схоронил давно, две дочки-погодки остались да он, поскребыш Евдоким. Старшая сестра Арина — девка крупная и сильная — до двадцати четырех лет засиделась в девках. Лишь позапрошлой зимой отдали ее за красивенького хлипкого Михешку, восемнадцатилетнего сына крепкого старобуянского мужика Силантия Тулупова. А какое ей от того счастье? Такого ли ей нужно мужчину? Любому понятно: взяли в дом деваху для работы беспросветной, как лошадь ломовую. А младшая сестренка Надюша и по сию пору сидит, как проклятая, прикованная к родительской избе — нет женихов. А которые и есть, те берут в жены побогаче да помоложе.

«О господи, за что такие напасти? За что? Теперь хоть в лес уходи, труби волком. А нет — каторга, кандалы, погибель, — кручинился Евдоким, и глаза его блестели злыми слезами. — У-у! будьте прокляты все эсэры, эсдэки и анархисты! Вся шайка Череп-Свиридовых, Чиляков, а вместе с ними Попасовичей и Трагиков, пропади они пропадом.

Деваться некуда. Некуда деваться… А может, махнуть в Самару? Скрыться в большом городе на время? Неужто родная тетка Калерия прогонит в трудный час? — метался Евдоким и заключил уныло: — Прогонит… Не та она стала за последние годы, изменилась — страх! А ведь какая была добрая, отзывчивая, красавица».

Покойной матери Евдокима далеко было до сестры своей. То-то диву дались все, когда пригожая, славная Калерия вышла за лохматого вдовца Фому Барабоева, похожего на степного волкодава. Сама вышла, никто ее в шею не гнал. Теперь-то Евдокиму понятно, почему обрекла она себя на страшную жизнь: лишь бы не оставаться лишним ртом в обнищавшей семье без вести пропавшего волжского шкипера.

Фома Барабоев — подрядчик крючников, отпетый скупердяй, так тиранил бедную Калерию, так избивал ее ни за что ни про что, что она родила мертвыми двоих младенцев, а потом и сама, видать, умом тронулась… Дай ей волю, так она с утра до ночи будет стоять на крыльце да вытряхивать все что ни попадет под руку: хоть половик, хоть исподницу или ветошку, место которой на свалке.

Но не только отзывчивость и щедрость душевную утратила тетка, ей даже чувство родства стало чуждым. Когда года три тому назад Барабоев, напившись до беспамятства, утонул в Волге, с теткой произошли странные превращения: она вдруг спуталась с какими-то сектантами, откачнулась начисто от православной веры, костит вовсю духовенство и с ним вместе зятя Симеона да на бедность свою плачется. Никого из родни на порог не пускает, поторговывает на Воскресенском базаре; тем, вроде, и живет. И внешне изменилась она поразительно: стала, как говорят в Самаре, «женщина на любителя». Лицо моложавое, как у девушки, а телом обильна — так даже чересчур…

Как-то прошлой зимой Евдоким по пути в Кинель завернул к ней погреться, попить чайку по-родственному. Тетка встретила его на крыльце — трясла какое-то тряпье. «А-а! Племяш пожаловал, не забыл бедную тетю… Ну, заходи, заходи, полюбуйся, в каком убожестве оставил меня муженек, ни дна ему ни покрышки! Угощать, слышь, нечем. Чайку ежели только!..»

Но не успел Евдоким ответить, что не против стаканчика-другого, как она обрадованно сказала: «Ну, а не хочешь, так и не надо. Оно ни к чему чаи распивать, волжская водица животу пользительней».

Евдоким не нашелся что ответить, поддакнул кисло, окинул унылым взглядом пышное теткино тело, колыхавшееся в такт взмахам рук, — разговаривая, она продолжала трясти шматье, — подумал язвительно: «То-то расперло тебя от волжской водицы, Калера-холера…». И поспешил распрощаться.

После того гостевания больше к ней ни шагу.

Но сейчас, когда беда взяла за глотку, тут как ни вертись, а кроме тетки, помочь некому.

…Талая степь. Выветренные глинистые кряжи, балки, еще не просохшие, с чахлыми почерневшими клочьями сугробов.

До Смышляевки Евдоким добрел в сумерках, свернул к станции. Когда подошел пассажирский поезд на Самару, забрался в темный угол вагона, поехал без билета. По дороге рассудил здраво, что, пожалуй, правильней и безопасней будет заявиться к тетке ночью попозже, чтобы ни одна собака не знала, не видела.

На вокзале в Самаре затерялся среди пассажиров и праздной публики — полупьяной и оттого шумной. Пошатался, чтобы оттянуть время, по привокзальной площади. Возле дощатого балагана, где потемнее, расположилась кучка крестьян. Рядом свободная скамья, но они уселись прямо на булыжник. Чем-то убогим и знакомым, как из далеких степей, повеяло на Евдокима. Истрепанные котомки, мешки, лукошки, грязные заплатанные зипуны… Все это неуклюже-уныло, как и сами мужики. Испитые тревожные лица полны тупого недоумения, глаза бегают из стороны в сторону. Слышны сиплые, словно надтреснутые голоса. Временами они звучат со странной, по-детски наивной интонацией. Мужики жмутся подальше от шума и света, Евдоким — тоже.

Присел на край скамьи. Мужики покосились, на него, замолкли. Он тоже помолчал, затем спросил для приличия:

— Как, земляки, в деревне тихо?

Те исподлобья поглядели на него, переглянулись с опаской. Один в картузе с переломанным козырьком покашлял в кулак, ответил невнятно:

— Дык покуда тихо… А вы нешто из наших? Чтой-то не признаю никак…

— Я Старо-Буянской волости.

— Эва! Ска-азал, хе-хе! Земляк… Мы, чать, дергуновские, слыхали небось? Места у нас, прости господи, пустыня. Степь кругом, а землицы — курице ступить негде. У вас что! Местности лесные. Богато живете, — вздохнул мужик.

Евдоким усмехнулся печально, спросил:

— А что у вас про землю слышно?

Мужики настороженно переглянулись: чего это он выпытывает? Посопели, почесали затылки. Один, кашлянув в кулак, ответил уклончиво:

— Дык поговаривают… Вообще… — и, подумав чуть, пояснил: — Парни наши, стало быть… Бедовые лешаки…

— М-да… Значит, поговаривают…

Мужики промолчали.

Подошел вокзальный сторож с медным номером на груди, напыженный, что индюк. Поглядел на компанию свысока да как рявкнет:

— Вон отседова, черти сиволапые! — и тык сапогом того, что в картузе с поломанным козырьком. Мужик насупился и беспомощно съежился, только ноги его елозили туда-сюда по брусчатке, словно сами выражали протест.

— Ну, господин начальник, чать, можно здесь маленечко полежать… Голодно у нас… Едем вот на заработки… Подбились, — раздалось заискивающе из кучки.

— Я те подобью, кособрюхий! — пригрозил «начальник». — Убирайтесь, сиволапые! — отрезал он непреклонно и ткнул ногой другого.

Кряхтя и охая, мужики принялись собирать свои пожитки, а собрав, потянулись понурой вереницей, почесываясь и стыдливо улыбаясь. И никакой извечной силы не чувствовалось в согнутых их спинах, в заскорузлых, покрытых мозолями руках.

«И такие вот рабы бессловесные отнимут землю у помещиков? И такие бунтари, как Череп и Чиляк, свергнут царя? Полно курей смешить, господа революционеры!» — махнул Евдоким рукой. Встал, свернул налево и вышел на Панскую улицу, тускло освещенную керосиновыми фонарями. Прохожих было мало, ноги гулко бухали по неровному тротуару.

Внезапно впереди — Евдоким ушам своим не поверил — явственно послышалась запрещенная крамольная песня «Вихри враждебные веют над нами». Причем пели ее не по-людски, а драли глотки что есть мочи, скандируя слова.

«Вот так диво! Что бы это значило?» — подумал Евдоким. Заинтересованный и немного встревоженный, он прибавил шагу. Навстречу ему в темноте, разбавленной слабым лунным светом, двигалась какая-то толпа. Она запрудила всю мостовую. Вдруг «Варшавянка» оборвалась, донесся громкий отчетливый возглас:

— Долой царя! Долой самодержавие!

И сразу же хором одобрительные крики. Не успели они затихнуть, как откуда-то вклинились перекрывающие все дурные голоса. Они орали дикую припевку самарских горчишников:

— В Са-а-ма-а-ру придем, губернатора возьмем! Рай-рай-рай-рай! Губернатора возьмем! — И опять раскатистый, с лихим присвистом рев: — Рай-рай-рай-рай!

«Что это за орда? — не мог понять Евдоким. — Не то забастовщики какие, не то галахи… Как бы меня опять не того…» В колебании между любопытством и опасением он остановился на тротуаре, выжидая.

Между тем толпа приближалась, размахивая горящими жгутами бумаги и выкрикивая временами: «Долой кровавого царя!» Из калиток и окон высовывались потревоженные обыватели, ворчали враждебно: «Самих вас, подлецов, долой!». И в страхе прятались. А ночь, взрыхленная голосами, гудела: «Рай-рай-рай-рай!».

— Ишь, холера их возьми! Здорово поют, аж за душу хватает, — восторгались зеваки, что роились на тротуаре рядом с Евдокимом.

— Кто они такие? — спросил он.

— Сицилисты, — буркнул один.

Другой его поправил:

— Всякий люд… Работники святого дела.

— В Петербург при-и-дем, ца-ря во-о-зьмем! Рай-рай! — сотрясало улицу.

«И тут кавардак не хуже, чем в моем училище…» — Евдоким плюнул и хотел было идти дальше, но в это время из переулка вынеслась во фланг демонстрации куча городовых — и пошло…

— Бей направо! Бей налево! — азартно заорал знаменитый на всю Самару околоточный Мельцер. — Кроши стюдентов! За веру, царя и отечество! По рублю на водку, кто в бога верует!

Возбужденные демонстранты заметались, произошла порядочная свалка. Брань, лязганье шашек, истошные крики. Полиция хватала демонстрантов, они вырывались, убегали. Ловить их в темноте было так же трудно, как неводом комара. Кто-то, точно резаный, завопил:

— Бей фараонов! Ура! Сарынь на кичку! Наша берет! Спасайся кто может! Ура!

Толпа быстро растекалась, улица опустела.

Глава вторая

«Ура! Еще один комитет — Самарский!» — писал С. И. Гусев Ленину в марте 1905 года, когда на Лондонский съезд РСДРП от Самарской организации тремя голосами против двух был избран большевик Крамольников.

В Лондон Крамольников уехал, а назад — не пришлось: при возвращении — в Петербурге — арестовали. Зато в Самаре объявился Гутовский по кличке Газ. Сибирский союз послал Гутовского на Третий съезд, но он сделал ловкий финт и оказался не в Лондоне, а в Женеве на меньшевистской конференции. Из-за границы он вернулся удачно и при помощи своих самарских единомышленников повел усиленную антибольшевистскую агитацию среди политически незрелых студентов и необразованных рабочих.

Россию сотрясали буйные гремящие ветры революции, в какой-то Маньчжурии на краю света погибали неведомо за что тысячи русских мужиков, Ленин стремился объединить силы расколовшейся рабочей партии, чтоб двинуть их во главе революции, а в Самарской организации пока что относительно мирно уживались оба течения в русской социал-демократии.

Далекому от всякой политики Евдокиму Шершневу и в голову никогда бы не пришло, что творится в подполье, в результате каких подспудных сил вспыхивают дела, подобные тому, невольным участником которого оказался он в Кинельском училище. И, конечно же, он понятия не имел о той жестокой борьбе, какая идет между проклинаемыми им партиями. Особенно упорной и тяжелой была она между социал-демократами и эсерами, давно пустившими глубокие корни в Самарской губернии, куда ссылали на поднадзорное жительство бывших народовольцев и народников.

В момент появления Евдокима в Самаре произошло следующее. Группа молодых социал-демократов во главе с большевиком Позерном отправилась на диспут с эсерами. Тактика революции требовала: «Идти с эсерами врозь, царизм бить — вместе». Собрание проводили в богатом доме либерального биржевика Курлина под видом частного литературного вечера. От партии эсеров присутствовали главные члены комитета: Сумгин, Павчинский, братья Акрамовские, журналист Девятов. В делегацию социал-демократов входили двое с партийными кличками Разум и Птенец, одна с приятельским прозвищем — Лена Рыжая и еще трое — Позерн, девятнадцатилетний Кузнецов, рабочий железнодорожного депо, и гимназистка восьмого класса Муза. Когда они пришли на собрание, там уже сидело человек сто — сто пятьдесят разной публики. Массивная электрическая люстра освещала продолговатый зал. За столом сидел кто-то из эсеровских ораторов и, уткнувшись носом в пачку бумаг, нудным голосом читал какой-то длинный реферат по аграрному вопросу в Англии. Публика вокруг перешептывалась, шаркала ногами по паркету, но это, видимо, не огорчало оратора. Плешь его упрямо блестела и весь вид как бы заявлял: пусть земля треснет, а я буду делать свое дело.

Социал-демократы присели и стали слушать суконно-величавые слова трактата. Прошло пять, десять минут, потом полчаса, но никто так и не понял в словесном тумане, о чем речь. Лица стали равнодушными, глаза потускнели. Всем было смертельно скучно, и молодежь начала тоже шептаться, смотреть на часы, зевать. Позерн — человек лет сорока, крепкого телосложения, черноволосый, с умным лицом, сердито поднялся и немного в нос воскликнул:

— Господа! Прошу прощения за то, что перебиваю. Но такое ли сейчас время, чтобы слушать нуднейшие записки о делах аграрных в Англии, когда вокруг нас происходят дела ограбные? Не поговорить ли нам лучше о настоящем моменте, о революции?

В зале зашумели. Одни хотели слушать доклад, другие — обсуждать революционный момент.

— Мы, социал-демократы, задаем вам вопрос, — продолжал Позерн, — вы довольны самодержавием и его политикой или нет?

— Праздный вопрос! Вас еще на свете не было, когда наша партия насмерть боролась против самодержавия! — с досадой, веско ответил взъерошенный, с львиной шевелюрой Сумгин. А братья Акрамовские деланно-сладко улыбнулись.

— Прекрасно! — поднял руку Позерн. — Полное отрицание самодержавия есть демократическая республика, так? — обвел он взглядом зал. — А это возможно лишь в результате победоносного вооруженного восстания во главе с рабочим классом, То есть при диктатуре пролетариата. Только так можно прийти к социалистическим…

— Ясно! — в один голос воскликнули улыбающиеся сладко братья Акрамовские.

— Верно, спор излишен. Излишен потому, — пояснил Сумгин, — что в программе нашей партии вопрос стоит точно так же. Вот, черным по белому: в случае надобности мы признаем диктатуру.

— Чью диктатуру? — въедливо перебил его Позерн. — Это во-первых. Во-вторых, «в случае надобности» — формулировка весьма расплывчатая. Ведь на чей-то взгляд надобности может и не оказаться, верно? Однажды, знаете, поп проповедь говорил о страшном суде. Уж так говорил, так расписывал, что бедные прихожане разрыдались и даже сам поп заплакал. Потом вытер слезы и говорит: «Не плачьте, братие-миряне, может быть, еще все это и брехня…»

Собрание захихикало, говорок громче. Заплывший, словно искусанный пчелами Павчинский, незаурядный краснобай и шутник, покосился на Позерна с порицанием, как бы говоря: «Ай-ай-ай! Милостивый государь, нехорошо… У нас серьезный диспут, а вы позволяете этакие кунштюки…»

Молодой слесарь из депо Шура Кузнецов склонился к Лене Рыжей — рыжей на самом деле, — сказал что-то ей на ухо, и она затряслась в беззвучном смехе. Остальные диспутанты в ожидании начала настоящей дискуссии зорко следили за начальными маневрами закоперщиков.

В этот момент караульный, стоявший у входа, подошел торопливо к Сумгину, сказал ему что-то. Сумгин провел пятерней по львиной шевелюре, повернулся к своим, бросил коротко:

— Полиция…

Сказал негромко, но все в зале услышали. Волной прошел шум, встревоженная публика беспокойно засуетилась, многие повскакали с мест. Члены комитета эсеров сбились в кучку, оживленно заговорили о чем-то. Кузнецов сунул руки в карманы, откинулся на спинку стула, обвел серыми, несколько наивными глазами зал.

«Чего они заерзали? Полиции струхнули? Зачем тогда было приходить? И впрямь, какой интерес привел сюда эту публику? — подумал Кузнецов, подводя к ним свои мерки. — Что у этих обывателей общего с марксизмом, с революцией?» Кузнецов перевел взгляд на Позерна: тот тоже казался немного смущенным, то и дело расстегивал и застегивал пуговицу своего пиджака.

Вдруг, вспомнив что-то, вытащил из кармана книжку и шагнул к столу, за которым поспешно собирал листки реферата оратор с упрямой лысиной. Встав рядом с ним, Позерн принял театральную позу и перелистал книжку. Дверь распахнулась, вошел надутый околоточный, за ним — городовые, позади всех — здоровенные молодые мужики в одинаковых романовских полушубках — стражники.

Позерн, вытянув в левой руке книжицу и вскинув красивую голову вверх, стал читать с воодушевлением и подвывом:

Кипит веселье карнавала!

На мостовой, на площадях,

Везде земля, как после бала,

В кокардах, лентах и цветах.

— Кхм! Господа! — кашлянул околоточный. — Какое такое собрание? Кто разрешил?

Сумгин почтительно объяснил:

— Господин полицейский, у нас литературный вечер, посвященный памяти безвременно погибшего поэта Семена Яковлевича Надсона.

— Погибшего? — переспросил подозрительно околоточный, подходя вплотную к кафедре.

— Увы! — развел руками Позерн. — От злой чахотки.

— Хм… От чахотки! Знаем мы этих Надсонов! Кто разрешил собрание? Что? Никто? Р-разойдитесь! Освободить помещение!

Со всех сторон крики возмущения.

— Когда же конец издевательствам?

— Мы протестуем!

— Мы будем жаловаться! — негромко заявили братья Акрамовские.

Городовые и стражники выстроились у дверей по обе стороны.

— Живодеры! — кричали из зала. — Коли, руби, режь!

Но те стояли молча, как пни, готовые выполнять повеления начальника.

Выбравшись на улицу, рассерженная и возбужденная толпа молодежи увидела, что неподалеку в окнах земской управы светится огонь. Муза сказала, что там идет заседание семейно-педагогического общества — новая затея начальства, жаждущего взять под свой контроль движение учащихся. Молодые социал-демократы и эсеры решили зайти, узнать, о чем там толкуют. Пробрались по привычке на свое любимое место — на хоры. Там, под потолком, скопилась разношерстная беспокойная публика, так сказать, «смесь племен, наречий, состояний»… Внизу в зале расположились люди посолиднее: учителя, гимназисты восьмых классов, их родители. Речь шла о прекращении забастовки в фельдшерской школе, железнодорожном училище, мужской и женской гимназиях. И дело было, кажется, уже на мази…

«Почему эти господа за грамотных расписываются?» — возмутилась Муза. Товарищи ее тоже сообразили, куда дует, зашептались между собой, затем — с эсерами братьями Акрамовскими.

— Дерзнем? — мигнул азартно Кузнецов братьям.

Те кивнули согласно:

— Следует просветить… Сбивают учащихся с панталыку господа… — И, сладко улыбнувшись, полезли в карманы своих пальто. Компания протиснулась к перилам хоров, и братья, выдернув из карманов листовки, швырнули их в зал. «Молодое слово», напечатанное молодежной организацией эсеров, полетело на головы публики. Четыре мужских и два женских голоса закричали хором: «Долой самодержавие! Да здравствует демократическая республика!»

Это было как гром с ясного неба. Заседавшие благопристойно деятели «нивы просвещения» вскочили с мест, головы взметнулись вверх. Зал вскипел возмущенными голосами. Сидевшие в первых рядах, опасливо озираясь, бросились к выходу.

— Молодые граждане Самары! — крикнул Разум вниз. — Остановитесь! С поля битвы бежать позорно! Остановитесь! Вас здесь обманывают. Вас хотят отстранить от политики в трудное революционное время. Не позволяйте этого!

Гимназисты — юноши и девушки — остановились. В руках у многих виднелись листовки. Лица подняты к хорам, где, окруженный своими, ораторствовал Разум.

— На Руси бывали уже не раз смутные времена, с тех пор прошло много лет, и снова во всех губерниях поднимается народ, страдающий от безземелья и непосильных податей, от невозможности добиться правды-справедливости. Встает народ, страдающий от неурядиц и беззакония русской жизни, от бюрократического чиновничества и придворной камарильи. Теперь, наконец, поняли все, что так жить дальше нельзя.

Разум бросал слова громко, горячо, и люди, толпившиеся у двери, чтобы уйти скорей подальше от греха, с невольным интересом оборачивались и слушали смельчака, так лихо честившего российские порядки.

— Наша социал-демократическая партия рабочих говорит: путь к свободе лежит через всероссийскую политическую стачку с дальнейшим ее переходом в вооруженное восстание всего народа. А вас здесь почтенные дяди и тети уговаривают прекратить забастовку. Кто же будет спасать измученную Родину как не рабочие своими руками, как не вы, учащаяся молодежь?

Взволнованные речью Разума, а еще больше тем, что нашелся человек, который отважился говорить столь открыто и смело такие слова, гимназисты устыдились собственной нестойкости. А Разум, увлеченный откликом зала, указал пальцем на толпившихся у двери:

— Помните, господа учителя и наставники: молодое бурлящее вино бессмысленно держать в старых мехах — они лопнут!

Покрасневшие лица с горящими глазами повернулись гневно к дверям, и стены зала дрогнули:

— Долой полицейскую педагогику!

— Да здравствует забастовка!

— На улицу!

— На улицу, товарищи!

…На тротуарах Дворянской — словно нашествие черных тараканов: совершают вечерний променаж праздношатающиеся, из тех, что углы считают по улицам… Сдвинутые на ухо картузы, сапоги гармошкой, черные рубахи, широченные пояса. Где запахнет скандалом, где назревает буча — они тут как тут вместе со своим предводителем ловким вором Чесноком.

На мостовой, распевая «Варшавянку», появились молодые демонстранты. Над их головами, как по команде, вспыхнули десятки зажженных, скрученных жгутами газет. Отблески света заплясали-зазмеились кроваво в окнах. Моментами они погасали, но тут же загорались другие, и было в них что-то неуловимо призрачное, мелькающее в глазах, как непрочная надежда, как смутная мечта.

На тротуарах злобно-весело заворошились черные тени самарских подонков, они подвинулись к демонстрантам и:

— Эх, чубарики-чубчики!.. Революция, стало быть, валяй-переворачивай!

Налипли позади демонстрантов и повалили ордой, увлеченные странной новизной происходящего.

Темный густой поток, разбухая и шурша подошвами, свернул на Панскую улицу.

Здесь и встретил его беглый кинельский студент Евдоким Шершнев.

Глава третья

Разноголосье свистков смешалось в пронзительный вой. Стая городовых, выскочив из переулка, принялась ретиво гвоздить по головам, пихать под бока, расквашивать носы ошеломленным демонстрантам. Те бросились врассыпную, кого-то схватили, какой-то удалец храбро отбивался от двух дюжих стражников, пока городовой не ударил его поперек спины тяжелой шашкой в ножнах. Злобная ругань, вопли, крики: «Держи его! Тащи!»

Евдоким, прижавшись спиной к стене дома, опасливо глядел на потасовку. «Этак, чего доброго, и меня цапнут за компанию», — подумал он и юркнул в какой-то двор, а оттуда без оглядки через забор, на скупо освещенную улочку.

Впереди, осторожно озираясь, улепетывало десятка полтора демонстрантов. Он нагнал их на Предтеченской. Худенькая женщина в длинной юбке, бежавшая позади всех, то ли споткнувшись, то ли запутавшись в подоле, вдруг упала на ухабистую мостовую. Евдоким подхватил ее на ходу за тонкую талию, поставил на ноги.

— Ушиблись? — участливо спросил он, прижимая ее к себе, чтоб удержать на ногах.

Она не ответила, оторвала его руку, кинулась вгорячах за остальными, но, коротко охнув, схватилась за наличник.

— Да позвольте же помочь вам, упрямая, — догнал ее Евдоким.

— Подите прочь! Не дотрагивайтесь до меня! — прошипела она.

— Тьфу! К ней по-хорошему, а ее будто… Вон городовой догоняет. Схватит за хвост — и в кутузку на ночлег! Юбчонка-то тю-тю! Располосовала в лоск… И пальто, глядите, будто им рынок подметали…

Женщина суетливо ощупала себя, повернулась. Свет фонаря упал ей на лицо. «Ух!» — взглянул Евдоким и опешил. Незнакомка, оказалась совсем молоденькой девушкой. «Ишь ты, краля…» — прикусил он губу.

— Вы меня не бойтесь, пожалуйста, — изменил он сразу тон, испугавшись, что она исчезнет в темноте так же внезапно, как и появилась. — Я Дунька… То есть я хотел сказать — Евдоким Шершнев. Это в училище меня Дунькой звали по-свойски, вот и привык, — пояснил он смущенно и снял перед ней картуз.

— Фу! Просто зла не хватает… Сломала каблук, тумба неуклюжая…

— Каблук что! Упаси бог ногу…

Евдоким во все глаза смотрел на «неуклюжую тумбу» и чувствовал, что его все сильнее сковывает непонятная робость. Помял в руке картуз, потом, согнув его вдвое, принялся торопливо чистить на девушке пальто. Чистил, а сам исподтишка, сколько позволял свет фонаря, разглядывал ее лицо то снизу, то слева, то справа. Да… Ничего не скажешь: посмотреть есть на что. Посреди подбородка вмятинка, губы припухшие, брови крутым взлетом вверх, как крылья волжской чайки, а коса, видать, аршина в полтора будет. Скрученная на затылке тяжелым узлом, она тянула голову девушки назад. Оттого, быть может, девушка казалась такой горделивой.

В нем взыграл самонадеянный упрямый чертик.

— Давайте я отнесу вас домой на руках, вам не дойти.

Она взглянула на него, как на блажного, и отказалась наотрез. Ей близко — до угла Сокольничьей и Алексеевской.

— О! Так и мне туда же! — обрадовался Евдоким.

— Да что вы говорите! Какое счастливое совпадение!.. — фыркнула девушка.

— Видит бог, я не вру. Иду с вокзала, только что приехал к тетке своей Барабоевой. Может, слыхали?

— Вы племянник Калерии Никодимовны? Ну и ну… — посмотрела девушка на Евдокима с интересом и вдруг засмеялась: — Ой, какая же она забавная! — Покачала головой, крылья на переносице строго сомкнулись.

— А вы чья же будете? — заинтересовался Евдоким.

— Соседка тетеньки вашей, Кикина. Знаете небось?

«Чудеса, — сказал Евдоким про себя. — Купчина Потап Кикин — паук-обдирала на всю Самару, а дочка ночами по митингам бегает. Не папанькиного духу, видать, и характером чересчур смела… Или то смелость от глупости? Глаза, между прочим, у нее чуть-чуть раскосые и беспокойные какие-то. Татарская кровь? А! Какое мне дело до ее глаз…»

Чтобы поддержать как-то разговор, спросил, кого разгоняла полиция в такой поздний час.

Девушка ступала, прихрамывая, и все тяжелее опиралась на руку Евдокима. Понемногу разговорилась. Не называя фамилий своих товарищей, рассказала, что произошло в земской управе.

— А полиция — дубье в ход. Ничего, недолго им еще тешиться. Недолго… Сегодня нас мало, а завтра все поднимутся. Умрем, а забастовку не прекратим! Будем бороться за свои права до конца! — заключила она сердито и смутилась.

Евдоким прищурился добродушно и насмешливо: «Эх, политики от зыбки!» Спросил:

— А какие, собственно, нужны вам права?

— Как и всей России: свобода, равенство, братство!

— Это французы выдумали. В России этого не будет никогда. Наш люд дня не проживет без начальства. Привык, чтоб его понукали да кнутом покрепче подхлестывали — нравится…

— Вы так думаете?

— Зачем мне о других думать? Мне есть о чем думать и без политики вашей. — Евдоким помолчал. — Я не забастовок хочу, а работы. Чтоб хлеба было вволю всем. Жаль только, не всегда сбывается то, чего очень желаешь…

Девушка посмотрела на него вопросительно.

— Хотелось агрономом стать, землю ухаживать, чтобы родила хлеб не так, как у темного мужика. Работать на собственном поле… Эх! Все суета сует. Вот коллеги ваши кричали по улицам: «Долой самодержавие!», а какой прок от крика этого? Кричи, хоть лопни — от слов ни одна крепость не падет.

— Ах, вы не понимаете, у вас утилитарный взгляд. Сила слова велика. Святое слово правды народы поднимает. Если народ как один человек встанет за свои права, то добьется их обязательно! — повторила девушка азартно слова, слышанные ею, как подумал Евдоким, час тому назад.

— Ну, допустим… Мужик там или, скажем, рабочий хочет какой-то свободы. Ну, а вам-то чего надо? Никто вас не угнетает, не притесняет…

— Для меня независимость ума и свобода личности превыше всех благ!

— Вот видите, независимость ума, а повторяете чужие речи. Где же независимость?

— Я против всяческого угнетения, и это не противоречит моим взглядам, а наоборот!

— Не знаю, что там за взгляды у ваших социалистов, одно спокон веков известно: хочешь свободы себе — задуши неприятеля.

— Верно, — подтвердила девушка, — с общегуманной точки зрения это так, но с классовой… Ох, нога моя… Совсем не держит. — Девушка остановилась, губы ее страдальчески скривились.

— Ну, давайте я донесу вас, — снова предложил Евдоким и обнял ее за талию, но она опять отстранилась и, пересилив себя, выдавила на лице подобие улыбки.

— Дойду…

И они пошли еще медленней.

— А вы, должно быть, сектант? Или толстовец? — спросила она с любопытством.

Евдоким заглянул в блестящие глаза девушки, сказал:

— Это что, «возлюби ближнего своего»? Хм… А у меня нет ближних. — Евдокиму вспомнился орясина Череп-Свиридов, его подручный Чиляк и все, что произошло сегодня. «Вот они, борцы за свободу!» — подумал он, и его охватила злость. Сказал язвительно: — У вас другая религия. Вожди, толпа, Шопенгауэр, Ницше… Философия эгоизма — слыхали и такое. Только… при чем здесь народ?

— Эгоизм эгоизму рознь. Если устремления личности совпадают с чаяниями народа в целом, то что же тут плохого? Такой эгоизм всем на пользу, — объяснила девушка поучительно.

— Все может быть. Но мне кажется, свинью хоть святи, хоть крести, она свиньей и останется…

— Ну, это чересчур примитивно! Если бы это было так, то я бы… — девушка запнулась и умолкла с таким видом, словно хотела сказать: «Едва ли вы, милостивый государь, в состоянии разобраться в том, что волнует нас, социал-демократов».

Из короткой беседы она поняла: это — человек во всем отличный от нее. Девушке вспомнилась прочитанная недавно книга, там очень верно сказано о цельных и нецельных натурах. Первые, прежде чем решить что-то, обдумывают все обстоятельно, но затем в поступках своих неуклонно придерживаются решений; вторые рассуждают, совершая какой-то поступок, занимаются самоанализом и оттого всегда колеблются. Таков, должно быть, и этот Евдоким — нецельный. Впрочем, какое ей дело до Калериного племянника?

А он в эти минуты натянутого молчания думал о том, что потянуло эту купеческую дочь в толпу людей, не имеющих верного места в жизни? Откуда набралась она всяческих революционных идеек и почему они ее волнуют? Кто сделал ей странные прививки, дающие столь причудливые ростки? Через какой глубокий порез проникли в ее душу бациллы всяких теорий, выдуманных интеллигентами-бездельниками, неспособными пахать землю или работать молотом?

«А ну их, — решил он, — надо быть подальше от всего такого. Дай только бог выпутаться из кинельской истории».

Евдоким не знал и не признавал никакой «марксятины», никаких революций, считал, что заниматься этим — все одно, что стрелять в тумане: неизвестно, в кого попадешь, неизвестно, попадут ли в тебя. Он успокаивал себя тем, что большинство людей думает так же.

Поэтому, когда девушка назвала его определенно толстовцем, он взъерепенился и в отместку ей сыронизировал:

— А вы, стало быть, гегельянка или как вас там обзывают…

— Нет, я марксистка, — задиристо отозвалась она. — И вступаем мы в борьбу не по эгоистическим причинам, а во имя задач, близких всему народу.

Евдоким махнул безнадежно рукой, буркнул сквозь зубы:

— Наро-од! Народ… Тьма и убожество. У кого сила, тот и помыкает им, тот и кладет его тысячами, как траву сухую, хоть на сопках Маньчжурии, хоть где угодно.

Девушка вздохнула, сказала тихо:

— Сестры моей, Анисьи, мужа прошлый год под Ляояном… Двадцатидвухлетняя вдова…

— Убили?

— Господи, и зачем он кому сдался, Порт-Артур этот? Ведь и стоит где-то на краю света, а сколько людей из-за него…

— Зачем сдался? Гм… для войны он нужен. Решил царь-батюшка отомстить в конце концов макакам за оскорбление, которое нанесли они его величеству!

— Какое оскорбление?

— Морду набили, извиняюсь, императору нашему япошки. Да! Набили в полном смысле слова.

— Будет вам шутить… — не поверила девушка.

— Хороши шутки! Бацнули по башке его величество так, что ноги едва унес. Правда, тогда он еще не величеством был, а высочеством, ездил к японскому микадо с визитом как наследник престола, а какой-то япошка по фамилии Ва-Цу — бац его шашкой! Что же, так и проглотить российскому императору кровную обиду? Нет уж, дудки! Задать макакам жару, и вся недолга! Вот и лупят. Да только неувязка маленькая вышла: лупят-то не макак, а наших людишек российских лупят всякие там японские Тоги, Ноги, Камамуры…

Девушка задумчиво молчала. На углу у полосатого фонарного столба остановилась.

— Вот мы и пришли. Спасибо, сосед, — улыбнулась она впервые за все время. Улыбнулась и будто плеснула нечаянно теплой ласки в грудь Евдокиму. Сердцу сразу стало жарко-жарко, словно оно раскалилось, брызни водой — и зашипит… Протянула руку, он пожал неловко, подумал, хмуря брови:

«А как зовут ее, сказать не хочет, гордая купеческая дочь. Ну, Аллах с тобой! Знаться тебе со мной мало интереса, люди мы чужие и далекие».

Но она, словно прочитав его обиду, поспешила сказать:

— Меня Музой зовут. Музой Потаповной…

Евдоким кивнул на прощанье, напялил картуз, повернулся, пошел через улицу к дому тетки Калерии.

Вдруг над головой его точно гром ударил: «Боже ж ты мой, какой дурак! Боже ж ты мой, какой болтун! Увидел смазливую рожицу и рассыпался, рохля, выложил всю свою подноготную до третьего колена! Завтра же вся улица узнает, кто да к кому заявился ночью. А полиции того и надо. Шутейное ли дело: вооруженный грабеж с убийством. За такие забавы повыжмут масла полной мерой. Эх, не в добрый час угораздило встретить эту барышню. Теперь к тетке Калерии носа не кажи, поскорее ноги уноси, покуда цел. А куда бежать?

Сжавшись в тени забора у теткиного дома, Евдоким притих. Долго сидел, так и не придумав, куда ему деться. Встал, поеживаясь от прохлады, затрусил пустынными непросохшими улицами на безлюдный берег Волги напротив Молоканских садов.

…Всю ночь промаялся у курного огнища в глухом овраге, подостлав под себя жесткое будылье лопухов и невесело вздыхая.

Занялась заря. В Афоне заорали петухи. Солнце только-только начало пригревать, а Евдоким уж на ногах. Промыл красные от дыма и бессонницы глаза, глотнул холодной мутной воды. Живот так подвело от голодухи, что едва штаны держались. Решил: авось повезет наняться поденщиком на лесобиржу заработать кус хлеба. Пошел вниз берегом туда, где виднелись завалы бревен.

В эту весну лед по затонам и старицам не тронулся, потонул. Тяжелый будет год, вздыхали старики-волгари. Красна весна, да голодна.

На лесобирже рабочих не требовалось, и Евдоким побрел дальше мимо пристани к Щепновке — там шевелилась серая масса народа. Берег, захламленный, не омытый весенним ливнем, пропах кислятиной мокрого лыка и нефтью. Лопотанья Волги не слышно: его заглушал галдеж косматой голытьбы. И откуда их такая пропасть? Скучились на берегу, как застывшие волжские камни, плечистые, чумазые здоровяки в холщовой рванине с «крюками» за спиной, снуют суетливо туда-сюда сморщенные старички с жестко мерцающими глазами.

Степенные бородачи в лаптях, подпоясанные мешковиной, — всего человек семь — уселись в кружок, закусывают чем бог послал. В середине круга бутыль, медная, в зеленых потеках, кружка.

Рыжий малый с жирными до плеч космами хватил залпом полкружки, крякнул. Ему предусмотрительно протянули вяленую воблу, он понюхал ее, закатив блаженно глаза, и передал соседу, похожему на цыгана жуликоватому молодцу. Ноздри его крючковатого носа вздрагивали, глаза, бегающие то и дело вокруг, как у заговорщика, попавшего в облаву, вдруг остановились на унылой фигуре Евдокима. Тот стоял напротив питухов, глотая голодную слюну. По припухшему от бессонницы лицу, помятой куртке, грязному картузу крючконосый, должно быть, почувствовал в нем своего. В жадных глазах его появилось сочувствие.

— Плеснем мученику, что ли? — спросил он сотрапезников.

Те потеснились, махнули Евдокиму.

— Эй, ты! Иди ужо, глотни на опохмелку, душа християнская…

Он не стал дожидаться, когда позовут вторично, примостился боком. Взял кружку «монопольки», поклонился всем.

— Хлеб вам да соль!

— Ешь, да свой… — ответили.

Выпил одним духом, крякнул по примеру других, схватил протянутую казовую воблу и вгрызся в нее острыми зубами: только кости хрустнули. Зачавкал с жадностью, растроганный: не перевелись все же на свете добрые люди!.. Обвел компанию повеселевшими глазами, а у компании рожи вдруг почему-то вытянулись. В тусклых глазах появилось не то удивление, не то возмущение. «С чего бы это они? Обиделись, что ли?» — успел подумать Евдоким, как кто-то трах ему по шее! Он повалился набок, и огрызок воблы выпал из рук. Только поднял голову — бац с другой стороны по уху, да так, что на спину перевернулся. Вскочил, хлопая глазами, захлебываясь от злости и возмущения. Сжал кулаки, готовый броситься на обидчиков, а те и глазом не повели, будто его не было вовсе. Сидят на кругу, вперив взгляд в зеленую бутыль.

— За что? — прошептал Евдоким, часто дыша и чуть не плача не столько от боли, сколько от обиды. — За что лупите? Сами же позвали!

Компания хранила непроницаемое молчание. Только крючконосый покачал с упреком головой:

— Эх, ты… Тебя пожалели по-братски, опохмелиться дали, а ты народ объедать?

— Верно! — буркнул рыжий с жирными космами. — Не мухлюй!

— Ишь, жук, дорвался до чужих харчей! Валяй, стало быть, к Шихобалову, там и обжирайся!

— Иди, иди отседова, а то вот те крест! — пообещал, багровея, бородач мрачного вида и перекрестился.

Евдоким плюнул и, бормоча ругательства, поспешил отойти от компании. Неподалеку собралась огромная толпа лапотников, шумела разноголосо, ругалась на чем свет стоит. Какой-то мужичина, обросший серой шерстью, в картузе набекрень, влез на выброшенную половодьем, вросшую в ил корягу, закричал застарелым пропитым голосом:

— Что тут растабаривать! — И картузом по колену. — Эй, други! Пришло наше! Вона бары — в чилиндрах разгуливают? Разгуливают! Шанпанским с барышнями упиваются? Упиваются! А мы на них хрип гни? Да? Что калякать! Красного петуха — и все двери-ворота настежь!

— На-ко те в пузо, Шестипалый! — сипло взвизгнул сгорбленный коромыслом мужик с жидкой татарской бороденкой. — Знамо, кто те зенки заливат! Посулы дает, а случись дело — дык в кусты, а меня казак нагайкой! Накось, держи карман шире! — сделал он неприличный жест.

Толпа гоготнула в восторге.

— Ах, ты паскуда! Казацкой плетки испужался! — зачастил в ярости Шестипалый и, соскочив проворно с коряги, смазал оппонента по роже: — Вот те!

Мужик потряс бороденкой, согнулся в три погибели и неожиданно по-козлиному боднул Шестипалого в живот. Сцепились, злобно рыча, завертелись на сырой осклизлой глине.

Евдоким, ученый горьким опытом, не остывший еще после «опохмелки», потрогал горевшее от затрещины ухо, попятился, чтоб не попасть в новую передрягу. Стоящие кругом проявили слабый интерес к потасовке: здесь и почище бывают баталии… Все же двое-трое лениво растащили тузивших друг друга противников.

В этот момент на корягу вскочил невысокий парень с щегольскими усиками над ярко-красными губами, тряхнул черной копной курчавого чуба, поднял руки.

— Эй! Погодите морды утюжить попусту! Дело есть.

— А ты кто такой?

— Я не Шихобалов…

— Да ну? Врешь, чать? — откликнулся кто-то озорно.

— Верно говорю.

— А-а! Стало быть, ты предводитель дворянства Чемодуров!

— Нет, я Михаил Заводской!

— Фью-ю! Ну и хрен с тобой! Велика шишка — заводской… А мы — народ вольный! Крючники-дворянчики. Ась?

— Говори правду, кто тебя подослал? Купец Марков?

— Меня не подсылали, — нахмурился оратор. — Я сам пришел. От Самарского комитета Российской социал-демократической рабочей партии.

— Таких не знаем. Давай отсюда!

— Это партия трудящихся, рабочих. Вы рабочие, значит ваша это партия. Есть и другие партии, например, — черносотенцы. Они величают себя «Союзом русского народа» — ха-ха! То-то и прет от этого союза русским духом. Особенно от его главарей: Карла Амалии Грингмута, Буксгевдена, Пуришкевича и Пихно — тож…

— Го-го-го! Ха-ха-ха!

— Знай наших, туды их! — зашевелились серые чуйки, подступая ближе к трибуне-коряге.

— Я пришел растолковать вам, пролетариям, как добиться улучшения своей жизни.

— А что за интерес у тебя к нашей жизни? Чего ради стараешься? — выкрикнул Шестипалый.

— Тихо ты! Дай слово сказать человеку! — зацыкали на него. Кудрявый с усиками продолжал:

— Гвалтом да дракой толку не добьешься, а начальству на руку, чтоб вы подняли тарарам. Самый раз тогда пустить в ход нагайки да пули, расправиться с вами, как царь расправился с рабочими в Питере девятого января. Граждане крючники! Царь начал открытую войну с народом, и ваше место среди сознательных рабочих, тех, которые поднимаются против самодержавия. Россия залита кровью, в Маньчжурии гибнут тысячи солдат. Не довольно ли мук и страданий? Не пора ли разогнуть спину и посмотреть вперед? Мы можем добиться работы, хлеба и свободы только всеобщей политической забастовкой и вооруженным восстанием. То, чего вы сейчас хотите от властей, — только частица ваших прав, но и их надо добиваться твердо, с достоинством. Если никто из вас не станет на погрузку барж, купцам-биржевикам деваться будет некуда, они выполнят ваши требования. Сейчас им хочется проволынить день-другой, чтоб расколоть вас, внести раздор, а тогда легче прибрать всех к рукам. Но вам нельзя уступать, надо организоваться, установить твердый порядок промеж себя, а не рвать друг у друга кусок хлеба.

— Какой еще порядок? — крикнул, осекаясь, Шестипалый. — Слышите, други? Про порядки заговорил! Это его купцы подослали! Ходи — давай ему в печенки!

— Врешь, Шестипалый! Человек дело бает! — надрывался скрюченный коромыслом мужик. Он прочихался после драки и опять был готов на нож за интересы «обчества».

Но Шестипалый уже посеял зерно сомнения. Неразбериха выкриков, бестолковая брань. Сбитая с панталыку толпа с угрюмой недоверчивостью смотрела на оратора. Крупные черты лица, коренастая фигура, добродушно-суровый взгляд. Никому и в голову не пришло, что этот простоватый на вид, похожий на подмастерья парень, Заводской — бесстрашный, непоколебимый революционер Никифор Вилонов, доверенное лицо Ульянова-Ленина, большевик, насидевшийся в тюрьмах. Но чего уж говорить о буйной волжской голытьбе — не многие в то время слышали в Самаре имя Ленина!

В городе и губернии и так не густо было социал-демократов, а после провалов и арестов в 1904 году стало и того меньше. К нынешней весне в организации насчитывалось всего полсотни рабочих да некоторое количество руководящих социал-демократов. А революция меж тем разрасталась, одна за другой вспыхивали стихийные забастовки, требовалось четкое и твердое руководство политической борьбой просыпающихся рабочих, которых в мещанской Самаре было тринадцать тысяч на девяносто шесть тысяч жителей. В эти тринадцать тысяч полупролетариев входила и разболтанная неустойчивая масса волжских крючников и галахов — страшная сила, которую могли использовать заправилы черносотенцев против революционных рабочих. Надо было оторвать эту силу, организовать для сознательной политической борьбы. А попробуй организуй буйную стихию!

И Вилонов взялся за это нелегкое дело.

— Какой там еще порядок хочешь ты нам всучить? — орали задиристо в сотню хриплых голосов. — Калякай рысью, неча!

— А порядок такой, чтобы не получилось — кто в лес, кто по дрова… Объединяться нужно, граждане! У железнодорожных рабочих свой союз, у пекарей — свой, у приказчиков — тоже, даже прачки организовались, а вы разве не рабочие люди? Бастовать, так бастовать всем! Чтоб не было среди нас иуд-предателей.

По толпе, пробежал угрожающий ропот. Вилонов продолжал с суровой страстностью, отрывисто и убежденно:

— Требования свои изложить. Точно, на бумаге. И послать с выборными.

— А кто нам фити-мити платить будет?

— Что жрать станем при забастовке? И так всю зиму голодали!

— Может, шельма Шихобалов аль Челышев ссуду дадут?

— Ха-ха! Дадут! Разевай хайло шире!

— Учредите собственную кассу, как это делают заводские рабочие. Сложитесь.

— А что? Верно, братцы! Не пойдем в кабалу к подрядчикам, гроб их жизни! — заорал шальным голосом горбатый крючник.

— Не трусь, народ крещеный, чеши во весь дух напропалую!

— А не уступят — пустить красного петуха всей Самаре! Бей подрядчиков! — лютовал Шестипалый.

Толпа хищновато подобралась, зашевелилась, озираясь. Подрядчиков поблизости не нашлось. Вилонов, видя упорные старания Шестипалого перебулгачить всех, нахмурился, показал на него с досадой пальцем:

— Тебе, видать, хочется Россию «подремонтировать»… А ее надобно заново строить. Заново. Понял? Только прежде место расчистить от старой рухляди. — И, повернувшись к голытьбе: — Первым делом изберите делегацию и казначея.

— Какого еще казначея? На кой он нам сдался, казначей твой? Вшей считать за пазухой у Васьки Косорылого?

Вилонов посмотрел вдаль на синеющие, повитые весенней дымкой Жигулевские Ворота, заключил твердо:

— Деньги будут. Выжмем из господ купцов.

— А не врешь?

— Не вру. Соберем и у населения, и комитет посодействует.

— Смотри, а то споймаем…

— Ладно. Кто имеет кого в делегаты?

— Пиши Балабана, слышь, старшего. Он речистый, всех купцов переговорит…

— Шестипалого давай! Чать, из духовного звания — три церкви обокрал, ги-ги!..

— Барышника вставь, пока штаны не пропил!

— Ваську, стало быть, Косорылого!

— Тоську тож!

Всяк, кого выкрикивали, проталкивался сквозь растущую толпу, лез в середину. Вставали в ряд, оглядывая один другого, будто впервые увидели, тускло улыбались.

Вилонов составил петицию биржевому правлению. Предъявлялись два требования: поденный найм без подрядчиков с оплатой не менее полутора рублей в день и организация общественных работ для безработных.

«Крещеный народ» угомонился, поутих, перестал обкладывать люто один другого. Выкрикнув делегатов, не мешкая, перешли к казначею. Опять толпа встрепенулась, сердито забурлила, ощерилась. Посыпалась бестолковая перебранка:

— На черта нам казначей?

— А бастовать-то как без казначея!

— Пошел он к такой матери, казначей твой!

— Слышь, мил человек! Как тебя там, Заводской! Послушай меня, назначь-ка лучше кого-нибудь из своих, чтоб подальше от греха, ей богу! — завопил умоляюще какой-то засаленный старичина.

Вилонов удивился:

— Странное требование! Зачем такое? Ведь касса будет ваша!

— То-то и оно…

— Потому и нельзя, что касса…

— Пропьет тую кассу наш… Обязательно пропьет.

— Это уж и говорить нечего. До кого ни доведись…

Вилонов только руками развел. Делегаты топтались гуртом на месте, сопели в ожидании. Перед тем как отправиться с петицией на биржу, он так напутствовал их:

— Граждане, убедительно прошу вас не забывать, что вы теперь не «хитрованцы» — вы представители трех тысяч трудового народа и вам не к лицу «стрелять» у буржуев деньгу, а паче того ругаться с каждой торговкой съестным и плевать на витрины лавок…

Представители трех тысяч, преисполненные решимости постоять за общее дело, надменно обрезали Вилонова:

— Кончай, слышь, обедню! Поучаешь, наставляешь — беда! Ты нам, чай, не мамаша, мы сами о себе разумеем.

Евдоким слушал все это со стороны и не очень-то понимал, отчего взъярились крючники. В агрономии он поднаторел неплохо, знал и еще кое-что, но организация забастовок была ему неведома. Не очень интересовало и то, почему уже три месяца в Самаре не прекращаются беспорядки. То завод Лебедева бастует, то сразу все типографии бросят работу, то железнодорожные мастерские станут, то прекратятся занятия в фельдшерской школе и в реальных училищах. Дошло даже до того, что темнота мужицкая, землячки его, на лесосплаве у Царевщины объявили забастовку! Слышать Евдоким, конечно, слышал, но увидел впервые только здесь.

Скандальничать крючники начали вчера утром, когда на пристань подали баржи под погрузку муки. Изголодавшаяся, пропившаяся за смутную долгую зиму нищая орда хлынула из ночлежек на берег в Щепновку. Подрядчики — тут как тут, стали, как всегда, набирать себе в артели тех, кто им по нраву или кто успел сунуть взятку. Наняли человек семьсот грузчиков, а более двух тысяч осталось без дела. Надежды на заработок рухнули, обиженные загудели, не спуская с работавших вожделенных взглядов, затем бросились бить их. Полетели камни. Погрузку барж пришлось спешно прекратить, склады замкнуть. Тысячная толпа с руганью и угрозами повалила от реки к зданию биржи и потребовала нанимать грузчиков поденно, а не постоянными артелями, чтобы всем перепала малая толика.

Казалось бы, какая для биржи разница? Поденно так поденно! Да куда там! Купчишки — с гонором, заартачились, не хочется, видите ли, самим возиться им с голытьбой, норовят спихнуть на откуп подрядчикам. А буйная толпа не унималась, росла. К полудню собралось тысячи две с половиной, того гляди биржу разнесут. Напуганным биржевикам ничего другого не оставалось, как кланяться губернатору, просить полицейских и казаков.

Когда часа через два толпа, растекаясь по улице, поползла вверх к губернаторскому дому искать справедливости, там стояли уже наготове войска с артиллерией. К дворцу крючников не подпустили, и они, наругавшись до седьмого пота, постепенно разошлись.

Сегодня крючники вели себя более организованно. Делегация чинно направилась к бирже, за ней в почтительном отдалении потянулась вся толпа.

Евдоким поглядел угрюмо им вслед, подумал: «Не пойду с ними. При такой бестолковщине скорее по шее заработаешь, чем на кус хлеба…» Побрел медленно по городу, читая от нечего делать на столбах объявления, где что продается, сообщение о том, что «всего несколько дней приехала хиромантица, имеющая много благодарственных писем, особа с интеллигентной семьи и с образованием», или что «летом, во время сильных жаров рекомендуется рюмочка С.-Рафаэльского вина на стакан чаю или воды, как освежающее и поддерживающее нормальное состояние желудка».

В животе Евдокима заурчало, он поморщился, плюнул и, поминая недобрым словом всю свою жизнь, свернул в безлюдный ранней весной Струковский сад.

Глава четвертая

За Волгой глухо бабахнуло.

Двое в черной лакированной коляске, мягко катившейся по асфальту Дворянской улицы, вздрогнули, головы их одновременно повернулись. Сквозь густые ветви кленов в Струковском саду ничего видно не было. Черноволосый с большим мясистым носом потемнел, тронул рукой ворот своего кителя, покосился на сидящего рядом пожилого в полицейской форме, спросил, морщась, точно отведал кислого:

— Не на меня ли они испытывают бомбу?

Тот, оторвав старческий подбородок от эфеса шашки, зажатой меж колен, встрепенулся, ответил поспешно:

— Сохрани бог, ваше превосходительство! Сохрани бог…

— Только и остается, что уповать на всевышнего, да… еще, пожалуй, ездить по городу в фаэтоне с полицмейстером… Уж в него-то террористы бомб не бросят… Еще бы! Что он им сделал плохого?

Дряблые щеки полицмейстера порозовели, он кашлянул, ответил с обидой:

— Ваше превосходительство, ведь кругом страх что творится! Убийства без конца, грабежи, аграрные насилья. Пугачевщина! Разинщина настоящая! Войска едва управляются, а что может полиция? И так разрывается на части.

— Разрываются пока что анархические бомбы! — стукнул тот со злостью здоровенным кулаком по крылу коляски. — Да! Причем убивают не полицейских, не жандармов, а таких лиц, что подумать страшно! Сипягина нет, Плеве… Двум министрам внутренних дел аминь сделали. Великий князь Сергей Александрович убит, губернатор Богданович убит, губернатор князь Оболенский — тоже. На каких сановников посягнули! Так чего уж говорить обо мне, всего лишь вице-губернаторе.

Полицмейстер покачал сокрушенно головой, снял фуражку с кокардой, прошелся платком по лысине.

— Ваша правда. Революционеры наглеют с каждым днем.

— А власти, то есть мы с вами, бездействуем! — перебил полицмейстера вице-губернатор Кондоиди. — Ничтожная группка терроризирует всю губернию, и ничего с ней сделать невозможно. Просто уму непостижимо. — Кондоиди помолчал, затем жестко отрубил: — Убивая нас, они дают нам право истреблять их!

Асфальт Дворянской улицы пересекла булыжная мостовая Алексеевской. Коляска затряслась. Справа под крутым спуском блеснула Волга, пегая от редких сине-зеленых льдин. Пахнуло сыроватым холодом: шел матерый камский лед.

На углу Струковского сада у входных ворот расположились в живописных позах какие-то субъекты. Один из них, остроносый, с черными разбегающимися глазами и кадыком, выпирающим из косоворотки малинового атласа, развалился на скамье, ноги в сапогах гармошкой — врозь. Остальные, одетые в черные рубахи и подпоясанные широченными по моде поясами, курили, откинувшись на спинку.

Когда коляска вице-губернатора поравнялась с молодцами, они переглянулись, но ни один из них не пошевелился, чтобы встать, поклониться или снять головной убор. А тот, что в малиновой косоворотке, заложив «ручки в брючки», пренебрежительно, как показалось Кондоиди, сплюнул на тротуар. Во всей его внешности просвечивало нахальство человека, знающего себе цену.

Кондоиди кивнул на компанию, сказал сквозь зубы:

— Щенки… Наследники его светлости князя Кропоткина…

— Галахи, ваше превосходительство. Тот, что в малиновой блузе, — некий Чеснок. Личность темная, революция — не его сфера. Это враг всякого порядка, стихия, так сказать…

— Революция и есть самый страшный беспорядок, — заметил Кондоиди поучительно. — Если не направить стихию в требуемые рамки, революционеры раскачают ее так, что кровь рекой польется. А не разумнее ли, пока такое не стряслось, нам самим посадить стихию на прикол. Каким образом? — усмехнулся Кондоиди сердито, одной щекой. — Уж вам-то и карты в руки.. Клин клином вышибают… — прошипел он, хотя мог бы и орать свободно, во всю глотку: сидящий впереди импозантный кучер был глух как пень. Вице-губернатор показал на компанию Чеснока: — Именно из таких головорезов и надо создавать боевые кулаки для борьбы с краснофлажниками. Когда ж еще, как не сейчас, применить в своей практике методы самих революционеров?

Полицмейстер покачал головой:

— Ваше превосходительство, ведь вам известно, чем кончился печальный эксперимент полковника Зубатова, прозябающего нынче в ссылке… Его рабочие общества…

— Я не имею в виду глупые зубатовские затеи. Дурак только пригревает змею за пазухой. И поделом ему. Не-ет… Должностному лицу необходимо всегда находиться в тени. Руководить действиями патриотов должны верные люди из низов.

— К сожалению, их у нас еще не так густо, — вздохнул полицмейстер. Кондоиди хмыкнул иронически:

— Правду говорят про вас, полицию, что вы плохо знаете положение и живете одной глупостью арестованных…

Полицмейстер потупился и стал торопливо объяснять:

— Надежные люди есть. Хотя бы те же приставы: Фролов, Сизаско, Балин. Собраны и подходящие силы. У Фролова — мясники с Троицкого рынка — народ грубый, но верный, только и ждут, чтоб душу отвести. Балин трудится среди крючников, но это братия ненадежная. Больше всех преуспевают околоточные Хохлов и Большунов в слободке Курмыш, там все притонодержатели и хозяева публичных домов в их руках, а ворье с Узенького и Песочного переулков послушны околоточному Днепровскому. Мельцер же набрал по Уральской улице таких, что любое дело спроворят, только укажи… Пристав Балин ежедневно в гостинице Наместникова принимает от подчиненных рапорты. Собрания проводятся в пивной на углу Сокольничьей и Полевой.

— Благодарю за столь исчерпывающую информацию. Хочу особо порекомендовать вам прекрасных патриотов — купцов Щеголева, Кикина и Соколова. Сведите их с приставом Балиным. Приближается пресловутое Первое мая, надо быть готовыми.

Кондоиди, все еще думая о Чесноке и компании, вздохнул:

«Как был прав Радецкий, сказав: пятнадцать дней террора — пятнадцать лет спокойствия. Дорогой ценой приходится расплачиваться за попустительство стоящих у кормила. Россия стала подобна морю взбаламученному. Порывы революционного ветра швыряют в него все новых и новых людей, которым хочется веселой и свободной от всяких ограничений жизни, всего того, что может удовлетворить их грубые инстинкты. Люди смелые, но невоспитанные, без каких-либо нравственных понятий, они становятся под знамя революции и нередко делаются вожаками таких же, как они сами, в корне развращенных людей».

Полицмейстер, словно догадываясь о мыслях вице-губернатора, сказал:

— Революционная пропаганда захватывает главным образом молодежь.

Кондоиди усмехнулся:

— Полицейская статистика несколько прихрамывает, но в данном случае вы правы. Апологеты революции объясняют это отзывчивостью на все хорошее, свойственной молодежи. И это отчасти верно. Мнимая красота и справедливость всяческих социальных построений могут загипнотизировать молодежь, но только образованную. Приписывать же интерес к отвлеченным идеям самарскому горчишнику или крючнику — это грубое заблуждение. Вот мы едем с вами в самую что называется клоаку. Едем из-за дурноголовых купчишек из биржевого комитета, которые сами виноваты в брожении крючников! Усмирить для начала следовало бы маклаков Батюшкова и Маркова да всю эту либеральную сволочь вроде присяжных поверенных Бострома и Гардина. Чтоб научились ценить самодержавную власть!

Кондоиди оглянулся назад, полусотня бородатых оренбургских казаков с нагайками следовала за коляской. Сытые кони екали селезенкой, легкий верховой ветер доносил запахи пыли и пота. Желтые лампасы на шароварах казаков поблескивали в лучах утреннего солнца.

Коляска вице-губернатора приближалась к площади перед биржей, когда делегаты крючников, посетив председателя комитета и не добившись удовлетворения своих требований, показались из парадного, где их ждали свои. Заодно они выволокли с собой и председателя биржевого комитета Батюшкова, тщедушного купца Маркова и нескольких попавших под горячую руку подрядчиков и тут же сообща принялись колотить их.

Ругань, свист, крик.

— Вали их разэтак!

— Бе-е-ей!

«Зря не ехал я медленней, — пожалел Кондоиди, — пусть бы этим либералишкам покрепче накостыляли… Но коль уж прибыл, надо принимать меры».

Полусотня казаков с гиком внезапно появилась со стороны Алексеевской площади, взяла в нагайки ватагу осатаневших крючников. Изрядно помятые купцы ударились обратно в здание биржи, как цыгане в шатер от дождя. Кондоиди довольно осклабился, отъехал чуть в сторону и принялся спокойно созерцать свалку, презрительно кося выпуклым глазом. Ноздри его толстого носа хищно раздувались.

Но вдруг он вспомнил глухой взрыв за Волгой и, невольно вобрав голову в плечи, подумал опасливо: «Поменьше следует мозолить глаза террористам, показываться на всяких усмирениях и беспорядках».

Тем временем топот ног, гам, истошные крики скатывались по спуску в Щепновку, мелькали дырявые зипуны под казачьими нагайками. Крючники искали спасения на берегу мачехи-Волги, вечно держащей их в рабстве и голоде.

Кондоиди зашел на биржу. Испуганные, взбудораженные чиновники и купцы принялись благодарить его за спасение, показали петицию, предъявленную грузчиками. Он прочитал, задумался: это уже не стихийное буйство, а организованное возмущение. Самим крючникам до этого не додуматься вовек, кто-то их надоумил, но кто? Если так дальше пойдет, то в городе по-настоящему запахнет порохом. И Кондоиди настойчиво посоветовал купцам уступить пока грузчикам по-хорошему, а там видно будет. Иначе ни губернатор, ни полиция не могут гарантировать сохранения имущества не только самим биржевикам, но и всем горожанам.

Купцы, возмущенные беспомощностью власти, сели писать жалобу в Петербург, а Кондоиди, позвав сотника, распорядился увести казаков в казарму, сам же направился обратно в канцелярию губернатора.

Крючники добились своего, биржевики отступили.

* * *

Евдоким, нанюхавшись пряных запахов, исходивших из открытых дверей «колониального магазина» Рухлова, приплелся в Струковский сад и плюхнулся на скамью. Посмотрел на мглистый берег Заволжья, поросший седыми вековыми осокорями и приземистым красноталом, повесил нос и затосковал. На сердце камень — не отвалишь. Попался на зуб беде, и пошла жевать. Сколько ни мозгуй, сколько ни вертись, а долю изменчивую, лихую, видать, не одолеть. Евдоким уныло сжал руками голову, смотреть ни на что не хотелось. Неподалеку за спиной его грохотали повозки, потягивало соблазнительным душком печеных пирогов. Слышно шарканье ног по тротуару, но в самом саду безлюдно. Только какой-то балбес долговязый все шатается по дорожке туда-сюда, кося глазом на сидящего одиноко Евдокима. Не иначе, назначил свиданье зазнобе на этой скамейке, а теперь мечется. Давай-давай! Посмотрим, какая к тебе краля заявится…

Впрочем, кажется, не барышню он ждет: вон к нему какой-то верзила подошел, болтая оживленно. Во-от! Ругаться начали. Идут вдоль аллеи. Напротив Евдокима остановились, смотрят на него, как бараны на новые ворота. Верзила переложил из правой руки в левую небольшой пакет, подступил ближе и вдруг спрашивает задиристо:

— Ты! Тебе чего здесь нужно? А ну марш отсюда, живо!

Евдоким оторопел от такого обращения. Его даже затрясло. «Что ж это творится? Кругом одни насилия, одни издевательства! Ну, уж нет! Насмерть буду стоять, а не уступлю!» Все обиды, что отслаивались час за часом на сердце, толкнулись ему в голову. Вскочил, примеряясь, как познатнее закатить верзиле по уху. Оглянулся. Вдали за оградой показалась черная коляска, запряженная серыми в яблоках лошадьми. Это был экипаж вице-губернатора, с которым Евдоким встретился час тому назад. Вдруг Евдоким чуть не взвыл от боли, из глаз брызнули слезы. Пальцы верзилы клещами держали его за нос и тянули вниз. Такого унижения Евдоким в жизни не испытывал. Он мотал головой и не мог вырваться. Наконец как-то изловчился, хватил обидчика кулаком в грудь. Пальцы верзилы разжались. Белый от ярости, Евдоким размахнулся и… опустил кулак: напротив живота его темнел кружок револьверного дула.

— Пшел! Живо! Не оборачивайся! — просипел верзила, озираясь кругом. В саду по-прежнему было пусто и тихо.

Евдоким стиснул кулаки так, что гляди — кровь брызнет из-под ногтей, ссутулился, зашаркал понуро к выходу. Его никто не подгонял, но с каждым шагом он шел все быстрей и быстрей. У ворот он почти бежал. И тут увидел еще одного долговязого типа. Что толкнуло к нему Евдокима — сказать трудно. Может, знакомая широкополая шляпа, закрывающая лицо, а может, его поведение — он украдкой посматривал из-за кирпичного столба ограды на улицу. Когда они оказались рядом, из-под широкополой шляпы выглянуло вороненое жало смит-и-вессона. Череп-Свиридов?!

— А-а! Опять ты? — прошептал Евдоким, выпучив дико глаза. И вдруг, подавшись вперед, нанес сокрушающий удар под шляпу. Череп коротко зевнул и — кулем на землю. Смит-и-вессон ударился о ствол и оглушительно бабахнул. Выстрел раздался, казалось, не в ушах, а в костях Евдокима. Он как чумной метнулся из ворот и чуть не угодил под копыта вице-губернаторского экипажа. Сумел все же как-то вывернуться, схватился за уздцы. Закричал:

— Стойте! Оттуда стреляют!

Кнут глухонемого кучера со свистом опустился, в глазах Евдокима потемнело. Взвыв от боли, бросил уздечку.

А по улице уже неслись тревожные свистки, крики. Евдокима ударили раз, другой, заломили за спину руки, потом отпустили. Набежала толпа. Красный запыхавшийся городовой протолкался к коляске, держа в одной руке широкополую шляпу, в другой — револьвер. Протянул их испуганному полицмейстеру.

— Ваше превосходительство, преступники скрылись…

Кондоиди, соскочив с коляски, стоял, сторожко водил туда-сюда мясистым носом. В руке его поблескивал никелированный браунинг. Измерил уничтожающим взглядом полицейских и их начальника, полез в коляску. Полицмейстер — за ним. Туда же посадили и Евдокима.

Через минуту он ехал на откидном сиденье напротив вице-губернатора и полицмейстера, сопровождаемых конной стражей. В этот момент Евдоким заметил в толпе знакомое квадратное лицо Чиляка и еще двоих однокурсников, громивших вчера училище. «А-а, и вы здесь, голубчики!» — подумал он мимолетно, не придавая значения встрече. Его привлекло к себе другое лицо. Привлекло и взволновало. Удлиненные по-татарски глаза горели нескрываемым восхищением, приоткрытые губы что-то шептали. Показалось — это вчерашняя ночная спутница Муза Кикина. Только сегодня она одета во все темное, ни дать ни взять черная головня, а наверху светятся два жарика — глаза.

Евдоким привстал даже, чтоб разглядеть ее получше, но не успел: немой кучер свистнул, и коляска понеслась. Кондоиди и полицмейстер держали револьверы на коленях, оглядывались по сторонам и милостиво расспрашивали Евдокима, кто он, откуда, хвалили за храбрость и самообладание. Тот, не зная, как выкрутиться, врал почем зря, что он-де безработный мастеровой, живет у тетки. Фамилию пришлось назвать свою. По правде говоря, язык не поворачивался: а вдруг они уже знают про Кинель? Колючий холодок шевельнулся в груди Евдокима. Дойдет до проверки, тогда — все, не выкрутиться ему по гроб жизни.

Бормоча нескладицу их превосходительствам, он поеживался, лихорадочно прикидывая, как бы удрать от конной оравы вооруженных полицейских.

Но переживания оказались напрасными: все повернулось так чудно, что самому не верилось. Вице-губернатор не только не взял его за холку, но щедро наградил, выдал собственноручно пятьдесят целковых. Полицмейстер тоже не поскупился, выложил три красненькие и настойчиво советовал явиться завтра к приставу Балину, он-де пристроит господина Шершнева к настоящему делу. Со стороны полицмейстера будет дана самая лестная рекомендация.

Евдоким, как на горячих угольях, шаркал ногой, кланялся, благодарил. Хоть багровый рубец на шее от кучерского кнута жгуче саднил, зато денег в кармане — что и не снилось. В самый раз повезло, а то двое суток с голоду в кулак трубил, все потроха, кажись, к хребту приросли.

Выбравшись наконец из губернского управления, он шастнул за угол, и ходу. А чтоб ноги носили, завернул-подкрепиться в трактир, который подальше от центра — на углу Сокольничьей и Полевой.

Глава пятая

Последняя неделя великого поста. Убоины или там солонины в трактире — и думать не моги! Однако другая снедь водилась изрядно. У внезапно разбогатевшего голодного Евдокима слюнки потекли, когда на полке буфета увидел он исполинскую пышную поджаристую кулебяку. А на стойке чего только не было! Глаза разбежались.

— Подавай все! — крикнул Евдоким нетерпеливо половому и показал на стойку.

Тот махнул перед его носом полотенцем и зачастил между столом и буфетом. Отчекрыжил кулебяки с пол-локтя, еще чего-то черного положил в тарелку, нацедил корчик квасу на запивку, расставил все перед Евдокимом. В тарелке оказалась икра. Не мешкая, Евдоким откромсал здоровенный кусок салфеточной осетровой, размазал черным бисером на ломте хлеба толщиной в три пальца, откусил — так и растаяло во рту. Вспомнил, как утром крючники надавали ему по шее за то, что погрыз ихней дохлой воблешки, и принялся за кулебяку. После стакана лютой монопольки да груздей соленых из Старорачейских лесов кулебяка с вязигой, молоками и кашей показалась еще смачнее. А тут уже щи несут с грибами, наваристые, парные, только жуй-глотай, нос не поднимай. Вскоре миска опросталась. «Эх, что едок порушил, да не скушал — то едоку покор…» — забалагурил Евдоким повеселев и доконал-таки знатную кулебяку. Завершил отменный обед гороховой лапшой и оладьями с медом и сладким киселем.

Наевшись до отвала, осовевший от обильной нелегкой пищи, он расплатился с половым, вышел из трактира, важно и лениво пошел вдоль ухабистой Сокольничьей улицы. Решил твердо: никуда пока что из Самары не подаваться, посмотреть, как дальше будет, а сейчас наведаться к тетке. Авось примет.

Вечерело. Из затаенных уголков, из задворков на улицу тянулись смрадные потеки жижи. Тетку Калерию-Холерию, как величал ее про себя Евдоким, он увидел издали. Как и следовало ожидать, она вертелась на крыльце барабоевского дома и трясла какие-то манатки. Неимоверно вздутая пазуха ее угрожающе колыхалась, ноги обуты в опорки, голые икры удивительной белизны сверкают. Встряхивая тряпье, она переговаривалась с кем-то одетым в черное длинное платье. Подойдя ближе, Евдоким узнал в женщине ту, на которую обратил внимание, сидя в коляске вице-губернатора. Тогда он принял ее за Музу Кикину, теперь же, присмотревшись, догадался, что это ее старшая сестра Анисья, муж которой погиб под Ляояном. Не сразу даже решишь, какая из сестер краше: обе как обточенные искусным мастером. Анисья в трауре, оттого и нарядилась галкой. Не красит ее черное, а все ж красива. До удара в сердце красива.

Увидела и Анисья Евдокима. Глазами друг на друга хлоп — лицо ее стало изумленно-радостным. Евдоким снял картуз, поклонился учтиво, поприветствовал свою тетку. Та бросила трясти отрепье, кинула уставшие руки на бедра-отвалы, улыбнулась так, точно кислицу раскусила.

— О! Евдонька! За каким лихом тебя принесло? — встретила она его со своим обычным гостеприимством.

— Да вот подумал: соскучилась по мне тетушка, дай заверну по дороге на часок, — ответил он ей, не смущаясь.

— На часок? — переспросила она недоверчиво.

— Ага…

— Что ж с тобой делать, заходи, коль так, в залу. А не хочешь — посиди на крылечке. Оно и лучше на воле — воздух!

Евдоким прыснул неслышно, покрутил головой.

— Сестра Калерия! — воскликнула Анисья возбужденно. — Это же он, тот самый человек, отвративший кровопролитие! — Это же про него я рассказывала сейчас! — И к Евдокиму — с восхищением: — Я видела все! Так поступить, так совершить… Вы… Вы… Настоящий рыцарь! Отважный, благородный! Вас могли убить, но вы бросились, чтоб спасти другого…

— Это все случайно, — перебил Евдоким ее излияния, густо краснея от удовольствия. Но она, словно не замечая его смущения, смотрела ему в лицо восторженно. А тетка Калерия, кося глазом то на племянника, то на соседку, соображала что-то. Вдруг выпрямилась, поклонилась с размаху Анисье в пояс и говорит:

— Радостные вести принесла ты, сестрица, перед великим праздником светлым. Возрадуйся, матушка Порфирия, владычица небесныя обители! — перекрестилась она истово и широко. — Это знамение, сестра Анисья, архистратигу Михаилу поведаю: исполняется тайное пророчество. В един день нонешний пришла благая весть о великой победе истинного учения християнского и племянник родный удостоился милости. Слава тебе, матушка Порфирия!

«Что за тарабарщину несет бестолковая баба? И какого черта она обрадовалась ни с того ни с сего? Небось взвоет, когда узнает, что натворил племянничек родный… Откуда она выкопала какую-то матушку Порфирию, владычицу небесную? Таких владычиц искони не бывало. Не иначе — ахинея сектантская. Неужто и красавицу Анисью, молодую вдовушку, втянули в мутный омут? Должно быть, так, раз одна другую сестрой величает. Это у них заведено. Но кой черт все же связал их в один пук?

Вдруг Евдокиму пришла рискованная мысль. Тетка плела что-то о тайном пророчестве, о каких-то благих вестях и зачем-то его, Евдокима, прилепила. Не удастся ли договориться с ней честь по чести? И он брякнул напрямик:

— Прихлопнули, тетя Каля, мое училище, видать, до осени. А мне надо бы пожить в Самаре хоть до пасхи, а там подберу службу по агрономии, в экономию куда-нибудь уеду. Полицмейстер окажет содействие. Обещал. Деньжата кой-какие у меня водятся. Так примете на квартиру?

Не слишком-то улыбалось тетке заполучить в квартиранты племянника. Раздумчиво вздохнула, затем вдруг, вспомнив, спросила:

— А пачпорт у тебя есть?

— Меня и так знает хорошо пристав господин Балин, — соврал Евдоким, не моргнув.

Имя пристава Балина произвело впечатление. Тетка, сморщив носик, помолчала.

— Молись, сестра Калерия! Бог сниспослал благо в час трудных испытаний, надоумил племянника твоего и помог ему совершить божье дело, предотвратить насилие… — произнесла Анисья поучительно, как старуха келейница, опустив голову. Но когда Евдоким перехватил ее взгляд, глаза смотрели тоскливо и страстно.

— Деньги буду платить за постой, коль надо, — сказал он, чтоб доконать скупердяйку Калерию. Та, поджав розовые девичьи губы, только передернула пышным плечом.

— Иди ужо в дом. Может, и вправду милостивый бог послал тебя в страстную седьмицу остановить смертоубийство великое. Иди.

Анисья попрощалась с Евдокимом за руку, а ему не руку, а всю ее захотелось вдруг схватить и стиснуть крепко. Смотрел ей вслед и пылко желал, чтобы она оглянулась. «Ну, оглянись же!» — просил он мысленно. И на самом деле, посреди улицы Анисья уронила зонтик. Тут же подняла его и как бы ненароком оглянулась. Глаз не видно, прикрыты веками, а тонкие ноздри нервно вздрагивают точь-в-точь как у ее сестры Музы.

Евдоким умылся во дворе под рукомойником, растерся вышитым — остаток от теткиного приданого — полотенцем. В знакомую горничку тетка принесла подушку и одеяло, постелила на топчане. Евдоким огляделся: в обстановке появились некоторые изменения. Вместо занимавшей весь угол божницы висела одна-единственная икона: изображение богородицы, какой Евдокиму, считавшему, что он знает толк в иконописи, еще видеть не приходилось. Он поднял руку, чтобы перекреститься по привычке, но только почесал лоб: икона почему-то не внушила ему доверия. Что на ней изображена матерь божья, можно судить по сиянию, нарисованному вокруг ее головы, но главного, присущего святым ликам, — благолепия и беспорядочности — заметно не было. Весьма пригожая, круглолицая и румяная молодка, казалось, вот-вот растянет губы в усмешке и озорно подмигнет. Евдоким — парень не из богомольных, но и он отвернулся подальше от греха: не совсем благочестивые мысли вызывала у него икона.

Однако, Калерия, видать, была иного мнения об образе, и племянник, чтоб ублажить ее, заговорил о вере и похвалил новую икону. Тетка так и расплылась от удовольствия — в точку попал. Еще больше забрало ее, когда Евдоким стал расспрашивать о сектантах, об обществе, к которому она принадлежит. Оказывается, есть такая секта иоанитов! Прежде их преследовали, но бог услышал их молитвы, пробил час! Теперь кончились гонения на братьев и сестер во Христе. Анисья от верных людей принесла радостную весть: написан высочайший указ о свободе вероисповеданий и в канун светлого Христова воскресения будет подписан самодержцем всероссийским.

— Дай бог здоровья и долгия леты помазаннику божию Николаю! Аллилуя, аллилуя! Радуйся, матушка Порфирия! — воскликнула тетка и брякнулась своим могучим телом ниц перед иконой пригожей богородицы. Половицы тяжко ухнули. Евдоким поскреб затылок, выругался про себя: «Все перепутала глупая тарахтелка. Иоаниты! Кой черт расплодил их в Самаре? Откуда взялся здесь орден иоанитов, мальтийских рыцарей-крестоносцев? И почему его должны запрещать, если иоаниты — католики? Э! В голове у Холерии ералаш, вот и несет чушь».

А она тем часом вскочила проворно с колен и ну нахваливать свою общину. Только среди избранников божьих познаша истину и научишася богоугодной жизни от пришедшего на землю Христа — батюшки отца Иоанна. Грешников в обществе — ни боже мой! Святые угодники, чистоты невинной праведники.

— Сердцем принимаю, Евдоня, истинное учение, а рассказать по-умному не умею. Ох-ох-ох! Дал бы бог тебе послушать архистратига Михаила, — качала тетка головой в блаженном восторге, сложив перед грудью молитвенно руки. Она так нахваливала свою веру, что Евдокима начало разбирать любопытство.

«Ну ладно — тетка. Что с нее взять? Забитая, измордованная душевно тридцатипятилетняя женщина. Не спасла ее церковь от распроклятой жизни, так она к иоанитам ударилась, не разбирая что к чему. Но Анисья!

Почему ее, молодую, пригожую, потянуло в это странное сборище? Неужели гибель мужа так потрясла ее? Не верится что-то… Ох, не верится! А между тем, есть же что-то общее, что объединяет этих совершенно разных во всем соседок! — прикидывал Евдоким в уме.

А тетка вдруг завернула такое, что он и рот разинул. Решила, видимо, не откладывая в долгий ящик, брать, как говорится, быка за рога. Рассудила логично: раз сам бог указал племяннику мудростью своей жизненный путь, то надо ковать железо, пока горячо. Поповщину по боку и переходить скорее в истинный толк. Евдоким попал на хорошую примету властям, а это что-то да значит! Тут и общине польза немалая может выпасть, да и самому Евдокиму в будущем.

Секта, слава богу и матушке Порфирии, не из бедных, от людей состоятельных — избранников божьих и сочувствующих — поступают богатые пожертвования. Всякую шушеру в общину не принимают, выбор ух какой строгий. Нищим старикам да старухам, нагрешившим за свою долгую жизнь, ходу нет. Что же касается Евдокима, то тетка не сомневается, что по ее прошению его примут. Уж она на коленях будет умолять архистратига батюшку Михаила. А коль удастся привести племянника к истинной богоугодной жизни, тогда она, Калерия, перепишет на него завещание и умрет со спокойной совестью.

Евдоким слушал, кивал головой и мял до хруста в скулах зевоту. Тетка заглядывала ему с надеждой в глаза, а он, устав до чертиков от всяческих передряг за двое суток, лениво думал: «Эге! Давай-давай! Посмотрим, как удастся тебе врюхать меня в такую штуку!..»

Но отказываться не отказывался, раз в постояльцы напросился к тетке. К тому же Анисья очень уж пришлась ему по душе. Да и он, видимо, не безразличен ей.

«Шершнев, — спрашивал он себя с жуткой серьезностью, — неужели это та самая любовь, которая приходит неожиданно и навсегда?» Эта мысль показалась ему напыщенной, а потому и не совсем правдоподобной. Впрочем, если это даже неправдоподобно — все равно хорошо.

Евдоким вздохнул, потянулся. Тетка, наконец, ушла, покачиваясь, к себе. Он разделся, лег на топчан, уставился на батальную картинку, тиснутую на картоне: бой Пересвета с Челубеем. Напротив нее в простенке висела другая, такая же красочная картина с изображением Ваньки Каина.

«А чем я не Ванька Каин? Анекдот!» — подумал Евдоким грустно и с тем уснул.

На другой день перед обедом неожиданно заявился околоточный Днепровский. Усы по пол-аршина, казацкие, прокуренные, сам крупный, с широким задом, под стать тетке Калерии. Пришел вместе с ней с базара. Снял высокую фуражку с бляхой, кивнул свысока Евдокиму, расстегнул по-домашнему воротник кителя.

— Жарынь… Аж сердце в бок стучит. Скрилез, должно быть…

«Угу, именно «скрилез»… — усмехнулся Евдоким про себя. — Такого колом не пришибешь… Любовник теткин, что ли? Гм… Свой, видать, человек здесь».

Околоточный посмотрел на него в упор, кашлянул и опять:

— Жары-ынь…

Сели обедать. Приходящая стряпуха — чистенькая, маленькая, остроносая, в пестрой кофте и юбке — внесла супник с похлебкой. Калерия усадила околоточного рядом с собой напротив Евдокима. Перекрестясь, принялись за еду. Днепровский щурился на Евдокима, и если бы тог умел получше разбираться в сложной гамме человеческих взглядов, то заметил бы, что щурился он не без зависти к спасителю самого вице-губернатора. Меж тем разговор тянулся о всяких житейских мелочах, о каких-то неизвестных Евдокиму людях, о дороговизне. Позвякивали ложки, поскрипывали стулья под могучими телами тетки и гостя. У обоих плотные двойные подбородки, мясистые пальцы, говор только разный: у тетки — растянутый, купеческий, а у околоточного — гавкающий.

С переменой блюд переменилось и содержание разговора.

— Бесчинство идет в губернии, ни полиция, ни стражники не могут справиться, — сообщил Днепровский. — Намедни в Кинеле училище разнесли в пух и прах, окаянные. Свои же стюденты. Кассу ограбили, надзирателя избили. Два десятка вооруженных разбойников, а что натворили! Пока полиция подоспела, их и след простыл.

Евдоким замер над тарелкой. Он чувствовал, как неудержимо краснеет весь от макушки до пят, мгновенная испарина выступила на лбу и на шее надувается крупная жила. Того гляди удар хватит. Стремительно запрыгали догадки: «Околоточный пришел меня арестовать, а до того решил помучить, проклятый». И тут же решение: «Убегу». Перестал есть — в горло ничего больше не лезло. Схватил кувшин с холодным квасом, выпил подряд два стакана. «Убегу в Жигули. В горы», — приготовился он.

Обед кончился, околоточный поблагодарил хозяйку, попрощался сердечно за руку с Евдокимом и ушел. Евдоким не знал, что и подумать. Он готов был расцеловать толсторожего околоточного. Славный любовник у тетки! Славный уж тем, что снял тяжкий гнет с сердца: убийства в Кинеле не было. Днепровский сказал «надзирателя избили», а это полбеды. Воспрянул духом Евдоким, даже есть захотел, хоть заново обедать садись. Подмигнул остроносенькой пестрой стряпухе, но та — ноль внимания. Ушла на кухню с грязной посудой, а тетка и говорит:

— Ты бы, Евдоня, погодил искать себе службу в экономиях… В уездах, говорят, такое творится, что не приведи господь. Мужики бунтуют, на той неделе спалили имение графа Орлова-Давыдова. Страсть что делают! А ты молодой, горячий, мало ли что! Поживи пока у тетки, даст бог и вдвоем прокормимся.

Чего-чего, а такой жертвы Евдоким от нее не ожидал. Он даже умилился, растрогался чуть не до слез. Чмокнул тетку в горячую щеку, пахнувшую земляничным кремом, закружил ее по комнате. Хоть и потрескивали под ней половицы, но легка была Калерия на ногу, с девичьих лет легка и ловка была. Плясала так лихо, что поджилки дрожали и пальцы гармонистов едва поспевали по кнопкам прыгать. Сейчас она кокетливо оттолкнула племянника.

— Окстись, сумасшедший, грех-то какой! Великий пост, а он…

Евдоким вышел во двор, в сад. Радостное чувство избавления от беды не покидало, хотелось что-то делать, двигаться, работать. Он нашел в углу под сарайчиком заржавевшую лопату, принялся старательно окапывать яблони, собрал сухие сучья, прошлогодние листья, поджег. Закурился вкусный горьковатый дымок. Над головой задавали трели скворцы. Во двор заглянула тетка с тряпкой в руке, полюбовалась, как трудится племянник, сказала:

— Тут прибегал мальчик от Тихоногова, говорил — хозяин наказывал тебе зайти вечерком к нему, покалякать чтой-то…

— А кто он, Тихоногов?

— Тю! Тихоногова не знаешь?.. Хозяин пивной, что на углу Сокольничьей и Полевой… Почтенный человек, голова!

— Гм… А откуда он меня знает?

— Да, видать, уж знает откуда-то… Земля слухом полнится. Теперь тебя вся Самара будет знать, — заключила тетка с гордостью.

Евдоким поморщился…

…В дверях пивной стоял какой-то лохматый дылда и внимательно вглядывался в лица заходящих. Евдоким сказал, что идет к хозяину по приглашению. Пропустил. Внутри не протолкаться. Шумно, душно, накурено, но пьяных в стельку почему-то нет. Питухи, видать, собрались солидные. Столы уставлены пивными кружками, тарелками с соленым горохом, с черными сухариками, бутылками с монополькой. Какой-то чиновник в расстегнутом сюртучке вытаскивал то и дело длинный нос из кружки и рассказывал очередной анекдот. В самых похабных местах закатывал по-куриному глазки и чмокал. Слушатели ржали от восторга, требовали повторить. Через стол — другая компания. Скуластый, со щетинистыми черными усами мрачно сетовал на то, что в Самаре-де евреев — раз-два и обчелся. Вообще в таком богопроклятом городе никакая порядочная скотина жить не станет.

— А ты сократись… — советовал ему глубокомысленно сосед, покачиваясь взад-вперед на скамье.

— Ыр-рюнда!.. Я грю, ы-ррюнда! — рычал одно и то же лопоухий с голой, точно бычий пузырь, головой.

Евдоким спросил хозяина, подошел к нему, поздоровался, назвал себя. Тот оглядел его с ног до головы и, очевидно, остался доволен. Ничего не сказал, кивнул на свободный стул. Тут же перед Евдокимом появилась кружка с пивом. Отхлебнул, пригляделся к посетителям. Видно, здесь все завсегдатаи, знают друг друга, потому что перебрасываются словами из конца в конец зала. Какой-то господин мещанского вида, хлебнув из стакана «прозрачной», пошевелил кустистыми бровями, крикнул зычно:

— А ну, ша!

— Ы-ыр-р-рюнда! — промычал лопоухий, вставая. Но его дернули за полу, и он упал обратно на скамью. Густой гомон помалу сник. Поднялся господин мещанского вида. Опершись руками на голую столешницу, заявил, что хочет держать речь. Хозяин Тихоногов шепнул половому, и тот запер дверь на крюк.

Оратор заговорил о войне. Сперва довольно складно изложил положение дел на Дальнем Востоке, описал боевые действия, затем, сделав паузу, грохнул кулаком по столу.

— Братцы! — воскликнул он. — Не страшен нам внешний враг, которого русская баба двенадцать штук разом в плен заберет! Страшен внутренний враг, который лживыми и льстивыми речами завлекает слабых духом людей в свои гнусные сети и тащит их к погибели. Это — враг хитрый и опасный, но не нам, истинно русским християнам, бояться его!

— Ы-ы-р-рюнда! — буркнул сонно лопоухий.

— Агитаторы-стюденты да забастовщики подкуплены врагами нашими — японцами. Если вам встретится такой, хватайте его и тащите к начальству, а там с ним расправятся!

«Правильно! Пора расправиться с Череп-Свиридовым и его бандой», — подумал Евдоким.

— Это они, социялисты, агитаторы обманули рабочих и батюшку государя в Петербурге девятого января! — взвился оратор, войдя в раж. — Это внутренние враги стюденты-антиллигенты, разэтак их в печенку, переодевались в одежду простых рабочих, вели их под выстрелы, а сами прятались!

Евдоким поморщился: чего врет? При чем тут переодевания? Народ не на маскарад шел, он шел подавать царю петицию!

— Милостивый государь! — перебил Евдоким завзятого оратора. — Вы что-то путаете… Рабочих вел священник Гапон, то всем известно. Было мирное шествие. Как делают это везде за границей умные нации, — продолжал он упрямо, хотя видел, что головы всех повернулись к нему далеко не дружелюбно.

Рассерженный оратор удивленно вскинул кустистые брови, развел руками, как бы говоря: вы слышали такое? Тихоногов покосился недовольно на Евдокима. Кто-то крикнул с угрозой:

— Братцы православные! Дык он же против русских!

— Нет, я не против… Я себе измены не позволю. Но нужно говорить по совести, а не то, чего не было.

— А-а! Не было? Не было? — загудел пьяно зал.

— Ы-ы-р-рюнда!

— Позвольте, господа! — подал голос появившийся невесть откуда худощавый благообразный блондин с бородкой клинышком и с большими грустными глазами. — Позвольте, господа, — повторил он, подняв успокаивающе тонкую длинную ладонь. — Молодой человек, — указал он на Евдокима, — искренне жаждет правды, и он безусловно прав.

По залу прокатился недовольный ропот. Евдоким обрадовался: хорошо, когда в критический момент встретишь неожиданно единомышленника.

— Хлеб-соль кушай, а правду слушай, — продолжал тот. — Извольте же выслушать правду, свежую правду, которую я видел лично несколько дней тому назад. А видел и пережил я такое, что потрясет до глубины души и возмутит всякого честного патриота. Я вернулся из прекрасного южного города Одессы. На мой вкус, это лучший город России, но когда я приехал туда и вышел на улицу, то почувствовал себя, к сожалению, не в России. Кругом черномазые физиономии, еврейский гвалт, все куда-то бегут, суетятся, кричат. По улицам то и дело проезжают длинные телеги с бритыми лоснящимися немецкими мордами. Смотришь вокруг и диву даешься: как могло случиться, что русская народность в России вдруг затерялась? А ведь Одессу создали русские, на русских костях, за счет русского народа и казны. А на деле выходит, что этот благодатный край принадлежит кому угодно: грекам, болгарам, немцам, а главным образом — евреям.

В Одессе, господа, революция восторжествовала окончательно. Еврейская наглость, так пышно расцветающая при безнаказанности, дает себя знать на каждом шагу. Совершенно невозможно, например, купить в городе газеты благонамеренного направления. Когда я спросил в уличном киоске «Новое время» и «Московские ведомости», мне ответили на это дерзкой грубостью, а прохожие принялись тыкать на меня пальцем и высмеивать. Мне рассказал товарищ, что в одно прекрасное утро толпа расхрабрившихся евреев осадила все киоски, захватила уличных продавцов на глазах полиции и безнаказанно разорвала все номера газет. И это повторялось до полного исчезновения правительственной печати. На улицах среди белого дня евреи расстреливали русских рабочих. Я видел это своими глазами с балкона дома земского начальника Колобова. О самих возмутительных манифестациях и говорить нечего. Вот такая, господа, правда. Теперь вы видите, молодой человек, во что вырождается русская революция? В полное порабощение всего русского, независимо от политических воззрений, в торжество иудаизма. А трусливая интеллигенция поступает, конечно, в услужение революционерам и гнусно холопствует, опасаясь прослыть антисемитской и недостаточно либеральной. Это на Черном море.

А у нас, в Самаре, разве не к этому идет? Манифестации, забастовки без цели и ума, а позавчера так было даже покушение на самого вице-губернатора Кондоиди! Вот до чего уже дошло. Но милостив бог — все обошлось благополучно.

— А вот человек, кого послала сила небесная, не позволил свершиться злодеянию! — произнес хозяин Тихоногов особым, торжественным голосом и указал на Евдокима.

Стало враз тихо до невероятия. И вдруг вся полупьяная пивная победно взревела, заклокотала.

— Качать молодца, качать! — взвились из-за стола, наступая на Евдокима.

— Ы-ы-рюнда!

Евдоким отмахивался, но его схватили азартно за руки, за ноги, подкинули к засиженному мухами потолку раз, другой, третий. Зазвенели-посыпались осколки упавшей кружки. Евдоким встал на ноги, поправил на себе одежду. «Сладка слава… — подумал он, отдуваясь, — да только не сыграть бы из-за нее в ящик…»

Шум и гам, одобрительные возгласы — все помалу угомонилось. Половой собирал из-под ног осколки. Благообразный худощавый оратор заговорил опять, странно расширяя зрачки и тряся русым клинышком бородки.

— Господа, через неделю светлое воскресение Христово, и вот кощунственное совладение: на пасху приходится так называемый праздник — Первое мая. Народ православный, не допустим кощунства! Не позволим крамольных речей и сборищ!

Громыхнули стулья, взметнулись над головами кулаки.

— Бить христопродавцев! — крикнул кто-то с хищным крючковатым носом, одетый в малинового атласа рубаху.

— Верна, Чеснок! Бить жидов и антиллигентов!

— Айда, сочтемся за все!

В помещении было так накурено, что уж и свету не стало видно. Шум не прекращался. Тихоногов, поманив к себе Евдокима, отвел в сторону, спросил:

— Ну как, смекаешь, мир какой? Орлы! — и безо всякого перехода: — в стражники хошь?

Евдоким похлопал глазами.

— В рекруты не попадешь, — пояснил Тихоногов. — Три месяца обучения на казенном провианте. Сапоги дают, полушубок романовский, а там — живи, радуйся… Записывайся, не думай. Орлы-то эти — так, шваль, а ты… Эх, дал бы мне бог сына!.. И-и! Послушай доброго совета, поступай в стражники — озолотишься!

В пивной стало потише, среди неразберихи речей особо скрипуче прозвучал чей-то озабоченный голос:

— А где ж узять тех евреев, аль, скажем, стюдентов? В Самаре о них чтой-то не слыхать…

— Дурак! А краснофлажники? А гимназисты?

— Дык гимназисты — молокососы..

— Ы-ы-р-рюнда! Все сволочи.

Глава шестая

Без фуражки, в распахнутой рубахе Евдоким чинил во дворе ступеньку лестницы. Русые волосы, влажные на висках, сбились в буйные кудри. Брязгнула щеколда, и в калитке неожиданно появилась Муза. Евдоким застегнул воротник, бросил молоток, подошел к ней, поклонился. Она на приветствие не ответила. Уголки ее губ, полных и маленьких, опущены. Скользнула по Евдокиму уничтожающим взглядом, сказала низким дрожащим голосом:

— Я вас презираю! — и ноздри порозовевшего носика затрепетали.

— Боже мой! За что? — воскликнул Евдоким с предельным изумлением. — Чем я перед вами провинился?

— Не стройте из себя наивного ребенка. Спаситель вице-губернатора — черносотенца…

— Во-он оно что! А какой, спросить вас, был бы толк, если б ему аминь сделали? Ведь вы, кажется, за свободу, равенство, братство, а жаждете крови? — спросил он насмешливо.

Муза смотрела на него исподлобья, руки нервно комкали кружевной батистовый платочек. Сказала холодно, с презрением:

— У вас… У вас жандармская душонка!

— Фью-ю! Вот как! — прищурился Евдоким, бледнея от оскорбления. В нем все взбунтовало. Надо бы объяснить ей, что это неправда, что она заблуждается, но как убедить такую… Где-то в глубине существа он ощущал справедливость осуждения, но разум, отягченный множеством всяческих извиняющих и объясняющих напластований, восставал. То, что произошло, он сделал ненарочно, просто его довели до исступления. Все случилось неожиданно, под влиянием лютой ненависти к Череп-Свиридову, ко всей эсеровской банде: они унизили, запутали, чуть не погубили его. Он не хотел вмешиваться в политические баталии — его вынудили под дулом револьвера. И вот теперь слышит решительное и непреклонное:

— Я вас больше не знаю!

Муза произнесла это так сурово, а в глазах ее было столько негодования, что Евдоким так и не нашелся что ответить. Вместо него неожиданно ответила Анисья, возникшая в открытой калитке. Она, видимо, следила за сестрой, подошла незаметно и слышала все. Ударила зонтиком по штакетнику, вскрикнула сердито:

— Как ты смеешь так разговаривать, дрянная девчонка! И как ты попала сюда, бесстыжая? Сейчас же марш домой! — топнула она каблуком. — Не то скажу отцу, он тебе пропишет!

Муза густо покраснела, губы скривились в деланной надменной усмешке. Покачала головой, отягченной толстой косой, сделала насмешливо реверанс, с демонстративной медлительностью повернулась и, слегка прихрамывая, ушла со двора.

— Что здесь случилось? — спросила, щурясь пристально, Анисья. В ее голосе Евдоким уловил нотки ревности и обрадовался так, словно ему открылась бог весть какая добродетель. Ответил с усмешкой:

— Небольшое недоразумение на политической почве…

Анисья недоверчиво промолчала.

— Заходите, пожалуйста, в дом.

— А Калерия Никодимовна где?

— Скоро явится. Прошу.

Анисья помедлила, чертя кончиком зонта по земле, затем решительно вошла в дом, села на топчан. На ней черное закрытое платье без отделки и кружев — совсем гладкое, но тем целомудренней, казалось, прилегало оно к телу. В своем вдовьем наряде молодая женщина вызывала жалость и сострадание и еще что-то хорошее, отчего сердце моментами начинало торопливо колотиться. Евдоким смотрел сверху на ее стройную спину, покатые плечи, круглые колени, обтянутые туго юбкой, и Анисья, чувствуя это, подняла оживленное лицо. Евдокиму вспомнилась встреча у крыльца тетки Калерии после происшествия с вице-губернатором, восхищение Анисьи, и то, что эта таинственная и привлекательная женщина явно интересуется им, простым парнем, придавало смелости. Он присел рядом, положил ей руку на плечо. Вдруг хлопнула дверь, Анисья вздрогнула.

— Тетка пришла, — успокоил ее Евдоким, а она схватила порывисто его руку и вдруг поцеловала.

— Рыцарь!.. — прошептала страстно, с каким-то рабским самоунижением.

Евдоким отшатнулся растерянно. Анисья подняла на него глаза, посмотрела с ожиданием и укором — у богородицы на иконе точно такой же взгляд, только жарки в зрачках приглушены дымкой, не то тенью, потому и кажется он загадочным, сулящим неземное, и вместе с тем насмешливым.

…На второй день пасхи тетка Калерия отсыпалась после трудов каторжных. Начиная с четверга они с кухаркой вставали с петухами, когда еще, как говорят, ворон крыла в реке не обмочил, умывались с серебра — бросали в ведро с водой серебряный рубль, чтоб вечно быть молодыми и красивыми, после чего начиналась толкотня, гряканье-бряканье — шла яростная предпраздничная уборка дома. Глядя на них, Евдоким давился от смеха: чистюля Калерия вытащила на свет божий целую охапку тряпья, которое, должно быть, вытряхивала весь год, привесила на каждую тряпку бирку: для вытирания окон, столешниц, ножек столов, кухонных полок, посуды и разной утвари и ходила следом за кухаркой, чтобы та использовала тряпки неукоснительно по назначению. Пестрая стряпушка, мелькая голыми пятками, носилась по дому, обвешанная разноцветным лоскутьем, словно дикарь на ритуальных танцах…

Под вечер Евдоким вышел на улицу, потоптался у ворот, пощелкал от скуки семечек. Дом Кикиных, спрятавшийся за забором, точно в засаде, казался безмолвным. Никто оттуда не показывался, никто в него не заходил, даже прислуга торопливо убежала куда-то, спустив с цепи лютого пса и заперев ворота аршинным ключом. Евдоким сидел на ступеньке крыльца, поставив локти на колени, и думал про японскую войну. «Наступило затишье. Видать, струхнули япошки, что эскадра Рожественского на подходе, приникли. Где только эскадра та, ни черта неизвестно. «Самарская газета» пишет, что период русских неудач кончился. Может, на самом деле, не врут? Дай-то бог!»

За спиной Евдокима тяжело скрипнули ступени, появилась расфуфыренная Калерия. Бережевое платье лилового цвета с дорогими валансьенскими кружевами, на ногах черные полусапожки, пышные плечи покрыты персидской шалью.

— Проводил бы, кавалер, тетушку родную прогуляться. На людей посмотреть и себя показать, — сказала она жеманясь. — Аль, может, стыдно со старухой-то?

Евдоким бросил последний унылый взгляд на кикинский дом, возразил сдержанно:

— Что вы, тетя! Были бы все старухи такими, то и умирать не надо… — и взял ее неумело под руку.

— Эх, ты! Жених… Тебе не с дамой… Собак бы шугать! Разве ж так кавалер даму держит?

Она тут же показала, как надо. И потащился Евдоким с теткой по городу делать променад. Солнце свернуло к закату, и крест на соборе ослепительно сверкал. Мощные голоса пасхального благовеста неслись радостным перезвоном со всех концов города, призывно-весело плыли в чистом небе. На улицах, во дворах — свой трезвон. Чем ближе к центру, тем шумнее, тем люднее. Пиликают гармошки с колокольцами, пьяные, горланя что-то, тащатся вкривь и вкось по улицам. Там — пляшут прямо в пыли на мостовой мужики, тяжело гоцая сапогами. Вертятся и скачут, как шальные, тощие старухи. Какой-то слободской в дырявом кафтане так накуликался, что увяз по пояс меж досок поломанного забора, повис да и уснул так. Зычный храп его раздавался за квартал. Другой развалился поперек тротуара носом в землю и костерил Иисуса Христа, чье воскресенье столь знатно отпраздновал… Самара, раздувшись от вина и жирной пищи, едва ворочала языком. Бездельный люд гулял в Струковском саду, покрытом зеленоватой дымкой едва распустившихся листьев, шатался гуртами по неровному берегу Волги. С верховьев все прибывала и прибывала полая вода, несла бревна, мусор, коряги. Солнце опускалось к мутной кромке заречных лесов. Сегодня оно почему-то долго не пряталось, умащивалось, словно курица на насесте. Закат рдел в полнеба, и Волга, окрашенная закатом, по-праздничному удивительно хорошела.

Евдоким мялся всю дорогу, пока, наконец, осмелился спросить тетку, почему уже двое суток не видно соседки Анисьи. Тетка проводила взглядом десятка полтора ошалевших уток, неведомо зачем залетевших в город, покосилась лукаво на племянника, сказала, что сестра Анисья гуляет в гостях у родственников.

— А ты, никак, соскучился? — спросила она, быстро и зорко взглянув на Евдокима.

Он не ответил, повернулся к реке. Там, внизу, близко к берегу едва ползла против течения большая неуклюжая завозня, полная народа. Четыре пары весел шлепали по воде, и слышна была негромкая тягучая песня — тоскливая, как погудка необоримых несчастий и душевных невзгод.

Тетка, как видно, была в отличном расположении духа, тронула Евдокима за руку, сказала доверительно:

— А я ведь отцу-архистратигу Михаилу говорила о тебе. Уж так просила, так просила за племянника родного. Слава богу, упросила-таки: община избранников божьих примет тебя в свое стадо. Сегодня как раз моление великое, пойдешь? — заглянула она искательно в глаза Евдокима.

Задушевность разговора, желание тетки сделать для него наивысшее, как она считала, благо, тронули его. «А, черт с ними, схожу разок, посмотрю, что там за избранники такие…» Само собой разумеется, интересовали его не «избранники»: хотелось поскорее увидать Анисью, и он спросил, смущаясь, будет ли и она на молении.

— Погоди, авось увидишь, — ответила тетка с неожиданно ревнивой, не то завистливой ноткой в голосе.

— Ладно, пошли, — сказал Евдоким решительно.

— Слава те господи! — перекрестилась Калерия, устремив очи к небу. — Радуюсь я на тебя, Евдоня, как глаза на радугу. Ты вступаешь на истинную божью стезю…

Без меры благосклонная сегодня, тетка позвала извозчика. Взобрались на дрожки, покатили к вокзалу. Уж совсем смеркалось, когда они, отпустив извозчика, пошли пешком какими-то переулками в сторону Самарки.

Молельным домом иоанитов оказался большой двухэтажный особняк, огороженный глухим забором. У калитки тетка предупредила Евдокима, что при входе с него причитаются деньги.

— Сколько?

— Заплатишь брату казначею четвертную, и, пожалуй, хватит.

Евдоким крякнул.

«Грабеж среди бела дня! Хоть бы Анисья пришла…» — подумал он уныло, отсчитывая половину своих наличных.

Увы! Анисьи среди присутствующих не оказалось. Два здоровенных «брата» — Евдокиму показалось, что он встречал их в пивной на углу Сокольничьей и Полевой, — проверив купюры на свет, открыли дверь в просторную горницу. Вошел, снял картуз, поклонился братьям и сестрам. Сестер было больше. Вдоль стен сидели и стояли человек тридцать-сорок, ожидая начала радения. Среди них немало молодых смазливых лиц, плутовато играющих глазами, бесцеремонно оглядывающих вошедшего Евдокима.

Калерия, оставив племянника у двери, пошла кругом, целуясь со всеми по очереди и что-то шепча. В горнице стоял приглушенный гомон. Густо пахло духовитой травой и тающим воском свечей. В углу висела икона-портрет: лжебогородица, похожая на ту, что у тетки дома. Кругом все чинно и благопристойно, говор полушепотом, елейные голоса исполнены смирения. Архистратиг Михаил еще не появлялся. Но вот распахнулась дверь из соседней комнаты и вошел сам «начальник небесных сил», архистратиг в облачении, напоминающем архиерейский саккос[3]. Мужик дюжий, плечистый, лет сорока — сорока пяти. Рыжая пышная борода тщательно подстрижена, нос чуть приплюснут, глаза сумеречные, со слезой.

Все встали, поклонились ему в пояс. Он поднял вверх белые руки с длинными апостольскими пальцами, благословил свою паству, кратко призвал к молитве. Голосом властным и звучным возгласил акафист богородице. «Ты сохранила девство в рождении, ты не оставила мира по успении своем, через тебя бог снизошел на землю, чтобы через тебя люди удостоились восходить к нему. Ты спасаешь и милуешь всех притекающих под твой материнский покров, все твои прошения за грешных исполняются богом».

И тут смиренники божьи подхватили лихо и громко кощунственную вставку в псалом: «Радуйся матушка Порфирия! Радуйся матушка Порфирия!» И так несколько раз.

«Ишь ты, жучки, — подумал насмешливо Евдоким, — подыскали себе ходатайку перед богом по своим делишкам… Ну-ну!»

«И мы прославляем тебя, истинную богородицу, честнейшую херувимов, без нарушения девства, родившую сына божия», — продолжал архистратиг и без лишних затей заявил категорически, что-де только они, иоаниты, являются избранниками божьими и после успения богородицы им надлежит жить по собственной воле.

Не затягивая церемонии, он указал на висевшую в углу икону богоматери, похожей на Анисью, и все по этой команде пали ниц. Потом стали подходить по очереди к архистратигу и просить у него благословения и разрешения на устройство какой-то вечери любви. Он давал благословение, ему целовали руку. Подошел и Евдоким, подталкиваемый энергично теткой, приложился по примеру остальных, подумал: «Однако силен «начальник небесных сил»: ручища саданет — и дух вон!» А тот задержал на нем внимательный просветленный взгляд и, ничего не молвив, отпустил.

Настроение у присутствующих заметно пошло вверх. Двое-трое удалились из молельной, большинство же, разговаривая и радуясь, перешло в соседнюю комнату, где был уже накрыт стол. Евдокиму досталось место на углу, в самом конце у двери. Возле него примостилась краснощекая «сестра» лет двадцати пяти в платье с воротником под самые уши. Груди у нее маленькие, носик едва приметный. Растопырив колени, она пучила глаза на Евдокима, а сама переговаривалась через стол с «сестрой» Меланьей. Та сидела прямо, опустив глаза. Темные широкие брови сдвинуты, в уголках рта и около глаз морщинки усталости. Руки лежат на краю стола, видны пальцы в розовых и коричневых точках, видать, исколоты иглой. Другие «сестры» и «братья» теснились по обе стороны стола, архистратиг восседал во главе. Он снял саккос, остался в шелковой кремовой рубашке и вполне сошел бы за кряжистого кузнеца, если бы руки не были так белы и пальцы то и дело не складывались в апостольское троеперстие. Глаза его потеряли слезу, стали в тени бровей темно-серебристыми. «Сестры» так и жгли, так и жгли его взглядами, из кожи лезли, чтобы обратить на себя внимание.

А на столе чего только нет! И жареное, и пареное, и печеное, и соления, и мочения, а бутылок всех форм и размеров — не меньше, чем в магазине Рухлова. А уж яблоки! Будто только что сняты с веток. На огромном блюде рылом прямо к Евдокиму возвышалась свиная голова, нафаршированная чем-то неведомым. Вдоль всего стола маячили пирамиды пирогов, мерцал блестящими срезами холодец, прозрачно-розовая семга, белужий бок сами просились в рот.

«Неужели все это слопают?» — подумал недоверчиво Евдоким и поискал глазами свою тетку. Она сидела возле архистратига и оживленно разговаривала с ним.

Началась трапеза. Архистратиг всполоснул молодецки горло осьмухой монопольки, сморщился, перекрестился, и кругом забулькало-запенилось, весело и торопливо заходили челюсти, стало сразу оживленней и как-то свободней. Еще четверть часа — и оживление перешло в галдеж, понеслись прибаски, вранье, хохотня. Позабыв святые речи, смиренники судачили кто о чем. Охмелевшая «сестра» Меланья, откусив яблоко, совала его Евдокиму с неумеренной настойчивостью, приговаривая:

— Ах, как сладко! Ах, как сладко! Это райские яблочки, нам матушка Порфирия с неба прислала…

И лезла через стол целоваться.

Тоскливо-страстные голоса затянули на мотив «В низенькой светелке…» псалом в честь все той же матушки Порфирии, а на другом конце кого-то уже материли сгоряча — сектанты расходились не на шутку.

Но тут раздался властный глас: «Цыц!». И враз стало тихо. Так тихо, что казалось, дышать все перестали. Подобострастные лица повернулись к повелителю.

— Молчать, пока не выгнал взашей! — повторил он негромко, голосом, в котором, как и в глазах архистратига, серебро исчезло начисто. — Я собрал вас по воле, ниспосланной свыше, в святую общину, а вы, черные грешники, опять раскудахтались? Не допущу!

— Слава тебе, батюшка наш! — заорали «братья» и «сестры».

Евдоким, поужинав плотно — не зря же платил четвертную, — поглядывал по сторонам, прикидывая, как бы улизнуть незаметно.

— Батюшка наш! Батюшка наш! — вскричали вдруг свежие толстые бабехи с теткой Калерией во главе. — Алкаем зреть утехи Михаила-архангела в раю!

— Алкаем! Алкаем!

Архистратиг, словно того только ожидая, встал, развернув широкие плечи, стряхнул с бороды крошки и милостиво изрек:

— Да будет так. Приготовьте зало для действа.

Тут же несколько женщин вскочили проворно из-за стола и удалились. Поднялись и остальные. Молодые сестры, прихорашиваясь, впились в архистратига жадными глазами, но он прошел мимо, не удостоив взглядом ни одну.

— Что это будет? — спросил Евдоким сизолицего соседа по столу. Тот усмехнулся загадочно, потирая руки, а плоскогрудая «сестрица» с воротником под шею, сцепив мученически пальцы, вздохнула.

Тем часом в самую просторную горницу натащили горшков с цветами и пальму в кадке, расставили все это посредине. Огонь в большой керосиновой лампе наполовину приопустили, стало полутемно, однако доступно для созерцания. Возбужденные сектанты, толкаясь, повалили в горницу и молча стали вдоль стен.

Вдруг, словно по команде, все начали слегка раскачиваться и невнятно голосить. Странный вой, монотонный и унылый, постепенно усиливался, становился живее, громче, качание ускорялось. Глаза молящихся стали туманиться. Люди как бы уходили мыслями и чувствами от всего окружающего. В желтых сумерках, царящих в помещении, было видно, как побледнели их лица.

Неожиданно распахнулась какая-то дверь, и в горницу боком медленно вплыла женщина. Евдоким ахнул: обнаженное молодое тело, как свежие лепестки цветущих яблонь в саду тетки Калерии, сияло, распущенные светлые волосы закрывали лицо и напоминали пушистые гроздья заалевшего по осени хмеля. Появление ее было неожиданно и таинственно. Она постояла неподвижно и смиренно, видимо, для того, чтобы дать возможность окружающим по достоинству оценить очарование молодости, исходившее от нее, затем взмахнула легонько рукой с пальмовой веткой, откинула назад густую гриву, повернулась в сторону, где, зажатый в темном углу, столбенел, затаив дыхание, Евдоким.

Тусклый свет лампы упал на ее лицо, и Евдокима качнуло: по ту сторону «райских растений», вознеся кротко очи горе́, стояла…

— Анисья! — вскричал Евдоким дико и схватился за горло.

— Матушка Порфирия! — заглушили его ликующие возгласы.

В голове Евдокима вдруг тяжко заломило, все вокруг исказилось. Он смотрел на Анисью с ужасом, чувствуя, как меловая бледность расползается по его лицу.

— Михаил-архангел! — завопили бесновато избранники божьи с бескровными от возбуждения лицами. Хор замычал что-то новое, и в дверях появилась фигура босиком в белом прозрачном балахоне, похожем на широкий плащ. Это был сам архистратиг, стройный, плотный, с вьющимися волосами и красиво подстриженной бородой. Он степенно шел вслед за «Порфирией», держа в правой руке кадильницу с чем-то одуряюще ароматным. «Порфирия» одной рукой обмахивала зрителей веткой, другой поглаживала себя по бедрам, по груди, по животу. По мере обхода райских растений и созерцания таинственной фигуры женщины «архангел» начал входить в религиозный экстаз. Кадильница все стремительней летает со стороны в сторону, плавное шествие «небожителей» переходит в легкий бег. Волосы «Порфирии» развеваются, груди прыгают вверх-вниз. «Архангел» что-то выкрикивает, со лба его струйками катится пот. Лицо становится похожим на кошачью морду, глаза зеленеют. И как кот, прижмурясь, не в силах оторваться от сметаны, так и он не отрывал своего плотоядного взгляда от мелькающих впереди анисьиных ягодиц.

В горнице стоял исступленный крик и вой. «Братья», войдя в раж, топали ногами и щупали в сумраке томно ахающих «сестер», а старухи, высунувшись из темноты, как жабы из тины, страдальчески голосили или вдруг шлепались на пол и сучили ногами, словно ехали на велосипеде.

А Анисья с пятнами румянца на лице, с бисеринками пота на лбу носилась кругами по горнице, распаленный архистратиг — за ней. Это было уже не шествие, а какая-то вакхическая скачка. Кругом стонали от неистового восторга.

Евдокима трясло крупной дрожью. От мелькания голой Анисьи, от грузного топота архистратига, от людских испарений и дурманящего курения кадильницы, от всей этой мерзости, казалось, он вот-вот сомлеет, как гимназисточка. В груди стало пусто. Жадно дыша, он прошептал твердо и раздельно: «Убью!». И сжал до хруста кулаки. Наплывшая пелена тут же пропала. Он словно прозрел и увидел все другими глазами. Тело Анисьи, минуту назад еще захватывавшее дух невиданной гармонией, выглядело серо-зеленым трупом. Богиня на глазах превращалась в прах, покрывалась плесенью. Тоска сдавила сердце Евдокима, по спине сыпью прошел холодок омерзения. «Бежать. Бежать скорей из этого капища!».

Задыхаясь от злобы, он схватил за шиворот дрыгавшихся возле него в конвульсиях «избранников» и швырнул в стороны. Вскочил в «рай», вырвал из руки архистратига тяжелое кадило, размахнулся и с силой ударил его по голове. Тот пронесся по инерции еще шага три и без звука рухнул на пол, раскинув голые, в курчавой шерсти, ноги борца.

Желтая, в крупных морщинах старуха, похожая лицом на изношенный сапог, взвизгнула пронзительно, как ошпаренная. Анисья услыхала, обернулась с поднятыми вверх руками, поджала обиженно губы. Вдруг увидела Евдокима и остолбенела. Смотрит на него ополоумевшими глазами, а из черноты ее подмышек по бокам быстро-быстро стекают струйки пота. Евдоким взмахнул кадилом, ударил по лампе. Брызнуло стекло, багровый фитиль погас. Сектанты шарахнулись кто куда. Крик, бабий визг, хрип. Евдоким — к двери. Заперто. В темноте никакие нащупает засов. Кто-то крепко схватил его за ворот. Евдоким откинул кадило назад. Прянули искры. Евдоким вырвался, куртка осталась в чьих-то руках. Лихорадочно нашаривает задвижку — есть! Теперь давай бог ноги! Перемахнул с ходу через забор и темными переулками, подгоняемый собачьим лаем, понесся что есть духу из Запанской слободки. Навстречу дул воняющий помойками ветер, а россыпь аристократических звезд по черному небу и желтый свет фонарей на углах, словно в издевку, дразнили его своими подмигиваниями и гримасами.

Боже ж ты мой! Это жизнь!

У дверей ночного трактира остановился и плюнул в великой досаде: куртку содрали в моленной. Опять остался без копейки. Стал шарить по карманам штанов и наскреб все-таки рубля четыре с мелочью. «На сегодня хватит», — прикинул он и толкнул входную дверь.

— Наливай кварту, живее! — бросил на прилавок деньги Евдоким.

Буфетчик надулся ершом, сыпанул на тарелку колбасных обрезков, нацедил в графин квасу, кварту водки поставил. Половой подхватил на поднос, отнес к столу. Евдоким налил дрожащими руками полный стакан, хватил залпом. За ним — еще без передыху и без закуски, а что было дальше, — помнится смутно. Кого-то угощал, с кем-то говорил, куда-то шел, а куда — мрак. Проснулся — тоже мрак, точно в сундуке под крышкой.

«Где это я?» — пощупал он под собой клеенку дивана. В бок костылем упиралась пружина, под головой — подушка, пахнущая легко и приятно. «Что за комната? Чья?» Евдоким полежал, соображая. Шепеляво стучали ходики, и казалось, невидимый маятник назойливо долбит по затылку. В комнате явно был еще кто-то, снявший с него ботинки и уложивший спать. Евдоким опустил ноги на пол, поднялся и неслышно ступил несколько шагов. Вытянутые руки коснулись тонкого одеяла, под ним ощущалось свернутое калачиком во сне тело.

«Женщина?»

И тут клубком мутного дыма возникло вчерашнее нелепое радение сектантов, Анисья… Все было так скверно, так мерзко, что и вспоминать не хотелось. Влеченье к Анисье улетучилось, осталась острая ненависть к ней и горькая досада на тетку Калерию, впутавшую его в историю, одна мысль о которой вызывала в нем бурное желание мстить, Закипая от гнева, он сдернул одеяло со спящей и тяжело опустился на край скрипнувшей кровати. Женщина проснулась, вздрогнула.

— Ты что! — оттолкнула его руками. — Не смей! О, господи, да что это! — прерывисто вскрикивала, отстраняясь к стенке, но он не слушал и, словно ошалев, прижимал к себе ее теплое со сна тело.

— Я же… я же тебя пожалела, приютила, — шептала она, пытаясь освободиться.

«Небось не привела бы чужого!.. Ломается еще!» — восклицал он мысленно со злым азартом. Его охватило то самое чувство, которое заставляет иных людей слепо топтать того, кто сделал им хорошее.

Женщина перестала сопротивляться и с каким-то ледяным недоумением, не по-женски, вытерпела все. Потом в оцепенении отдыха Евдоким вдруг почувствовал себя самым последним ничтожеством, законченным подлецом.

— Как тебя зовут? — спросил он, движимый мимолетным раскаянием, и, не дождавшись ответа, внезапно уснул, как в пропасть рухнул…

Проснулся от напряженного гудения меди. Колокола, большие и малые, в умелых руках звонарей наяривали такое, что хоть вскакивай да пляши. Евдоким открыл глаза и встретился со взглядом той, с которой провел странную ночь. В нем было столько обиды и осуждения, что Евдокиму стало не по себе. Он поежился и, бодрясь, стараясь сгладить растерянность, задал все тот же глупый вопрос:

— Как тебя зовут?

— Решил познакомиться? — усмехнулась она едко и грубовато.

— Нехорошо все как-то… — промямлил он, запинаясь.

— Ишь ты! Совесть заговорила… — прищурила глаза женщина. Они у нее не то серые, не то коричневые — в полумраке комнаты не разберешь. Лицо круглое и кажется мужественным оттого, должно быть, что чуть скуластое, и только веснушки на носу придают ему что-то детское. Поверх дешевого розового одеяла — белые крепкие руки, белые, словно вымоченные, и в голубых прожилках. Ногти начисто стертые.

— Извини меня, — попросил Евдоким. — Наклюкался я вчера. И вообще…

— Раскаялся, гризун тебя забери! Вот и делай людям добро. Возилась с ним, как с дитем малым, тащила, а он…

— Здо́рово надо было тащить! Оставила бы, где был, не подох бы.

— И то правда… — согласилась она и отвернулась. Затем, помолчав, сказала со вздохом:

— Что делать, если такая уж жалостливая. Вижу, сидит человек выпивши чрез меру, бьется, бедный, головой об стол и плачет, аж рыдает. И так меня за сердце взяло — сил нет! Пропадет, думаю, где-нибудь под забором, обдерут как липку галахи… Горе, видать, у человека, коль такие слезы…

— Это я-то плакал? Скажет же… — буркнул Евдоким, хорохорясь.

— Навзрыд. Все о сестре Анисье что-то толковал. Нехорошее. Вот видишь, напомнила — и опять тебя в жар кинуло. Эх, счастье иметь брата заступника, а тут живешь, что горох при дороге: кто пройдет, тот и скубнет… Обидели твою сестру? Всех нас когда-нибудь обижают… Стоит ли горевать? Ха-ха! Если б все в девках оставались, то и мужиков бы не было. Ну, ладно, собирайся и тю-тю горошинкой…

— Как горошинкой? — вытаращился на нее Евдоким, вставая.

— Хм… еще спрашивает! Ты что же, на постой собрался? Уж люди по улицам ходят. Ни к чему мне, чтобы тебя здесь видели.

— Хорошо, я вечером к тебе приду.

— И не вздумай. Выкинь из головы! Я к этому не приученная. Уж сегодня так, ради праздничка… Разговеться. Да и тебе бежать пора, утешить сестру, чтоб не убивалась, дурочка, зазря.

Евдоким поежился и подумал против воли с мгновенной, как икота, душевной болью:

«Сестра… Не к той сестре ты прильнул… Тебя случай свел с Музой, открытой честной душой, а ты, пескаришка, клюнул на отруби с валерьянкой… Разинул рот и уши развесил, слушал, как нахваливают тебя на все завертки, блаженствовал, что наконец-то по шерстке погладили. Эх, пойду, на самом деле, опохмелюсь так, чтоб сам черт в башку залез и подсказал, как жить на свете дальше».

Глава седьмая

По Ильинской улице, застроенной приземистыми деревянными зданиями, часов в одиннадцать утра шли трое. Они направлялись в сторону тюрьмы. Кудреватый человек лет тридцати в черном пиджаке и модных брюках держал под руки двух барышень. Коричневая бородка клином и высокий котелок на голове делали его лицо чересчур длинным, словно вытянутым. Со стороны посмотреть — не то приказчик галантерейного магазина, не то мелкий чиновник. Среди прохожих часто попадались его знакомые. «С праздником Христовым, господин Воеводин!» — кланялись они и, проходя мимо, с интересом оглядывали миловидных барышень.

Та, что шла слева, крепкая, кургузая, с точно заспанными глазами, была Лена Рыжая, справа — высокорослая, совсем молоденькая, с тяжелой черной косой — Муза Кикина.

На перекрестке Симбирской улицы из-за угла вывернулся румяный паренек с жестким светлым чубом, торчащим, словно солома, и с никудышными усами. Вид у него был озабоченный.

— Ну, как телефонные дела, Саша? — кивнул Воеводин куда-то.

Александр Кузнецов (а это был он) ухмыльнулся озоровато.

— Спроворил все, как надо. Провода в трех местах чик-чик! — показал он из кармана кусачки. — Пусть господа жандармы покалякают теперь со своими братьями казачками!

— Куда путь держишь?

— За своими, в депо. Да! Распопов велел всем строго придерживаться намеченных маршрутов, не путать. Ну, я побежал. Там увидимся, — и снова пропал за углом.

Через минуту Воеводина и его спутниц догнал на велосипеде толстый неуклюжий малый с мохнатыми бровями, оглянулся, лихо тормознул, обдав прохожих пылью. Держась одной рукой за руль, другой снял картуз, поздоровался и вытер подкладкой бритую голову, сизую и бугристую, как вилок капусты.

— Куда бог несет, Босая Голова? — спросил Воеводин.

Босая Голова ответил так, что Муза ничего не поняла:

— От Сокола везу туды… А оттуда — в овраг. Еще Василий сказывал, вас «Маркс» ищет, нужны ему срочно.

— Добро, Коля, сейчас… Ну, катай с богом!

Босая Голова вздохнул, взгромоздился на свою машину, тяжело затрясся по ухабистой пыльной мостовой. Муза поглядела ему вслед, сочувственно покачала головой:

— Умотался бедный…

— Гм… Умотаешься….

Воеводин посмотрел по сторонам, не поворачивая головы, — прием, выработанный долголетним опытом конспирации, — и повторил:

— Умотаешься… Если под курткой твоей пуда полтора нелегальной литературы напичкано. Ну, да Босой Голове не впервой, привык курьер. Прошу извинить, товарищи, мне придется оставить вас.

Он остановился и, как бы умываясь, провел ладонями по малокровному лицу. Оно еще сохраняло бледность, которую накладывает на человека тюрьма, откуда Воеводин недавно вышел. — Кстати, Лена, — спохватился он. — Как твоя подопечная Анна? Организовали они союз?

— Сегодня, Александр Дмитрич, Анна скажет мне, на какой день назначено у них собрание. Мы с Музой зайдем сейчас к ней.

— Ну, счастливо добраться, без «хвостиков»…

Воеводин свернул на Симбирскую улицу к деревянному двухэтажному домику, где жил человек по кличке «Маркс», он же «Дьявол», он же «Старик», он же чиновник управления железной дороги дворянин Василий Петрович Арцыбушев. О том, кто такой на самом деле этот кряжистый старичина с длинной бородой, четвертый год исправно ходивший на службу, знал лишь ограниченный круг партийцев-подпольщиков. Жандармы, у которых он был под гласным надзором, арестовывали Арцыбушева не менее двух раз в год, но прекрасный конспиратор с двадцатипятилетним стажем революционной деятельности, руководитель паспортного отдела Восточного бюро ЦК РСДРП вел работу так, что провалов не было.

Ни Лена Рыжая, ни тем более недавно вошедшая в организацию Муза ничего этого не знали. Они знали кое-кого из агитаторов социал-демократов, таких, как Коростелев, Разум, Кузнецов, Птенец, знали Воеводина, дававшего им поручения. Последнее поручение оказалось весьма канительным: нужно было помочь самарским прачкам организовать свой союз. «Что мы, хуже всех? Или нас меньше других притесняют хозяева?» — возмущались они, замордованные изнурительной работой, сварливые и злые.

Пообещав Воеводину встретиться сегодня же с заводилой разбитных самарских прачек Анной Гласной, Лена и Муза направились к ней.

Анна стояла у ворот, очевидно, поджидая. Увидела подруг и изменилась в лице. Если Муза сейчас только узнала о существовании какой-то прачки Анны Гласной, то Анне девушка была известна хорошо.

«Что за чудеса загадочные?» — охватило Анну нехорошее предчувствие. Захотелось тут же отвернуться и уйти. Но Лена уже махала приветственно издали, избегнуть встречи было невозможно, и Анна осталась на месте. «Та-ак… Гимназистка Кикина — социал-демократка?.. История!.. А ведь это здорово, если так! Не худо, эх, не худо бы молодым волчицам да столкнуть родителя матерого в яму…»

Повеселев, Анна отвернулась и прикрыла концом косынки короткую злорадную улыбку. А когда Лена со своей спутницей приблизилась, она, поборов минутное смятение, спокойно протянула им руку.

Здороваясь, Муза вдруг застенчиво покраснела и нахмурилась. Она поймала себя на мысли, что молодая статная девушка с милыми веснушками на носу, с нежными ладонями и съеденными щелоком ногтями вынуждена каждодневно гнуть спину над корытом ради того, чтобы другие жили барынями. Так не странно ли, что одна из таких барынь пришла к рабочей девушке, чтобы помочь ей создать союз для борьбы с эксплуататорами!

Лена сказала:

— Нам пора отправляться на маевку. По дороге обо всем поговорим, идет?

Анна пожала округлыми плечами. Рассудок опять и опять возвращал ее к Музе — никак не могла заставить себя поверить в искренность происходящего, уж больно глубокая пропасть зияла между ней и этой купеческой дочкой. И, продолжая удивленно соображать, какое той дело до рабочей маевки, а тем более до нужд и бед прачек, Анна досадовала: зачем послушалась Сашу Коростелева? Зачем связалась с этими господами? Может, они и революционерки, но революционерки для себя. Здесь Анну не обманешь.

Ускоренным шагом девушки направились в сторону Постникова оврага, где в двенадцать часов начинался нелегальный первомайский митинг. Дорогой продолжали разговор. Лена спросила Анну, когда намечается у прачек собрание. Та махнула досадливо рукой:

— Было уже…

— Как было?

— Так… Разве у нас получится по-людски!..

— Ну и как? Что решили?

— Решить решили. Вы лучше спросите, решали как!

— Гм… Союз, значит организован. Что ж, хорошо. Расскажите, как было, — протянула Лена погасшим голосом, явно разочарованная тем, что обошлось без ее помощи.

Анна посмотрела на нее, на Музу и с прорвавшейся вдруг доверительностью рассказала:

— Позавчера поутру сошлись мы во дворе у моей товарки, чтоб обсудить поначалу, как советовали вы, нужды наши, а потом уж решать сообща на собрании, что делать. Набралось баб наших душ тридцать. Говорю им: так и так, русалки мокрохвостые, давайте поговорим накануне светлого праздничка про жизнь нашу темную. Живем мы, как стервы в пене мыльной да в пару света божьего не видим. Чем судьбу прогневили, за что несчастье нам такое — никто не знает. Никто нас не любит и не полюбит, никто нас не сватал и не просватает, потому что приданого у нас — одна душа нищая. Заголосили бабы и пошли выкладывать, какие у кого нужды, чтоб хозяевам предъявить. А коль хозяева откажут — бастовать. Бастовать — и крышка! Пусть в немытых панталонах пощеголяют господа, тогда узнают.

Анна говорила, а Муза краснела. Было совестно и гадко, казалось, язвительные слова Анны адресованы лично ей. А та, распаляясь, шпарила без оглядки о том, что случилось дальше.

— Только мы разговорились, стали прикидывать да кумекать, как вдруг вваливается в ворота прощелыга околоточный Днепровский, любовник коровы Калерки, соседки вашей тронутой… — пояснила Анна специально для Музы.

Пораженная осведомленностью прачки, Муза ничего не ответила, только поежилась.

— Н-да… Вломился, значит, он, пузо выпятил, усы — в пол-аршина, зенками ворочает, а за спиной его городовые: притащились для подспорья. Завопил, точно у него брюхо схватило: «Пос-тановлением гр-р-радоначальника политические собрания категорически строго запрещены! Р-разойдись!» Машка Розанова — девка ух! Погрозила ласково этак пальчиком индюку надутому, говорит: «Господин околоточный, как же вам не ай-ай-ай! Зачем буянить? Нешто это политика? Присаживайтесь рядком да послушайте ладком, о чем мы калякаем, авось сами что-нибудь присоветуете». А он оскалился да еще громче: «Прр-рекратить!» Ну, тут баб наших и взяло. Как закричат: «Ах, ты ж поганец, бурдюк самочинный! Хапуга окаянный! Брандахлыст! Чего ты налетел на нас, как чумной? Иль вы с похмелья, иль с угару, антихристы?» Такое тут пошло, скажу вам! Визг, крик, одним словом — содом. Околоточный посинел, что утопленник, зубами лязгает по-собачьи. А бабы разъярились, так и рычат, так и рычат! «Что мы за преступницы такие, чтоб прятаться? Хватит с нас. Лучше в омут головой, чем держать вечно зубы на полке или идти на Мормыш-слободку, продавать себя за пятак. Где же нам сойтись вместе, чтоб решить о нашей жизни злосчастной? На квартире нельзя, на улице — запрещают, за городом — не смей! Что же нам в бане собираться, что ли?» Как сказала Машка Розанова «в бане», тут я хвать себе — и на ус. «А что, на самом деле, говорю, распропори их в сердце, пошли, девки, париться, грехи смывать перед пасхой». Сказано — сделано. Живо собрались в Челышевской бане, заплатили по гривеннику, расселись прямо в мыльной и открыли собрание. Сидим, судачим, потеем. Писать не на чем, на донце шайки протокол не напишешь… Так запоминаем. Решили всем записаться в союз. Меня, Машку Розанову и еще одну выбрали в правление. Ну, думаю, надо речь сказать бабам, а то я знаю их!.. Пусть твердо стоят на своем, коль бастовать станем, и чтоб без волынки вносили взносы в кассу и не предавали друг дружку. Держу я речь, а банщица в это время, знобь трясучая, повертелась в мыльной, вроде ей что-то нужно, и шасть, подлая, за городовым. Приперлась их целая ватага, сунулись было в дверь, зенки вылупили, всяк торопится первым посмотреть на революцию в бане. А Машка Розанова — ух, и девка: хвать шайку с кипятком, да ка-ак полыснет! Ба-атюшки! Фараоны кто вверх задом, кто вниз мордой. Такое поднялось! На баб ярь напала, вынеслись в предбанник в чем мать родила, визжат нехорошими голосами, волосы распатланы. У какой шайка с кипятком, у какой — так. И то сказать, здесь любую злость прохватит. Не по нутру пришлась припарка городовым — только подковы забряцали по лестнице. Вот так сунули мы им спичку в нос, зато дело сделали, — закончила возбужденная, довольная Анна. — А если б городовые вас на улице подкараулили?

— А! Плевать! Где жизнь — алтын, там смерть — копейка, — махнула Анна рукой с каким-то бесшабашным задором.

Продолжая разговаривать, девушки прошли мимо зацветающих Молоканских садов. Город остался позади. Вдали синели размытые очертания Жигулей. Они как бы струились в теплом мареве. В едва оживший, какой-то еще постно-зеленоватый лес вела узкая, вогнутая, точно корыто, дорога. Она спускалась в длинный и широкий Постников овраг, поросший чапыжником. Потом пошел рябой березняк, а на взлобке за оврагом — высокие сосны. Пушистым комочком пролетела над головой белка — перемахнула на соседнее дерево. Зелено кругом. И в девичьих глазах — зелень лесная, хотя у Музы глаза карие, а у Анны — серые и только у Лены Рыжей — истинно зеленые.

А как пахнет здесь! Струились ароматы, в которых угадывался горьковатый запах осиновой коры и гниль мхов, и не то от волглой земли, не то доносило ветром от Жигулевского завода — пахло солодом. В лесной просини — птичий звон. Мелодично тюлюлюкал красноногий травник, свистел и кряхтел кто-то невидимый в зарослях, вдали врал бессовестно нытик удод, повторяя без конца: «худо-тут! худо-тут!».

Нет, худо не было. На душе у девушек, как и вокруг, было по-майски безоблачно.

Анна размяла между пальцев маслянистую почку тополя и вдыхала удивительно чистый аромат возрождения. Лицо ее порозовело, глаза блестели, как у человека, вырвавшегося на свободу после долгого пребывания взаперти. Она тепло улыбалась одними уголками губ чему-то своему, близкому, чему, должно быть, пробил час. Тонкие быстрые тени от веток оставляли на щеке ее и на белых пальцах рук подвижную рябь, так что можно было подумать: конопушки, пригретые майским солнцем, вдруг растопились, и нежные крапинки усыпали все тело девушки.

Неподалеку хрипло и громко каркнула ворона, и тут же из-за кустов березового молодняка вышло двое мужчин в распахнутых пиджаках и синих косоворотках. Один из них, с биноклем на груди, сутулый и носатый, дотронулся до козырька фуражки, спросил:

— Далеко ли следуете, извиняюсь, барышни?

— Куда Макар телят не гонял… — ответила быстро Лена, и густая зелень в ее глазах заискрилась.

— Ага… Счастливо, товарищи. Смотрите, там впереди засека сделана, обходите слева.

— Понятно.

По распоряжению комитета публике надлежало собираться на глухой поляне за оврагом Постникова. Собираться окольными путями и в разное время. Одни шли лесом со стороны поселка Курмыш, другие — со стороны Афона, многие поднимались по Волге против течения на завознях — неуклюжих четырехвесельных лодках с кормилом вместо руля.

Уж если было тепло на улицах города, то в лесу и вовсе жарко, как перед дождем. Паром и мокрым теплом дышала земля. На сизо-зеленой поляне собралось человек триста пятьдесят. Ходили туда-сюда, сидели кружками на траве. Отдельной кучкой стояли видные эсеры: представительный Сумгин с львиной гривой, журналист Девятов, тут же околачивался Череп-Свиридов в своей бандитской шляпе и его верный спутник Чиляк. Рядом закусывали, потягивали пиво. Кто-то запел модную песенку: «От Артура до Мукдена отступали мы толпой…» Коренастые, сутулые, взъерошенные, в поддевках, в пиджаках, совсем еще молодые и в летах читали доставленные Босой Головой газеты и листовки. Представитель Железнодорожного района Шура Кузнецов рассказывал что-то слесарю депо веселому хохотуну Шуре Буянову — Буянычу, как звали его товарищи. Тот курил одну за другой папиросы и поглядывал на собеседника хитроватыми глазами.

Деревенский агитатор Сашка Трагик вдруг взъерошил свой ежик и, обрадованно помахав через головы сладко улыбавшихся братьев Акрамовских, заспешил кому-то навстречу.

— Здравствуйте, Антип, здравствуйте, Лаврентий! — воскликнул он, пожимая руки каким-то мужчинам, не похожим ни на мастеровых, ни на интеллигентов. Было видно, что эти двое не городские, однако и не из далекой деревенской глуши. — Чем добирались? На «Тартаре»? — продолжал Саша. — Что нового в Царевщине? В Буяне?

— Спасибо, Саша, за приглашение, — сказал высокий, с глубоко запавшими глазами Лаврентий.

— Приехали на телеге Николая Земскова, ты его знаешь, — добавил широкоплечий бородач Антип. — В будни не больно-то выберешься, а надо. Да и книжечек — в самый бы раз…

— Запахло, слышь, и у нас в Царевщине забастовкой. На погрузке барж заваруха. Посоветоваться нужно.

— Дадим и литературы, и газет, — обнадежил Коростелев товарищей и повел их за собой.

Мужики двигались не спеша среди разноцветья весенних одежд туда, где черноволосый студент и разодетый франтом Воеводин, присев на траве, о чем-то оживленно дискутировали. Рядом стоял Позерн, прислушиваясь к их спору, иронически покачивал головой.

Не успели царевщинцы потолковать с членами Самарского комитета РСДРП, как появился Распопов в лихо сдвинутой на ухо фуражке и в мундире казачьего есаула. Дал знак, что все в порядке, можно начинать. Люди уселись на траву. В середине на ящик из-под пива встал Позерн.

— Товарищи! — заговорил он громко и уверенно, как бывалый оратор. — Посмотрите кругом: Волга-матушка на своих берегах никогда раньше не видела такого собрания со времен удальцов Стеньки Разина. «Сарынь на кичку!» — раздавался раньше клич по Волге, и пои том кличе помещики-дворяне падали в обморок. Сейчас раздается клич по всему земному шару: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и при этом кличе трепещет капитал всего мира и содрогаются царские троны.

Ярко говорил Позерн о войне, грубовато высмеял Куропаткина, который ездил на позиции с иконами и собирался закидать японцев шапками…

— Как великолепно разъясняет он сложные вещи! — прошептала восторженно Муза на ухо Лене. Та согласно кивнула и посмотрела на Анну. Разомлевшая на солнце прачка ковыряла безучастно прутиком землю и, казалось, дремала. Но вот в самый разгар митинга поступило сообщение, что в Самаре забастовала конка, вожатые побросали среди улиц вагоны и разошлись.

Поляна радостно взбурлила. Анна тоже встрепенулась и громко захлопала, закричала вместе со всеми.

Как было принято по межпартийной договоренности, после социал-демократа слово брал эсер. На ящик взобрался сутулый Сумгин. Вскинув бородку, формой напоминавшую хищный ястребиный клюв, обвел острыми рысьими глазами собравшихся и властным голосом капитана, спасающего корабль в бедствие, воскликнул:

— Народ для власть имущих — ничто! Все входы и выходы закрыты. Ни на губернатора, ни на министра суда нет! Их нельзя обличать всенародно, нельзя говорить об их темных делах. Несколько сотен паразитов держат в тисках многомиллионный русский народ. Ему не позволяют создавать свои рабочие и крестьянские союзы, кассы, библиотеки, собирать собрания…

При этих словах Анна тронула локтем Лену, кивнула утвердительно головой:

— Правду говорит человек…

— А на чем держится эта властвующая камарилья? Она держится только на обмане темных масс народа и на подавлении сознательной его части силами полиции и жандармов. Но есть иные силы — истина и справедливость. И еще есть могучая сила — сила нашей боевой организации социалистов-революционеров. Пусть дрожат народные обидчики! Каждого сатрапа в конце концов постигнет участь московского генерал-губернатора Сергея Романова. Народ будет судить их и карать рукой самых светлых, беспредельно верующих в свое дело, самоотверженных людей, таких, как наш молодой боец Ваня Каляев.

И опять поляна шевельнулась. Череп-Свиридов, сдвинув черную шляпу на затылок, гордо напыжился, переглянулся с Чиляком.

— Ваня Каляев казнен в Шлиссельбургской крепости, — продолжал негромко Сумгин, наращивая с каждым словом волнующую силу голоса. — Но мрачные казематы не сломили социалиста-революционера, ему удалось передать на волю свое прощальное письмо. Вот оно, братья-товарищи!

И Сумгин, развернув листок, стал читать вдруг тихо-тихо. И оттого, что сквозь слова осужденного прорывался весенний птичий перезвон, они звучали еще проникновеннее, раздирая душу. Анна, слушавшая с замершим сердцем, и Муза, и Лена, и другие готовы были в эту минуту пожертвовать собой, пострадать и умереть за святую правду. Потрясенная Анна сидела бледная, с затуманившимися глазами, думала взволнованно:

«А мы-то, глупые, верим тому, что врут в газетах! Пишут, что революционеры — государственные преступники, убийцы. Это о людях, которые, как Иисус Христос, приняли на себя страдания и муки».

Горло Анны сжала острая обида, искра сочувствия разгоралась. Что-то новое, значительное, входило в ее душу вместе с предсмертными словами борца революции. А Сумгин читал:

— «Революция дала мне счастье, которое выше жизни, и вы понимаете, что моя смерть — это только очень слабая благодарность ей. Я считаю свою смерть последним протестом против моря крови и слез и могу только сожалеть о том, что у меня есть всего одна жизнь, которую я бросаю, как вызов бюрократии. Я твердо надеюсь, что наше поколение с боевой организацией во главе покончит с бюрократией. Помилование я считал бы позором. Обнимаю, целую вас. Еще раз прощайте. Ваш Каляев».

Сумгин сделал паузу, постоял, склонив голову.

Кругом тишина. Потом кто-то шевельнулся, встал. Это Анна. Сложила скорбно руки перед грудью, опустила глаза к земле. Муза взглянула на нее и тоже поднялась. И все триста с лишним человек встали, чтобы почтить память молодого революционера. Сумгин сообщил, что Ваня Каляев наотрез отказался подписать прошение о помиловании, хотя прокурор предлагал это несколько раз. Царю хотелось показать себя милосердцем, но коль правды нет, то и милости не нужно. На зверства правительства следует отвечать не скорбными слезами, а бомбой и пулей.

Кто-то вдруг запел: «Вы жертвою пали в борьбе роковой». Муза покосилась на Анну. Та глядела перед собой, сжав брови и шевеля губами.

— Опять эсеры завели свое… Будто кроме похорон не о чем… Так они посбивают с панталыку не только своих, — шепнула Муза, наклонившись к Воеводину, сидящему впереди, и опять покосилась на Анну.

Воеводин живо обернулся. Взгляд у него серьезный и подзадоривающий.

— А ты подложи эсерам свинью…

— Я?

— А что? Встань и скажи. Давай!

Муза подалась назад, как от толчка.

— Вы… Вы шутите?.. — уставилась на него недоверчиво.

— А ты не трусь — поддержим в случае чего. Штатные ораторы примелькались. Надо именно тебе. Вставай и действуй.

Но Муза не двигалась. Она чувствовала себя, как гимназистка перед экзаменационной комиссией, не знающая, о чем сказать. Ей было и страшно, и стыдно, и мороз по спине пробегал от мысли, что надо говорить перед такой массой незнакомых людей.

— От учащихся слово просит девушка! — крикнул неожиданно Воеводин и легонько подтолкнул ее.

Муза вздрогнула, покраснела до слез. Подумала вскользь: «Экзамен на аттестат зрелости… Да какой!» Кругом стало тихо. Она встала и пошла машинально, с таким чувством, будто быстро опускается ко дну… С чего начать? Нужно было думать, но мысли, как назло, точно шарики ртути в пальцах, неуловимо выскальзывают. Так и не сосредоточилась. Встала возле ящика-трибуны без единого слова в голове. Начала с того, чем закончил Сумгин.

— Гибель хороших людей всегда вызывает жалость. Но жизнь — слишком суровая вещь, чтоб не дарить нас потерями. Все мы видим, как мимо города ползут непрерывно поезда на восток, везут людей на смерть. Так что значит потеря, о которой поведал сейчас оратор, в сравнении с теми потерями? Наше дело думать не о кладбищах, пусть даже с прекрасными памятниками — наше место среди рабочих и крестьян, среди бастующих и борющихся. Живым людям свойственно смотреть поверх смерти и видеть дальше нее…

Впечатление от слов Музы было весьма заметное. Шустрый Саша Кузнецов, немедленно использовав ситуацию, пустил шапку по кругу, собирая деньги для бастующих рабочих.

Анна сидела понуро, поглядывая на Музу, и покачивала головой. Перед ней встали две правды. Первую, о герое и мученике Ване Каляеве, она приняла безоговорочно с каким-то наивно-болезненным восторгом, вторую, высказанную Музой, — с натугой. И не потому, что слова Музы вызывали сомнения, нет! «Не смотри на кличку, а смотри на птичку», — думала она, и все же не могла отделаться от подступавшей моментами враждебности к дочке купчины Кикина.

Солнце ушло далеко за полдень, от деревьев потянулись синеватые тени; было не по-майски жарко, однако никто, казалось, этого не замечал: поляна гудела сотнями голосов, позванивало серебро монет, падавших в картуз Шуры Кузнецова. Кто-то нетерпеливый уже пробовал лады на гармонике.

Вдруг в мирный согласный гомон врезался короткий возглас:

— Казаки!

Несколько мгновений над поляной еще висел устоявшийся гул, пока его не оборвало панически-отчаянное: «Спасайся кто может!» И все смешалось. Собрание, минуту назад настроенное боевито, превратилось в объятую страхом толпу. Все бросились врассыпную.

— Стой! Ни с места! — гаркнул кто-то хрипящим от бешенства голосом.

Двое-трое замедлили бег, оглянулись. Посреди опустевшей в мгновенье ока поляны на ящике-трибуне стоял красный, взъяренный Распопов. В правой руке револьвер, в левой — фуражка с высоким околышем. Раскрыв широко рот так, что были видны голубые зубы, он еще раз гаркнул сердито:

— Куда? Нет никаких казаков! Это провокация!

Людская масса, словно волна, хлынув на пологий берег и потеряв силу, стала медленно откатываться назад. Парни переглядывались с виноватыми ухмылками, поеживались. Худощавый царевщинец с запавшими глазами и бородкой, как у Иисуса Христа, покосился на своего спутника — кряжистого бородача Антипа, сказал негромко:

— А ты, кум, видать, можешь показать аллюр при надобности… Едва догнал тебя.

Антип выругался, плюнул не столько от злости на мнимых казаков, сколько от злости на самого себя. Буркнул:

— Да и ты, кум Лаврентий, — мужик проворный: все пятки мне оттоптал…

Стоявший обочь Александр Коростелев, наклонив смущенно голову, рассматривал с повышенным интересом носки своей обуви. А Распопов кинул на голову фуражку, сдвинул ее лихо набок и, потрясая револьвером, уже более спокойно спросил:

— Чего осатанели? Я сам казак и знаю, что на лошадях казаки не поскачут по лесу. А на дорогах мы устроили засеки. Да я один — фу! — дунул он в ствол револьвера, — десятка два их перечикаю! Продолжайте спокойно маевку. Я отвечаю.

И, спрыгнув с ящика, сунул револьвер в кобуру, пошел через поляну к высокой березе, где стоял сильно «похудевший» почтальон комитета Босая Голова. Взяв у него велосипед, Распопов проворно укатил в сторону своих кордонов.

Только успел он объехать засеку, как навстречу — казаки.

«Вот так клюква! Не меньше полусотни… — прикинул бывший есаул. — Пронюхали все-таки филеры подлые… Что ж, однако, делать? Затевать бой? — спросил он себя. А что если… гм… клюнут ли казаки?» Впереди строя ехал молодой, сердитый на вид хорунжий. Распопов прикинул расстояние. Вдруг велосипед его начал вилять туда-сюда. Подъехав ближе, Распопов голосом подвыпившего гуляки крикнул: «Здорово, станичники!» и неловко слез с велосипеда.

— Здрав-желаем-ваш-брод! — ответили ему нестройно, узнав по мундиру своего.

Командир козырнул, придержал лошадь.

— Далече, хорунжий, направились праздник гулять? — спросил Распопов, широко ухмыляясь.

Тот поморщился, взмахнул досадливо плетью.

— Послали жулье разгонять. Социалистов, что ли…

— Социалистов? А где они? — спросил Распопов с недоверчивым смешком.

— В лесу что-ли, за оврагом, сказали… Не знаю точно. Сотни три, не то четыре…

— Ого! — закатился Распопов пьяным смехом и громко икнул. Тут же извинился, подмигнул доверительно хорунжему.

— Запеканочка, скажу я вам, у этого прохвоста Журавлева! — причмокнул он, щуря блаженно глаза. — Шампанское — тьфу! Помои. Никакого сравнения! Не желаете? — спросил он, открывая портсигар с папиросами и протягивая его хорунжему. Тот наклонился с седла, закурил. Бородатые уральцы переговаривались вполголоса. Позвякивали уздечки. — Как здоровье… — Распопов назвал фамилию командира казачьего полка. Хорунжий ответил, поблагодарил. — Ну, что ж, с богом, станичники. Ищите социалистов, — засмеялся он опять раскатисто. Внезапно оборвал смех и, покачав головой, воскликнул мечтательно:

— А сморчки! А сморчки какие! Объеденье! А дух! Мм-м… — чмокнул он кончики пальцев. — Мираж! Соблазн…

Хорунжий проглотил слюну, проклиная, видимо, и пьяненького есаула, и социалистов, и службу свою, из-за которой нет ему ни праздников, ни будней.

— Н-да… — продолжал Распопов нагонять на него тоску, — просто удивительно, до чего на даче аппетит, разгоняется! Будто сутки с седла не слезал. Кстати, почему ж это я ни одного вашего социалиста не встретил? Проехал лесом вдоль всего оврага от самой дачи… Иль, может, разбежались, как мураши? — засмеялся он с ехидцей. — Ладно, не хмурьтесь, хорунжий, я шучу… А знаете что? Поезжайте вы лучше к его степенству, запеканочка у подлеца — это вам не колониальное пойло Рухлова! Только берите правее, а то впереди завал огромный, наворотило, должно быть, бурей. Пришлось перетаскивать машину на себе, — похлопал он по коже седла.

Хорунжий поморщился, посмотрел на насмешливое лицо Распопова, подумал о том, что впереди ждет не запеканка, а глупая работа по расчистке завала, и махнул казакам — поворачивай обратно. Так они и двигались, до самого города, мило разговаривая: впереди есаул на велосипеде, рядом верхом хорунжий, за ними кривоногие закомелистые уральцы.

А маевка продолжалась… Под конец участников пригласили в Струковский сад на мирное гуляние. К девяти часам вечера в саду собралось человек двести рабочих, в большинстве — молодежь. Сад полон обывателей, крайне удивленных таким наплывом простонародья. На эстраде под крышей-раковиной оркестр играет модный танец лансе, внизу на утрамбованной пыльной площадке танцуют. После лансе публика просит вальс «Невозвратное время». Внезапно на помосте появляется Кузнецов. Глаза веселые, никудышные усы вызывающе топорщатся. Потрогал за рукав благообразного капельмейстера, увлеченного своим делом. Тот недоуменно поворачивает к нему голову, продолжая махать палочкой, смотрит вопросительно.

— Уважаемый! — кричит ему на ухо Кузнецов, стараясь пересилить заунывное гуденье труб. — Сыграйте, пожалуйста, чего-нибудь для души… «Марсельезу» ради праздничка.

— Чего-чего? — переспрашивает капельмейстер, тараща глаза, подернутые дымкой вальсовой грусти.

— «Марсельезу», — повторяет Кузнецов. — Ну, это вот: «Там-трам-там-та-там!» — напевает он.

Капельмейстер, бросив махать палочкой, смотрит на него с испугом. Потом шмыгает обиженно носом, заявляет с достоинством:

— «Марсельезами» не занимаемся. «Боже царя храни» — милости прошу…

— Пусть черт твоего царя в пекле хранит!. И тебя вместе с ним!

— Бух-там-там! Бух-там-там! — продолжает тянуть оркестр. Капельмейстер робко оглядывается, собираясь протестовать, но снизу раздаются сразу несколько голосов:

— Не ерепенься, господин хороший! Добром ведь просят.

«Господин хороший» начинает суетливо дергаться, музыканты сбиваются, замолкают. Площадка перед эстрадой полна рабочих. Танцующих оттеснили, те стоят позади, переговариваются недовольно, ждут с любопытством, что будет дальше: потеха какая или скандал. А что-то уже назревает. На эстраде появилась некая живописная личность. Пиджак распахнут, видна малинового атласа рубаха, руки в карманах. Передвигается личность форсисто, вразвалочку, сапоги в тишине ядовито поскрипывают. Встал боком к капельмейстеру, глядит на него нагловато через плечо и, покачиваясь на сухих, широко расставленных ногах, произносит негромко:

— Будя!.. Закоклячивай, слышь, «наурскую» — плясать желаю.

Капельмейстер разводит руками.

— Не могу-с, господин Чеснок… — показывает кивком на стоящих внизу.

— Плясать желаю, — повторяет тот, не меняя тона и сплевывая через губу.

— Ты чего, ферт — золотая рота, выламываешься? А ну, пошел вон! Не то попляшешь у нас! — крикнул кто-то снизу.

Острый кадык Чеснока прыгнул вверх-вниз. Кузнецов шагнул к нему ближе..

— Его просили играть «Марсельезу». Понял? — спросил, теребя жесткий жидкий ус.

Чеснок окинул его презрительным взглядом, ноздри тонкого с горбинкой носа раздулись. Посмотрел мутно, со злобой вниз: оттуда сотня глаз мерцала недобрым огнем. Стыли хмурые лица. Это так, видимо, поразило его, что он не знал, как дальше быть. Оскалил крепкие зубы, скривился, отчего лицо его, налившееся кровью, стало до крайности наглым. Прижмурил один глаз и загнул вдруг ошалело такое, что девки-танцорки в стороны шарахнулись. Позади хихикнули, кто-то хрипло крикнул:

— Плюнь, Чеснок, на скотинку серую! На фига тебе трубы те сдались? Айда, пошли дуэтец на «саратовках» отколем живым манерцем. Пляши — любо-дорого!..

Пронзительно визгнула, заглушая последние слова, гармошка, и два голоса — мужской и женский — не в лад заорали: «Эх, Рассейская держава, силы много, толку мало».

Чеснок почесал лоб, раздумывая, должно быть, как выкрутиться, чтоб не уронить себя в глазах своей шайки… Не найдясь, погрозил Кузнецову сквозь зубы:

— Я те сменяю поднаряд! Попадешься, стервь! — и, криво ухмыляясь, спрыгнул с помоста. Капельмейстер посмотрел опасливо на Кузнецова и вдруг, проворно обежав оркестр, юркнул в заднюю дверь «раковины». Музыканты стали поспешно складывать ноты.

Кузнецов, держа руки за спиной, усмехался, Из темных кустов крикнули:

— Погодите, сволочи, намахаем мы вам!

— Не пугай девку родами… — отозвался Кузнецов и подал знак кому-то внизу. Возле него на помосте оказался Воеводин. Вскинув вверх руки, он очень громко и не очень верно запел: «Отречемся от старого мира…» Торжественная мелодия, подхваченная десятками голосов, окрыляющая, как фанфары, поплыла над садом, разрастаясь. В нее вплетались новые голоса, и толпа сразу пришла в движение, раскололась: кто-то попятился назад, другие проталкивались к помосту, на котором стоял длиннолицый человек, похожий на приказчика, и дирижировал одной рукой, точно молотом отстукивал. Густая рабочая масса у самой рампы, захваченная силой песни, ее напряженным ритмом, дружно подпевала, а толпа обывателей, пятясь все дальше и дальше, растворялась в темных аллеях.

Неподалеку от эстрады стояла Муза. Ее сжали со всех сторон, оттеснили от Анны и Лены. Она пела не очень крепким от природы голосом, но сердце ее трепетало, как рогулька камертона, откликающегося на чисто взятую ноту.

Песня все громче, грозные слова ее взмывают к густым кронам деревьев и, падая обратно на толпу, словно тесными обручами сжимают ее воедино. И вот уже локоть к локтю — образовались стройные ряды, колонна. Товарищи с возгласами «Долой царя и его сатрапов!» маршируют по главной аллее к выходу. В голове колонны — красное знамя. «Приличная публика» бросается наутек.

Муза шагала за Кузнецовым, несшим флаг. Демонстранты вытянулись из сада на Алексеевскую улицу, направляясь вверх к Соборной площади. Было светло, месячно. Кругом путалось много любопытных. Сочувствующие, увлеченные, пристраивались, шли вместе, не привыкшие к таким вещам откалывались. Колонна пульсировала.

…Казаки появились со стороны Соборного садика. Они скакали, размахивая нагайками. Все случайные стали разбегаться, а демонстранты — человек сто — не сговариваясь, сжались еще теснее, словно в отместку за страх, пережитый сегодня на маевке за Постниковым оврагом. Ядро ощетинилось песней. Кузнецов передал флаг идущему слева гимназисту, выхватил револьвер. И тут же у многих в руках блеснуло оружие. Навстречу казакам раздался залп, безоружные схватились за камни, решив постоять за себя. Но обученные казаки налетели, смяли, принялись полосовать попавших под руку нагайками.

Гимназист бросил флаг и задал стрекача. Полотнище упало Музе на голову. Она подхватила его, рванула с древка, юркнула за угол и, вскочив в открытую парадную какого-то дома, захлопнула за собой дверь. Тут же, громко гикая, мимо проскакали казаки. Муза осмотрелась и, подобрав подол, взбежала по лестнице. Остановилась на темной площадке второго этажа у распахнутого окна, выходящего на Соборную площадь. Оттуда доносились выстрелы, крики. Муза сунула флаг под кофточку, выглянула осторожно наружу. Неподалеку багрово мерцал купол собора, освещенный месяцем, по Алексеевской улице гарцевали казаки, бежали какие-то люди, а мимо дома, где укрылась Муза, двое городовых тащили под руки упиравшуюся Лену Рыжую. Она громко доказывала, что никакого отношения к демонстрации не имеет, что она — «порядочная публика» — гуляла по улице, а ее почему-то схватили.

— Давай, давай, шкуреха! В участке разберутся, какая ты порядочная… У-у! Пропасти на вас нет, анафемы!

— Эй, ты, башка осиновая! Подавай дрожки, живее! — позвал второй городовой извозчика.

«Башка осиновая» не очень-то, однако, поспешал подавать, чесал кнутовищем затылок. Повезешь арестованную, а денег не получишь. Буркнул недовольно:

— А платить кто будет, Пушкин?

— Поговори мне, рыло! Иль ты заодно сними? — окоротил его городовой.

В этот момент к ним подскакало несколько казаков. Последний, молодой, скуластый, наклонился и словно играючи жиганул мимоходом нагайкой по спине Лены. Муза вздрогнула, будто ударили ее. Лену втащили на дрожки, рядом с ней примостился городовой, толкнул кулаком в спину «осиновую башку». Тот чмокнул на мухортую кобылу, дрожки дернулись. И тут Лена, привстав, громко, со злостью и отчаяньем крикнула: «Да здравствует революция! Долой самодержавие!» Городовой выругался, с силой дернул ее за руку. Лена повалилась на сиденье, дрожки скрылись.

Улица и площадь быстро пустели, через малое время убрались и казаки. Муза решила, что пора и ей уходить, но тут на тротуар, настороженно оглядываясь, вышли трое. В руках каждого — что-то похожее на обрывок толстой цепи. Потоптались на углу, переговариваясь вполголоса.

«Демонстранты-рабочие. Как и я, скрывались где-то…» — подумала Муза. Вдруг один из них, здоровенный мужичина, поднял вверх длинное, похожее на лошадиную морду лицо и посмотрел прямо на окно, где таилась Муза, — должно быть, заметил белеющее пятно ее кофточки. Посмотрел, толкнул в бок другого и кивнул наверх. Тот тоже поднял голову. Муза ясно увидела черные провалы глазниц и вздрогнула: она узнала в нем Чеснока, того, что незадолго перед этим угрожал с эстрады в саду и требовал сыграть плясовую. Отпрянуть бы от окна, укрыться, а она стоит точно в столбняке, прижав руки к груди, где спрятан флаг.

Здоровенный мужичина что-то сказал, и компания разделилась: один остался под окнами, двое направились за угол. Тут Муза сообразила, что эти люди страшнее казаков, и присела, похожая в своем испуге на загнанного зверька. Вдруг ноги ее пружинисто выпрямились, каблуки мелко и гулко застучали по лестнице. Муза шмыгнула в дверь и побежала проулком в сторону Соборной площади.

— Держи, Касатик! Вот она! Лови! — послышалось за спиной.

Муза с ужасом обернулась, увидела позади догоняющих ее мужчин. Впереди всех бухал сапогами тот, что с лошадиной мордой. Страх придал Музе сил, она припустила еще проворнее, но длинная юбка путалась в ногах, мешала. Стянутая в узел коса растрепалась, длинные волосы развевались за спиной. А преследователи настигали. Один из них ухватился за развевающуюся косу, рванул, назад. Муза чуть не упала навзничь. Первым подскочил мужичина с лошадиной мордой, белки глаз его страшно кровенели, зубы оскалились, когда он увидел кончик флага, выбившийся из-под кофточки. Толкнул Музу, запустил лапищу ей за пазуху и разодрал кофточку до самого пояса. Муза не почувствовала боли, только внутри все похолодело. Хотела позвать на помощь, но голос вдруг пропал. Прикрыла руками голую грудь и смотрела не мигая на остервеневшего верзилу. А он схватил красную материю флага и — хлысть! — по лицу Музы. Хлысть!

— За веру… — приговаривал он. Хлысть! — За царя… — Хлысть! — За отечество!..

Муза только дергалась от ударов. Внезапно какая-то отчаянная, безумная смелость охватила ее. За долю секунды перед ней воскресли события нынешнего дня: маевка, предсмертное письмо Каляева, величавая стоголосая «Марсельеза», потом — искаженное болью лицо Лены, лозунг борьбы, смело брошенный ею в лицо городового. Муза застонала и неожиданно плюнула в лошадиную морду мучителя.

— Ах ты, сволочь! — прохрипел тот, отступая и вытираясь рукавом. И тут же быстро, как кот, прыгнул к ней, вцепился ей в груди лапищами так, что корявые пальцы утонули в белом теле, легко, точно щепку поднял в воздух и бросил на землю.

— А-а! — коротко вскрикнула она, теряя сознание.

— Рыжие сережки чур мои! Я поймал ее… — наклонился над ней тот, что ухватился за косу.

— Тихо, Касатик!.. — оттолкнул его повелительно поджарый Чеснок. — Сережки твои, а антиллегенточка моя…

Он потрогал лежавшую навзничь девушку. В черных провалах его глаз — алчные искры, тонкие ноздри вздрагивают. Схватил в охапку ослабевшее, безжизненное тело Музы и, тяжело дыша, поволок в густые заросли сирени.

— Во, дьявол дикий! — пробормотал вслед ему Касатик — лошадиная морда. — Лют до баб — страсть! Доведут они его.

— Ы-ы-рюн-да!.. — промычал лопоухий, с голой, точно бычий пузырь, головой, прибежавший последним. — Чать, не баба — сицилистка! Господин околоточный Днепровский спасибо скажет, а Тихоногов, гляди, за такую полведра выставит.

В кустах послышался треск, и вдруг перед глазами компании предстал Евдоким. После лихой опохмелки по разным пивным он свалился в зарослях и уснул. Разбуженный, должно быть, шумом и выстрелами, ломая, как медведь, сучья, вылез на чистое место, протер запухшие глаза, спросил:

— Чего тут?

— А ты, малахай вшивый, откель? — спросил Касатик, помахивая цепью.

— Я? Я за веру, царя и отечество, — ответил глухо Евдоким, вспомнив пароль, сказанный ему утром в трактире Тихоногова, и поглядел вслед Чесноку.

— Кого это там? — спросил, поеживаясь от прохладного ветра с Волги и застегивая воротник рубашки.

— Ыр-рюнда… сицилистку… На божественный разговор, рабу божью… свежинка, гы-гы-гы… — сделал лопоухий непристойный жест.

От тяжкого похмелья в голове Евдокима трещало и гудело. Он туго соображал, о чем толкуют эти двое, но все же понял: происходит что-то злое и страшное. В этот момент из кустов раздался приглушенный вскрик женщины, и винная одурь враз слетела с Евдокима.

— Вы что? А?

В горле его захрипело, он харкнул, спросил еще раз, бледнея:

— Вы что?

Из кустов доносились какие-то неясные звуки, словно там боролись или кого-то душили. Евдоким подался вперед, уставился в темноту напряженными, широко открытыми глазами.

— Чего вылупил бельмы? Твоя очередь последняя… — просипел Касатик.

Резкая и сильная дрожь прошла по телу Евдокима.

— Это-то за веру, царя и отечество? — зарычал он чужим от закипающей злобы голосом, бросился туда, где скрылся со своей жертвой Чеснок. Увидел его, стоящего на четвереньках, и с ходу ударил ногой в бок. Чеснок охнул, отпрыгнул в сторону, схватился поспешно за карман. Рванул что-то, но выхватить не успел: Евдоким опередил его, всадил даренный Тихоноговым нож в живот Чесноку. Тот крякнул, вцепился в руку Евдокима, но покачнулся и, закатывая выпученные в ужасе глаза, повалился на землю. И тут же Евдоким, оглушенный по голове чем-то тяжелым, упал лицом в куст.

Его били цепями, сапогами, но он в беспамятстве не чувствовал. Не слышал и того, как раздались тяжелые выстрелы смит-и-вессона и пули, срезав ветки сирени, просвистели над головой. Не видел, как растерзанная Муза приподнялась и, не вставая с колен, быстро, как только могла, уползла в темноту. Мордовавшие Евдокима Лопоухий и Касатик бросились бежать прочь. Кто-то выволок Евдокима за ноги из зарослей сирени. То был Череп-Свиридов, шаривший в кустах в поисках своего пропавшего «адъютанта» Чиляка. Перевернул вверх лицом окровавленного, избитого до полусмерти Евдокима, узнал и присвистнул:

— Дунька-падаль! Знатно отделали… Зря не доконали… — проговорил он с сожалением. Толкнул носком под бок, усмехнулся: — Подыхай, пес губернаторский! Туда тебе и дорога…

Всплеснул руками, как бы отряхивая пыль с ладоней, поднял с земли оброненный лоскут флага, спрятал в карман и пропал в темноте.

Глава восьмая

Высокий потолок угрожающе раскачивается. Сердце стучит все быстрее, и каждый удар отдается болью в висках. Резко пахнет карболкой. Внезапно потолок рушится. Евдоким в испуге закрывает лицо, чувствует под ладонями бинты и громко стонет.

— Кто это тебя так, паря? — слышатся рядом старческий голос. — Казачки удалые иль братья земляки распушили?

Евдоким медленно поворачивает голову, видит по соседству на койке старика с синюшным одутловатым лицом.

— Где я? — спрашивает Евдоким слабым голосом.

— Ого! Видать, паря, паморки тебе подчистую отбили… Где ж такому находиться, как не в больнице? — отвечает старик, и тоскливая усмешка трогает его небритые щеки. Он видит, как страдальчески кривятся распухшие губы новенького.

— Что, трещит? — показывает с хриплым смехом на голову. Кряхтя и скрипя пружинами, поворачивается на койке, шарит в тумбочке и протягивает завернутую в тряпицу бутылку. — На, паря, подлечись. М-да… о-хо-хонюшки… Все люди братья, растуды их! За что ж это тебя?

Глотнув жгучей водки, Евдоким помолчал, пытаясь вспомнить, с кем же, на самом деле, сражался он вчера ночью. И не вспомнив, сказал старику «спасибо» и опять закрыл глаза.

— Эх-ма! — вздохнул тот. — Зверье дикое… Готентоты. А ты не горюй — были бы кости целы, а нутро подживет и сверху все пригладится.

Евдоким не ответил. После выпитого полегчало немного, стало свободнее дышать и думать. Он принялся собирать в памяти все, что произошло с ним за последнее время, и не мог найти объяснения, отчего линия жизни, много раз прочерченная и выверенная в уме, неожиданно надломилась и пошла вкривь. Кто виноват в этом? Сашка Трагик со своим Марксом и социал-демократами, Череп — анархист или эсер, черт его разберет, — погромщики из вонючей пивной Тихоногова, полоумная тетка Калерия, наконец, архистратиг и сногсшибательная Анисья? Как он, Евдоким, попал вдруг в такую унизительную зависимость от этих разных и по большей части безразличных ему людей? По нелепому стечению обстоятельств, случайно? Не чересчур ли много случайностей за одну неделю?

Нет, это звенья одной цепи, выпадет любое — и цепь разорвется. А пока она скрутила его по рукам и ногам и не дает дохнуть свободно:

«Люди — братья…» Как бы не так! Все они как волки жестоко грызутся за лучшее место на земле и худо слабому, кто окажется меж противников и не пристанет ни к кому, — растопчут. Вот и рвется каждый в стадо, чтобы избавиться от одинокого бессилья, и чем раньше попадет туда, тем меньше тумаков получит в этой бесконечной вселенской драке.

«А ты, дурак, хотел жить среди волков сам по себе, потихоньку от волчьего пиршества куски перехватывать, ан самого чуть не сожрали».

За окном наступили сумерки, в палате затеплилась мутная лампочка. Няньки стучат посудой, разносят кашу. Больные лежат и переговариваются изредка, вяло. Нового ничего нет, старое неинтересно: давно все пережевано, надоело. В открытое окно вливается прохлада, но устоявшийся запах карболки сильнее свежего аромата молодых кленовых листьев.

Евдоким проглотил кружку бурого чая, заваренного для крепости с содой, приподнялся медленно, ощупал свое тело, как старый, износивший себя человек, у которого постоянное горе превратилось в хворь. Оттого и голова работает неправильно, и мысли обрываются и перескакивают с одного предмета на другой. Вчерашнее, ненужное, от чего хочется немедля отделаться, назойливо лезет, заслоняя собой главное. А что главное? Ответ, кажется, — вот он! Вертится на уме, а не дается никак, ускользает. Евдоким напрягает все силы, чтоб ухватиться за острый беспокоящий гвоздь, засевший в мозгу, но именно в этот момент кто-то тихонько начинает петь. Даже не петь, а скорбно бормотать:

Я лугами иду, ветер свищет в лугах:

Холодно, странничек, холодно.

Холодно, странничек, холодно.

Я хлебами иду — что вы тощи, хлеба?

С холоду, странничек, с холоду,

С холоду, родименький, с холоду.

Я всю Русь исходил: воет, стонет мужик;

С холоду стонет он, с холоду,

С голоду воет он, с голоду.

Евдоким садится на койке, опускает ноги на пол. «Да замолкни ты!» — хочет крикнуть он гневно, но вдруг облегченно вздыхает, лицо его светлеет. Светлеет лишь на секунду: ответ на мучающий его вопрос не приносит радости. Какая же радость быть человеком без хребта, без той основы, которая помогает людям выстоять под напором жизненных ветров! Одиночество — от бесхребетности. Теперь Евдоким это понял. Нет у него той опоры, на которой он, казалось, твердо стоял; нет той земли — собственной и обильной, которой он всеми силами стремился обладать. Выбили ее из-под ног, а ему самому, потерявшему равновесие, суют со всех сторон под бока, не дают опомниться. Правильно говорил Сашка Трагик: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Но куда податься, к кому примкнуть?

Синеватый лунный свет сеялся в открытое окно. За стенами — мертвая дремота. В коридоре что-то размеренно позванивает, и сдается Евдокиму — то цепи звенят, звенят, как колокола, пробуждая человеческую совесть.

Глухая ночь. Темно на душе Евдокима. Он вздыхает, поворачивается на бок и видит рядом сочувственно поблескивающие белки на заплывшем лице старика соседа. Сизый нос его кажется сейчас фиолетовым. Старик неподвижен, как труп, только серые губы шевелятся, шепчут:

— Брось, паря… Три к носу — все пройдет. Не изводи себя, а то ври заведутся…

Евдоким молчит, а старик продолжает:

— Тебе жить да жить. Еще, брат, не раз попадешь сюда. А я — в последний раз, слава богу.

— Что, поправился? — спросил Евдоким без особого интереса.

— Поправился… — подавил вздох старик и, скривив серые губы, добавил: — Из куля в рогожку поправился… Помираю, паря, во как! Не нынче — завтра конец маяте. Так-то, мать-мачеха, на живодерню… «Туда, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание…

— Небось пил немало… — отозвался Евдоким, чтоб сказать что-нибудь.

— Было дело, паря, было… Мертвой чашей пил. Эх, мать-мачеха, ужо, пожалуй, погожу помирать до завтрева. Намедни Анка грозила прийти. И придет. Не обманет девка. Сродственница моя. Седьмая вода на киселе, а душевная. Все «дядя Герасим, дядя Герасим». Жалости в ней — страх! Последний гривенник отдаст. А много ли тех гривенников у бедняжки! Что говорить!.. А без половинки, вот посмотришь, не явится. Эх, мать-мачеха… Спать, однако, паря, надо, светает.

Он медленно поворачивает свое отекшее тело на другой бок. Пружины койки тягуче скрипят. Евдоким так и засыпает под их унылый скулеж.

…Старик ошибся: не утром, а лишь на третий день нянька привела к нему посетителей. Евдоким лежал лицом к окну и не видел, как они вошли в палату. Когда же повернулся — глазам не поверил: у койки Герасима стояла… та самая женщина, у которой он оказался после раденья и которая утром выставила его вон. Рядом с ней — еще чуднее — стоял Сашка Трагик.

Встреча, видать, оказалась неожиданной не только для Евдокима, потому что посетители, забыв про Герасима, уставились с изумлением на него. Женщина густо покраснела, даже слезы на глазах выступили.

— Хы! Что это вас столбняком прошибло? — подал голос старик, светлея от удовольствия.

— Здравствуйте, — сказал Евдоким, вытирая рукавом вспотевшую вдруг шею.

— Здравствуйте… — ответила она чуть слышно и протянула ладонь, сложенную лодочкой.

— Ну, паря, говорил я тебе давеча? Вот она — Анка! — взглянул старик победоносно на Евдокима.

— Ты как попал сюда, Шершнев? — негромко спросил Коростелев, оглядывая его с подозрением.

— Так, — замялся тот. — По пьяному делу, вишь… С галахами подрался.

Коростелев хмыкнул и ничего не ответил, покачал только осуждающе головой. Наклонился к Анне, шепнул:

— Я пойду, поищу своих по палатам. Подожди меня у ворот.

Анна присела на койку возле старика, осмотрелась и сунула ему тихонько под подушку бутылку. У того глаза сразу стали маслянистыми.

— Спасибо, Аннушка, невинная душа, — зашмыгал он удрученно носом, кашлянул. — Уж теперь проживу фомину неделю, проживу, мать-мачеха… — И слеза скатилась по испещренной фиолетовыми жилками щеке. — Эх-ма! Всю дорогу так. Зальешь бельмы проклятой и ничего не видишь: ни злой нищеты, ни житейского остервенения, ни дикости духовной. Так и жизнь — тю-тю! Смотри, паря, сердце у тебя, видать, телячье, не сверни на мою стежку-дорожку, — повернулся он к Евдокиму, — ищи правильных людей. С ними иди, — кивнул он в сторону ушедшего Коростелева.

В это время с улицы, приглушенное порослью кленов, послышалось нестройное разноголосье, разухабистая песня, переборы гармошки. Изнывающие от скуки больные стали подниматься с коек, полезли на окна. Пробежала нянька, за ней — другая.

— Что там такое? — спросил Евдоким.

— Свадьба, кажись… Или еще что-то…

— О! Гляди, гляди! Светы-батюшки, что деется-то!..

— Погоди, кто это там?

— Царь-султан турецкий в корыте едет! — раздались голоса со двора. — Машкарад!

Евдоким тоже спустился во двор, поковылял к забору. Орава больных и больничной челяди в желтых застиранных халатах облепила высокий железный штакетник и таращилась на улицу. Помогли взобраться и Евдокиму.

— Ба-а! Что творится!..

Улица, запруженная из конца в конец пестрой толпой, кипела волнами голов, водоворотом пыли. Человек тридцать разнаряженных по-праздничному ухарей с голыми ножами в руках прыгали и кривлялись на мостовой. Потные, с воспаленными от пьянства глазами, серьге от клубившейся пыли, они остервенело бухали сапогами, выделывая немыслимые кренделя. Хриплые голоса орали дикие припевки, примитивный мотив которых состоял не более чем из трех нот.

Вслед за пьяной ватагой качались тени гармонистов, смутно различаемых сквозь серую порошу. Слышались переливы саратовок, теньканье колокольчиков. Музыкантов было человек пятнадцать, не меньше. Краснорожие, худые и черные, в оранжевых, зеленых, малиновых рубахах под ремень, они наяривали не очень ладно, зато громко и без передыха.

Но это все были цветики… Приближался запряженный четверкой цугом открытый катафалк. На катафалке — гроб, размалеванный черными и белыми полосами, с бубновыми тузами по бокам. В руках покойника, сложенных на животе, поблескивал высокий серебряный кубок. Вместо гирлянд цветов по стенкам гроба сплошным частоколом торчали бутылки, в бутылках плескалась водка.

У гроба, свесив ноги, сидели верзилы с кирпичного цвета ряхами, мрачные и громоздкие, как быки. Рядом вертелся, юродствуя, всяческий сброд, зимогоры, как кличут на Волге спившихся подонков, готовых за чарку отца родного продать. Они хватали из рук верзил полуштофы и лакали водку прямо из горлышка.

За катафалком — пестрота и гвалт еще страшнее. Виляя похабно бедрами, взмахивая высоко подолами, приплясывало десятка три баб, по виду прожженных пристанских проституток, базарных воровок, крикливых бандерш. Лица зареванные, волосы распатланные, а у одной платье разодрано от ворота до пояса. Она не пела, не плясала, зато, словно заведенная, беспрестанно ругалась гадко и нелепо. Казалось, вся грязь, вся мерзость самарского дна вдруг выплеснулась на поверхность и растеклась по улицам зловонным потоком.

Виновником этой катавасии, по словам зевак, что толпились у больничного забора, был покойник, оставивший совершенно несуразное завещание. Действительно, на что это похоже? Самым что ни на есть распоследним мымрам, которых покойник и на порог-то не всегда пускал, отказан был здоровенный куш. А мамзелечке, молодой и пухлявой, что кормилась возле него одной только любовью и потому имела право на повышенное вознаграждение, не оставил ничего. Как тут не рассвирепеть, как не вцепиться в косы соперниц.

По тому же завещанию проводились и эти кощунственные похороны с «песняком», с плясками-трясками, с разливанным морем водочным и с непременной в заключение грандиозной дракой. А пока что шумная процессия накачивала себя пивом из здоровенной бочки, замыкающей шествие. Из нее наливали всякому, кто желал выпить на шаромыжку за упокой души новопреставленного раба божия Костянтина Чеснока.

Евдоким с интересом смотрел на шумный кортеж и не подозревал, что в полосатом гробу лежит его покойник. Он понял это, когда среди верзил, сидящих на площадке катафалка, вдруг увидел одного из тех, кто избивал его в зарослях Соборного садика. Евдоким вмиг побелел. Дернулся порывисто, стараясь спрятаться за спины глазевших, но Касатик — лошадиная морда хоть и был пьян порядочно, но не настолько, чтобы в десяти шагах не узнать убийцу своего атамана. Вытаращил на Евдокима черные, одурманенные вином и злобой глазищи, завертелся, толкнул в бок дремавшего рядом лопоухого, гавкнул ему что-то, суетливо жестикулируя. Лопоухий вытянул длинную шею, зашарил соловыми глазами по толпе, махнул рукой:

— Ы-ы-рюнда…

Касатик взбычился, огрел его по уху и запустил бутылкой туда, где только что заметил лицо врага.

Но Евдокима уже след простыл. В палату он не пошел. Пересиливая боль в теле, притаился в гуще кустов и стал внимательно следить за воротами, чтоб не упустить момент, когда шайка головорезов появится по его душу. Ну, а если и не упустит, то что́? Куда он, больной, скроется от них? «Убьют как пить дать, компрачикосы…» — думал он, мучаясь тревогой и тоской.

Шум на улицах постепенно утих, а сообщники Чеснока не появлялись, и неизвестность беспокоила Евдокима вдвойне. Слова старика, соседа по палате о том, что мир заселен чудовищами в образе людей, не выходили из головы, и теперь, терзаясь, Евдоким чувствовал себя связанным бараном, беспомощно ожидающим заклания. Вдруг, как от лихого удара шашки, тягостное чувство обреченности раскололось и в оголенную душу острой спиралью впилась зависть. К кому? К тем, оказывается, несчастным, израненным казаками и городовыми товарищам, которых разыскивал в больнице Коростелев. Их ищут, они нужны. Они свои. Его, Евдокима, искать некому. Никто не защитит его от бандитов, которые непременно заявятся сюда.

«Надо бежать немедля. На плоты куда-нибудь, на баржу. А там ищи ветра в поле! Но как пойдешь по городу в одном больничном халате, и кто меня примет — измордованного, без паспорта?

Решение пришло к вечеру. Евдоким перелез с трудом через больничный забор, запахнул потуже халат и, озираясь осторожно, направился в город. Украдкой подошел к дому Анны, бросил камушком в стекло.

«Пустит или не пустит?» Анна показалась в окне, всплеснула руками, прижала палец к губам, показывая, чтоб входил тихонько.

Евдоким поднялся по скрипучей лестнице в кромешной тьме.

— Свет не зажигай, — попросил он шепотом, когда Анна заперла за ним дверь.

— Что случилось?

— Удрал из больницы.

— Жандармы?

— Ага… — соврал Евдоким. — Укроешь меня на денек?

— Живи, что за вопрос!

— А Сашку Трагика сможешь позвать? Очень нужно.

— Попробую завтра. Поищу. Ложись, спи.

Она постелила ему на ребристом продавленном диване, повозилась в темноте и, вздохнув, затихла на своей кровати. Евдоким долго не засыпал, прислушивался к ее дыханию, думал о своем.

Утром, когда он открыл глаза, Анна стояла у распахнутого окна принаряженная и жмурилась от бьющего в глаза солнца. Увидела, что гость проснулся, улыбнулась и покраснела.

— Доброе утро, Аня. Уходишь?

— Надо идти, дел — невпроворот. В городе такое творится! Четвертый день сегодня как не работаем — забастовка. Шесть тысяч рабочих бастуют — вот как! Струковский сад ульем гудит: собрания, митинги, а полиция и носа не кажет. Трусят фараоны. Проснулась рабочая рать. Журавлевский завод стоит, Лебедевский и фон Вакано — тоже, мельницы Ромашова, Щедриной, железнодорожные мастерские — всех не перечесть. Нынче в десять часов стачечный комитет заседать будет, может, встречу там Сашу. А ты лежи пока. Из комнаты — ни боже мой! Слышишь?

Анна подошла к дивану, наклонилась над Евдокимом, спросила еще раз:

— Слышишь?

Он взял ее белые, в щелоке вываренные теплые ладони, прижал к своему лицу.

— Спасибо тебе, Аннушка…

Она отняла руки, опустила глаза.

— Не забудь поесть. Там, в шкафчике. — Посмотрела на него пристально, видимо, хотела сказать еще что-то, но сдержалась. Серые глаза ее, подсвеченные добротой и сердечностью, потемнели, она кивнула головой и ушла.

Евдоким проскучал по-сиротски до полудня. Полистал от нечего делать единственную книгу Анны — сонник Мартына Задеки, пока не надоело. Встал, прошелся по комнате, поглядывая с опаской под ноги: половицы прогибались и скрипели. Наконец часа в три вернулась Анна и привела с собой Коростелева.

Вошел не здороваясь, снял фуражку, присел на стул так, что колыхнулся пол. Измерил Евдокима с ног до головы недоверчивым взглядом, и лицо приняло выражение трагической маски. Помолчал. Евдоким тоже молчал, закутавшись в одеяло, Анна осталась у порога, поглядывала коротко и настороженно то на одного, то на другого. Коростелев прошелся ладонью по своему ежику, сказал:

— Все же странный ты тип, Дунька… То отбрыкивался от политики изо всех сил, а тут такого накрутил! Точно с цепи сорвался… Должно быть, верно говорят: у кого брови срослись, тот страдает непостоянством…

Уголки губ Анны чуть поднялись в мимолетной улыбке. Евдоким потер нервно руки, сказал, хмурясь:

— Что ж, правильно. Суй под микитки, давай…

Коростелев отвернулся к окну, принялся барабанить пальцами по столу. Затем спросил, щурясь пристально ему в глаза:

— Зачем я тебе понадобился?

— Чтоб разглядел меня получше. С тех пор, как мы виделись последний раз в Кинеле, много всякого случилось.

— М-да… Времени, действительно, прошло немного, зато и выиграно и проиграно — дай боже!

— На мою долю достались одни проигрыши, — отозвался Евдоким сумрачно. — На поверхности удержаться трудно: не одна, так другая акула голову оттяпает.

— Гм… Однако до последнего времени ты неплохо ладил с акулами.

— Обстоятельства, — буркнул Евдоким угрюмо, с досадой. — Но я не пескарь, об меня еще обломают зубы. Помоги мне только, сведи с людьми настоящими — жалеть не будешь. Или боишься, что я провокатор? Что подослали меня? — нахохлился Евдоким, приметив усмешку, мелькнувшую на лице Коростелева.

— Эк корежит тебя! — поерошил тот ежик. — Любишь ты словеса страшные подпущать везде… У тебя, Дунька, неизлечимая болезнь: искажение мышления — это совершенно ясно.

— Я знаю. А в больничной палате много было времени для самоанализа. Ты не веришь мне, а я ведь перед вами как.. Эх! К кому ж еще мне притулиться? Иль нечистым ходу в революцию нет?

— Революция, Дунька, дело нешутейное, — сказал наставительно Коростелев и, пожав плечами, заметил: — Савва Морозов, к примеру, миллионер, не против революции… Один хочет земли, другой еще чего-то…

— Я тоже хочу земли. Земли и свободы. Горло перегрызу тому, кто… — сжал Евдоким кулаки, краснея. Коростелев нетерпеливо отмахнулся.

— Земля и воля, тра-та-та! И дум высокое стремленье. Красиво звучит! А партии нужны чернорабочие, бойцы будней. Ты вот просишься к нам, а знаешь ли хотя бы, какие есть социал-демократии на свете? В какую, собственно, дверь толкаешься ты?

Евдоким покосился на Анну, соображая, сказал как о чем-то само собой разумеющемся:

— Конечно, в ту дверь, за которой сидит Маркс!

Коростелев рассмеялся.

— Чудак ты, Дунька! Маркс уже двадцать два года как умер. Живет учение его. И Ленин — продолжатель марксизма. Тот самый Владимир Ульянов, что жил в Алакаевке возле Кинеля. Я толковал тебе о нем. Или забыл «научный катехизис»?

— Настырный все же ты человек, Саша, — качнула с укором головой Анна. — Толкуешь, поучаешь, как дед столетний. И ведь врешь, поди… Ну, как, скажи мне на милость, пойдут люди на великое дело без мечты в голове, без жара в сердце? Забери у людей добрую надежду, забери это, как ты посмеиваешься, «дум высокое стремленье», что ж останется?

Коростелев вскинул желтые брови, уставился на Евдокимову заступницу. Вдруг засмеялся, стукнув себя ладонью по колену.

— Ну и ну… По-онятно, птицы певчие…

Лицо и шею Анны залило краской. Отвернулась, сказала недовольным голосом:

— Человек больной, голову приклонить негде. От жандармов едва убежал.

— От жандармов? — переспросил Коростелев живо.

Уличенный во лжи Евдоким, словно школяр, вытянул судорожно шею и свесил голову на грудь.

— Не от жандармов… — пробормотал он и вдруг принялся торопливо и не очень связно рассказывать про то, что случилось с ним первого мая.

В кабаке Тихоногова, в этом черносотенном клубе, Евдокима бесплатно напоили, и хозяин торжественно вручил ему остро отточенный нож. Околоточный Днепровский доходчиво объяснил задачу и благословил всех на священный бой с «краснофлажниками». Выслушав наставления, Евдоким завалился спать в кустах на Соборной площади: не по душе ему была вся эта затея. Проснулся лишь, вечером и неожиданно…

Услышав, что было дальше, Анна ахнула, прижав взволнованно руки к груди.

— Прямо тебе Али-баба и сорок разбойников, — покрутил головой Коростелев. Сунув руки глубоко в карманы, он покуривал в потолок и не видел светлых слез, выступивших на глазах Анны. В комнате было душно, солнце жарило сквозь легкую занавеску, плавал дым от дешевых папирос, но открыть окно никто почему-то не догадывался.

— Ну, ладно, — сказал наконец Коростелев, вставая и гася окурок. — Поговорю со своими о тебе. Ты как, передвигаться можешь?

— Видишь, в чем я, — показал сконфуженно Евдоким на больничные кальсоны, выглядывавшие из-под одеяла. Коростелев усмехнулся одними глазами, а Анна подняла принесенный с собой узел и молча положила перед Евдокимом. Он заглянул ей в лицо, и сердце дрогнуло от прихлынувшей горячей благодарности..

— Ну, экипируйся, — сказал Коростелев и протянул руку. Евдоким пожал ее так крепко, как только мог.

— Так можно мне надеяться, Саша?

Тот не ответил, похлопал только по плечу и ушел. Когда дверь за ним затворилась, Анна подалась порывисто к Евдокиму, посмотрела как-то странно и вдруг, обхватив его за шею, поцеловала раз, другой, третий…

Евдоким даже опешил на миг от неожиданности. Прижал Анну к себе и замер. Она улыбалась робко, чуть заметно. Голова ее лежала на груди Евдокима. Прядка выбилась из-под косынки, и как тогда, в первую ночь, он вдыхал рассеянный запах чистых волос. Но сегодня все тогдашнее представлялось Евдокиму случайным и ничтожным…

Анна ласково, но твердо разжала его руки, качнула головой.

— Я за Музу тебя благодарю, за Музу Кикину. Она мне все рассказала. Это ж ее спас ты от погибели!

Анна встала, отвернулась и начала поправлять перед зеркальцем растрепавшиеся волосы, а Евдоким так и остался сидеть с раскрытым ртом.

Спустя сутки возле дома, где он временно квартировал, остановилась повозка. В ней сидели царевщинские мужики: благообразный с бородкой Иисуса Христа Лаврентий Щибраев и кряжистый Антип Князев. Третьим седоком был Александр Коростелев. Вчера он встретился с мужиками и попросил их приютить у себя в деревне одного человека. Кто он — пояснять не стал, заметил только, что оставаться ему в Самаре небезопасно.

Выскочив из возка, Коростелев вошел в дом. Готовый к отъезду Евдоким ждал, сидя у окна.

— Эге-е, земляк, — только и сказал Антип, увидев замотанного бинтами человека. — Такому, действительно, лучше подальше от жандармских глаз…

Уселись в повозку, тронулись. Ни царевщинцам, ни самому Евдокиму не было известно, сколько сил потратил Саша, чтобы уладить его дело. В Самарском комитете отнеслись весьма прохладно к просьбе Коростелева о каком-то никому не известном Шершневе. ЦК неукоснительно требовал: всех желающих вступить в РСДРП необходимо проверять самым, тщательным образом. Партия в подполье и только таким путем может обезопасить себя от провокаторов и провалов. Коростелев же ходатайствует за личность, у которой прошлое… Но все же он продолжал настаивать.

— Голова у Шершнева начинена всякой трухой, но парень лихой и честный. Тянется к нам, зачем же отталкивать? Из такого можно воспитать революционера — любо-дорого! Не займемся мы, социал-демократы, — другие подберут, — пригрозил Коростелев.

Неизвестно, что подействовало на комитетчиков, но они уступили. Однако поставили непременное условие: близко к руководящему центру Шершнева не подпускать, включить в аграрную группу, и пусть возится с ним Коростелев, воспитывает, коль есть у него желание.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Третью неделю живет Евдоким неподалеку от хутора Бобровки у приказчика-лесозаготовителя Антипа Князева. Живет в полном покое, и это непривычное состояние невольно вызывает опасение, что все это одна видимость, что где-то не за горами собираются тучи и вот-вот грянет гром.

Первые дни Евдоким валялся с утра до ночи в дощаном летнике, пристроенном позади конторки приказчика, а когда окреп немного, принялся читать книги и брошюры, оставленные ему Коростелевым. Читал не спеша, раздумывая и сопоставляя прочитанное с тем, что сам успел увидать и пережить.

Антип Князев получал «Самарскую газету» и «Самарский курьер» — они приносили отзвуки разных политических событий, а приходившие иногда в гости к Антипу земляки из Царевщины нагружали сообщениями о том, что творится в округе.

Из новых знакомых Евдокиму нравился больше всех Лаврентий Щибраев. У него были запоминающиеся глаза, какие встречаются иногда на иконах старого письма: умные, проницательные, строгие, как бы освещавшие худое лицо с небольшой редкой бородкой. Лаврентий любил рассуждать, докапываться до самого корня вещей. Иначе, видимо, не мог: чтобы других обратить в свою веру, надо глубоко поверить самому.

— И охота тебе за всех голову ломать? — говорил ему другой царевщинец Николай Земсков, человек на первый взгляд недоверчивый, с хитрецой и крайне малоречивый. Между тем было видно, что односельчане с ним считаются и его резковатые «нет» или «да» принимают как истину, не требующую доказательств. Евдокиму он казался смелым, хотя причин к тому, чтобы составить подобное мнение, пока не было. Однажды Щибраев привел с собой еще одного гостя, широкого в плечах и ростом в сажень, с окладистой бородой вокруг спокойного благообразного лица. Просидели недолго, и Евдоким не успел понять, кто он такой и зачем приходил.

Посещения эти разнообразили «дачную» жизнь Евдокима и вместе с тем отягощали ее чужими заботами и тревогами так, что временами он переставал понимать, что творится на миру. Визгу много, а щетины мало. Люди, подобно шарикам на китайском бильярде, скачут туда-сюда, подталкиваемые случайными силами, всяк сам по себе бросается в драку — не хуже его, Евдокима. Он тоже и жизни независимой всласть хлебнул, и пинков со всех сторон нахватал. Теперь решил твердо: коли уж пристал к настоящим людям, надо знать, во что они верят, чем живут.

«Назвался груздем — полезай в кузов, — думал Евдоким, лениво листая «Капитал». — Находят же какую-то истину в этом марксизме и рабочий Сашка Трагик, и гимназистка Муза, и другие социал-демократы. Так неужели он, Евдоким Шершнев, глупее всех?..»

И тут случилось неожиданное: пережевывая мало-помалу неведомую новую пищу, он вошел во вкус. Сухой «Капитал» увлек его. Увлек своим оптимизмом и пафосом, приправленным здоровой иронией. А сам Маркс в представлении Евдокима вырастал до пророка.

Увлекаясь, Евдоким невольно преувеличивал силу нового, по-своему наивно раскрашивал его, но, спохватившись, скептически усмехался: вокруг него не Европа, а темная, пьяная, великая Русь, где мужики, не зная Маркса, бунтуют по старинке. Временами же ему казалось, что он поймал Маркса на противоречиях между экономическим учением и политикой.

«Но почему другие не видят этих противоречий? Из-за слепого фанатизма? Или я по своему невежеству не могу разобраться во всех жизненных тонкостях?» Не находя ответа, Евдоким решил дождаться Коростелева и поговорить с ним в открытую.

Того почему-то долго не было, но вот третьего дня заявился. Евдоким сидел на дикой яблоне и тряс кислицу для взвара.

— Эй, Адам, слезай с дерева, я вам кое-что привез! — крикнул Коростелев.

Он вручил Антипу газеты и брошюры, уделив часть Евдокиму. Потом, пошел с Антипом к обрыву. Сели под узловатым дубом и долго о чем-то беседовали. Под вечер сказал:

— Пойдем, Дуня, на реку, на ушицу расстараемся.

Они спустились к косе, где были устроены рыбачьи троны-сидки, закинули удочки. Заря была тихая, задумчивая, но почему-то не клевало. Евдоким следил за поплавками, думая, с чего начать разговор. Наконец спросил:

— Что так долго не приезжал?

— Конференция была партийная и так дела разные. А ты, революционер, как тут?

— До революционера, положим, далеко обывателю, озлобленному личными неудачами… — буркнул Евдоким, повторяя обидные для себя слова, сказанные недавно Коростелевым в присутствии Анны. Повторил, надеясь втайне, что Коростелев на этот раз возразит, но тот коротко усмехнулся и кивнул головой:

— Тоже верно…

А между тем улыбка в глазах была хорошая. Спросил уже серьезно:

— Что делал эти дни?

— Кислицу тряс главным образом… Спал. Пытался даже читать.

Коростелев слизнул с губ улыбку. Он знал от Антипа, как вгрызался в книги его подопечный.

— Но делу время, как говорится, потехе час. Задарма кормить меня накладно, — продолжал Евдоким. — Пора и за работу. Антип лесорубом берет. Все равно в Старый Буян ходу мне нет, урядник, поди, только и ждет, чтоб сграбастать…

— То можно узнать. А работа, что ж… Подсекай! — крикнул он свирепо. Евдоким дернул удилище, из воды со свистом вылетел голый крючок. — Эх, упустил, раззява… А еще Маркса читает!.. — проворчал Коростелев.

— Да. Было такое… — наживляя крючок, сказал со вздохом Евдоким. — Да вот только не соображу, как это умнейшее учение приложить к нашему рассейскому кавардаку. Государство ведь у нас не то, что капиталистическое, а черт его знает какое! А раз нет капитализма, значит нет и пролетариата, могильщика его… Так не преждевременна ли вся эта заваруха?

— А у нас, между прочим, никто спрашивать разрешения не будет. Мужики-то Маркса, как ты, не читают, бунтуют — и все. Не хотят ждать, пока пролетариат сил наберет. Не стоять же нам в стороне! Надо ковать железо, пока горячо. За месяц революции, брат, люди умнеют больше, чем за годы застойной жизни. Так что ждать полного расцвета капитализма, пропади он пропадом, не будем.

— Зачем, не понимаю, поддерживать дело, уже заранее даже теоретически обреченное на провал? Зачем лишние жертвы?

— Там я программу нашей партии привез, — кивнул Коростелев. — Прочитай, в ней все сказано. И «Что делать?» Ленина. А то, я вижу, ты такой грамотный стал, что вот-вот в экономизм скатишься! Еще этого мне не хватает…

— Я не знаю никаких экономистов, — буркнул Евдоким.

— Есть и такой марксизм панихидный… Попозже как-нибудь дам тебе прочитать «Кредо» мадам Кусковой — разберешься.

Уха в этот вечер была жидковата — политика помешала. Утром Коростелев уехал, а Евдоким продолжал заниматься, как он говорил, усиленным книгоедством.

Спустя несколько дней, когда совсем уже стемнело и лесорубы разбрелись с делянки, Антип зашел к Евдокиму и позвал его с собой. Пришли к берегу Волги, сели над обрывом в безлюдном месте. Было тихо, даже шелеста осокоря не слышно, только за лесом в Бобровке беззлобно от скуки полаивали собаки. Корявые стволы дубов подступали к самой круче, ветви тянулись в одну сторону, словно хотели поглядеться в Волгу: там плыла похожая сверху на черную щепку лодка, зажигая за собой тусклые желтоватые огни бакенов. Из лесу заструилась песня — трогательная песня летнего вечера с гудом жуков, с комариным звоном, с шуршаньем песка, осыпающегося с уступа кручи. В песне той слышались и плеск волн, и одинокие голоса птиц, и стук ложек-бутырок о котелок с ухой… После дневного зноя воздух, напитанный горьковатым запахом таловых прутьев, был покояще мягок, как приятный легкий хмель.

Евдоким сидел, опершись подбородком на согнутые колени, и задумчиво ломал сухой прутик, поглядывая изредка на лицо Антипа с резкой складкой меж темными бровями, под которыми водянисто поблескивали серые пытливые глаза. Антип рассказывал, что приказчиком служит недавно, а до того много лет был лесником в Старом Буяне, пробовал одно время спекулировать овсом, да прогорел, незадачливый купец…

— Нашему ли брату тягаться с миллионщиками Аржановыми да Шихобаловыми!

— Скажи мне по чести, дядя Антип, — перебил его Евдоким, — вот ты приказчик, живешь не в пример другим лучше, зачем тебе сдались революционеры? Дела всякие опасные?

— Хм… Зачем… Много причин, сынок. Сто напастей злых испытал. Сызмальства хлебнул…

— А все же? Расскажи про свою жизнь.

— Да ты отца своего поспрошал бы, он знает меня во как! И на слово резв. Уж он-то лучше расскажет, чем я, — отнекивался Антип, но Евдоким настаивал: ему хотелось узнать, кто же этот суровый на вид человек, у которого он живет без малого три недели.

— Ну, что ж, послушай… — согласился Антип, скупо улыбаясь. Поглядел исподлобья на черную гладь воды, где изредка вскидывалась шустрая селедка «бешенка», повел кряжистыми плечами, сказал: — Силенкой-здоровьем бог не обидел меня — справным родился на свет. А к пятнадцати годам и вовсе возмужал и ростом и крепостью. Самый раз к делу привыкать. Не до учения, коль нужда заела! Отдал меня отец в весельники на плавню. Как вскроются, бывало, реки, тут рыбаки и собираются связками по две лодки, а на каждой — мужик и подросток, который в веслах правит. Отдал меня отец по рублю в неделю, а когда вода спала до межени, к верховым рыбакам определил, к Воловушкину Николаю Силычу. Только ловить уже не сетями, а шашковой снастью. Это работа полегче, и ловили утром да вечером. Через год я уже скопил на сплаве шесть рублей. Потом ходил с отцом за Волгу дрова рубить купцу Назарову, а осенью в Самару поехал, работал у Мясникова по рыбному делу. В то лето страшный недород ударил, разбежался с голоду люд деревенский, подался и я на заработки. Навалили на меня усилистую работу — врагу не пожелаешь: в известковые ямы бутовый камень подвозить. Это недалеко от Дерьма. Место такое повыше, вон там, на Волге, бурлаки прозвали… Жуть! В половодье года не бывало, чтобы не затащило судно в подъяр да людей не перекалечило.

Только успел я приладиться к делу, как вышло мне препятствие: придавило камнем руки. Закричал сам не свой, а хозяин растерялся, застыл как дуб, не знает что делать. Сбежались люди, кое-как отвалили. Говорю хозяину: лошадь давай, вези в Самару, а ему далеко показалось, повез в село в участковую больницу. Эх, много хватили мы в то лето тяжкое, но пусть оно пойдет в вечность…

Антип примолк, вспоминая и покачивая головой, стал говорить тише, задумчивей…

— После поправки здоровья вскорости и женился. Взял из нашего села. А потом, как все мужики, мутить начал, бил жену ни за что ни про что — так… Молодечество показывал… Темнота… Не вынесла, бедная, сбежала в город. Поступила к дьякону в прислуги.

Остался я в одиночестве, задумался. Вижу: не так живу — скотина и та ладнее живет. Поехал в Самару уговаривать жену вернуться. Согласилась. Подались мы с ней только не в Царевщину, а в Старый Буян. Нанялся полещуком да и остался почти на шесть лет. Там встретил земляков своих: Порфирия Солдатова — того, что приезжал намедни, да Матвея Сарова, а тот свел меня с Амосом Прокофьевичем Антиповым. Знаешь, небось. Молоканином его зовут за то, что не пьет, не курит, докапывается все до правды, в книгах разных ищет да в Библии. Наизусть от корки до корки выучил. Серьезный старик! Будешь в Старом Буяне — потолкуй с ним.

Так вот, прослышал однажды Амос, что в Сергиевском уезде на хуторе Шарнеля обосновались колонисты. Из господ ученых, что к простому народу тянутся. Преображенский был у них за хозяина и еще один Гончаров — студент будто… К ним и направился Амос поговорить о жизни крестьянской. Потолковали о том, о сем, а затем Преображенский повел его в Алакаевку к другому студенту. Брательника его старшего, слышь, казнили за покушение на государя, а младшего в деревню загнали. Теперь за границей живет… Книжку «К деревенской бедноте» читал?

Евдоким покачал отрицательно головой.

— Это он написал. Под фамилией Ленин. Я тебе дам, у меня есть. Н-да… Так вот. Проспорили они целый день — Амос, значит, с Ульяновым. Амос после рассказывал: славно, мол, побалагурили. Доволен остался старик: послушал умного человека, как воды ключевой напился в душный день…

Позже Ульянов в Царевщину к нам с товарищами своими заезжал. Тут и я его увидел. Алексей Александрович Беляков, учитель наш, приводил в гости. Все трезвое общество сошлось. Приехал и Амос знакомца повидать. Только и в тот раз разбил молодой нашего старого книгочея по всем статьям. Да еще посмеивался: дескать, трудно ему состязаться с тем, кто знает Библию наизусть… Н-да…

Стал меня Амос книгами ссужать. Первую, помнится, «Князя Серебряного» дал, потом «Пугачевщину». Много я перечитал у него всяких: и Шелгунова, и Бакунина, и князя Кропоткина сочинения, и других, которые о крестьянах писали. А когда приехали к нам учителями братья Петровы, тут дело и вовсе в гору пошло. «Французскую коммуну», газету «Труд» читали. Собрался у нас кружок — человек пятнадцать под видом трезвого общества, да только вскоре братьев Петровых в Елшанку перевели — поп-ябедник донос на них накатал. Пришлось нам самим образовываться. Позже и я ездил в Елшанку не раз, когда надоумил меня черт овсом спекулировать. Смекнул: авось удастся подработать на книги хорошие… Н-да… Жуть — затея! Зато ящиков с запрещенными книгами Гавриле Гаврилычу повозил изрядно. Так мало-помалу и того… От церкви отошел, обезбожел. Власти да попы свергли моего бога, а ихний мне чужой. Ни суда, ни совести — хитрость, обман…

Антип умолк, лег на спину, подложив руки под голову.

«А я-то думал!..» — чуть не вырвалось у разочарованного Евдокима, ожидавшего рассказа, пересыпанного жуткими сценами. А тут жизнь как жизнь, каких тысячи кругом. Получалось, что не «обозленность личными неудачами» заставила этого диковатого приказчика искать правду, не она разрушила в его крестьянской душе вековую веру в царя-батюшку. Тогда что же? Народнические брошюрки, которыми ссужал его Амос Антипов? Евдоким пожал плечами.

На сизой от рассеянного света звезд заволжской стороне мерцал желтоватым пятнышком костер. Издали казалось — там играют в прятки с огнем: пламя то покажется, то хитро спрячется среди кустов, и трепетные пятна от него расплываются и тонут в темной воде. Из лесу потягивало теплым душком сосновой смолки, что-то скрипуче покряхтывало, невидимое в плотном сумраке.

Евдоким неожиданно съязвил:

— Небось, дядя Антип, посади тебя в тюрьму, быстро бы излечился от революционной, так сказать, болезни?

Сказал и тут же пожалел, что попусту обидел доброго человека, который заботится о нем, как отец родной. Нехорошие слова вырвались, хотелось как-то сгладить впечатление от своей глупости, но мысли сухо пересыпались в голове, а сухим песком щель не замажешь.

Встряхнув кудрями, Евдоким покосился на торчащую веником бороду Антипа. Тот лежал молча, и непонятно было — обиделся он или нет. Вдруг прислушался, сел. Евдоким тоже приподнялся, навострил уши. Слева, у самого берега, в тени послышались частые шлепки весел, поскрипывание уключин: кто-то греб по-волжски, «с подергом». Антип торопливо поднялся, крикнул по-совиному.

— Ага! — раздалось снизу негромко, затем зашуршал песок под днищем.

— Идем принимать груз у Солдатова, — сказал Антип Евдокиму, и они направились к воде по крутой, едва приметной козьей тропке.

Немного спустя на более ясном фоне неба возникли три черные фигуры с ношей на плечах. Опустили к ногам груз. Евдоким догадался уже, что в тюках оружие, и сказал себе: «Эге! Мужики-то не шутят»… И радостно засмеялся.

— Фу-у!.. Заждались небось? Путь не близок, умотался… — отдуваясь и вытирая лоб, сказал Порфирий Солдатов. — Вот получайте полтора десятка ружей и двадцать револьверов, — ткнул он ногой в мешок. — Другой раз, слышь, так не повезет. Придется пускать шапку по кругу. Червонцев едва ли хватит на динамит: мордвин-приказчик из каменоломен дерет, подлец, втридорога да еще скулит, мол, такому честному человеку, как он, не миновать на каторге кандалами из-за нас звенеть… Утопить сукина сына — и вся недолга! Может, ты, Антип, подкинешь плотик на благое дело? Чать, капитан твой Барановский не обедняет… Иначе с деньжонками — швах.

— Плот будет, все готово. Только гнать придется тебе. Ночью. Подбери из сплавщиков, чтоб шито-крыто… — предупредил Антип.

— Было бы чего сплавлять… Вот вам газета. Не какая-то нелегальщина — хе! — а «Правительственный вестник»! О броненосце «Князе Потемкине Таврическом» пишут. Дело-то, братцы, ух заварилось на Черном море! Ку-да-а!.. Красный флаг подняли матросы на корабле, офицеров — за борт! Блошку за ножку, а? — засмеялся Порфирий. — А сами ушли гулять по волнам, народ поднимать. За ними еще один корабль ушел. Дела, мужики, — не зевай! Да-а… Тут бы всем разом взяться и… — стукнул Порфирий кулаком по кулаку. — А то один зачнет, а другие сидят. Так вот и давят по одному… Вот тут еще листовки, — протянул Порфирий Антипу припахивающую керосином пачку. — Давай разделим. Городские социалисты крепко супротив Думы говорят. Бойкот объявляется. Это значит — Думу, как она не правление трудового народа, не признавать. Ну, нам-то и сам бог велел… Сашка Трагик обещал приехать послезавтра. Петров день, народу набьется полная церковь, так что можно будет раздать потихоньку листки.

Разделили пачку; Антип спрятал свою долю за пазуху, спросил:

— Ну, как вы там, расскажи…

— Да как?.. Говорю: повезло.

— Страху, знать, натерпелись?

— Было… — усмехнулся Солдатов и стал оживленно рассказывать: — Встретились с Земсковым у рождественского перевоза, дождались, пока Шура Кузнецов пришел. Ну, парень, я вам скажу… Куда-а-а!.. Повел нас на станцию казать вагон. В тупик, неподалеку от Запанского переезда. Место — глушь, вагонов — видимо-невидимо, и наш среди них стоит. Сторож похаживает. Шура смеется, машинист, говорит, свой парень, так загнал вагон, что сортировщики третьи сутки не могут вытащить его на божий свет. Посмотрели место, Николаю фонарь не понравился, близко торчит. Спрятались за склад какой-то, подождали, пока сторож отойдет подальше, и камнями по фонарю. К вечеру я лодку отогнал к Постникову оврагу, припрятал в тальнике, а как стемнело, подъехали с Николаем на телеге к Запанскому. Шура уже прохаживался там с тремя деповцами. Пролезли под вагонами потихоньку к сторожу, кляп в рот, связали, он и не пикнул, вагон открыли — па-ашла работа! Управились скоро. Шура говорит: вы катайте к лодке, а мы — другой дорогой. Накрыли оружие мешками, сели сверху, и айда! Главное — через город проскочить… И что ж вы думаете? На углу Предтеченской — городовые. Двое. Говорю Николаю: «Держись! Взводи курок, будет забота». А он смекнул да как заорет благим матом, будто ему живот схватило. И мне велит, валяй, мол, погромче подтягивай! Тут мы с ним задали такого песняка — ни дать ни взять загулявшие мужики с базара едут. А городовые, гляжу, надулись, как лопухи на огне, уставились на нас. Хотелось, должно быть, содрать штраф, да неохота было возиться с пьяными. Перетрусил я — куда-а… Опомнился аж за Курмышом. Николай подался домой, а мы на берегу у Постникова стали майданить добычу. Кузнецов свою долю забрал, а я свою потащил в лодку. Молодцы деповские, теперь Лаврентий не будет ворчать, что самарские рабочие не помогают нам.

— Не будет, — заверил Антип.

Поговорили еще немного, и Солдатов стал собираться домой в Царевщину. Смущенно почесав затылок, попросил Князева:

— Ты, Антипушка, того… Павлине моей при случае не проговорись. Я сказал ей, мол, на луга поехал…

Лодка Солдатова уплыла, а двое, взвалив оружие на плечи, потащили его в пристройку позади конторки Антипа и спрятали в тайнике.

Евдоким уснул в прекрасном настроении: увидел настоящее, хорошо поставленное дело. Эти не разговаривают, а действуют.

— Да! Вот они под топчаном, винтовочки! Товар — деньги — товар, ха-ха-ха! Как у Маркса.

Глава десятая

Царевщина… Вряд ли найдешь в губернии другое такое каторжное село. Спокон веков мужики его слывут бунтарями: не боятся ни бога, ни черта, с законами и властями на ножах. Одним словом — буяны. Да чего и ждать еще от осколков былой бесшабашной вольницы! Здесь, у Жигулей-молодцов, с незапамятных времен селилась необузданная голытьба, беспоповщина, лихие головы, ходившие с кистенем на своих притеснителей. Вокруг, среди волжского приволья, оседали беглые разинцы и пугачевцы — клейменые лбы и рваные ноздри, и через много поколений потомки их остались такими же непокорными и мятежными, как пращуры.

Приволжские широкие степи, вековые леса — пристанища фанатичных раскольников — принадлежали царской казне. Помещиков было мало, и жизнь, исконно русская, патриархальная, текла годами без изменений. И только после отмены крепостного права началось некоторое оживление. Предприимчивые, двужильные в работе мужики из тех, что первыми ухватили в аренду плодородные земли, богатели не по дням, а по часам. Но когда несколько лет тому назад выгодная аренда кончилась, почти вся пахотная земля и угодья отошли к купцам-миллионщикам, а что не сграбастали оптом Шихобалов с Аржановым, то захватили в розницу кулаки, заплатив казне втридорога.

Безземельные потянулись в город на заработки, стали бурлачить, заниматься промыслами. Патриархальный быт распался, свиное рыло капитала раскололо приволжские села, а идеи просветителей-народников посеяли смуту в умах. Самара все еще оставалась окраиной империи, и глупые власти продолжали ссылать в губернию революционеров, подливали масла в огонь…

Возникали революционные кружки под маркой «обществ трезвости». Они несли в головы «осколков разинщины» социалистическое начало, возбуждали интерес к грамоте, а книги открывали мужикам глаза.

И вот наступили гремучие дни. То, бывало, кроме сборщика податей, никакое начальство к ним носа годами не казало, а теперь дошло до того, что самому вице-губернатору приходится держать путь в богопротивную Царевщину, с которой уже сладу не стало.

…Кондоиди ехал верхом, покачиваясь в седле, скрипящем кожей. Позади, втыкаясь в круп его лошади, следовал на гнедом дончаке жандармский ротмистр Блошицын — бритый бледнолицый господин. За ним, поотстав, двигалась полурота надежного Эстляндского пехотного полка. В безветрие солнце палило немилосердно. Лица у солдат были потные, злые. Лошади бызовали, яростно отбиваясь хвостами от въедливой мошкары. Слева поблескивала река Сок. Из густых зарослей тальника по ее берегам пахло как из бани.

Серая от пыли полурота тяжело топала сапогами, источая крепкие запахи пота и лука. Кондоиди угрюмо молчал. Ему не привыкать ехать «на беспорядки»: Россия есть Россия… Без этого не обойтись. В прежние времена подобные выезды смущали его мало. Прибудет, бывало, на место, взглянет грозно на смятенную толпу, она тут же сникает, робеет и, боязливо дрожа, ждет в оцепенении жестокого возмездия. Вожаки и зачинщики, точно пробки из бутылки пенного «Клико», вылетают из скопища, падают на колени, прося пощады. О-о!.. Золотое время. Теперь — увы! Мятежники действуют сообща, по продуманной системе. Какие-то неуловимые центры дают им секретные директивы, закоперщики разжигают страсти, и остается одно: действовать нещадно, открытой силой.

Кондоиди оглянулся на солдат, едва видневшихся сквозь бурую завесу пыли, покрутил головой. Командир полуроты расценил его движение, как приказ подбодрить свое войско. Поманил к себе фельдфебеля. Тот подбежал, козырнул и тут же зычно скомандовал: «Ать-два! Ать-два!» Запевала взял сразу высоко и громко, но то ли от крупной затравки пыли, то ли в горле совсем пересохло, вдруг умолк и звучно чихнул. Полурота гоготнула, сбилась и понесла — слушать противно. Кондоиди махнул в досаде рукой, фельдфебель, выпучив рачьи глаза, матюгнулся шепотом, нелепая песня оборвалась. Слышно было лишь, как звякали удила да всхрапывали кони, отворачиваясь от жухлой зелени у дороги. На что уж неразборчива козья ива, и у той листья сгорели и осыпались.

«Отменно гениальны столпы наши — политики господа Трепов, Булыгин со компания… — скривился едко вице-губернатор. Вынул из кармана платок, плюнул в него брезгливо и, спрятав обратно, закончил: — Гениальны своей вредной глупостью и полнейшей ненужностью».

Дав столь нелестную характеристику «столпам», Кондоиди оглянулся влево, вправо — поговорить от души было не с кем — и снова стал рассуждать сам с собой.

«Подумать только, что делают! Вместо того чтобы устроить интеллигентской пакости варфоломеевскую ночь, выжечь каленым железом смуту, как делал это государев августейший прадед, они, трусы в придворных ливреях, толкают империю к гибели! Подбили его величество издать «Манифест о неустроениях и смуте!» Либеральничают. Доведут до того, что погубят опору России — дворянство, потопят цвет русской нации в крови восстаний. Холопов на шею посадят! И так земля уже стонет от их зверств и грабежей. Ну, ничего, погодите! Дай бог заключить мир с макаками. Вернутся войска из Маньчжурии — поговорим не так!»

Кондоиди расстегнул воротник мундира, мокрый от пота, шлепнул по холке коня, мотавшего головой. Приблизился жандармский ротмистр Блошицын, сказал:

— Даст бог, ночью дождик перепадет.

«Болван!» — ругнулся про себя Кондоиди. Поглядел вокруг на выгоревшие поля, невольно пришло на ум поверье: «Если просо в петров день с ложку, то и урожай будет на ложку…»

Тоскливо стало. «Зачем эти поля? Бунтующие мужики? Зачем эта пустая возня с социалистами, террористами и прочей нечистью? Эх!..» — вздохнул он сокрушенно, но гордость государственного человека, нужного России в тяжкую пору, принудила его изменить направление вильнувших было в сторону мыслей.

«Бунтовщики, стремящиеся к своим целям, не считаются ни с чем, жизнью даже жертвуют во имя немыслимых химер. Тем тверже нам следует держаться».

Он подозвал Блошицына, приказал:

— По прибытии в Царевщину распорядитесь, ротмистр, не мешкая собрать сход всех крестьян. Я желаю говорить с ними до того, как вы начнете дознание.

— Ваше превосходительство, позвольте вам посоветовать не делать этого, — возразил почтительно Блошицын.

— Не делать чего? — переспросил Кондоиди.

— Общего схода. По достоверным сведениям, в селе действует революционный союз. Могут найтись подстрекатели…

— Гм… А где их нет? — поморщился вице-губернатор.

— К сожалению, это так, ваше превосходительство. Поэтому я не могу поручиться, что они не вздумают именно на сходе начать «упразднять власти», как внушают им агитаторы.

Своим проникновением «в глубь жизни» жандарм неприятно задел Кондоиди. «Уж не считает ли этот нахал, что он, вице-губернатор, трусит? За это следует щелкнуть по носу. Знай, сверчок, свой шесток!» И Кондоиди спросил язвительно:

— Не кажется ли вам, ротмистр, что следует позаботиться об усиленной охране церкви?

— Так точно, ваше превосходительство! — вскинул Блошицын руку к козырьку с поспешностью человека, ничего не понявшего, но исполненного служебного рвения и желания угодить старшему. Кондоиди снова поморщился, затем выражение его одутловатого лица изменилось, стало высокомерно-покровительственным.

— Вы обращали когда-либо внимание, как действует на людей церковный набат?

— Не приходилось, ваше превосходительство!

— Зря… — Кондоиди помолчал, затем, решив все же снизойти до беседы с жандармом, заговорил доверительней, мягче: — Просто уму непостижимо, до какой степени набат взвинчивает нервы! Особенно в деревнях. Самый спокойный человек не в силах усидеть на месте. Тревожный звон заставляет человека бежать неведомо куда, искать других людей, вмешиваться в их скопища. В такой момент достаточно возгласа, крика, и толпу охватывает поголовное безумие. И тогда ей ничего не стоит убить человека, бросить в огонь, разметать все, что ни попадется под руку. Поэтому я считаю необходимым в первую очередь охранять колокольни.

— Будет исполнено, ваше превосходительство! Если позволите, у меня есть одно предложение…

— Прошу.

— Дело, которым предстоит нам заняться, утратило, мне кажется, свою первоначальную остроту. Не так ли?

— Допустим…

— Страсти перекипели, мужики теперь забились по углам и ждут неминуемого наказания. Думается, если это ожидание наказания у мужиков усилить так, чтоб они трепетали, получится… особый психический эффект, — поднял ротмистр вверх палец. — Полное подавление воли. А с парализованной страхом толпой можно делать что угодно.

— Гм… Жандармская психология делает успехи… — усмехнулся скептически Кондоиди. — Каким же образом мыслите вы достичь подобного эффекта?

Ротмистр подвинул свой объемистый торс к вице-губернатору ближе, так что стремена их соприкасались, заговорил вполголоса:

— В селе имеются осведомители. Через них нетрудно пустить слух, будто состоится поголовная порка, как в прежние годы…

— А-а!.. — догадался Кондоиди и закивал одобрительно. — Что ж, мысль похвальная. Вам и карты в руки…

К полудню экспедиция поднялась по песчаному увалу и остановилась на пригорке. Впереди, слева, виднелся похожий на монашью круглую скуфейку Царев курган, дальше — крыши Царевщины. Что там сейчас, в этом зловеще затаенном селе, никто не знал. О событиях, случившихся в петров день, сведения были разноречивые. Шустрым полицейским агентам не удалось пронюхать, кто во время поздней обедни в переполненной церкви сумел так ловко оделить прихожан революционными прокламациями.

Случилось такое, видимо, потому, что никого из людей, увлеченных богослужением, не озадачило поведение молодого, благообразного видом человека с подносом для пожертвований в руках. А между тем это действовал Евдоким. Разбираясь до тонкостей в церковных порядках (отец — псаломщик!), он в нужное время как ни в чем не бывало взял поднос, положил на него несколько монет, рядом — пачку листовок и пустился собирать мзду. Прихожане клали на поднос кто сколько мог, а сборщик, осеняя себя истово крестом, вручал им листовки, словно так и надо. Откуда он появился и куда исчез — в толкотне не заметили. А если и заметили, то промолчали, заинтригованные выходкой неизвестного.

Когда богослужение закончилось и люди стали выходить, с паперти донеслись громкие выкрики:

— Православные, на сход! К амбарам, православные!

Вскоре на площади гудела толпа человек в триста, главным образом — молодежь. У одного из амбаров оказалась лестница, ведущая к верхней двери. Ее облюбовали как трибуну.

На площадку живо вскарабкался прилично одетый человек средних лет. Он назвался самарским гражданином и повел речь о Государственной думе. Государя обманывают чиновники, говорил оратор, а интеллигенты натравляют на него рабочих, чтобы самим захватить власть. Но царь перестал доверять своим сановникам и решил советоваться с народом посредством его представителей в Думе о том, как изжить смуту и неустроения в государстве и как обеспечить крестьян землей за умеренную плату.

Видать, «умеренная плата» не очень-то пришлась по нутру. Сход зашумел недовольно, раздались выкрики:

— А где ту плату брать?

— Ишь, придумали!

— Царь-дед обманул народ, и внук туда же…

— У кого мошна толще, тому и земли больше!

— Такие, как Шихобалов, все умыкнут!

Взвились сразу трое, заглушая самарского гражданина.

— Умыкнули уже!

— Ободрали мужика, как липку, а теперь советоваться с ним!

— Налогами заморили!

Оратор покраснел, зачастил что-то о крестьянском банке, о ссудах, кредитах… Ему не дали закончить. Другой оратор, член союза земцев-конституционалистов, длинный, с желчным лицом кастрата, невежливо оттеснил его в сторону. Евдоким стоял неподалеку от трибуны, позади Антипа. Рядом с ним нетерпеливо топтался Николай Земсков. От него попахивало крепко керосином и еще чем-то более въедливым, незнакомым Евдокиму. Слева пучил изумленные глаза высокий Порфирий Солдатов, а чуть в стороне от них переговаривались о чем-то вполголоса Саша Коростелев и Лаврентий Щибраев.

Речь невежливого оратора, не в пример предыдущему, была заранее написана на бумаге. Он читал ее долго при общем молчании, хотя вряд ли кто понимал, о чем он старался. Это была какая-то несусветная тарабарщина, от которой, видимо, самого оратора порой бросало в жар. Косматый малый глуповатого вида в праздничной рубахе под ремень то и дело подталкивал локтем Евдокима, восклицал с наивным восхищеньем: «Ух ты! Вот шпарит! Почище псаломщика Луки, ей-бо!» Сосед его с мужицкой хитринкой в глазах громко лущил семечки и выплевывал шелуху под ноги. Посмотрел сверху на косматого малого, заметил ехидно басом:

— Здорово написал его благородие, да только ни хрена не поймешь.

— Эко ты, Кузьма! — возразил малый, шмыгнув обиженно носом. — Чать, он объясняет фактически… Единение, стало быть… Чтоб удельная земля без оммана, фактически…

Плевавший шелухой буркнул неприличное слово, отвернулся.

По толпе катился нарастающий ропот; несвязный говор с каждой минутой становился размашистей, бесцеремонней. Евдоким, взглянул на Коростелева. Тот уставился исподлобья на нового оратора, жуком взбиравшегося на площадку. Евдокиму надоело, он прислушивался к говору многолюдного схода, надеясь, что кто-нибудь из деревенских скажет настоящее слово. Надо же хлестнуть по морде этим болтунам, показать людям, что путь для них к земле один: через революцию. В ней правда.

Евдоким опять обернулся на Коростелева, как бы подстегивая взглядом: «Что ж ты? Видишь, как действуют другие!». Но Коростелев смотрел на дорогу, где появился помощник пристава Куцопеев с двумя десятками молодцеватых стражников. Заметив скопление народа, спешился. Стражников, кроме двух, отослал во двор пустующей школы кормить лошадей, сам остался на площади.

Тем временем на «трибуну» взобрался еще один оратор — черный барин с жадными глазами, но какой-то вялый, изнуренный. Он как бы олицетворял собой недуги, разрушающие не только его тело, но и жизнь, которую человек этот восхвалял.

Речи всех ораторов отличались только словами. Безрадостные, они мелким осенним ситничком сыпались на головы. С лица Коростелева, исподлобья смотревшего на трибуну, не сходило окостенелое выражение трагической маски. Он был утомлен тяжелой дорогой по уезду под палящим зноем, у него чесалась шея, искусанная комарами, с каждой минутой росло негодование на подлецов, которые плетут словесные тенета, чтобы ловить темных крестьян.

«Зря я не выступил первым, пока не явилась полиция, — пожалел Коростелев. — Сунешься теперь — арестуют. Но надо же дать отпор краснобаям. Эх, была не была — брошу головню и разгоню псов!»

А оратор между тем заливался соловьем. Голос у него звучал певуче-мягко, слова рассыпались серебряными полтинниками. Он сделал эффектную паузу, и в этот момент раздался громкий, но предельно любезный голос Коростелева:

— Милостивый государь, да ведь у вас великолепный тенор! Вы поете?

— Н-никак нет. То есть как пою? — переспросил тот сбивчиво и захлопал главами.

— Вам же надо петь! Непременно надо петь! — уговаривал Коростелев, продвигаясь вперед, и вдруг быстро взбежал наверх. Высокий, поджарый, встал рядом с изнуренным барином, показал на него большим пальцем: — Слышали, как славно заливается, а? Точно приказчик, которому хоть помри, а надо сбыть лежалые хомуты… Так что, мужики, готовьте загривки! Дума поспособствует…

Согласный гул пропорхнул по сходке. Ниспровергнутого, обиженного оратора сопровождали крики и смех.

— Вы больше слушайте их погудки — им того и надо! Ведь они, народолюбцы, считают вас наивными ребятенками, которым сули поболее да ври поскладнее — так и уши развесят, — продолжал Коростелев. — Ведь все они хотят одного; опереться на вашу силу, к другой силе — к промышленным рабочим им доступа нет. Пролетариата они боятся, а вас, деревенских, считают темными, мягкими — лепи чего хочешь. Хлеба нет — заткни глотку сказками про Думу. В Думе-де русский народ может говорить о своих нуждах, о земле. Только говорить! Захватывать же помещичьи земли и леса не смей, это скверно! Слушаешь и диву даешься: вот чудеса-то в решете! Сотни лет ездили на мужике верхом, драли его как сидорову козу и вдруг озаботились. А не потому ли полезли господа к вам в братья, что сила теперь к мужику пришла? А уж коль пришла эта сила, так никакой брехней не вырвать! Господа либералы здесь судачат: Дума сменит-де начальство, грабящее вас. Как бы не так! Если вы сами не вооружитесь да не вытолкаете в шею всякое начальство, его не вытолкает никто!..

Помощник пристава стоял чугунным монументом, слушал безучастно, но когда прозвучал призыв вооружаться, лицо у него вытянулось: смекнул, чем пахнет, и стал протискиваться к трибуне. Стражники — за ним. Увидев казенный картуз, мужики принялись толкаться, напирать. Все-таки картуз продрался к лестнице, закричал гневно:

— Ты что ж это, а? Буян бесчинный, а? Разводишь крамолу? А ну скидывайсь оттуда!

Коростелев другого и не ожидал. Махнув рукой, продолжал объяснять, кому и зачем нужна Булыгинская дума. Евдоким, не отрывавший от него глаз, с восхищением думал о том, как быстро и ловко сумел Сашка Трагик завладеть вниманием взбудораженной толпы. В этом и заключается, должно быть, талант агитатора-революционера.

А тем временем помощник пристава и оба молодцеватых стражника мурашами вскарабкались наверх, вцепились в Коростелева. Тот, смахнув с лица пот, крикнул напоследок сходке:

— Все, мужики, и моя песенка спета… Худые песни соловью в когтях у кота…

Толпа пришла в движение, слилась плотнее. И вдруг пронеслось зычно:

— Не допускать, православные! Человек дело калякает…

— У-у-у!!!

— Верно, паря!

— Не выдавать, братцы!

— Обчеством! Обчеством! Всех не посадют!

— Бей иродов! — заревел кто-то свирепо.

И — началось. Толпа словно того ждала: кинулась со свистом, смяла, поглотила стражников. Замелькали кулаки. Помощника пристава оттеснили, вырвали у него оружие.

— Братцы, за что? Пощадите, братцы! — орали стражники.

Это еще прибавило жару. Евдоким видел, как десятки рук рвали на стражниках одежду, и сам, побледнев и задрожав, бросился в драку. Он понимал, что делает глупость, потому что бить было некого: один из стражников изловчился, нырнул под амбаром на ту сторону и понесся что есть духу к своим за помощью. Спустя минуту-две в кипящую толпу врезались конные. Размахивая нагайками, пробились к своему начальнику, прикрыли его со всех сторон и повели к школе.

В это время и ударил набат. Стар и мал устремились на улицы, все закружилось в пестрой неразберихе. Но в ней была своеобразная стройность и согласованность.

Стражники метнулись за школьную ограду, заняли оборону. По ним сыпанули камнями, и тут же треск выстрелов распорол воздух. «А-а-а-а!..» Толпа удивленно замерла, попятилась и, завопив разноголосо, бросилась врассыпную. Несколько секунд — и улица опустела…

А сегодня, спустя три дня, вице-губернатор Кондоиди стоит на бугре и смотрит на будто вымершее село. Поерзал в седле, отдал бинокль поручику, сказал:

— Держите солдат наготове, а вы, ротмистр, расположите стражников так, чтобы все было видно как на ладони.

Войска вошли в село. Блошицын потребовал старосту во въезжую избу, замахал перед его носом кулаками:

— Это что же, а? Трясешься, такой-сякой, как Каин? Где зачинщики? Где бунтовщики? В холодной? Не-ет? Скрутить! Доставить! Сгною на каторге!

Староста — невзрачный мужичонко, видимо, из таких, которые себе на уме, кланяясь низко, клялся и божился, что ни сном ни духом не знает — не ведает, про каких зачинщиков речь.

— Зачинщиков беспорядков, черт побери!

— Дык какие же беспорядки, ваше благородие? Мужики подрались маленько меж собой. Престольный праздник, напились, змеи лютые, ну и того… Всю дорогу так. Не разобравшись, господина помощника пристава задели.

— Ты что дурочку строишь? Прутьев давно не пробовал?

— Дык я ж, вашескородие, сам не видал — в Колодинку в гости к куму ходил. Народ калякает…

— Пшел вон! Скликай сход. И чтоб с бабами явились! Я вам покажу, разбойники!..

Староста засмурел, поскреб затылок. Дело заводится, как видно, нешутейное.

Когда сход собрался, вперед двинулись стражники, расщепляя густую массу для прохода вице-губернатора. Во рту Кондоиди было сухо, а ладони взмокли от пота. Он умышленно громко разговаривал со свитой, улыбался и вообще держал себя с показной уверенностью, хотя тревога пощипывала сердце. Блошицын своими разговорами о действующей в селе подпольной организации подсек какие-то корешки, на которых держалась его самоуверенность. Встав на крыльце, Кондоиди хмуро оглядел сход, с трудом сдерживая злобу против тупой массы, из-за которой приходится терпеть столько невзгод. От толпы, казалось, веяло затаенным отчаяньем. «Ну, что с них взять, сиволапых? Выдадут зачинщиков — ограничусь строгим внушением и пригрожу постоем войск». Пока он приводил мысли в порядок, кто-то из-за спины его внезапно гаркнул:

— Шапки долой! На колени, мерзавцы!

Сходчики шевельнулись, начали нестройно, медленно снимать картузы. Были и такие, что словно не слыхали повеления, стояли, понурившись, не показывая глаз. На колени не встал никто. Кондоиди оглянулся. Позади лоснилась заклеенная кусочками пластыря ряшка ретивого помощника пристава Куцопеева, того самого, которого тузили в петров день. На квадратных скулах его червонели пятна крайнего негодования. Он машинально расстегнул воротник белого кителя, мокрого под мышками, протянул злорадно:

— Та-а-ак…

Кондоиди подумал: «Услужливый дурак». Тронул его за плечо и, шагнув вперед, снял фуражку.

Бородатые лица, платки, сарафаны… Выгоревшие ситцевые рубахи… Выгоревшее мутно-сивое солнце… Пыльные серые воробьи в небе…

Кондоиди прошелся платком по залысинам, заговорил негромко, строго и поучительно:

— Я приехал призвать вас к благоразумию, указать на тягчайшие последствия ваших преступных деяний. У вас беспрепятственно распространяются запрещенные законом вредные прокламации. И где! В храме божьем! Вы слушаете дерзкие подстрекательские речи против правительства и оказываете сопротивление властям, пытающимся пресечь крамолу.

Кондоиди сделал паузу, подумал раздраженно: «Зачем я им это говорю? Разве таким головорезам слова нужны? Плетей им! А еще лучше вина бочонок, а потом дубье в руки и — лупите друг друга! Эх!..» Пересилив себя, он продолжал:

— Я сторонник мирного согласия. Вы видите, — обвел он руками площадь, — войск со мной нет. Но!.. Если не будут выданы злоумышленники-смутьяны, общество понесет суровое наказание. Я сказал все. Говорите теперь, кто уполномочен обществом.

Кондоиди надел фуражку, отступил назад. А по толпе — напряженный тревожный шепот.

— Врет. Солдаты окружили село, пороть будут всех поголовно.

— Не имеют права. Не по закону…

— Молчи! Застегают баб и девок, как в старину.

— Что ж это, люди добрые!..

— Не посмеют. Они знают, что им за это…

Крестьяне, поеживаясь, переминались с ноги на ногу в предчувствии ужасного.

— Кто будет отвечать? Выходи! Умели гадить, умейте ответ держать! — подал голос ротмистр Блошицын, а Куцопеев, склонившись подобострастно к уху Кондоиди, зашептал ему что-то, тыча пальцем в сторону сходчиков. Вице-губернатор нахмурил кустистые брови и в свою очередь сказал что-то коротко Блошицыну. Тот кивнул, вытянулся, крикнул:

— Крестьянин Щибраев Лаврентий! Есть такой?

Глаза толпы с тревожным любопытством повернулись туда, где, раздвигая людей, пробирался Щибраев. Встал перед крыльцом, поклонился на четыре стороны. Он был бледен и сосредоточен. Сотни испуганных глаз впились в него. «Будут первым пороть…» — почти уверенно билось в каждой голове. Тишина стояла угнетающая, а у Кондоиди замирало сердце, и каждый толчок его как бы понукал: «Крикни, крикни стражникам: «В плети его!»

Но в этот момент смутно, только одному вице-губернатору слышимо, откуда-то из-за Волги раздался глухой отдаленный взрыв. Кондоиди знал, что никакого взрыва не было, и все же его передернуло. «Сипягин… Боголепов… Плеве… Сергей Александрович… Слепцов… Богданович…» — стал он зачем-то быстро перечислять в памяти убитых сановников. Убитых за их узаконенный властью террор. По спине пробежала протестующая дрожь, встряхнула испуганно сердце, и оно словно раскрошилось, пропало, а вместе с ним — и его требовательные толчки. Голос Кондоиди потерял принижающую людей властность, зазвучал тускло, бесцветно:

— Указывают на тебя, зачинщик беспорядков — ты.

Щибраев выпрямил сутуловатую спину, заговорил гулким дребезжащим голосом.

— Господин вице-губернатор, я не разбойник и не бунтовщик. Указывает на меня помощник пристава потому, что он вымогает у всех взятки, а я и вина не пью и взяток не даю. И не дам. А зачинщик беспорядков — он, господин Куцопеев. Третьего дня у нас был сход, дозволенный волостным старшиной Дворяниновым. Приехали господа ораторы, и мы слушали, что они говорили нам о Думе, дарованной государем.

— Вы слушали подстрекателей, врагов престола!

— А как их разобрать, господин начальник губернии, кто из них правду говорит, а кто это самое… Общество слушало, а помощник пристава давай их тащить в арестантскую. Мужики, конечно, недовольны, почему государственное дело не допускают до них. Государь пожелал советоваться с народом, а полиция скорей хватать за шиворот. За что? По чьему приказу? Кто велит убивать у людей веру в добро?

Площадь закипела шепотом, взволнованно шевельнулась. Солдатов посмотрел на Земскова изумленно выпученными глазами, тот в ответ подмигнул ему:

— Ну и Лавра! Вот голова! Давай, друг, вали на Куцопеева побольше, авось, даст бог, вице-губернатор по зубам двинет!

— Укажите агитатора, призывавшего к бунту. Известно, что он не впервые у вас. Ведь мы все равно узнаем!

— Как не узнать! На то вы и начальник губернии. А мы до петрова дня тех ораторов и в глаза не видели. Если это акцизный сказал вам, то не верьте ему: врет он от злобы на нас за то, что винную лавку закрыть хотим. Так оно и есть, потому у нас общество трезвости, дозволенное законом.

Кондоиди плюнул в злой досаде. Он устал. Морально устал и чувствовал себя к тому же в дураках. «Болван Куцопеев! А еще хотим, чтобы при остолопах таких стояла спокойно империя! Ничтожество! Не смог взять смутьянов шито-крыто, безгласно — тьфу!» От возмущения даже кровь ударила в голову Кондоиди. Никогда, кажется, не попадал он в столь глупое положение. Войска нагнал — впору Шипку штурмовать…

Рукоятка браунинга в кармане жгла мокрую ладонь, хотелось выхватить его и палить злорадно в кого попало, все равно в кого: в багровый блин закатного солнца, что до слез резал глаза, в этого межеумка Куцопеева — мало дураку накостыляли шею, надо бы больше! В это серое мужицкое стадо, торчащее внизу, в весь свет! Стрелять в отместку всем за вековую усталость, которую несет в себе русский дворянин, держащий на плечах, подобно кариатиде, вечно раскачиваемый кем-нибудь державный трон. Он ненавидел лютой ненавистью «раскачивателей» всех мастей, а еще больше мужиков — хитрых, ленивых, коварных. Ненавидел, презирал и боялся. Коль полицию ловят на крючок, надо другую силу поднимать против них. Правильно говорил генерал Радецкий: пятнадцать дней террора — пятнадцать лет спокойствия. «Ах, подлецы, подлецы! Загубят Россию…»

Он долго еще срывал зло на крестьянах, то грозил, то увещевал; под конец, упарившись, выругался ядрено по-русски и уехал в Самару. Даже отобедать у священника отказался, что было уже совсем не по-русски…

Глава одиннадцатая

Уезжая поспешно из Царевщины после бурного схода, Коростелев сказал Евдокиму, что в Старый Буян можно ехать без опаски. Арестовывать Евдокима никто пока не собирается, а если такая угроза возникнет, то он своевременно будет предупрежден. Кем? Писарь Старо-Буянского волостного правления Гаврила Милохов и староста села Казанский являются членами тамошнего революционного кружка! Вот какие чины! Воистину, чужая душа потемки…

Евдоким достаточно Пожил нахлебником у Князева, пора и меру знать. Решил съездить домой. Вскоре и оказия подвернулась: Антип перебирался на новую делянку, спрятанное в тайник оружие приходилось переправлять в Царевщину. За оружием приехал Лаврентий Щибраев. Погрузили в тарантас, забросали соломой, сели сверху.

Миновали Бобровку, и вскоре зеленые тени леса остались позади, не стало шелеста листвы, смоляного духа нагретых стволов. Взобрались на голый взлобок, и зашуршал-посыпался с колесных спиц песок. Вдали волнисто заколыхались полоски погибающих посевов, накаленная земля изнемогала от ярости мутного солнца, увядали, блекли травы. Между землей и солнцем вяло кружились одуревшие от жары грачи. Перелески, словно оторванные от своих корней, казалось, парили над горизонтом. Засуха жгла поля, суховей сметал прах с проселков, и они курились бурыми хвостами.

Вдруг за низкорослым колком запахло духовито разнотравьем: где-то осталась живая пожва. Из-за бугра показалась кучка людей — человек семь в сопровождении верховых стражников. Взлохмаченные, в посконных дырявых рубахах, мужики тащились проселком, понуро переставляя ноги в лаптях. Пыль тянулась за ними и оседала по обеим сторонам дороги, где чуть колыхала головками медовая кашка да пестрели васильки, а над ними весело и беззаботно порхали бабочки.

Благоуханье цветущего островка пожвы и — бесцветная унылая кучка согнутых горем мужиков…

Щибраев свернул на обочину, придержал коней, пропуская арестантов. Антип приподнял картуз, поздоровался с ними. Евдоким — тоже. Им никто не ответил, только стражники, проезжая, посмотрели в их сторону хмуро и подозрительно. Щибраев, плюнув, с желчной усмешкой уронил:

— Свободный народ!..

Антип качнул скорбно головой.

— Свободный… Иди куда хочешь: хоть в Сибирь, хоть в острог, хоть в могилу. Знаю этих мужиков — ковыльская нищета. Беднее в уезде вряд ли сыщешь. Земли пахотной по полдесятины на двор, и та не родит. Хлеба до рождества не хватает. Лугов и леса вовсе нет, зато налогов — спаси господи!.. Кабала пуще чем при крепостном праве. Коровенок последних продают — кормить нечем. Жизнь! Что удастся кому добыть, а попросту хапнуть, то и ладно… А не удалось — топай бахилами по тракту на Акатуй… — кивнул он вслед удалявшимся.

«Везде одно и то же, одно и то же… — думал Евдоким. — Голод, недоимки, безземелье…»

— Надо ехать в Самару, — сказал Щибраев озабоченно. — Слышал — жандармы накрыли типографию социал-демократов.

— Вре-е… — протянул недоверчиво Антип, выставив вперед бородищу.

— Видать, правда… — вздохнул Щибраев. — Адрес даже называют: Алексеевская улица, номер дома.

— Ай-ай-ай! Беда какая… Неужто снова будем в потемках? А Сашка Трагик обещал статью какую-то, Ленин будто прислал. Где они теперь ее напечатают? Эх-ма, как не ко времени все…

Антип помолчал. Глубокая складка между бровей показалась Евдокиму еще глубже, суровей. Тронул машинально кнутом лошадей, повернулся к Щибраеву, и складка куда-то исчезла. Глаза стали дымчатые, задумчивые. Покачал головой, заговорил совершенно незнакомым Евдокиму задушевным тоном:

— И кто бы тогда мог подумать, Лавра, что из того весельника загребного вырастет такой… эх! — Антип не нашел, видимо, нужных слов, умолк.

— А я не дивлюсь. Разве не было уже тогда видно птицу по полету? Упрямый, непримиримый и крепко верующий…

— Это так, — согласился Антип.

— О ком вы? — спросил Евдоким.

— О Ленине. О ком же!

— Ленин верующий?! — скептически прищурился Евдоким и, сдернув с головы соломенную шляпу, ударил ею себя по колену.

— Это старый чудак Амос назвал его крепко верующим. Говорит… как это? — помедлил Щибраев, вспоминая. В глубоко сидящих глазах его затеплился веселый фитилек. Заговорил, явно подражая кому-то: — Вечный дух создал жизнь и разум на земле. Да… А разум сотворил себе богов, послал их на небо и верует в их всемогущество и поклоняется им. Ленин тоже верует во всемогущество бога — земного бога, который гол как сокол, — по имени пролетариат…

— Да… Довелось и нам с Ульяновым встретиться… — сказал Антип.

— Правда? — встрепенулся Евдоким. — Расскажите, а?

Те посмотрели на него, добродушно усмехаясь.

— Рассказать — это не то, парень…

— Ну все же, а? — Евдоким взвихрил свои густые русые кудри с золотистым блеском, затормошил спутников. И вот, из отрывочных воспоминаний, коротких несвязных реплик Антипа и Лавра в голове Евдокима сложился притягательный образ человека, который, находясь где-то в горах далекой Швейцарии, достает до российских умов и сердец.

Более десяти лет тому назад произошло это.

Ранним майским утром Князев проснулся и вышел во двор посмотреть погоду. Почесал в раздумье бороду: пожалуй, жена пусть поспит, выгонять корову не придется — вот-вот ударит гроза. Вернулся в избу досыпать, но вскоре трескучий гром встряхнул стены и голубые мерцающие молнии принялись стегать мохнатое небо вдоль и поперек. Верховик поднялся такой, что стреха ощетинилась дранкой и Волга закудрявилась серым каракулем белячков. Внизу у пристани валы шумно колотили в борт потрескивающего дебаркадера, с причала сорвало шитик и понесло по течению. Разыгралась река, раскачалась, того гляди — смоет лодки, вытащенные на берег. Бросились рыбаки спасать свое добро, побежал и Князев к ним на подмогу. Зачалили посудины покрепче, глядь — кто-то на веслах плывет по реке, выгребает к берегу, но косая волна не дает, захлестывает дощаник. Из него уже в три руки вычерпывают воду. И кого это понесло в такую бурю? Иль живота своего не жалко? — удивлялись рыбаки и сели под обрывом ожидать, когда лодка опрокинется и ее снесет на отмель за устьем Сока. Но шквальный ветер как налетел, так и спал быстро. Неизвестная лодка приближалась к Царевщине, гребцы трудились так, что пар от них валил.

И тут Князев узнал в кормщике царевщинского учителя Алексея Александровича Белякова. Кроме него в лодке находилось еще шестеро. Все складно и ловко распевали: «Нелюдимо наше море», а один, с рыжей бородкой и большими залысинами, сидел на носу и размашисто дирижировал. Синяя мокрая косоворотка облегала его ладные крепкие плечи.

Когда путешественники причалили, Беляков выскочил из лодки, поздоровался, сказал Князеву:

— А мы с «кругосветки» да к вам в гости.

— Милости прошу в избу — обсушиться, подкрепиться.

Беляков познакомил Князева со своими товарищами. Оказалось, тот, который дирижировал, и есть Владимир Ульянов. Князев слышал уже о нем не раз и очень удивился, что младшему лысоватому Ульянову только двадцать три года.

Не успели путники обсушиться, как прибыл еще один гость из Старого Буяна, длиннобородый крестьянин Амос по прозвищу «молоканин». Коль не курит, не пьет, философствует, в церковь не ходит да правды какой-то доискивается, значит сектант, считали догадливые односельчане.

— К столу, к столу! — пригласил радушно хозяин, польщенный приездом таких гостей. За фыркающим самоваром завязался разговор. Подошли соседи Князева, мало-помалу набралась полная изба. Похожий на библейского пророка Амос с первых же минут привлек к себе внимание Ульянова, а тут еще Беляков подлил масла: Амос-де наш знает почти всю Библию наизусть и толкует ее по-своему.

— Вот как! Вы что же, критикуете или пропагандируете Библию? — поинтересовался Ульянов.

— Я стою против церковных обманов и всякой неправды жизни. Народу нашему, крестьянам, другая вера нужна — простая, которая бы всех людей сплотила в одну братскую семью: «Да будет едино стадо и един пастырь». Такая вера всю жизнь перекроит, всю неправду уничтожит и утвердит истинный рай земной, а не поповский — небесный.

После такой назидательной тирады глаза Ульянова потухли, но тем не менее он продолжал разговор, стараясь увести Амоса от религиозных проблем в сторону жизни крестьян, их хозяйства. Сделать это было нелегко: Амос, сев на любимого конька, принялся сам упорно допытываться, что такое совесть, чем она отличается от других чувств человеческих, какова связь между телом и душой, почему человек, а не какое-либо иное существо стало править на земле? Нет ли в происходящем вокруг нас сокровенного смысла, который нужно понять, чтобы жизнь не была бессмысленной?

Видя, что все слушают со вниманием, Амос опять вернулся к Библии. Что хотел сказать и чему научить Иоанн Богослов в Апокалипсисе? Какие могут быть препятствия для осуществления заповедей: «Не убий» и «Возлюби ближнего, как самого себя»?

— Веру придумать нельзя, — настойчиво разъяснял Ульянов. — Если же ее и придумаешь, как это пытается сделать граф Толстой, то все равно условий жизни она не изменит. Наоборот, всегда люди приспосабливают религию для своих нужд. Вот, к примеру, пока христианство на заре своей было религией угнетенных, оно проповедовало: «Не убий». Но как только христианство стало религией государственной, мы видим кровопролитнейшие крестовые походы и кошмары инквизиции.

— Это попы сделали, уважаемый Владимир Ильич, извратили все, а вера здесь ни при чем, — не сдавался Амос.

— Да, попы. А попы — люди. И их духовный мир зависит, в конечном счете, от хозяйственных отношений того общества, в котором они живут. Ведь вы-то зависите от своей общины? — поставил вопрос Ульянов.

— Как не зависим! Прикажет мир, так и отпороть могут за милую душу!..

— Особо ежели волостной старшина ведро вина поставит обществу, — усмехнулся печально молодой Порфирий Солдатов.

— Вот-вот! И это через тридцать лет после отмены крепостного права. Как были бесправным низшим податным сословием, так и остались, да еще платим выкупные за землю, которую искони пахали.

— Эх, земля-земля… Где ее взять… — вздохнул кто-то, и наступило молчание. Затем Ульянов спросил:

— А почему вы не возьмете в аренду у казны? В здешних местах, говорят, дешево?

— Это верно, мил человек, дешево… Дешево для богачей, что захватили все удобные казенные земли. А нам они теперь раздают втридорога. Так что не с руки такая аренда — разор один. Уж лучше в батраки…

— Ну, а обществом разве нельзя? — не унимался Ульянов. — Всем мирским соединением выбить аренду у казны и разделить арендованную землю среди крестьян.

— Эх-хе-хе… — вздохнул Амос.

— Общество-то наше — кто в лес, кто по дрова… Всяк в свою сторону тянет. Ну, как ты объединишь, скажем, наших буянских: толстосума Тулупова с нищим пропойцей Ельцовым? Оно конечно, забот у обоих полон рот, только у Тулупова на уме: как бы утроить свои капиталы, а у Ельцова — как бы с голоду не сдохнуть. Вот те и общество… Тулупову плевать на таких, как мы, на нужды наши. Зачем ему с нами в стачку входить, арендовать вместе с обществом? Нужно — так сам землю снимет.

— Это так, Владимир Ильич, — добавил Щибраев хмуро. — Посмотришь со стороны на общество деревенское — стадо овец и только, а начни перебирать по одной — то и дело под овечьей шкурой волки попадаются… Грызня в деревне — не приведи бог!

Ульянов язвительно усмехнулся, сказал, прищурясь:

— А вот барин Михайловский так сладко-сладко говорит, что деревня почти стоит одной ногой в социализме, что мужик уже объединен в свой союз — общину! Сюда бы этого господина. Пусть послушал бы, что вытворяет и будет вытворять денежный мешок с хваленой спасительной общиной. Как расслоил он деревню. Небось этот ваш — как он? Тулупов что ли, — тоже против господ говорит, дескать, надо бы прибрать землю к мужицким рукам. Но ему земля не для народа нужна, а для себя. Ему бы только в купеческое сословие выбиться, тогда — держись! А вам откуда капиталы брать? Как вы деньги добываете? — спросил Ульянов в упор царевщинцев. Те переглянулись, почесали затылки.

— Да откуда же, — развел руками Князев. — Искать заработки приходится. Кто как… На пристанях батрачим, на каменоломнях. Ну, кто лес рубит, кто сплавляет, да мало ли чего!

— Вот именно! — подхватил Ульянов. — А ведь вы числитесь крестьянами! А на самом деле вы отхожие рабочие, полупролетарии. Богатые сознательно не дают вам земли, сознательно разоряют вас, чтобы иметь ваши рабочие руки и подбирать брошенные вами наделы — без этого они не смогут жить, вести хозяйство. Кулак действует сознательно, и поскольку это так, вам, крестьянам, тоже надо объединиться и действовать. Объединяться отдельно от богатеев для борьбы с ними. Иначе избавлению от нужды прийти неоткуда…

Увлекшись, Ульянов встал из-за стола. Маленькие темные глаза и лицо при разговоре были очень подвижны. Они часто меняли выражение: то бывали настороженно-внимательны, то раздумчивы, то насмешливы, то раздосадованы и презрительны. Говоря, он вдруг как бы приседал, делал шаг назад, запуская большие пальцы себе под мышки и держа руки сжатыми в кулаки. Притопывая ногой, он делал затем быстрый шаг вперед, распускал один кулак так, что ладонь с четырьмя пальцами представляла растопыренный рыбий плавник, и протягивал его в сторону собеседника. Ульянов как бы гипнотизировал этим слушателей.

Въедливый Амос попытался опять подпустить Ульянову шпильку.

— Вот вы говорите, что господин Михайловский пишет о русских мужиках, как барин, тянет народ в тупик. Мы его не читали, не ведаем. Но коль уж русский барин не знает нужд нашего мужика, то что о нем понимает немец Маркс? В какой он тупик потянет?

Ульянов махнул в досаде рукой:

— На Михайловского время убивать не советую, а вот Марксом займитесь. Почитайте, хотя читать его трудно. Зато увидите, что он лучше всех понимает жизнь и нужды трудящихся. А то у вас получается, как говорил немецкий поэт Гейне: «Писателя Ауффенберга я не знаю, полагаю, что он вроде Арленкура, которого я тоже не знаю…»

В избе стало весело. Амос тоже засмеялся доброжелательно, поблескивая нестариковскими глазами из-под нависших угрюмо бровей. Потом встал. Обвел серьезным взглядом земляков, сказал, разводя руками:

— Вот ведь радость какая! Целая куча хороших людей в наши Палестины привалила. Такое нечасто в жизни бывает. Спасибо тебе, Алексей Лександрыч, что привез! — поклонился он Белякову. — Живое слово услышали — и то добро. О книгах тайных нам и не помышлять, где их возьмешь? А и найдешь того Маркса, то не прочитаешь по-немецки.

— А хотелось бы? — обвел Ульянов победным взглядом своих товарищей. — «Капитал» Маркса переведен на русский язык, читайте. Самим трудно будет разобраться — помогут знающие люди.

Алексей Скляренко и Викентий Савицкий переглянулись, вспомнив, как растолковывал трудные места из «Капитала» на занятиях самарского революционного кружка сам Ульянов…

Пока шло чаепитие и интересный разговор, кто-то успел донести уряднику, что подозрительные люди, приехавшие в Царевщину, устроили у Князева тайное сборище. Урядник, конечно, тут как тут. Зашел не здороваясь, спросил грозно:

— Что за люди? По какому случаю?

— Мы из Самары. Путешествуем по Волге. Бурей прибило к берегу, — пояснил Скляренко.

— Паспортные книжки есть?

— Разумеется…

— Об чем ораторствуете, господа? — допрашивал урядник, тасуя паспорта, точно колоду карт.

Скляренко переглянулся с товарищами: как объяснить этому держиморде? Наступила пауза. Вдруг заговорил Ульянов, скрывая за прищуром глаз усмешку:

— Речь у нас идет о религии и философии.

— О какой философии? — насторожился урядник.

— Идеалистической, главным образом, — отвечал без запинки Ульянов. — Мы говорили о сущности экономического учения Адама Смита, о теории ренты Рикардо, а также обсуждали, что такое «критика практического разума» Иммануила Канта и как понимать его «вещь в себе».

Урядник переступил с ноги на ногу, пошевелил бровями, соображая что-то, вдруг переспросил с угрозой:

— Какая-какая критика?

— Критика практического разума Канта Иммануила из города Кенигсберга, — как солдат на смотру, отчеканил Ульянов, издеваясь над тупоголовым блюстителем законов.

— Критику прекратить! Критика — государственная измена! — напыжился преисполненный служебного рвения урядник.

— Слушаем!

Вернув паспорта, спесивый начальник важно удалился.

Долго хохот сотрясал избу. Раскатистей всех хохотал молодой Ульянов. И даже степенный Амос крутил головой, пряча улыбку в пышную бороду. Беседа, нарушенная вторжением урядника, перескочила опять на местные дела. Ульянов спросил крестьян о забастовке сплавщиков леса и потасовке их с полицией, что произошла недавно на берегу возле села.

Особенно интересовало его, стойко ли сопротивлялись волгари, дали ли они почувствовать полиции силу рабочего кулака. Беляков с несколько ироническим недоумением спросил, почему его занимает «зубодробильная», так сказать, сторона выступления сплавщиков. И опять Ульянов встал, запустил большие пальцы под мышки и с большой страстью ответил:

— Поймите же, не за горами то время, когда нужно будет уметь драться не в политическом только смысле, а в прямом, самом простом. Кричать из подполья: «Долой самодержавие!» — это подготовительный класс… От звуков труб иерихонских самодержавие не падет. Верно, Амос Прокопьевич?

— Это верно.

— Значит, надо уничтожать его массовыми ударами, разрушать физически. Нужны будут стачки и демонстрации с кулаком, с камнем! А попривыкнув, переходить к средствам более убедительным. Не резонерствовать, как это делают хлюпкие интеллигенты, а научиться по-пролетарски давать в морду! Нужно и хотеть драться и уметь драться!

И Ульянов, сжав кулак, ступил шаг вперед и двинул рукой, словно показывая, как это нужно делать. Сел, прищурился с хитринкой, поглядывая то на Князева, то на своего товарища Скляренко, словно любовался ими. Оба были под стать друг другу: стройные, сильные, словно литые.

Князев заметил пристальный взгляд Ульянова, но не понял его тогда и в свою очередь подумал с удовлетворением:

«Этот делов наделает, дайте срок! Этот не струсит, когда надо — пойдет драться на баррикады».

И еще одно запомнилось Князеву: если утром над Ульяновым как бы сиял мученический ореол его старшего брата Александра, то к вечеру ореол тот потускнел, а молодой лысоватый Владимир с большим лбом и энергичным ртом, совершенно к тому не стремясь, заслонил собой всех приезжих гостей.

Понравился он и Лаврентию Щибраеву, наблюдавшему за ним и во время разговоров и за обедом. Он ел ноздреватые оладьи с тем завидным аппетитом, который свидетельствует об отменном здоровье, говорил картавым и страстно убежденным голосом о вещах, казалось, непонятных, но в его объяснениях приобретавших законченность и ясность. Лаврентий видел Ульянова в тот вечер и на вершине Царева кургана, куда гости поднялись, чтобы полюбоваться закатом. Погода установилась прекрасная, ничто не напоминало о буре, еще утром бешено трепавшей четырехвесельную лодку.

Солнце спряталось за синие холмы правобережья, река, стиснутая в крутых берегах, потемнела в их тени: а взглянешь налево — там привольно разлилась Сок-река, затопила луга и тальники и горячо поблескивает, раскрашенная пожаром заката.

Все долго молча смотрели на стоящие по колени в воде деревья, подернутые серебристым туманом, на село, рассыпавшееся у подножья кургана словно стадо черных гусей, и никому не хотелось уходить. Ульянов покачал головой, проговорил вполголоса, обращаясь к Скляренко:

— Вот мы любуемся этой красотой, а десятки, сотни миллионов людей, кроме курной избы, зловонной фабрики, грязной улицы ничего во всю жизнь не увидят. И непременно найдутся дур-р-р-раки, которые станут уверять, что народ неспособен ценить красоту природы. Дураки не понимают, что у людей, истомленных каторжным трудом, больше желания вдоволь выспаться. Льву Толстому приятно было писать о детстве, идеализировать его. А какие воспоминания о детстве может сохранить крестьянский мальчуган, которого чуть ли не в шесть лет заставляют нести тяжелую работу вроде прополки!

— Сегодня в нашем селе праздник поминальный — красная горка. Слышите, как песни играют? — сказал Князев гостям, и все опять притихли. Внизу за околицей кто-то бренькал на балалайке, кто-то заливался отчаянной ухарской песней, от которой становилось почему-то тревожно и грустно.

Пока спускались с кургана, совсем стемнело. На ночном черноземе неба вызревали звезды, распуская свои зеленоватые перья, как колосящаяся пшеница — усы.

— К гороху да к ягодам звезды… — молвил невесело Амос, а Щибраев закончил извечной крестьянской заботой:

— Эх-хе-хе, горох… Хлебушка бы вдоволь родилось…

Опять собрались все в просторной избе Князева. Беляков сходил домой и скоро вернулся с гуслями. С ним пришли жена его Люба и две молоденькие учительницы. Света не зажигали, уселись кто где, и полилась в открытые окна неспешная раздольная песня «Вниз по матушке, по Волге», понеслась, как и должно в буйную ночь весеннего молодого Яр-Хмеля. По его велению начинают свои напевы соловьи, по его велению и смолкнут они, когда придет час. А пока еще древний языческий бог жизни и весны только пустился, по народному поверью, в путь по земле, разгоняя кровь и соки всего живущего.

Звенят, заливаются гусли в ловких умелых руках Белякова, а три товарища — сам музыкант, Алеша Скляренко и сверстник его Володя Ульянов — поют с воодушевлением:

Подвиг есть в сраженье,

Подвиг есть в борьбе.

Многое, очень многое говорила, видимо, Ульянову эта песня. Он побледнел и не шевелился, смотрел взволнованно поверх голов за окно, где из-за темно-сизого колка, росшего на песчаном бугре, проклевывался серебристый серпик молодого месяца.

…Вот что узнал Евдоким о молодом Ленине из слов Антипа и Лаврентия.

В Царевщину приехали за полдень, свернули ко двору Николая Земскова. Из подворотни под ноги лошадям выметнулись с лаем два здоровенных пса. Антип соскочил с тарантаса, цыкнул на собак, отворил по-хозяйски ворота. На крыльцо тотчас вышли хозяин Николай Земсков и Порфирий Солдатов. Поздоровались, распрягли лошадей, поставили к яслям в конце двора. Земсков запер ворота на засов, повел гостей через подлаз в ямник овина, где разводят огонь для сушки снопов. Евдоким огляделся внутри. Оказалось, залезли они не в печь, а в целый подвал. В его прохладном сумраке виднелся верстачок, какие-то инструменты, банки, бутылки.

«Бомбовая мастерская?!» — присвистнул Евдоким и покосился в угол, откуда чем-то остро пованивало. «Динамит!» — догадался он и невольно съежился. Остальные как ни в чем не бывало расселись на прохладной земле. Земсков зачерпнул ковшом квасу из кадушки в углу, поднес приезжим. Евдокиму ничего не оставалось, как тоже присесть у входа, где виднелась на козлах ручная печатная машина. Теперь он понял, чем пропахла одежда Земскова — динамитом и типографской краской! В груди Евдокима разлилось чувство благодарности к этим людям. Ведь не случайно привели они его сюда, в святая святых: доверяют! Теперь, когда Коростелеву в селе появляться небезопасно, возлагают какие-то надежды на него, Евдокима.

Напились холодного, пощипывающего за язык сыровца. Антип, покрякивая от удовольствия, заявил, что времени у него в обрез, надо еще своих домашних навестить. Поднялись в овин, принялись копать в углу яму для оружия.

— В дело пускать надо, а не прятать, — ворчал Николай, всаживая лопату в синеватую землю.

— Не спеши, кума… — в тон ему отвечал Солдатов. — «Князь Потемкин Таврический» и тот один ничего не смог — заклевали.

— Начать-то начали, да без смысла, — сказал вдруг молчавший долго Лаврентий.

— Что ж по-твоему, морякам не надо было восставать? — спросил Николай, присаживаясь на край ямы и очищая лопату.

— Если не ясно — зачем, то не надо.

— Без жертв самодержавия не раскачать, на чем же воспитывать революционеров? — подал голос Евдоким, а Щибраев продолжал:

— Зря террористы Боголепова убили — он делал великое дело: насаждал революцию в армии.

— Министр-то, Боголепов!?

— А ты думал! Это же он велел отдавать в солдаты революционных студентов. Чего лучше!

— Гм… А самим-то людям каково?

— Так без жертв же не раскачать… — усмехнулся одними глазами Щибраев.

Спрятав оружие, товарищи разошлись. Евдокима взял к себе ночевать Порфирий Солдатов. Ко двору пришли затемно. В избе над столом, покрытым белой скатеркой, горела керосиновая лампа, лопнувший пузырь заклеен пожелтевшей бумажкой. С печи свесилась стриженая ребячья голова, большие навыкате глаза уставились на незнакомого гостя. В углу за печью — деревянная кровать с точеными шишками на спинках, рядом с изголовьем — зыбка. У печи на скамье примостился мальчуган лет пятнадцати. От стола с недовязанным чулком в руке поднялась хозяйка. Евдоким снял картуз, поздоровался от порога.

— Принимай гостя, Павлина, — сказал Порфирий каким-то неприятным голоском.

Высокая худая Павлина окинула мужа коротким подозрительным взглядом. Глаза остановились на его коленях, замаранных в глине, на порыжелых грязных сапогах. Бросила руки на бедра, воскликнула:

— Что же это ты делаешь, мучитель, а? Мне назло? Им назло? — ткнула длинным пальцем на детей. — Иль ты со своими антихристами умней всех? Ведь посажают дураков, чует душа моя, посажают! Кто их тогда кормить будет? По миру с сумой?

— Уймись ты ради бога, ну чего взбеленилась? — протянул устало Порфирий, пряча от Евдокима глаза.

— Сожгу! Все бумажки ваши сожгу! — не сбавляла голоса Павлина. Повернулась вдруг к мальчугану, что примостился на скамье, погрозила: — Я покажу тебе, разбойник, как бумажки проклятые прятать! Породила на свою голову ливацинера!..

Порфирий, все так же виновато ежась, показал с угасающей улыбочкой на мальчугана:

— Сын, Гришка…

Зачем сказал — неизвестно, видно и без слов — солдатовских кровей. Евдокиму сделалось необыкновенно гадко и как-то обидно за этого рослого мужика. Тот вдруг поморщился, заговорил досадливо:

— И что ты все с ума сходишь? Никакими я темными делами не занимаюсь, а читать, что ж… На то и книги.

— Аа-а! Так ты не с антихристами своими пропадал на той неделе? — взвилась еще пуще Павлина. — Изрублю лодку. Топором! В щепки! С кумой Настькой-паскудницей на Зелененький остров шлялся? Полтора суток шуры-амуры строили? Погоди! Повыдираю я ей космы, не я буду!

— Тьфу, дура-баба!.. Детей бы постыдилась… — разозлился Порфирий, краснея.

— Нечего мне стыдиться, пусть знают, какой такой ты тятя детям!

Мальчик, хмуро глядя перед собой, колупал ногтем дырочку в штанине, стриженая девочка на печи приникла, и только глаза ее, большие и чистые, смотрели по-взрослому: серьезно и грустно. В зыбке заворочался, заплакал ребенок.

— Эх-ма! — безнадежно махнул рукой Порфирий. Подошел к зыбке, ощупал плачущего ребенка, взял на руки, стал качать, но тот не унимался. Ему вторила мать.

Евдоким помялся у порога, кашлянул в кулак, сказал:

— Ну, я пойду. До свидания.

В избе стало тихо, словно все вдруг вышли. Порфирий перестал качать ребенка. Павлина утерла быстро фартуком лицо, шагнула к двери, закрывая ее собой.

— Куда вы? — спросила она удивленно и уставилась на него так, будто в эту секунду только увидела. — Даже не подумайте, не пущу. Вот садитесь, — махнула она фартуком по лавке, хотя и лавка и пол сияли, выскобленные добела.

Евдоким покосился на странную женщину, озадаченный неожиданным поворотом. Сконфуженный Порфирий, перехватив его взгляд, подмигнул натужно, по губам скользнула деланная улыбка.

— Чтой-то я вас не признаю… Свойственник Антипа? — спросила Павлина с сочувствием, как тяжело больного. — Вы не слушайте, чего он тут наговорил, от него не такого наслышишься! — кивнула она на Порфирия.

«Вот тебе, — подумал Евдоким. — Он же и виноват…»

— А ну, разбойник, бери сапог да спроворь самовар поживее, — скомандовала она сыну. — А ты, гуляка, слазь в погреб!

Взяв ребенка, порылась за пазухой, вывалила длинную, отягченную молоком грудь, стала тыкать ему соском в рот. Но ребенок, попробовав, отворачивал голову.

— Вишь, дура, тала-ла, тала-ла… Испортила молоко, — буркнул Порфирий. Павлина ничего не ответила, затолкала грудь за пазуху, вытащила другую. Эту ребенок взял. «Ишь ты!» — подумал Евдоким. Заметив его внимательный взгляд, Павлина отвернулась. Порфирий погладил ее неожиданно по голове и ушел.

Гришка бренчал в сенях ведром, наливал в самовар воду. Павлина расспрашивала Евдокима, кто он, откуда, давно ли из города, какие цены на базаре… Он отвечал не очень вразумительно: откуда ему знать, что там на базарах и всякое такое? Вот Павлина заикнулась про Самару, и пружина памяти Евдокима тут же сработала, пробила лед будничных напластований. Что-то сдетонировало в груди, и тепло, струившееся подо льдом, выплеснулось. Хозяйка, видно, старалась сгладить нехорошее впечатление о себе, но делала это неумело, все говорила, говорила, а Евдоким, втянув голову в плечи и скосив глаза на ее жилистые руки, унесся думами в маленькую комнату во дворике, затемненном густыми кленами, где были другие, милые, сильные, казалось, промытые насквозь руки Анны. Он не заметил, когда умолкла Павлина, но совершенно явственно услышал, когда она тихо сказала:

— Грызет вас какая-то тоска-кручина…

Евдоким тряхнул головой, провел пятерней по буйным своим кудрям, точно очнувшийся от дремы человек.

Вернулся Порфирий с тарелками в руках, забалагурил.

— Давай, женка, мечи на стол! — хлопал он в ладоши. — Стол — вещь поважнее кровати, верно? — подмигивал он озоровато. — На стол тебя ложат пеленать, на стол положат и обряжать, верно?

Павлина положила ребенка в зыбку, захлопотала у посудной полки. Евдоким рассматривал жилье. Видать по всему, Солдатовы не жировали. На хозяйке, на детях и на самом Порфирий одежка была старенькая, множество раз чиненная. В низкой избе тоже бедно, однако не ветхо и очень чисто. Пришедшего с воли не обдавало человеческими испарениями, кислятиной прелой одежды, как в других деревенских избах, не слышалось гула мушиных роев и шуршания тараканов по бревенчатым стенам.

«Чистота гордой бедности», — усмехнулся Евдоким. Он сидел напротив окна. В черных, точно полированных, стеклах отражалась висящая лампа и угол стола, куда Гришка устанавливал витиевато сипевший самовар. У самовара отбита ножка, но и он блестел, как новый пятиалтынный. Посмотрев вслед Павлине, вышедшей за дверь, Порфирий процедил сквозь зубы:

— Вот она, революция!.. Свобода слова… До сотрясения мозгов, — и хихикнул. — Ух, знала бы она правду, куда и зачем ездил я на лодке — фью-ю! — сделал он страшные глаза, повертел головой и закончил со смаком: — Перец-баба, а бить жалко.

Павлина вошла, крикнула:

— Аксюта, слезай! Иди чай пить.

Девочка лет десяти слезла, встала застенчиво у печи.

— Иди, иди, не бойся, у дяди бороды нет… — засмеялся Порфирий и пояснил Евдокиму: — Маленькой ужас как Антипа боялась, кричала: «В бороде твоей тараканы сидят!»… Глупая. Болела она у нас, постричь пришлось. Тоже слез было… — погладил он девочку по еще не отросшему ежику.

Уселись за стол. Порфирий отгрыз кусочек сахару и принялся звонко отхлебывать из блюдца, расширяя с каждым глотком и без того большие глаза. Балагурить перестал, пил молча, думал о чем-то. Павлина от чая отказалась, села на кровать, закачала ногой зыбку. Тянула монотонно: «Баю-баюшки…» и время от времени вздыхала, поглядывая на Евдокима. Русые вихры его рассыпались сами собой пополам и от движений шевелились. Лицо округлое, румяное от горячего чая. Хозяйка смотрела на него ласково, видать, вспоминая свою молодость.

Гришка, напившись, перевернул чашку вверх дном, положил сверху, как должно, оставшийся кусочек сахару величиной с букашку, спросил отца:

— Читать аль спать ложиться?

— Ложитесь, наказание божье, грамотеи, — встрепенулась Павлина, но Порфирий кивнул головой куда-то:

— Доставай ту… — отмахнул налезающие на лоб жидкие волосы и вытер рукавом пот с лица.

Павлина встала, приоткрыла сундук, достала вышитые полотенца, подала мужу и гостю. Упаренный Порфирий утерся еще раз. Сын ушел в сени и живо вернулся с книжкой, прошитой суровыми нитками. Положил на стол перед отцом. Тот разгладил ладонью желтую обложку, подмигнул лукаво Евдокиму. Павлина унесла самовар, принялась стелить. Положила на скамью у окна полушубок, подушку, сшитое из лоскутков пестрое одеяло. Отец с сыном уселись за стол, раскрыли книгу. На лицах — торжественное выражение, в выпуклых глазах — ожидание и любопытство. Сын, солидно откашлявшись, начал читать вполголоса, старательно выговаривая слова. Павлина в стороне слушала, вздыхала.

Сколько сидели Солдатовы, освещенные скудным светом увернутой лампы, Евдокиму неизвестно. Очнулся, разбуженный стуком. Утро? Сквозь маленькие стекла окон полосками сеялась жидкая синь луны. Где-то на Волге раз за разом настырно хрипел гудок парохода.. В избе всполошились. От печки, где стояла семейная кровать с точеными шишками на спинках, раздался приглушенный шепот Порфирия:

— Григорий! Григорий, встань-ко!

— Че-его… — отозвался тот спросонья.

— Слышь, стучат… Книжки и остальное где!

Стук повторился громче, требовательнее.

— Сейчас… — откликнулся Порфирий, подходя в исподнем к окну. Выглянул наружу, однако открывать не спешил. — Спрятаны, что ли, книжки? — повторил он нетерпеливым шепотом, обращаясь к сыну. — Наверно, жандармы…

Последнее слово произвело, видать, на сына должное впечатление: вскочил, растрепанный, с лежанки, подался к отцу.

— Все спрятано, не бойсь. Только две книжки за божницей. Я их вот в зыбку к Любке засуну, чай, туда-то уж не полезут…

— Не трожь Любку! — зашипела Павлина, торопливо одеваясь. — Давай мне, я спрячу.

Она вырвала из рук сына сверток и сунула себе за пазуху.

Евдоким сидел в ошеломлении, опустив ноги на пол. Серая тень скользнула к двери. Вдруг он нагнулся, нашарил в темноте под лавкой топор, замеченный ранее, с леденеющим сердцем подумал: «Живьем жандармам не дамся».

Порфирий открыл дверь.

— Да это ты, что ли, Лавра? — донесся из сеней его удивленный и обрадованный голос. Евдоким перевел дыхание, стукнул себя в досаде кулаком по колену, лег снова.

Когда зажгли лампу, длинный Лаврентий Щибраев, сутулясь, стоял на пороге.

— Заходи, чего ж ты? — сказал Порфирий, не одеваясь, и как был в исподнем, присел у стола.

Лаврентий, все так же сутулясь, протопал неуклюже, сел напротив. Его угловатая тень загораживает всю стену, в глазах злая тоска и сам он взбудоражен, то и дело хватается за жидкую, растущую от ушей бороденку. Порфирий уставился встревоженно на него выпуклыми глазами: не с добрыми вестями, должно быть, явился Щибраев в столь поздний час. А тот, сняв картуз, вытащил из кармана какую-то брошюру, повертел в руках, проговорил с печалью и обидой:

— Веришь, надеешься, а здесь… — Он шлепнул книжицей об стол и вдруг заговорил часто, взволнованно: — Посмотрел я литературу, что Гутовский прислал, и вот попалась мне эта… Социал-демократия! Прочитал от корки до корки. — Щибраев замолчал. Озадаченный его поздним визитом Порфирий вздохнул с облегчением — понял: ничего страшного не стряслось. Ох, уж этот Лавра, чудак дотошный, вечно копается во всем, что ни попадет ему в руки, что ему ни подсунут. Ишь как перекорежило мужика!..

— Ну и что ты там такого вычитал? — спросил Порфирий с легкой насмешкой.

— А то, что вся она о рабочих делах, а о нас, крестьянах, — ни слова. Лишь под конец вспоминают. Мимоходом… Да так, что лучше бы не вспоминали. Пишут, вот послушай: все крестьяне — консерваторы, а раз так, то после революции им надлежит получить в пользование не всю землю, а только отрезки. Слышь? Отрезки. Это затем, объясняют, чтобы мужик скорее пролета… тьфу! пролетаризи-ровался, а говоря по-нашему, обнищал догола, батраком стал. То, что сделали с нами Аржановы — Шихобаловы, слышишь? А? Бунтуй, мужик, гавкай, а за то тебе, как псу, — мосол с хозяйского стола!

И Щибраев громко выругался, чего с ним не случалось. Как сидел согнувшись, так и встал, прошел взволнованно по избе, зачерпнул ковшиком воды из ведра, глотнул жадно. На него больно было смотреть. Солдатовы молчали по своим углам. Вдруг из темени появилась Павлина. Длинные пышные волосы выбились из-под косынки, рассыпались по плечам, переполненные груди колыхались на животе. Уставилась сверкающими глазищами на Щибраева, топнула ногой.

— И ты из-за этого… из-за этой… притащился ни свет ни заря будоражить честных людей? — закричала она, дрожа от негодования. — Да что ж это такое, антихристы окаянные, покоя от вас нет! Да головы у вас на плечах или горшки пустые? Что ж вы делаете? Уж мне, бабе, слушать вас зазорно! Вы посмотрите на этих министров, а? Где ж то видано, чтоб мужику, да кто-то добро сделал? Где? В каком царстве-государстве на ём не едут спокон веков? А вы, дураки, хотите все переиначить! Мало ли господа с жиру бесятся, выдумывают черт-те что, и вы туда ж? Ох, мучители окаянные, попомните мое слово: недолго вам по свету ходить! Да и черт с вами, пропадайте пропадом — этих вон жалко…

Павлина исходила злостью. Лаврентий стоял, подергивая плечами, точно стряхивал с себя ее слова. Потом спросил как ни в чем не бывало:

— Отлаялась? Ну, и слава богу, — перекрестился он, видимо, привычный к подобным словоизвержениям. Павлина не ответила, поджала губы, села на кровать и принялась поправлять растрепанные волосы. Вдруг опять вся ощетинилась, выхватила из-за пазухи сверток с книгами и шмякнула без слов об пол.

— Аминь… — сказал Щибраев, а Гриша, подхватив сверток, исчез в сенях.

— Н-да, голова, крепко тебя того… — поскреб в раздумье бороду Порфирий. — И нас инда напугал, подумали — жандармов принесло. И что тебе эта писанина далась? Погодил бы ты с ней пока что. Еще до черта будет всяких программ — не первый снег на голову… Откуда их надует, не знаю, а надует.

— Ох-хо-хо… — вздохнул Лаврентий. — Я тоже маракую, брат, как же так на самом деле? Социал-демократы хотят после революции мужику одни отрезки дать, а рабочим заводы и фабрики, эсеры — те крестьянам землю, а рабочим законодательство фабричное, а сами фабрики у кого были, у тех и останутся…

— Социал-демократы разные бывают… — подал Евдоким свой голос и сконфузился.

— Бывают, — согласился мрачно Порфирий. — Не хуже тех цыган, что по базарам насчет лошадей орудуют: то сходятся, то расходятся, бьют по рукам, никак не сторгуются, норовят обмануть, а лошадь стоит, ждет. Вот так и с народом поступают. Вся Россия против царя поднялась, а они грызутся меж собой, не разделят никак чего-то…

— Так ведь из-за крестьян же грызутся! — осмелел Евдоким, заражаясь волнением товарищей. — Потому и раскол. Ленин говорит: всю землю без выкупа крестьянам, меньшевики — нет. А эту книжицу тебе, видать, Гутовский нарочно подсунул. Сашка Трагик говорил: фармазонщик он. Его, как порядочного, послали в Лондон, на партийный съезд к Ленину, а он вильнул хвостом — в Женеве у меньшевиков оказался. Брошюрой этой самый раз печку растопить, — поглядел Евдоким в сторону Павлины.

— Все это, парень, я понимаю, да только когда она сюда доходит, — стукнул себя в грудь Лаврентий и замолк. Вытянул шею, повертел головой, точно ворот серой косоворотки стал ему нестерпимо тесен.

— А мне кажется, Лавра, — заговорил Порфирий, — жизнь сама найдет свое русло. Как матушка Волга. Что не надобно ей — снесет, а что нужно — оставит. За неведомое дело беремся, Лавра…

— Слушайте, — спохватился тот, — а не получится ли такое: мы — революцию, а нам — фигу? Ни крестьянам — земли, ни рабочим — фабрик? Не выродит ли революция заместо республики такого уродца, какого и свет не, видывал?

— Не знаю, что будет, то ли Акулька, то ли мальчик… Разбередил ты меня, Лавра, ну тебя совсем с твоей книжкой. Придет время — составим программу. Сами. Свою. Такую составим, чтоб мужик знал, за что ему голову ложить. Чтоб не зря. Вот и весь тебе сказ.

Глава двенадцатая

Дом Тулуповых стоял под горой, а на невысоком крутом кряжу возвышались строения господской усадьбы. Помещик Матюнин давно разорился, усадьба перешла земству, и уже десятый год стучат там молотки и повизгивают рубанки учеников Старо-Буянского ремесленного училища. Ученики похожи на бурсаков — рослые, здоровые, над верхней губой у многих пробиваются усы. Весенними вечерами гогот и песни слышны на все село.

Мимо училища вдоль гребня кряжа проходила дорога из Царевщины на Красный Яр, кряж пересекала мелководная Буянка, впадающая в извилистую, поросшую по берегам густым лесом Кондурчу. Перейдешь по мостку через Буянку — и тут же слева волостное правление, церковь, въезжий двор, школа-четырехлетка, магазины Безрукова, Кошелева и братьев Образцовых. В губернских статистических листах значится:

«Число дворов — 309, мужчин — 785, женщин — 875. Волостной старшина Дворянинов, писарь Милохов, урядник Бикиревич. Базары по средам…»

На другой день после приезда домой Евдоким отправился в гости к сестре Арине. Бывал он во дворе Тулуповых и раньше, да позабыл уже, а тут как бы все заново увидел. Усадьба крепкая, кулацкая. Две избы, крытые железом, конюшня, сараи. В загоне, отгороженном пряслами, — свиньи, овцы, птица. Каждому видно: дом — полная чаша. По ту сторону села за выгоном — мельница паровая; со всей округи везут молоть к Тулупову. Есть и заводик кирпичный.

Про любого из богатеев можно услышать немало всяких темных историй: тот в рост деньги под большие проценты давал и на том разбогател, другой ограбил разбоем кого-то на дороге, да мало ли чего! О Силантии Тулупове никто плохого слова не скажет: на глазах у всех поднимался Силантии. В работе был жесток — сам не знал ни дня ни ночи, и жене доставалось. Может, и любил покойную, но пощады не давал. Первенца скинула, надорвавшись; вторым беременна была, а работала не покладая рук. Родился Михешка не в отца и не в мать. Евдоким помнит его сопливым мальцом, затем школяром. Не болел вроде ничем, и телом не слаб, а посмотришь — словно не хватает чего-то. Нет у него ни хватки отцовской, ни ярости в работе. За что бы ни взялся, вечно остается позади других и почему-то не обижается, не беспокоится этим. Зато больше всего по душе ему были глухие места: кладбища, заросли свинцовоствольной, шуршащей загадочно осины: заберется в чащобу и пропадает целые дни неизвестно зачем. А чаще всего — удочку на плечо и на Кондурчу!

Позапрошлый год прислали в больницу фельдшера Мошкова — из самого Питера, административным порядком под надзор полиции. Черный, косматый, страшный. Бабы поначалу детей им пугали. Потом, гораздо позже, поняли, какой он человек, и стало все село ему кланяться. Кто бы где ни заболел, хоть снег, хоть ночь — Мошков идет. И лекарством и словом полечит. Зачастил к нему и Михешка, книгами стал у него разживаться, на сходки похаживать. Силантии и сам туда заглядывал для интересу, когда делать нечего. А Михешка, так тот готов день и ночь сидеть да лясы точить. Нет, не работник, не старатель-хозяин вырос у Тулупова. Кому оставлять горбом нажитое? Некому. Видать, самому суждено тянуть лямку до гроба.

Но в гроб, между прочим, первым сошел не он, а жена его, мать Михешки Катерина. Тут вовсе невмоготу стало Силантию: везде один, хоть разорвись, и все равно за всем не уследишь. А за работниками глаз да глаз нужен, иначе растащат все. Вот и решил Силантии женить Михешку, чтоб был в доме человек надежный, для подмоги. Неволить невестами единственного сына не хотел: «Сам выбирай. На богатство не зарься, на лицо не заглядывайся, была бы телом крепкая да хозяйка добрая». Но Михешка заныл: «Мне бы поучиться в Самару или как Шершнев Евдоким — на агронома…»

«А на что тебе учение? Шершнев нищий, ему нужно ремесло в руки, а на тебе вон какое хозяйство! У меня учись, тут держу все счеты и агрономию», — показал Силантии на свой лоб. «Ну, тогда как знаете, а у меня никаких невест на примете нет».

Плюнул Силантии в сердцах, облаял его, а фамилию Шершнев не забыл; запала крепко ему в голову. Поразмыслив и так и этак, выбрал Михешке в жены старшую дочку псаломщика, засидевшуюся в девках Арину. Была она худощава, широка в кости и вынослива, как лошадь. Потеряв уже надежду выйти замуж, Арина не поверила вначале, что берут ее за восемнадцатилетнего парня да еще в самый богатый дом на селе. Выросшая в недостатках, обозленная на весь свет, робко вошла она во двор Тулуповых, а сейчас, полтора года спустя, Евдоким с трудом узнал в пышнотелой молодухе родную сестру.

Заулыбалась широко, обчмокала брата, а он оглядел ее с удовольствием и тоже улыбнулся.

— Молодеешь…

— За, молодым мужем, да стареть! — хихикнула она кокетливо и, колыхая бедрами, повела в избу.

«Детей не было, а так раздалась!» — удивился Евдоким.

Михешки дома не оказалось.

— На мельнице хозяйничает, — сказала сестра. Усадила Евдокима напротив себя, посмотрела критически, объявила, что он худой, и заговорила о себе, сияя добротой и приветливостью.

— Живу, братушка, горя не ведаю, тьфу-тьфу! Знать, видел бог и наградил меня за муки и терпение…

Она стала рассказывать о свекре, какой он умный хозяин, вспомнила про пьяницу мельника, которого надо быстрее выгонять, сообщила, сколько коров отелилось весной, мельком обмолвилась о Михешке. Мысли ее прыгали с предмета на предмет без запинки. Евдоким слушал и был доволен, что Арина болтает сама, а не выспрашивает его, иначе пришлось бы врать да изворачиваться.

Вскоре приехал откуда-то свекор Силантий на двуколке, в которую был запряжен добрый караковый жеребец. Бросил вожжи конюху, умылся во дворе из рукомойника. Кряжистый, краснолицый, с кудрявой сивой бородкой и с воловьей шеей, вошел в избу, и сразу будто теснее стало. Сняв парусиновый картуз, пригладил длинные, уже поредевшие волосы и троекратно облобызался с Евдокимом. Оглядел свата пытливым глазом, как бы взвешивая. В комнате было прохладно, пахло какой-то душистой травой и нафталином. Против Евдокима наискосок в зеркале видна была Арина. Она стояла, прислонившись плечом к лоснящейся кафельной голландке и, сложив руки под грудью, усмехалась чуть настороженно. В ее позе и во всем теле чувствовалось довольство здоровой сытой женщины.

— Ну-ка, Арина… — показал Силантий глазами на стол, и она тут же ушла. А он взял из буфета графин с чем-то желтоватым, всыпал туда мелких черных корешков и принялся взбалтывать.

— Та-ак, сваток… Значитца, ты агроном… Ученый. Что дальше делать будешь? — спросил, встряхивая графин, и усмешка, едва приметная, прыгала в его карих, по-молодому блестящих глазах.

— Буду служить где-нибудь… — ответил Евдоким.

— Нашел уже место или как?

— Пока не нашел. Время такое, что…

— Время такое, — подхватил Силантий, — что не агрономы нужны, а стражники… Или черкесы, — добавил он и опустил графин на стол.

— Святая истина, — со вздохом подтвердила Арина, расставляя тарелки с закусками.

«Ишь ты, подпевала!..» — покосился на нее Евдоким. А она, закончив хлопотать, присела за стол, как хозяйка, пододвинула тарелки свекру, брату.

— Ну, выпьем за встречу, сваток? — поднял Силантий стопку с добрый стакан. Чокнулись втроем. Евдоким опрокинул желтую настойку, от которой дух захватило, и набросился на молодую, пунцовую редиску. Силантий тут же налил по второй.

— А теперь чтоб стоял подольше туман в голове: думать просторней, и на душе вольготней. Дума за нас думать не станет…

— А вы против Думы? — спросил недоверчиво Евдоким, утираясь рушником.

— Что мне проку в той Думе? С царем советоваться, как с народа три шкуры драть? Так это и без советов умеют… Дума, сваток, это так… Чтоб говорили в одном месте — виднее будет, кто языком машет. А в случае нужды и разогнать легче. Булыгин — голова, себе на уме, да и мы не лыком шиты. Ни к чему нам вся эта обедня…

— Ну, не поверю, чтобы вам безразлична была политика.

— Каждому свое: один пряники печет, другой блох дрессирует… — сделал Силантий гримасу.

«Ишь ты! Остряк сваток, а куда клонит — не поймешь», — подумал Евдоким и, чтобы переменить разговор, повернулся к сестре. Арина сидела прямо, откинувшись на высокую спинку стула, груди и живот ее как-то вызывающе торчали. Она пошевеливала губами, но участия в разговоре не принимала, как то и положено почтительной снохе. Силантий, между тем, продолжал поучительно:

— Умный хоть от похорон, хоть от свадьбы, а пользу свою получит…

Голос у Силантия тяжелый, медлительный. Евдокиму показалось даже, что он умышленно притормаживает свою речь, выбирает такие слова, которые производили бы впечатление.

— Дворянчики трещат по всем швам, рассыпаются, как старые кадки. Без дыма горят, вроде нашего господина Матюнина. Туда им и дорога. Не на них Россия держится.

— Это верно, — подтвердил Евдоким, будучи почти уверен, что Силантий скажет: «Россия держится на таких, как я». Но тот, небрежно махнув натруженной рукой, вздохнул: русский барин ленив. И вообще…

— А вы-то кто, не русские?

— Какие мы русские? Мы самарские! Каторжники дела своего. У нас жилы трещат! Вот Михешка — тот да, русский… Его медком не корми, дай только вволю рыбку половить да помечтать в холодочке. Вот бы в министры кого! В самый раз. У тех тоже ума на полушку, зато подати-налоги драть горазды. Задушили нашего брата мужика во как! — сжал он огромный корявый кулак. — А куда все идет — никому не ведомо.

— Выходит, парламент нужен? Конституция? Революция? — спросил Евдоким, усмехаясь криво. Силантий взял поджаристую горбушку хлеба, повертел в руке, любуясь, вгрызся с хрустом в нее острыми желтыми зубами и, разжевывая, сказал:

— Революция — вещь полезная, нужная.

Это было так неожиданно, что Евдоким не сразу спросил:

— Чем полезна?

— Давно пора выморить клопов-насекомых… Насосались, хватит!

«Гляди ты, какой!.» — И опять Евдоким не сразу нашел, что сказать. Силантий словно опрокинулся перед его глазами.

— Вам-то зачем революция? — воскликнул он, чувствуя закипающее в груди раздражение. — Мужик бунтует — у него земли нет, рабочий — против хозяйского угнетения, а вы?

— А мы сами хозяева, и земли у нас много ли, мало ли, а есть, да только ходу нам нет. Нету нам разворота, сваток любезный.

Евдоким пожал плечами.

— Вот вы сказали: «Умный хоть от похорон, хоть от свадьбы, а свою пользу получит…» Что же за польза вам от того, что мужики разгромят повсюду именья? Что вам от этих «похорон»?

Силантий усмехнулся с превосходством, подался вперед, поднял вверх заскорузлый палец:

— Чистая польза, сваток. Матушка землица к нам идет. Идет! И некуда ей деться.

— Мужику все равно, чья она, земля: графа ли Орлова-Давыдова или крестьянина Тулупова — одинаково шерстить будут, — возразил Евдоким.

— Ну, нет. Этого не будет. Зачем? Я им свою землю в аренду отдам. Сколько захотят! И по божеской цене. Всем хватит. Какой же дурак станет пакостить в собственный карман?

«Вон куда ты завернул! — сказал себе Евдоким, выслушав объяснение. — Уж не тебя ли имел в виду Лаврентий Щибраев, когда сказал позавчера озабоченно: «А не получится ли так: мы — революцию, а нам — фигу? Ни крестьянам земли, ни рабочим фабрик?»

И словно подтверждая опасения Щибраева, Силантий внушительно припечатал:

— Революция нам на пользу, пусть голоштанники с барами подерутся — в выигрыше будем мы, хозяева! Справедливо? Справедливо! Так выпьем за справедливость!

— Если это справедливость — выпьем, — поднял стопку Евдоким.

Арина уловила насмешку в его голосе, шевельнулась, но ничего не сказала. Только серые глаза ее стали серебристо-холодными.

«Вот те и деревня…» — подумал Евдоким, закусывая. Ему вспомнился день, когда он удрал из Кинеля после разгрома училища, площадь возле самарского вокзала, ретивый сторож, прогонявший запуганных, затурканных мужиков. Те мужики, и вот мужик, да разве можно сравнивать их? Этот похитрее и похищнее любого крепостника бывшего! Те — щенята перед ним. У этого все рассчитано, примерено, продумано. Спорить с ним — дело дохлое. И все же Евдоким не мог удержаться, чтоб не пугнуть, не порушить непреклонную самоуверенность кулачины. Заметил невинным тоном:

— А говорят, голодранцы заберут всю землю у бар и меж собой поделят.

— Всю землю? Не-е… — протянул небрежно Силантий. — Не по Сеньке шапка… Того не будет никогда. Хотели бы, да силенок не хватит. И умишко подкачал.

— Марксисты считают, однако, по-другому…

— Да? Ну, дай бог нашему теляти волка слопать… А ты что же, марксюк?

— Знаю…

— Гм… Придется разузнать и мне, коль нас касается.

— Не забывайте, что кроме темных рабочих да мужиков есть образованная интеллигенция.

— Ну, те ничего не умеют. Пусть хоть революцию делают…

«Вот сукин сын!» — выругался про себя Евдоким, сдерживаясь, чтоб не выложить тут же все, что о нем думает. Но то ли чересчур обильная выпивка расслабила, то ли согласные взгляды, которые бросала Арина на свекра, кивая легонько головой, погасили в нем назревавшую вспышку, но на этот раз ссора не разгорелась. Сидели еще долго, пили много, и Арина пила с ними. Уже стемнело, а Михешка все не приходил. Арина вздула огонь, закрыла ставни и ушла во двор хлопотать по хозяйству. Слышен был ее строгий повелительный голос, невнятная перебранка с работниками, но все это как бы скользило поверх чего-то очень неприятного, неуловимо-враждебного, что возникло в груди Евдокима, пока он сидел у Тулуповых. Да и говор захмелевшего Силантия отвлекал.

«Честолюбив, дьявол…» — подумал Евдоким, а тот, помолчав, заговорил доверительно, глядя в упор помутневшими глазами:

— Вот этими… Черными, видишь? Один! — показал он свои крепкие коряжистые руки, поросшие черными волосами. — Сам себе жизнь сделал. Вот! Потому и любезна она мне, как пьянице водка… Давай, значитца, чикнем по одной. А ты, сваток, за меня держись… Понял? — Подпер голову рукой. Глаза стали красными, округлились, на седеющих висках блестели капельки пота.

«Развезло старика…» — усмехнулся Евдоким, чувствуя, что и сам уже тяжел. Вдруг Силантий выпрямился, посмотрел исподлобья совершенно трезвыми глазами, тронул рукой коротко подстриженные усы, сказал с укором:

— А Наденька-сватенька, сестрица твоя, — горда. Не приведи господь. Н-да… Не признает…

Евдоким поглядел на него удивленно.

— Чем же ей гордиться?

— То у нее спроси… Ты вот не брезгуешь. Ученый, хе-хе… Горох моченый… То-то же! Не плюй в колодец! Как ни вертись, а все дороги ведут в Москву, то бишь на кладбище…

Управившись по хозяйству, вернулась Арина, выпили еще. Михешка так и не появился.

— Знамя… Им — знамя? Нам знамя! — бормотал Силантий, ударяя кулаком по столешнице. — Им сунь под нос кусок хлеба, они хоть за хвостом собачьим побегут. Вот им знамя! — показал Силантий кукиш.

— Ну, вояки, развоевались… — сказала, улыбаясь ласково, Арина.

— А ты не ворчи, не печаль гостя. Ну, ладно, ладно… Сношенька у меня — золото… Ха-ха-ха! — повернулся Силантий к Евдокиму и опять довольно засмеялся. А Евдоким совсем уже раскис и соображал туго. Встал, пошатываясь. Арина посмотрела на него с добродушной иронией, покачала головой и повела в боковушку на постель.

Под утро, когда совсем уже рассвело, Евдоким проснулся от нестерпимой изжоги. После Силантьевой настойки голова была как котел и внутри все горело. Страшно хотелось пить. «Где у них вода? — соображал Евдоким, тряся головой. — Выйду, пожалуй, во двор, напьюсь из колодца свеженькой». Ботинки не обул, чтоб не стучать, пробрался тихонько на цыпочках в коридор и замер настороженно, с поднятой ногой, точно аист на болоте: из-за двери в смежной комнате слышались приглушенные стоны, будто кого-то душили. Припал к двери, прислушался испуганно. Стоны утихли, только частое дыхание. И вдруг вскрик, хмельной, блаженный и следом жаркий прерывистый шепот. Евдоким вобрал голову в плечи и — задом, задом, чтоб не скрипнуть половицей, не спугнуть ласкавших друг друга молодых — обратно к себе в боковушку. Встал у окна, почесал затылок. Подумал, что вечор-таки здорово напился. Не помнил, как попал сюда. Подумал и о том, что встанет вот родня и опять придется опохмеляться уже с Михешкой, а сатанинская настойка просто с ног сшибает. И отказаться неудобно, скажут, как о Наде: зазнается непомерно, — соображал Евдоким, но подслушанное нечаянно минуту назад упорно вертелось в голове. К здоровой мысли о том, что супружеские радости — дело естественное, примешивалось недовольство не то на себя, не то еще на кого-то, а на кого — непонятно.

Пить все-таки хотелось. Евдоким обулся, открыл осторожно окно, вылез на улицу. На перекрестке виднелся колодец. Евдоким прикрыл раму и направился к нему. Вода была холодная, даже кинуло в дрожь, но прошло несколько минут и по телу снова разлилась похмельная млость. «Пойду на Кондурчу, искупаюсь», — решил он и свернул к реке. Шел и вспоминал вчерашнюю полупьяную откровенность Силантия, потом с несвойственным ему лирическим снисхождением подумал о сестре: бесхарактерная женщина. Как быстро впитала она в себя чужое и сама вросла в него. И ведь это от любви к мужу всасывает она кулацкие взгляды и мнения.

«Но как в таком случае понимать пренебрежительные слова старшего Тулупова о младшем? Разве из них следует, что сын пошел в отца? Надо с Надюшей поговорить, ведь не зря не кажет она носа в новый двор сестры! Вот я теории всякие, марксизм заучиваю, чтобы убеждения были прочны, не колебались. А на чем Силантия убеждения держатся? На чьих сваях он стоит? Черт! В Старом Буяне, как гриб-дождевик, вырос собственный капиталист! Капиталист, говорящий против царя, против правительства, жаждущий коренных реформ».

Евдоким усмехнулся. Вспомнилось читанное где-то анекдотическое предположение, будто острова иногда образуются оттого, что на дно реки попадает падаль и река около нее наносит песок.

— О! — воскликнул Евдоким оторопело и остановился: навстречу ему шел Михешка. — Ты!? — словно не веря своим глазам, повторил Евдоким с не погасшей от изумления ухмылкой.

— С приездом тебя… — протянул Михешка толстую мягкую руку. — Что больно рано поднялся? Аль совсем не ложился?

— Ты… Ты куда? — пролепетал Евдоким, глядя на зятя, как на привидение, и чувствуя в груди сжимающий холодок страха.

— Спать иду. На мельнице нынче завозно стало, а мельник пьяница. Пришлось…

— Я у вас был, — перебил Евдоким и поспешно добавил: — Вечером был. Иду купаться вот…

— Это — дело. И я, пожалуй, с тобой. Сейчас захвачу удочки. Заря — самый клев. И поговорим на просторе.

Михешка заторопился, а Евдоким как стал, так и остался столбенеть посреди улицы. Ядовитый стыд и еще что-то невыносимо нелепое, не похожее ни на что, наползало на него. Хотелось завыть волком, броситься на землю и бить ее кулаками.

* * *

Что ни день, то жизнь тороватей событиями. Что ни день, то новые слухи по селу ужами расползаются. Словно длинные тени тянутся к мужикам от всего, что творится в губернии, будорожат души и направляют мысли на одно: голод. Да, голод! Засуха доконала истощенную землю, и земля, как измученная, состарившаяся в непосильных трудах женщина, уставшая рожать заморышей, решила отомстить людям, обрекла их на медленную мучительную смерть. «Хлеба!» — закричали все, а цены на него — этот вечный показатель терпения бедных — растут. Сытые хищники хитры: они не повышают открыто цен, у них про запас много других уловок. Приехали намедни из Самары мужики, рассказывают: позавчера в булочных Ленца продавали ржаной хлеб по три копейки фунт, а вчера он исчез. Собственно, хлеб не исчез, но немец прежнему хлебу придумал новое название и дерет теперь за него втридорога.

Горькое чувство охватило Евдокима, когда он смотрел на изнуренных мужиков с запавшими тусклыми глазами, с тощими котомками за спиной, бредущих по дороге в поисках заработка, в поисках хлеба. Пустой желудок не допускает никакой отсрочки, голод заставляет кусаться. Не поешь, так святых продашь…

Грозные пожарища полыхают по округе, а голод свирепствует, гонит деревенский люд в города, но города в них не нуждаются: своих безработных девать некуда.

…Евдоким шел на нелегальное собрание старобуянского революционного кружка в дом старосты Казанского, смотрел и слушал, что делается на улицах. Как ни соберутся два-три соседа у плетня, две-три бабы у колодца, разговор у всех один:

— Слышь, кум, хутор-то Золотаревский того?..

— Ещё третьеводни слыхал. Намедни именье помещика Притвица в Нагорном до корня растащили, ну! И хутор купчихи Шалашниковой в Багряшах растеребили в лоск.

— Э-эх! Что Багряши! Знаем мы те Багряши… Земля там, шабры, ку-уды до графской, Орлова-Давыдова… М-да… Поднаживаются мужики сосновские… — вздыхал завистливо третий.

— У нашего паука Коробова тоже землица — дай бог! Да попробуй возьми ее!

— Все берут, а мы что? Время теперь такое — брать свое. Землю Коробова, чать, прадеды наши ухаживали!

— То-то и оно! Дождемся, пока другие все расхватают, останемся ни с чем голодной смертью помирать.

У колодца бабы:

— Изба совсем валится, а в Кармазихе удельный лес вовсю рубят. Говорю своему чурбану: паняй и ты, авось и тебе достанется. А он мне одно талдычит: сход, слышь, постановил не трогать ничего, потому все будет скоро наше, а супротив кто пойдет — надел урежут.

— О-хо-хо… Будет оно наше… Держи карман шире..

— И что такое деется на свете! — пригорюнилась сухонькая бабка, утирая уголком платка вылинявшие глаза.

Скуластая, с приплюснутым носом молодуха покосилась на проходившего мимо Евдокима, заговорила шепотом:

— А в городе что-о-о!.. Калякают, народ лавки пустил на поток и разграбление. Бабы в шелковых платьях, как барыни, щеголяют. А что товаров всяких нахапали, как ни в сказке сказать, ни пером описать!

— Бог дает людям…

— И-и!.. Бо-ог… Самарцы — народ-хват. Не то, что наши мужики-мямли, — сказала скуластая, дергаясь суетливо всем телом.

И так везде… Дурная мешанина из вранья, вздора и недоразумений, сдобренных немалой долей истины, пенилась, баламутила, сбивала с толку.

Члены революционного кружка видели, какая кутерьма поднялась в головах, и сами словно нюхнули того чаду. Особенно фельдшер Мошков распалился: тревожил его, должно быть, динамит, лежащий до сих пор без дела в овине Земскова. Трудно, ох как трудно прорубать просеку к сердцам людским сквозь непролазную чащу тьмы.

Собрались у Федора Казанского единомышленники — деревенские революционеры решать: что делать и как быть.

Для собрания дом старосты — место самое подходящее: к нему всегда много народа ходит, к тому ж младшая дочка Иринка больна: у фельдшера Мошкова и учителя Писчикова есть повод для посещения.

Все собрались в холодном летнем «зале», где по углам висели пучки какой-то засохшей травы, стояли пустые кадушки, банки для варенья. Участники сидели на табуретах и на скамье за столом, а в углу, возле большого кованого сундука, Евдоким, к великому своему изумлению, увидел раскормленное лицо Михешки Тулупова.

«А этому чего здесь надо?» — подумал с неприязнью.

После встречи в то памятное утро Евдоким не встречал больше ни Михешку, ни Арину. А разговор с Надюшей все откладывал и откладывал, как откладывают обычно напоследок всякое неприятное дело. Да и как повести с сестрой-девицей весьма скользкий разговор о непристойной жизни Арины?

За неделю Евдоким успел познакомиться почти со всеми членами старобуянского революционного кружка и с сочувствующими крестьянами. Собственно, в лица и по именам он и раньше знал многих, но меньше всего думал, что они имеют какое-либо отношение к подпольной работе. Группа была довольно разношерстная, в нее входили кроме Писчикова и ссыльного фельдшера Мошкова усатый красавец писарь Гаврила Милохов, крестьяне Жидяев, Ахматов и другие.

Войдя в «зал», Евдоким поздоровался со всеми, присел. Милохов стоял у стола, держа в руках листок бумаги.

— Вот и все, граждане мужики, — продолжил он свою речь. — Мы не входим ни в партию социалистов-революционеров, ни в социал-демократическую: мы деревенские революционеры, мы сами по себе.

— Сектанты мы, а не революционеры… — махнул рукой страшно обросший Мошков. Собрание заворчало:

— Чего старое вспоминать…

— С того начинали.

— А если и революционеры, то не по убеждению, а, так сказать, по обиде… По личному недовольству на судьбу-индейку… — посмотрел Мошков пристально, с иголочками в зрачках, на сидящего возле кованого сундука Михешку.

«Повторяет слова Коростелева обо мне…» — отметил Евдоким.

— Но, граждане, — продолжал Милохов, — от советов умных людей отказываться грешно. У них многолетний опыт работы, а мы что? Мы стоим спустя рукава между монархией и анархией! Анархисты кругом подстрекают: жги, круши, грабь, словно свету конец, А толк какой? Расстрелы, постой солдатский, порка.

— Эх, Гаврила Михалыч, да если б рабочие дали хорошую забастовку, нешто мы их не поддержим? — подался вперед худой Жидяев. — А в Самаре у них что-то тишь да гладь… Сколько же нам-терпеть-то?

— Позвольте! — отозвался обиженно учитель Писчиков, поблескивая во все стороны овалами очков. — Коростелев твердит: первейшая задача революционеров — вооружение. О том весной и Ленин писал в газете «Искра», о том твердят нам и эсеры. Ведь нельзя же на самом деле голыми руками рвать крепкие цепи самодержавия! Уверены ли вы, Гаврила Михайлович, — повернулся он к Милохову, — что в случае стихийной вспышки крестьяне пойдут за нами?

— А вы, Петр Карпович, мечтаете перетянуть в свою веру всех крестьян до единого? То невозможно.

— Вспомните, что было на сходе, когда брали удельный лес под свою охрану!

— Что мужик, то свое государство…

— Сунься с открытой агитацией — урядник тут же донос на тебя в жандармское управление.

— Получишь земли на Соловках! — зашумело несколько голосов сразу.

Евдоким не мог понять, чего они шумят. Все думают правильно: отрываться от общего революционного настроя народа бессмысленно, расконспирировать кружок до времени — не менее глупо, толковать о захвате земли без оружия в руках — детская забава. Но, допустим, оружие есть и момент удачный подвернулся, а кто стрелять будет? Десять-двадцать кружковцев? Чепуха!

Реплики, слова кружились и, точно несколько течений, столкнувшись, грозили всосать в воронку пустословия всех, у кого не за что удержаться. Ясно было: в кружке единомышленников думают вразнобой, все хотят одного, но хотят по-разному. Евдоким вдруг ощутил в себе незнакомый до того прилив уверенности — уверенности, что он сумеет сказать этим людям что-то убедительное. Захотелось крикнуть дерзко: «Зачем вы беретесь за огромное дело, ежели не верите до конца в истину его»? Ему вспомнилась речь Саши Трагика с площадки амбара в Царевщине. Говорил ведь о вещах всем хорошо известных, и толпа верила ему и бросилась защищать от стражников. Евдоким даже покраснел от внутреннего напряжения и вдруг, как школьник, неуверенно знающий урок, поднял руку. Его движение осталось незамеченным. Один лишу учитель Писчиков, видимо, по профессиональной привычке, обратил внимание, шепнул на ухо Милохову, и тот, пригладив пышные усы, шлепнул ладонью по голой столешнице.

— Граждане, дайте сказать представителю самарских революционеров Шершневу.

Все примолкли, головы с любопытством повернулись к сыну псаломщика. Евдоким, покашляв, сказал каким-то не свойственным ему возвышенным тоном:

— Говоря революционно, мы, крестьяне, ничего не совершим без оружия и без широкой организации, а только повторим кровавые ошибки прошлого. Российская социал-демократия выросла не на пустыре бесплодном. Много людей, глубоко преданных делу освобождения, погибло с оружием в руках в схватках с самодержавием! Почему задушено движение «Народной воли»? Из-за того, что бойцы надеялись сами, своими руками преподнести народу блага готовенькими на золотом блюдце. Они, подобно нам, рассчитывали на всенародное восстание, а широкой организации не создали. Революционная партия оказалась в жуткой изоляции, достаточно было одного предателя в верхах — и партии пришлось тратить силы не на борьбу с царизмом, а на самозащиту! А какие были революционеры, какие светлые головы — первомартовцы! А много ли сделали они? Только и сумели, что сдвинуть тяжкий камень, приоткрыть чуть-чуть ход в российскую темницу. Узников же вывести им не удалось, да и сами узники не знали, куда им идти. Большевики делают по-иному: снизу копают, с подземелья.

— У большевиков, тоже оружия нет! Зачем нам безоружная партия? — крикнул кто-то за спиной Евдокима, но он, не слушая, продолжал:

— Большевики ратуют за ограничение количества членов в их партии, ну и ладно. А я думаю, нам надо наоборот: привлекать к себе больше народа, вооружаться и ждать всеобщего начала. А уж тогда действовать по выработанной программе.

— Ты что ж, молодец, уговариваешь нас ждать, пока мужики все кругом растащат? — спросил строго Жидяев, плоский мужичок с неряшливой бородкой. — Аль, может, ждать тех обрезков, которые сулят крестьянам. Программу читал?

— А вы считаете — умнее бросаться очертя голову в авантюры? Недостаточно тех бестолковых бунтов, которые на корню подавляются правительством? А программы что ж… Программу самим делать надо. Свою. Вот. А я с вами пойду до конца, хоть так, хоть этак, — закончил Евдоким искренне и тоже сердито.

— Нечего ждать! Все забирать надо. Все. И землю и добро — наше оно!

— С паршивой собаки хоть шерсти клок, — твердил упрямо Жидяев. — Не помирать же нам всем с голоду!

Маленький Ахматов щурился молча на всех говоривших, затем махнул сокрушенно рукой.

— На помещичье добро оружия не выменяешь… Говорим, говорим, а как коснется денег — расходимся.

Чей-то угрюмый голос поддержал:

— Верно! Калякаем впустую.

— А я денег принес, — промолвил неожиданно Михешка своим кисловатым голосом и похлопал узкими лазоревыми глазками.

Собрание умолкло озадаченно. Только Милохов, подавшись вперед грудью, воскликнул недоверчиво:

— Ты?!

Михешка качнул гладкой, вытянутой, как пузырь, головой, и поежился.

— Каки-таки деньги ты принес? На что? — прозвучал въедливый голос Жидяева.

— На оружие. На революцию, — ответил Михешка тем же тусклым боязливым тоном и уставился на Евдокима, словно прося его поддержки. Тот нахмурил брови и ничего не сказал.

— И много червонцев у тебя?

— Откуда ты взял их, Михешка? — спросил маленький Ахматов ласково, но ехидно.

— Мои… — глядя в землю, буркнул Михешка. — Жертвую. То есть делаю вклад на свободу. Вот пятьсот рублей… — вытащил он из карманов две пачки и, подойдя к столу, положил перед Милоховым. Тот тронул пальцем деньги, поглядел на товарищей, на жертвователя. Красное лицо Михешки залоснилось потом, уши стали пунцовыми. Мошков, затянувшись жадно папиросой, выдохнул с силой в бороду так, что она вся, казалось, задымилась. Встал, вскинул руку вверх, произнес взволнованно:

— Да здравствует революция!

И все вдруг, загремев табуретами, встали, воскликнули негромко, с радостью:

— Да здравствует революция!

Евдоким, хмурясь, пожал плечами. Он не спускал с Михешки подозрительно-иронического взгляда, пытаясь определить: правду говорит он о деньгах или врет? В глаза упрямо лезла идиллическая картина семейного благополучия Тулуповых, властный Силантий с его полупьяными признаниями, согласные кивки сношеньки Арины… Да чтобы этот старый мироед-снохач допустил Михешку к своим деньгам? Евдокима охватило глухое раздражение, а от раздражения росла уверенность в том, что Михешка тут ни при чем. Деньги дал Силантий. Не на революцию дал — на бунт! «Пусть голоштанники с барами подерутся, в выигрыше будем мы, хозяева!» Прижимистый Тулупов зря денежки не швырнет, уверен, подлец, что все вернется обратно к нему, воздастся сторицей. «Ну, блажен, коль верует… Посмотрим!»

Рассуждения Евдокима прервал въедливый голос того же Жидяева, похожего на сушеную воблу.

— Граждане, а нет ли в этом пожертвовании какого подвоха? Тут надо помараковать…

Мужики замялись. Евдоким, обозлившись, крикнул Михешке придирчиво:

— Может, тебе и расписку дать? Получено, дескать, от такого-то, на то-то, столько-то?

— Вот что, — сказал Писчиков. — Я думаю так: если, Михаил, деньги эти твои, то и купи на них оружие. Сам купи и доставь сюда. Верно, граждане?

— Именно так!

— Пусть покупает.

— С зятем, стало быть, с Шершневым.

— Прошу меня к Тулуповым не лепить! — возмутился Евдоким, краснея.

— О-о! А ты, паря, характер не показывай, никто тебя не лепит…

— Тише! Тебе, Евдоким, народ дело доверяет немалое. Ты кто есть? Ты должон держать смычку с Самарой!

— Точно! Знаешь входы-выходы, вот и действуй с умом, чтоб оружие было справное.

Мошков вынул из кармана книжицу с бланками рецептов, вырвал листок и принялся тут же писать, сколько оружия закупить в магазинах.

— Будет из чего стрелять — молодежь к нам валом повалит! Вот тогда и отомстим царю и за девятое января, и за все остальное, — восклицал Мошков со злобным воодушевлением.

«А Мошков этот — ничего… Свирепый! — подумал Евдоким. — Говорят, эсер. Что ж, не все коровы пеги… На Череп-Свиридова или на друга его Чиляка не похож нисколько! Быть может, потому и нравится? Но сваток-то, а? — вскинулся опять мысленно Евдоким. — Коль такой жук раскошеливается, значит, революция зашла далеко».

— Хорошо, — сказал Евдоким, — я поеду за оружием.

Ему было приятно и доверие земляков, и само дело со щекочущим душком опасности. Оружие — хорошо. Для очищения от скверны всех и всего…

Михешка тоже, видно, доволен, посматривает заискивающим взглядом, считает, должно быть, свояка важной персоной, хочет с ним поговорить. Но Евдоким отворачивается: если бы не затея с оружием, родственника этого ему и на дух не надо. С Михешкиным ли характером и способностями лезть в подпольщики! Тьфу!

После собрания Евдоким первым покинул двор Казанского и, юркнув в темноту, направился домой. Настроение поднялось: скоро опять Самара, важные дела, встреча с Аннушкой. Оттуда, из Самары, исходило ясно ощутимое притяжение, и это притяжение заглушало в нем душевную смуту. Жаждущая деятельности, нетерпеливая натура Евдокима находилась как бы в оцепенении, но внутри ее медленно переворачивалась рыхлая масса различных теорий, взглядов, идей. Те, что были ему сродни, горячо впитывались в мозг, в душу; чуждые, которым он внутренне сопротивлялся, накопившись, вспучивались, давая о себе знать, как неприятная отрыжка, и тогда в душе начинали копошиться сомнения. Он задавал себе один и тот же вопрос: что достанется тому, кто делает революцию? Кто выиграет: такие, как он, Евдоким, или Тулуповы? Больше всего смущала нагловатая уверенность Силантия. Зря жертвовать он не будет, у него расчет точный. Музыку заказывает тот, кто платит.

Евдоким редко раздумывал о своем будущем, а когда это случалось, тут же неприметно возникал образ Анны и ложился прозрачной тенью на все его думы. Анна в голубой косынке идет вдоль межи и машет ему букетом васильков. Ее почти не видно из-за стены тучной шершневской пшеницы. В косе ее — тоже васильки, а в глазах — укор: «Размечтался ты, Доня….»

Подходя к своему дому, Евдоким увидел на крыльце что-то белое, похожее издали на снеговую бабу. Приблизился, узнал сестру Надюшу. Она сидела на ступеньке в белой кофточке и белом платке на голове.

— Сумерничаешь в одиночестве? — спросил со смешком.

— Скучно… — пожаловалась она, вздыхая.

— Пройдемся на Кондурчу, погуляем…

— С тобой?

— Гм… Иди с принцем датским, если со мной не хочешь…

— С принцем… Комары там, — протянула она капризно, но встала. Пошли по дорожке, исхоженной сотни раз: Надюша впереди, Евдоким — за ней. Было лунно. Густые ивы стояли, понурясь над рекой, словно раздумывая, не омочить ли свои седые волосы в синеватом, едва приметном течении речки? На том берегу от самой воды возвышались свинцовые стволы осин, как пустые веретена на заброшенной ватермашине. Во всем: в листве деревьев, в тенях на земле, в воздухе преобладал мутно-синий цвет.

Надюша сломала ветку и отмахивалась от назойливо ноющих комаров. Она двигалась какой-то непривычной коровьей походкой, какой раньше Евдоким у нее не видывал. Подумал недоброжелательно: «Подделывается под кого-то…» Он зашагал шире, пошел рядом с ней. Заглянул в лицо. Надюша покусывала губы, серо-синенькие глаза в полумраке казались обиженными. Евдоким, ожидавший удобного момента для разговора по душам, решил, что нынче, пожалуй, самый раз. Сказал:

— Значит, скучно, говоришь? А почему бы не сходить тебе к Арине? Отчего ты их чуждаешься? Возгордилась, что ли?

— Кто это говорит?

— Родня… Сваток Силантий, например…

— А-а… — протянула Надюша и замолчала опять. Из-за того, что она уклонилась от разговора о Тулуповых, у Евдокима сразу упало настроение. Видимо, все-таки Надюша не знает подробностей жизни сестры. Да и нужно ли знать? То, что она не ходит к Арине, можно объяснить простой завистью. Завидует сестре, а больше того — Силантию. Завидует до ненависти, как всякий неудачник — счастливчику, которому в жизни все удается, все достается. И, продолжая свою догадку уже вслух, надеясь втайне, что слова его будут приятны для Надюши, для ее самолюбия, он сказал, поглаживая благосклонно ее руку:

— Старый мироед привык в грязи копаться и Арину втянул в грязь.

— В какую грязь? — встрепенулась Надюша, останавливаясь, словно испугавшись.

— Ты что, не понимаешь?

— О господи! — вскрикнула она и отшатнулась. — Сплетни уже ходят? Ты слышал от кого? — схватила она его за руку. И тут Евдоким понял: сестра все знает.

— Да, — сказал он сурово, — мне стало известно…

Надюша закрыла лицо руками, замерла.

— О господи, помоги хоть ты им отлюбить свое, продли их счастье… — зашептала она умоляюще-страстно, подняв глаза к небу. — Ведь только что и свету увидели! Да разве люди допустят чужое счастье! Помоги ты им, господи!

Евдоким засопел смущенно. «Что она бормочет? О ком? Кажется, Надюша заблуждается не меньше, чем заблуждался я тогда, стоя в коридоре на одной ноге, как аист на болоте… Но теперь-то я знаю правду!» И он, еще минуту назад стеснявшийся говорить Надюше о связи сестры со свекром, с какой-то мгновенной гадливостью воскликнул:

— Арина не с мужем живет, а со старым бурдюком Силантием. Вот до какого уродства дошла!

Надюша закусила губы, словно боясь крикнуть что-то. Глаза широко открыты, в них раздражение и упорство. Вдруг нахохлилась, как курица, заговорила с досадой, сердито:

— Дурак! Судья сопливый! Да что ты, несчастный, понимаешь в любви человеческой? Как можешь ты подло думать о родной сестре? Ты ей в душу заглядывал? Ты ее горе мерил? Любит она! Она, она полюбила! И ее любят. Нежданно-негаданно счастье вышло — дай бог тебе такого!

Евдоким таращился на нее с гневным изумлением: то, что он слышал, не просто оскорбляло его, но оскорбляло вдвойне, потому что говорила это его сестра Надюша, выдержанная, скромная девушка. Теперь от ее слов по всему, кажется, телу пошло тупое нытье. Хотелось крикнуть что-то злое, но Евдоким только всего и сумел, что спросить растерянно:

— Да ты, случаем, не рехнулась ли? — и заглянул ей в лицо. Но Надюша продолжала с горечью и жаром, не слушая:

— По-твоему Арина мужу изменила потому, что богатством Силантия прельстилась? Старого бурдюка, так? Да вы, молодые, в подметки ему не годитесь! — рассмеялась она как-то жгуче-ядовито. — Кто сумеет из вас так холить, так нежить, так любить до самозабвения, как он!

— Где уж нам тягаться с махровым снохачом! — буркнул злорадно Евдоким.

— О нет, ты не знаешь: он не такой. Им нелегко. А что он мог сделать? Плюнуть ей в глаза? Сердце не камень… Что поделаешь, если так поздно пришло…

— Да откуда ты знаешь, что им пришло? Арина тебе говорила?

— Знаю. Говорила. Сама знаю. Быть судьей легко. А сгорело в душе все — и того легче. Разве думала Арина, что так станется, когда замуж выдавали? Выла, а шла за Михешку-пузыря. А куда деться? Теперь видел, какая Арина?

Евдоким стоял ссутулясь, как нищий на паперти, так и не израсходовав свою злость. Надюша говорила, и слова ее, взволнованные, отрывистые, острыми шипами впивались в его сознание. Такая страстная, самоотверженная защита Надюшей сестры обезоруживала Евдокима.

Как много изменилось, переломалось за каких-то полтора года! Да где полтора? Еще три месяца тому сам он разве таким был? Однако непонятно, почему все-таки Надюша чуждается тех, за кого так рьяно воюет?

— Поругалась с Силантием. Ругаются и с хорошими людьми. С ними еще чаще, — поспешно добавила она. А почему, из-за чего, — Евдоким так и не узнал. Нет, и после объяснения Надюши он не проникся симпатиями к Тулуповым. Видно, сестры вконец оглупели, кулацкую хватку да мужскую силу старшего Тулупова приняли за… Нет, ничего Надюша ему не доказала. У Арины больше ноги его не будет! То, что сваток уделил из доходов своих некую толику на дело революции, ничего еще не значит.

Раскололся Старый Буян. Распалось родное гнездо…

Глава тринадцатая

У «Восточного общества» был пароходик «Тар», не без причины названный самарскими остряками «Тартар». На этом грязном, жутко дымящем «Тартаре» и отправился Евдоким из Царевщины в Самару за оружием. Волга в этот засушливый год рассыпалась на мелкие рукава и воложки, покрылась песчаными косами, словно облысела. Остров Зелененький, повитый дымкой, вытянулся на версты, порыжел в середине. То, что недавно было под водой, теперь окаймляется серой бахромой таловых зарослей. Если смотреть с нагорного берега, остров кажется старым оползнем, отщепленным от кряжа.

Евдоким стоял на носу «Тартара» и смотрел на левый берег, изрезанный глубокими оврагами и долинами. Султанов бугор за Красной Глинкой, где зеленели остатки некогда дремучих дубрав, Коптев овраг, Студеный, серая макушка Лысой горы, Барбашинский овраг… Пароход чахкал, шлепал плицами и кидал кверху черные клубы дыма, закрывавшие временами богатые пригородные дома, разбросанные среди подлесков орешника и березы. Затейливо строили купцы свои дачи: то на мавританский замок похоже, то на венецианский дворец, то на русский терем со светелками наверху, с балкончиками, с раскрашенными ставнями.

Все это принадлежало Шихобаловым, Аржановым, Челышевым. Евдоким плюнул за борт и отвернулся. Стал смотреть на простор низового Заволжья, где раскинулись заливные луга, испещренные серебристыми озерами и купами старых ветел. Туда в половодье волна выбрасывает все, что смывает в верховьях: коряги, бурелом, бревна разбитых плотов, а порой и утопленников.

Утопленников… А сколько осталось их на дне Цусимского пролива после несчастнейшего боя 15 мая! Тысячи? Десятки тысяч? Накормил акул русским мясом адмирал Рожественский…

Всезнающий Сашка Трагик рассказывал о Рожественском: этот вояка прославился тем, что утопил турецкий военный корабль на Черном море, хотя корабля этого, кроме самого Рожественского, никто в глаза не видел! Зато во время высочайшего смотра адмирал показал такую стрельбу по щитам, что удостоился похвалы самого германского императора Вильгельма, приглашенного на маневры. И этот придворный шут по велению царя повел в бой русский флот! Повел и похоронил в японских водах.

В знаменитой тройке лихих «рысаков», разбивших вдребезги российскую военную телегу на маньчжурских сопках, коренником был адмирал Алексеев, наместник на Дальнем Востоке. Тот похлеще Рожественского прославился, хотя никогда не воевал ни на море, ни на суше. Вознесся он благодаря случайному приключению в марсельском порту. Когда император Александр II отправил за границу «для отрезвления» своего сына — пьяницу и скандалиста Алексея, в его теплую компанию затесался и молодой офицер Алексеев. Однажды ночью великий князь «со товарищи» отправился повеселиться в портовый бордель. Там он дебоширил и буйствовал с поистине царственным размахом, за что и был привлечен к ответственности. Грозил большой скандал. И тут молодой да ранний Алексеев, сообразив вовремя, явился во французский суд и заявил, что буйство учинил он, а не великий князь, что французские власти, не разобравшись, перепутали фамилии. Алексееву пришлось заплатить денежный штраф, зато в лице великого князя он приобрел могущественного покровителя и сделал сказочную карьеру. Третий «рысак» — Стессель, тот просто сдал японцам Порт-Артур — и все. И это военные вожди!

«Бедная Россия! — подумал Евдоким. — Вечная трагедия твоя в том, что всегда тобой управляли или изверги или дураки! Война позорно проиграна, статс-секретарь Витте, как пишут газеты, спешит в Америку заключать мир с Японией, спасать русское самодержавие. А я спешу в Самару, чтобы добыть оружие на погибель этому идиотскому самодержавию».

Поехал он через Царевщину с тем, чтобы повидаться с тамошними товарищами, посоветоваться с ними о делах. Михешка Тулупов должен приехать в город к вечеру с мучным обозом. Николай Земсков и Порфирий Солдатов наказали обязательно найти Сашку Трагика или Шуру Кузнецова из депо: к Евдокиму у них какое-то важное дело, И еще просили передать, что в овине Николая ржавеет без дела ручной печатный станок — нет шрифта. Пусть помогут добыть.

И вот «Тартар», развернувшись молодецки против течения, причалил к захламленной пристани «Восточного общества». В городе было два оружейных магазина; Евдоким направился разведать, что в них есть. В магазине на Казанской улице — большом и полутемном — несколько бездельников слоны слоняли. Приказчик — коротконогий пузан с пышными, почти белыми усами и подусниками, балагурил от скуки с юношей, шарившим зачарованными глазами по стеллажам и пирамидам, где мерцало оружие всевозможных систем и марок.

— А это, милостивсдарь, — рассыпался он заученным говорком, — последний крик оружейного искусства — смит-и-вессон тройного действия с экстрактором. Америка! На шестьдесят шагов бьет! Хватай-налетай! Стрельнешь в слона — попадешь себе в задницу!..

— А ну, подайте его мне, любезный, — сказал Евдоким, подходя к стойке.

— С превеликим нашим, сударь! Для вас вот особого изготовления: никелированный, с черепаховой рукоятью, с гравировкой, и всего двадцать два целковых! — принялся он взводить затвор и щелкать. Затем в мгновенье ока револьвер оказался рассыпанным на части по прилавку и так же артистически быстро собран. Евдоким и магазинные зеваки рты раскрыли, уставившись с завистью на руки фокусника-приказчика, а он тараторил как заведенный:

— При покупке не менее пяти револьверов оптом выдается бесплатно шестой!

Евдоким выбрал смит-и-вессон и полторы сотни патронов к нему, заплатил, подумал с угрозой: «Сунься теперь Череп-Свиридов!..» Приказчик, поглядывая насмешливо на юношу, зачарованного блеском оружия, упаковал покупку. Но Евдоким вдруг заметил, как юноша бросил на него быстрый пристальный взгляд — не завистливый, а явно запоминающий.

— Может, желаете ружьецо, сударь? — продолжал приказчик. — Вот прекрасные американские «ивер-джонс», «сопоч» — они подороже, а это наше отечественное с магазинной коробкой «сибиряк». На волка, на лису, на медведя — незаменимо. И стоит всего-с двадцать пять рублей. Что-с? — наставил он ухо, видя, что покупатель крутит носом.

Евдоким покосился на любопытного юношу, пошел вдоль стойки к полкам, где густо пахло кожей подсумков, поясов, патронташей. Приказчик — за ним, продолжая нахваливать товар:

— Вот-с известная мировая фирма Монте-Кристо, одиннадцать рублей. А вот десятирублевое, самое дешевое, нарезное Бердана под патрон Винчестера по полтора рубля сотня. Дешевле не держим-с… При оптовой продаже — скидка.

— Вот этих, пожалуй, я возьму с полсотни… — сказал Евдоким шепотом.

— Полсотни?! Изволите шутить…

— Сколько задатку? Завтра заберу.

Толстяк подмигнул понимающе, не в состоянии скрыть радости.

— Мне с отправкой, упакуйте тщательно.

— Не извольте беспокоиться, все будет — первый сорт-с!

Евдоким заметил, что юноша Приближается к ним, спросил громко:

— А где еще есть оружейные магазины?

— Не знаю, не знаю, сударь… Помилуйте, зачем вам другие? — возопил приказчик испуганно, но, заметив предостерегающий знак оптового покупателя, успокоился. Щелкнул скороговоркой: — Оборудуем все наилучшим манерцем!

Выйдя из магазина, Евдоким долго поглядывал через плечо, пока не убедился, что проницательный юноша отстал.

Прежде чем повидаться с Анной, Евдоким заскочил к Сашке Трагику, но на квартире его не застал. Кузнецова тоже дома не оказалось, пришлось дожидаться во дворе на лавочке…

А Кузнецов в это время бегал по городу, готовя по поручению комитета важную операцию. Дело в том, что несколько дней назад случилась беда — жандармы накрыли типографию Восточного бюро РСДРП и арестовали четырех работников вместе с хозяйкой квартиры. И это в момент, когда событие следует за событием, когда революция выходит на улицы! Самарский комитет приготовил и набрал листовки «Политический бюллетень», а теперь что? Печатать на гектографе — сущее мучение, к тому ж это было бы равносильно признанию в поражении. Обстановка создалась чрезвычайная. Пока Восточное бюро добудет другой печатный станок, пройдут недели, а то и месяцы. Попытка договориться с эсерами не привела ни к чему. Они не против напечатать в своей подпольной типографии листовки социал-демократов, но не ранее как через месяц.

Так, конечно, не пойдет. Это значило бы, что в момент, когда Россия, точно вулкан, готова к извержению, социал-демократы прекращают агитацию и дают возможность монархистам да черносотенцам наводнять Самарщину своей писаниной.

Члены комитета собрались на экстренное совещание. Долго спорили, и так и этак ломали головы, но выхода не находили. Тогда самый молодой из большевиков — Шура Кузнецов предложил собственный план: несложный, однако весьма рискованный. Воеводин — опытный конспиратор, не любивший, как он выражался, «вспышкопускательства» в практике партии, отнесся к предложению отрицательно.

— От твоей затеи, товарищ Шура, попахивает авантюрой. Случайное совпадение, чепуха какая-нибудь, и операция провалится с треском.

— А если, паче чаяния, и сойдет удачно, один дьявол: участников ее тут же похватает полиция, — поддержал Воеводина Позерн — «Западный». — В Самаре все население на виду, — пояснил он, — опознать и выловить будет по плечу любому филеру.

— Да… Видно, овчинка выделки не стоит, — вздохнул мрачно Арцыбушев.

Кузнецову оставалось лишь пожать плечами, мол, смотрите, вам виднее. Но тут энергично вмешался Михаил Заводской. Он заявил, что в пригородах и на железной дороге есть немало смелых людей, сочувствующих социал-демократам. Полиция их не знает да и вообще вряд ли когда увидит. Если обдумать все тщательно, дело выгорит.

Михаил Заводской сумел убедить комитетчиков. Решили: коль Шура предложил такую акцию, ему и карты в руки. Пусть подбирает малоизвестных в городе надежных людей и — с богом!

Тут и посоветовал ему Коростелев включить в группу Шершнева, а сам передал Антипу Князеву, чтобы Евдоким незамедлительно явился в Самару.

…Довольно долго пришлось дожидаться Евдокиму Кузнецова. Наконец заявился: озабоченный, веселый и голодный.

— Итак, тебе нужен шрифт, — сказал он, выслушав Евдокима.

— Не мне, а крестьянскому революционному кружку, — уточнил тот.

Кузнецов погладил раздумчиво свои никчемные усы и шлепнул Евдокима по плечу.

— Хочешь шрифт — помогай добыть его. Пойдешь со мной. Это поручение комитета. Обстряпаем ночью, тогда…

— Пойти — не штука… Сумею ли я? — выразил сомнение Евдоким.

— Сумеешь. Порох изобретать не придется… Главное, что физия твоя в городе не примелькалась, понял? Значит, заметано. Ну, а теперь — обедать. Подкрепимся перед трудами праведными.

…Под вечер у Аннаевского оврага, где высятся нагромождения бревен от разобранных плотов, Кузнецов познакомил Евдокима с двумя парнягами лет по девятнадцать-двадцать. Оба неуклюжие, длинные, как решетины, выдернутые из прясла. Пожимая руку, один назвался Федосеем, другой — Досифеем. Кто из них Федосей, а кто Досифей, Евдоким так и не запомнил. Присели в тени штабеля у дороги. Кузнецов, наказав ждать остальных товарищей, ушел.

Закатное небо начало замолаживать, наступали сумерки. На востоке появился молодой месяц — разбойничье солнце, — осветил потемневшую полосу берега, и она стала рыхло-серой.

Группа Кузнецова собиралась медленно. Подходили к месту с оглядкой и, убедившись, что нет «хвостов», принимались напевать пароль: «Эй, Самара, качай, воду!» Затем подсаживались к остальным, обменивались вполголоса новостями, терпеливо ожидали. Евдоким не думал о том, что эти минуты могут быть последними минутами на свободе, жалел только, что не смог предупредить Михешку Тулупова. В случае провала долго ему придется ждать на постоялом дворе…

Стало совсем темно… По береговому склону уступами вверх тускло замерцали освещенные окна. Дома, словно приутомившись, присели на корточки и погрузились в дрему. На дороге, смутно синеющей при свете месяца, показался человек. Когда он подошел к штабелям, месяц скрылся за облако, расплывшееся по небу подобно масляному пятну.

— Эй, Самара, где вы? — послышалось с дороги.

По голосу Евдоким узнал Кузнецова, показался из укрытия.

— Уютно у вас… — сказал тот, усмехаясь и пожимая руки.

— Как у молодой вдовы за пазухой, — ответили ему в тон из темноты.

— С оружием в порядке?

Руки шевельнулись, тускло блеснула вороненая сталь.

— Попусту не шуметь. К револьверу голова не лишняя… Мешки не забыли?

— Вот… — поднял свернутый комком мешок Досифей.

— Вот… — показал Федосей.

— Помните, братцы, на Алексеевской площади жандармское управление. Городовые шатаются.. Действуйте, как сговорились, чтоб им не пришлось ваши каблуки собирать… Шершнев! Заговаривать сторожу зубы будешь ты. Понял? На вот… — протянул он Евдокиму бумагу, свернутую в трубку. — Там, — кивнул он в сторону города, — все на ладу, наш человек уже с полудня прячется во дворе типографии. Вовремя дай ему сигнал, Евдоким.

— Знаю.

— Значит, по местам! Не все кучей…

Досифей и Федосей отправились первыми, за ними потянулись остальные. Евдокима придержал Кузнецов, шепнул:

— Тебя хочет видеть Сашка Трагик. Завтра зайди к нему. А шрифт реквизированный отнесешь к Анне Гласной. Ее предупредили.

Евдоким покраснел от радости, пожал крепко руку Кузнецову.

— Понял все? — спросил тот. Евдоким помолчал чуть, затем сказал растроганно:

— То, что я понял, — прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, — тоже прекрасно. Это, кажется, еще Сократ сказал.

На Дворянскую улицу поднялись от Волги за полночь. Прохожие попадались редко. Федосей с Досифеем остались в темной подворотне напротив углового здания «Самарской газеты». В окнах дома — свет, типография работает.

Евдоким пересек улицу, остановился у решетчатых ворот и стал прикуривать. Вспыхнула одна спичка, другая, третья. Прикурив, он приблизился к сторожке возле ворот и легонько постучал. Приоткрылась форточка.

— Чего ботаешь?

— Вот прислали бумаги… — помахал Евдоким свертком.

— Каки те бумаги в глухую ночь? Уходи давай… Утром сдай в редакцию.

— Мне нынче велели. Возьми, слышь, ну что тебе стоит, а? — не отставал Евдоким, зорко всматриваясь в темноту: из глубины двора кто-то метнулся к сторожке.

— Сказано тебе — уходи, так уходи, пока не позвал городового, — погрозил сторож, беря в руку свисток.

— Эх ты, дядя… Меня же разругают вдрызг! — канючил Евдоким, опасаясь одного: не захлопнул бы, черт, форточку. — На вот, погляди, — совал он сверток бумаги в окошко сторожу. — Вишь, тут написано.

— Тьфу! — плюнул тот в сердцах. — Да ты что хо… — Он заикнулся, дернул головой и застыл в испуге. Свисток вывалился из разинутого рта и покатился по полу. Позади, ткнув сторожу в спину револьвер, стоял неведомо откуда взявшийся босой человек.

— А ну, дядя, не шебуршись! — сказал Евдоким другим тоном. — Ключи от ворот, живо! — вскинул он в форточку только что купленный смит-и-вессон. Тем временем проникший со двора человек схватил ключи, вышел, отомкнул ворота и чуть приоткрыл их. В сторожку вернулся, держа в одной руке револьвер, в другой — ботинки. Обулся, показал сторожу в угол.

— Туда садись и нишкни.

Евдоким закрыл форточку, зажег спичку и бросил вверх так, чтоб видно было издалека. Выждал чуть и нырнул в щель между створками ворот. Тут же из темной подворотни на противоположной стороне выдвинулись двое, прошли до угла походкой поздних гуляк и так же незаметно скрылись в воротах типографии. После Досифея с Федосеем то со стороны Алексеевской площади, то со стороны гостиницы «Бристоль» подходили люди и, поравнявшись с воротами точно сквозь землю проваливались. Напоследок, крадучись, проскочили еще двое с небольшими чемоданами в руках.

— Кажись, все… — прошептал Кузнецов. — В случае тревоги отходить туда, — показал он. — Я поставлю пожарную лестницу к сараю. По крыше — на ту сторону и через двор на Саратовскую улицу. Двор не запирается. Ну, ни пуха…

Вытащили револьверы и через темный дворик с черного хода вбежали в здание.

Яркий свет… кипы белой бумаги… стук печатных машин… Люди в черных нарукавниках, в черных халатах застыли. Угрожающий вид вооруженных пришельцев привел всех в замешательство.

— Эксы!.. Эксы!.. — раздались испуганные голоса.

Досифей и Федосей остались у входа, остальные понеслись дальше, в наборный цех. Евдоким только двери считать успевал. Клетушка метранпажа… помещение корректоров… кладовая… Дальше он бежал один до вестибюля, где возле телефона сидел дежурный. Не успел тот опомниться, как его уже вели в кабинет ночного редактора. Туда же доставили и рабочих — человек сорок. За дверью стал часовой. Метранпаж начал было громко возмущаться, но на него цыкнули и отвели под конвоем в печатный цех работать. А там уже извлекли из чемодана сверстанные заранее наборные полосы прокламаций, и работа пошла… Мастер-печатник поставил их на машину, проверил оттиски, включил и — успевай только, подкладывай бумагу!

Было три часа ночи, когда Федосей, набив полмешка готовыми листовками и прикрыв их сверху «Самарской газетой», вышел во двор. Кузнецов поджидал в тени у запертых ворот. Помахал Федосею обрадованно, шепнул:

— Если привяжется городовой, говори, мол, «Самарскую газету» несу на вокзал. Стреляй только в крайнем случае. Дойдешь до Почтовой, семнадцать — там тебя встретят. Валяй!

Федосей исчез, а спустя четверть часа появился Досифей. Затем один за другим выходили остальные с объемистыми пачками и мешками. Кузнецов направлял их по конспиративным адресам, и они спешили сдавать «продукцию».

Уже совсем рассвело, когда через черный ход выскочил Евдоким, разбив предварительно трубку телефона и высыпав в мешок три кассы шрифта. На Дворянской улице сновали уже дворники в белых фартуках, с бляхами на, груди. Кузнецов показал Евдокиму, что на улицу нельзя, направил его к пожарной лестнице, приставленной к стене сарая. Евдоким взобрался наверх, поглядел в соседний двор и, убедившись, что там никого нет, опустил мешок и спрыгнул сам.

Кузнецов с дежурившим в сторожке товарищем заперли сторожа на замок, вышли на улицу и как ни в чем не бывало разошлись в разные стороны.

На востоке все шире занималась желтая заря, и колокольня собора ярко сверкала в сизом утреннем небе. Тополя и клены порыжели от засухи и уже наполовину уронили листья. Евдоким, оставив слева пустынную Соборную площадь, свернул в сторону Почтовой. Здесь было совсем тихо: еще не звенели вагоны конки, не гудели гудки заводов, скликающие рабочих на смену, только листья, пахнущие по-осеннему печально, шуршали под ногами.

Вдруг в какой-то из церквей ударили к заутрене, а когда Евдоким приблизился к перекрестку Сокольничьей и Алексеевской, где жила тетка Калерия, уже звонили во всех тридцати самарских церквах. В доме тетки двери и окна на запорах, но со двора уже потягивало уютным дымком самовара. Встал на углу, посмотрел через улицу на дом купца Кикина, покачал головой: «Семейка… Отцы и дети… Отец — черносотенец, дочь — сектантка, сестра ее — социалистка. Нелепость. Отчего? Смятенье душ? Мятежный зуд от дурной крови? Или жизнь так уныла, что бросаются, где позаковыристей? А, пожалуй…» — отмахнулся Евдоким, не желая думать.

Мимо прогромыхала телега с сеном, видать рождественская, из-за Волги, за ней стлался легкий аромат трав. Наверху сидел мужик. Поглядел на Евдокима полусонными глазами и отвернулся.

Спустя четверть часа Евдоким подошел к заросшему кленами дворику, тронул калитку — не заперто. Проскользнул тихонько во двор, поднял глаза на знакомое окно. Занавеска вздрогнула, сдвинулась в сторону, показалась голова, повязанная белой в крапинку косынкой. Анна узнала его, пошла отворять.

Вошел, положил мешок у двери, хотел поцеловать Анну, но почему-то не осмелился, снял фуражку, поздоровался.

Она не ответила, стояла и глазела на него радостно и чуть застенчиво, вдруг, спохватившись, принялась торопливо запахивать на груди халат.

— Уж думала, не стряслось ли чего, не дай бог… Сердце изболело ожидаючи… — выдохнула она устало, словно истратила все свои силы на ожидание.

Евдоким видел: она рада его приходу и не скрывает этого. Лицо ее, возбужденно румяное, за лето изменилось, посмуглело, веснушки исчезли. Он сказал ей об этом.

— Ты забыл… — смутно усмехнулась и вдруг со строгой требовательностью спросила: — Почему так долго не был?

Евдоким не ответил. Разве она не знает? Анна блеснула глазами и отвернулась обиженно.

У соседей захлопали двери, кто-то прошел под окошком тяжелой поступью. Заплутавшая оса жужжала-билась об оконное стекло.

Анна подавила вздох, и от этого придушенного в сердце признания стала Евдокиму еще ближе, необходимей. Ступил к ней, заглянул в покрасневшие от бессонницы глаза, погладил горячее плечо. Она чуть отстранилась, растроганная лаской, сжала лицо его в своих ладонях, пахнущих чистотой стиранных вещей, поглядела словно издали.

Десятки раз слышала Анна от искушенных товарок-прачек откровенные речи про любовь, про мужчин. Бесстыдные подробности и слова невольно задерживались в ее памяти и не давали спать по ночам. На улице мужчины оглядывали ее масляными глазами и озорно похрюкивали, а она отворачивалась, мучаясь мыслью: «Неужели только так и бывает меж людей? Неужели целая жизнь проходит между корытом да кроватью?» Ей было жаль себя и обидно за товарок, когда они опять и опять рассказывали о своих случайных любовниках, и вместе с тем почему-то разговоры их тяжело волновали. Остро помнилось свое, страшное, что годами черной болячкой ныло в душе.

Все изменилось с той весенней ночи, когда в жизни Анны появился новый человек. С какой-то внезапной жалостью и участием отнеслась она к обиженному, бесприютному парню, а он…

С горечью и презрением выгнала его Анна вон. С той поры стало еще сиротливей. Тревожило ощущение, будто сама виновата в своем постылом одиночестве. В душе все еще жила надежда на счастье, надежда, надломленная подлыми людьми, и Анна хваталась за нее, как утопающий за соломинку. Когда же, израненный, бездомный, он появился вновь и попросил помощи, в сердце Анны еще сильнее, еще требовательнее застучало нетронутое чувство, не находившее ни выхода, ни применения.

Анна полюбила. Полюбила так, что испугалась сама. А он вдруг уехал — и как в воду канул. За три месяца не прислал ни письмеца, ни привета.

И все же вернулся.

— Родной мой… Нечаянный… — прошептала она торопливо, и теплые слезы капнули ему на шею. Он нежно, как во сне, гладил ее плечо и целовал кудрявую прядку, выбившуюся возле уха из-под косынки. Потом они уснули, утомленные тревожной ночью, и спали до полудня, улыбаясь во сне.

Проснулись как раз в тот час, когда под окнами проехал крытый фургон, развозивший «Самарскую газету»: сегодня газета вышла с большущим опозданием…

— Михешка, поди, заждался, бежать надо, — сказал Евдоким, целуя Анну в припухшие губы. — Отправлю оружие — пойдем к Саше Трагику.

И убежал. Вернулся под вечер, потирая руки. От еды отказался: Михешка перед отъездом домой угощал его в трактире.

Анна была одета для прогулки. На ней серое платье из какой-то легкой материи, перехваченное поясом, соломенная шляпка с вуалью чудом держалась на пышной копне темных волос, в руке сумочка.

— Ух, какая ладья-беляна! — воскликнул Евдоким. Анна вспыхнула, пошла к двери. И походка у нее стали сразу другой: шаги дробные, голова горделиво приподнята. Евдоким впервые увидел ее такой. Сам он в своем затрапезном пиджаке, в брюках, пузырящихся на коленях, выглядел довольно тускло. Чувствуя, что ею любуются, Анна не шла, казалось, а плыла.

Дом Коростелевых помещался в глубине двора. Как и большинство самарских домов, был деревянный, одноэтажный. К нему вела дорожка, выложенная из обломков кирпичей. Коростелев поджидал гостей. Комната обставлена гнутой венской мебелью — дешевой и скрипучей. Окно было открыто, и от жалкой клумбочки под окном исходил тонкий аромат ночной фиалки — метеолы.

Мать Саши, высокая, худощавая женщина, внесла самовар, улыбнулась приветливо Анне, кивнула Евдокиму и оставила молодых людей одних. Саша тотчас принялся расспрашивать Евдокима о том, что делается в Старом Буяне. Евдоким коротко рассказал о собрании, о покупке оружия и выразил сомнение: верно ли поступили деревенские товарищи, что приняли деньги от мироеда Тулупова.

— А если бы вы эти деньги у него экспроприировали на нужды революции? — спросил Коростелев.

— То другое дело. Но здесь получается вроде мы сами берем кулака в союзники.

— Ну и на здоровье! Этот союзник до первого городового… Или опасаешься, как бы не совратил вас с пути истинного? — засмеялся Коростелев. — И заключил докторально: — Боится тот, кто не уверен.

Анна открыла свою сумочку, достала из нее брошюру, положила на стол.

— Спасибо, Саша, прочитала. Но для меня это трудная штука. Очень. Многого не поняла.

— Ничего, разберемся.

— Ты знаешь, что мне бросилось в глаза? Похоже, программу партии и эту книгу писал один, и тот же человек, — посмотрела Анна поочередно на Коростелева и на Евдокима.

— А говоришь, не поняла! Конечно же, то и другое писал Ленин. А как быть? Другие не пишут или гнут не туда. Была у нас весной «Дяденька», агент ЦК. Эта и в Женеву ездила, и в Прагу, и в Лондон. Рассказывала о деятельности редакции «Искры» до раскола. По сути, все лежало на плечах Ленина и Мартова. Статьи писали они да еще Плеханов, а другие не очень-то… Потресов, говорят, ленив, Аксельрод больше своим кефировым заводиком занимается, а Вера Засулич — та перед Плехановым преклоняется.

— А из-за чего Ленин разошелся с Мартовым? Неужто из-за одного-единственного вопроса программы? — спросил Евдоким.

— Не программы — устава! — поправил Коростелев.

— Странно… — развел руками Евдоким. — Развалить организацию, когда Россия пошла вверх тормашками! По-моему, не ко времени затеяли возню. Будто позже нельзя свести счеты.

— Видишь ли, дорогой, в политике борьба личностей — это всегда почти борьба идей, — произнес поучительно Коростелев. — Ленин считает, что член партии обязан работать непосредственно в организации, а Мартов, — что достаточно выполнять кое-какие поручения организации.

Евдоким покачал головой, усмехнулся:

— Не в лоб, так по лбу…

— Не-ет… В этом, брат, вся соль. Или партия, или кавардак. Из-за одного слова весь смысл меняется. Не зря один цензор говорил: «Дайте мне «Отче наш» и позвольте вырвать оттуда одну фразу, и я докажу, что его автора следовало бы повесить».

— Значит, по Мартову, я член РСДРП, а по Ленину кто же? — спросил иронически Евдоким.

— Не знаю, кем бы он тебя назвал… Мужик ты подходящий, думаю, из тебя будет толк.

— Вот как? Лестно.

— На все свое время…

Поговорили еще о разных делах, условились, сколько типографского шрифта возьмет Евдоким для царевщинцев. Коростелев пообещал уделить немного типографской краски. Гости ушли, когда было совсем уж темно.

Ночью Евдоким проснулся от какой-то странной тяжести. Бледный рассеянный свет вливался сквозь кисейные занавески, окрашивая в нежно-голубое кружева Анниной сорочки, брошенной на спинку стула. Тикали ходики. Евдоким повернул голову и увидел прямо перед собой открытые глаза Анны. Они были темными, блестящими, и столько было в них печали, что сердце Евдокима испуганно сжалось.

— Что с тобой? — спросил он, приподымаясь на локте.

Анна не ответила. Распущенные волосы струились по плечам, как складки тяжелой шелковой шали. Опустила глаза, по щекам заблестели две узенькие дорожки.

— Что случилось, Аннушка?

Она шевельнула губами, хотела что-то сказать, но только вздохнула и промолчала. Евдоким обнял ее, поцеловал мокрые щеки, шею.

— Нет, нет… — сказала она, отстраняясь. Евдоким уставился на нее обиженно.

— Ничего не понимаю.

— Ах, Доня, я тоже не понимаю, — зашептала она и села, прижавшись спиной к коврику на стене. — Страшно мне почему-то. Проснулась — и кажется: вот-вот что-то случится, что-то нехорошее. Будто все зло зашевелилось и… и все погибает.

— Успокойся, тебе скверность приснилась. Мы же вместе!

— Мне ничего не снилось, так, чувство такое, будто выпустили ненадолго из тюрьмы и опять посадят.

Евдоким куснул озадаченно ноготь на мизинце, сказал для того, чтобы не молчать:

— Жизнь у тебя тяжелая… — И глаза его стали мягкими, ласковыми.

— Ох, не дай бог никому, — простонала Анна.

— Я налью тебе вина — и все как рукой снимет, — предложил Евдоким с улыбкой, вставая. Он налил полстакана из бутылки, черневшей на подоконнике, оглянулся. Анна сидела тихая, красивая, окутанная мягкими тенями в нежных лучах луны, руки ее вздрагивали. Анна покорно выпила, поблагодарила тихо.

— Аннушка, хочешь — повенчаемся и не будем расставаться? — сказал внезапно Евдоким.

— Что-о? — подалась она назад, и лицо ее осветилось широко распахнувшимися глазами. — Да ты знаешь… Нет, я не могу… Нет, — ответила глухо и как-то вся потускнела, сникла. Вдруг встрепенулась, схватила его за руку. — Послушай, Доня, я тебе скажу. Никто не знает. Здесь все! — показала она себе на грудь. — От начала до конца. Не могу больше — гложет!

— Не надо мне знать, а то постарею быстро, — попробовал Евдоким изменить разговор, но Анна не приняла шутки, отрицательно покачала головой.

— Нет, слушай, — проговорила она звенящим от ожесточения голосом, и глаза, недавно полные слез, заискрились сухо. — Тогда, помнишь, на пасху ты хмельной был… Взял меня… А я ведь баба. С пятнадцати лет баба! Слышишь?

«Желтобилетница? Проститутка?» — ударило зловеще и больно в голову Евдокиму, и точно чья-то невидимая рука толкнула его с кровати на стул. Ссутулился, втянул глубоко воздух с тонким ароматом духов «Поцелуй Амура», исходившим от кружевной сорочки, поежился.

Все кругом было по-прежнему: тикали шепеляво ходики, голубели под лунными лучами руки Анны, но в темноте появилось что-то еще — нелепое, уродливое. Тяжелыми толчками входили в сознание горькие слова Анны:

— Родной отец меня продал… Отец! За триста рублей продал, проклятый! О, господи! В Коврове жили тогда, чиновником, служил… — Анна повела плечами, словно зазябла, подтянула одеяло до подбородка. — Двенадцати еще не минуло мне, как умерла мама. С той поры и пошло все вверх дном. То человеком был и по службе на хорошем счету, а тут докатился до того, что выгнали вон. Кажись, остепениться бы, а ему ничто. Одно на уме — кабак. Другие дети горюют: нет у них матери родной — мачеха. А я молилась ночами, чтоб отец мачеху привел, хоть какую. Да где там! На него и не смотрел никто, кому сдался пропойца-колоброд! Сутками домой не являлся, все пропивал, меня, девчонку, в платьице, одном оставил. Сколько, бывало, сидела голодной-холодной, слезами умывалась! Хуже собаки бездомной жила. А сама росла. Росла как на дрожжах, тельной становилась себе на беду. Видать, природа такая, в мать пошла. По возрасту моему подбористей меня не было, а ходила в обносках, в тряпье не хуже нищенки. Спасибо учительнице Прасковье Никитичне — добрая была душа: то платьишко справит, бывало, то обувку какую ни есть, то платочек. Любила меня. Хорошо я училась. Как приедет инспектор, так меня первую отвечать… Одежонку ту у соседей прятала, чтоб, не дай бог, отцу на глаза не попалась: утащит и пропьет.

«Зачем я это слушаю? — мелькнуло в мозгу Евдокима. — Встань, уйди!» Но он сжал почему-то в себе это желание, словно надеялся на какое-то чудо, которое превратит эти мучительные минуты в дурной сон и все станет по-прежнему. Как из-за стены, доносились к нему слова Анны:

— Замечаю в одно время — изменился будто отец. Пьянствовал, правда, но мертвую не тянул, как бывало, и со мной ласковей стал. Оглядит с ног до головы и потирает руки. «Скоро, — говорит, — Анюта, разбогатеем». «С чего богатеть-то?» — думаю. Приходит он как-то и велит собираться в Нижний на ярмарку. Усмехнулась я, спрашиваю, чем торговать, чего покупать будем? Где серебро-золото наше? «А это, — говорит, — дура, что по-твоему, не золото?» И на руки свои показывает. «Да, — думаю, — золото, только дрожит оно от пьянства злого, как ртуть». А он свое: «Руки да голова мои такие, что всяк нуждается на ярмарке. Тому — прошение, тому — документ торговый какой…»

Стала я собираться, хотя и собирать было нечего. А на сердце такая вдруг тоска-кручина прилипла, будто не на ярмарку, а на погост меня везти хотят. И верно: не обмануло вещее. Остановились в Нижнем в нумерах. Дня два прошло, вижу — у отца деньжата завелись. Повел меня в ряды. «Выбирай, — велит, — одежку и обувку самую лучшую». А что я видела хорошего? Веб же принарядилась. Глянула в зеркало, и радостно стало: барышня, думаю, и только! «Погоди, еще не то будет! — пообещал отец. — Вот только сходим завтра в одно место…»

Анна, поникнув, замолкла, стала похожа на жалкую белую птицу, залетевшую в чужой угол от страха. Потом вдруг заторопилась, словно хотела скорее досказать до конца, сбросить тяжкую ношу, которую носила долгие годы.

— На другой день поутру повел меня отец в какую-то лавку. Приказчики зыркают нахально глазами то на меня, то на отца и ухмыляются. Меня стыд до пяток пробирает, но терплю, думаю, чай с отцом пришла, делом ему помочь. Выходит тут купец, здоровенный, чернобородый. Отец ему кланяется в пояс, а он кивнул на меня, спрашивает: «Твоя?» — «Наша-с, ваше степенство… Дочь, в девичестве пребывающая». — «Ну-ну…» — говорит купец и уводит отца куда-то. Осталась я одна, стою ни жива ни мертва. Отвернулась, в окно стала смотреть. А приказчики, точно жеребцы, ржут во все горло. Наконец вышли купец с отцом: Глаза у отца масляные. От мадеры, думаю, уладил, значит, дело. А купец говорит: «Добротный товар, почтеннейший, здесь не держим, так что милости просим в нумерок…» И называет гостиницу.

Идем мы домой к себе, отец все хихикает да руки потирает — рад чему-то до смерти. Важный — куда тебе! А как ударили к вечерне, взял извозчика, поехали в гостиницу. Вошла я и ахнула: никогда не думала, что бывает такое на свете. Музыка играет, цыгане поют, девки полуголые пляшут, купцы шлепают их по ляжкам — дым коромыслом. Оторопела я, а отец повертелся туда-сюда и шепчет: «Смотри, Анюта, исполняй все, что ни скажет тебе Потап Максимович. Это ба-альшой человек! Угодишь ему — заживем с тобой не так!» Хотела его спросить, что мне делать-то, но отец отмахнулся, постучал в какой-то нумер. Заходим. Стол накрыт, и чего только на нем нет! Налил купец отцу водки, а мне красного: пейте! А я и видеть-то вино не могла, не то что в рот взять: столько из-за него горя натерпелась! Но насели отец с купцом: пей и никаких! Что будешь делать? Наказывал отец исполнять все, что ни скажет Потап Максимович. Выпила я, и пошла голова кругом. Не знаю, когда и куда исчез отец — я граммофон слушала в углу. Но только он ушел и… погибла я… Кричала, отбивалась, иконку сорвала со стены, в ногах у купца валялась, молила пощадить мою жизнь молодую, жаловаться грозилась — ничто. «Жалуйся, — смеется купец, — у меня бумага от твоего родителя, хе-хе! Заплачено сполна, ассигнациями триста целковых, видишь?»

Как услыхала я про бумагу, так словно обезумела и чувств лишилась. До утра мучил меня он, одежду на клочки изодрал, потом новую кинул, дорогую, говорит: «Иди, красавица, с богом к родителю своему, а то заждался, поди…» И вытолкал за дверь. Пошла, как собака побитая. Не плакала, только тряслась. Как-то разом решила: куплю нож и зарежу поганого купчину и отца-мерзавца заодно. Сунулась на базар, а денег ни гроша. Потащилась не знаю куда, сама не своя, все во мне опрокинулось, рухнуло. Зачем жить дальше? Нет у меня никого, нет у меня ничего — враги одни кругом, и я меж них, испорченная. Не к кому мне голову приклонить, сиротина, одна дорога — в омут. И пошла к Волге. А на дороге народ толпится и городовой рядом. Поглядела — отец лежит. Черный весь, как земля, и пена на губах. Умер, говорят, от перепоя. Закричала я не своим голосом и побежала от него. Догнали, в участок повели на допрос. Потом документ дали, что сирота я несовершеннолетняя, и двадцать рублей под расписку — все, что осталось от трехсот. Да… Не вытерпел, видать, бог поругания, над несчастной, наказал злодея. Не знаю, где и зарыли его. Надумала я тогда искать купца — другого злодея-обидчика, но его и след простыл. Только и узнала, что самарский он. Сказала себе: я пропащая, но и ему житья не будет! Под землей найду, прославлю на весь свет, перед женой-детьми опозорю. И нашла. Только отомстить не отомстила: купец оказался вдовцом и вообще… Пригрозил мне: «Если посмеешь скандалить, скажу приставу Днепровскому, он тебя за-дрючит туда, куда Макар телят не гонял. Как смеешь ты заниматься непотребными делами без желтого билета?» Это я-то, пятнадцатилетняя девчонка!

Не вынесла я обиды, решила исполнить то, что в Нижнем задумала. Помню, праздник был престольный, народ самарский гуляет, а я иду по городу и слезы сами капают. Пришла на Волгу, разделась, крест сотворила и пошла к воде. А там барышни визжат, купаются в панталончиках цветных. Взглянула на них, и колени у меня подогнулись. Я погибаю, а они останутся жить, мутить воду ногами кривыми, солнцу радоваться, а мое тело на дне раки клешнями будут рвать… Жаль мне стало себя — сил нет! Вышла на берег, надела платье, поплелась куда глаза глядят.

Жить было негде и не на что. Пошла стирать по людям, тем и перебивалась. А когда уж очень на сердце накатывало, подкрадывалась ночью к дому купца и била камнями окна. Раз буянила, другой, а в третий вижу — навесил ирод ставни дубовые и псов лютых завел — не подойти. Не отомстила я ему…

Анна примолкла и застыла, глядя на серую рябь кисейной занавески. Евдоким дышал взволнованно, все жилы его были, как провода телеграфные в лютую стужу: дергались, натянутые до предела. Встал порывисто, сжал кулаки.

— Скажи, кто этот гад?

Анна качнула головой, уронила безнадежно:

— Убьешь его? Ну и что? Все они… Всех их надо… Придет время…

Прозрачная голубизна заливала чистую комнатку, подсинивала кружева на сорочке, брошенной на спинку стула. Темнота рассасывалась по углам. Необычайно волнующее чувство наполнило грудь Евдокима.. В нем слились и жалость, и радость облегчения, и едкий стыд за себя. Евдоким опустился на пол и прижался лицом и губами к Анниной руке — маленькой, нежной и сильной.

Глава четырнадцатая

Антип Князев мотался по Волге, снимал с причалов плавучие пристани и отправлял их в Самару. Навигация закончилась, капитан Барановский спешил собрать свое имущество в затон. Не только камские пароходы сверху, но и местные ходить перестали. Все вокруг застыло, никаких событий, вызывающих внимание, не случалось: над обреченной на голод землей повисло угрюмое молчание. Люди, ученые горьким опытом, привыкшие спокон веков не верить друг другу, таились в своих углах, перемалывали впустую тяжелыми жерновами мозгов беспокойные слухи о разгромах, грабежах. Но и слухи в последние дни стихли, словно время остановилось. То ли мужики бунтовать устали, то ли с новыми силами собирались… И все же, как часто бывает в предгрозье, чувствовались какая-то нервозность и страх перед неизвестными назревающими опасностями.

10 октября ночь выдалась безветренная, но мрачная. С вечера выпала жидкая пороша, но тут же стаяла, и берег почернел. Показалась луна, обросшая желтым цыплячьим пухом, — к непогоде и опять вскоре куда-то пропала, словно не захотела соседствовать с неприютной землей.

Поздно вечером кто-то постучал к Порфирию Солдатову. Павлина выглянула в темное окно и, как всегда, взвилась турманом:

— Иди… отворяй! Антихрист твой…

Вошел, приплясывая, Антип Князев, зазябший до синевы, поздоровался и стал торопливо скидывать с себя верхнюю одежду.

— Бр-р-р… Искупнулся не в пору… Переправы через Сок нет. Пришлось скидывать манатки… Шастал в темноте по дну… — бормотал он, стуча зубами.

— Откуда ты, Антипушка?

— Из Самары, вестимо…

— Храбе-ер… — протянула Павлина язвительно. Князев прилепился спиной и ладонями к теплой печи. Солдатовы следили за ним выжидательно. Явился, точно с потолка свалился, а в чем дело, не говорит, одно бормочет озабоченно:

— Не захворать бы не ко времени…

— Да что стряслось, Антип? — спросил Порфирий.

— Чайку бы, Павлина, а? Гришук-то не спит? Сгонял бы его за Лаврентием да за Николаем.

Вытянув жадно две здоровущие кружки обжигающего чая, Антип кое-как отошел, размяк. Нос маслянисто заблестел. В сенях застучали сапогами Щибраев и Земсков.

— Как на пожар прискакали… — пробурчала Павлина.

Сняли шапки, сели у порога на скамью. Угловатое костлявое лицо Щибраева было угрюмо. Земсков, сцепив пальцы, косил глазом на Антипа. Все понимали: собрал он их в такую пору неспроста. А тот, пряча блеск глаз под лохматыми бровями, вытер распаренное лицо, победоносно спросил:

— Ну, так слышали, братцы?

Мужики переглянулись.

— Скажешь — услышим…

— Началось, братцы!

— Что?

— Всеобщая Всероссийская забастовка! — поднял кверху палец Антип.

— Фью-ю!.. — присвистнул Земсков изумленно-радостно.

— А до наших палестин, как до той Маньчжурии… — поджал губы Порфирий.

— Узнаем, когда закончится… — поддержал Щибраев и нетерпеливо, кивнул Князеву: — Рассказывай, Антип.

— Начали позавчера московские железнодорожники. Их союз. А там пошло, перекинулось на всех. Поголовно захватило. В Самаре нынче — милые мои! — воскликнул Антип и дернул себя за бороду. — Наступает светлый день! Все заводы, фабрики стали, народища на улицах — тьма тем! Ходят толпами, магазины закрывают. Ни городовых, ни казаков, а солдаты гарнизонные тоже ходят с народом. Колокола звонят, как на пасху! В думу городскую на заседание народ хлынул, и как в котле закипело. Студент один, социал-демократ, встал за столом, где думцы сидели, открыл революционный митинг. Выбрали стачечный комитет, к народу воззвание приняли. Требования к правительству. А что по городу! Митинги везде, ораторы в открытую требуют политических прав, земли и свободы. «Почему, кричат, Россия бастует, а у нас в городе действуют правительственные учреждения? Если добром не подчинятся решениям стачечного комитета, мы их силком закроем!» И пошли — кто на телеграф, кто в банк, кто в губернский суд. У меня от радости поджилки задрожали. Пошел со всеми. Впереди — белая простыня, на простыне — призыв: «Бросай работу! Свобода или смерть!», позади — еще. Социал-демократы и эсеры вооружили дружинников, опасаются, как бы погрома в городе не случилось…

— А кто остановку дал России? — перебил Щибраев Антипа. — Партия какая?

— Того не слышал, Лавра.

— М-да… Значит, сам народ.

— Добрые вести принес ты, Антип, обмозговать их следует, — сказал Земсков.

— Вот и давайте решим: в волость ехать или к нам буянцев звать? Дебаркадер пустой на берегу стоит, — предложил Князев.

Посоветовавшись, решили пригласить буянцев на собрание к себе. Утром Земсков отправился верхом в Старый Буян.

* * *

О Всероссийской стачке Евдоким узнал от Надюши утром, когда вышел во двор умываться. Одевшись, тут же отправился на село повидать кого-нибудь из товарищей. На улице — небольшая толпа, похожая издали на стаю грачей. Спотыкаясь о подмерзшую, осклизлую сверху грязь, она нестройно двигалась в сторону базарной площади. Над черной толпой красным лоскутом полоскался флаг. На базарной площади тоже негусто курился люд, мелкими кучками сбивались женщины, судачили, взмахивали руками, и от их резких движений вороны, копавшиеся в конском навозе, вспархивали с недовольным громким карком. Толпа на улице задвигалась живее. По шинелям и картузам Евдоким узнал здоровенных учеников ремесленного училища с горы. Они орали хором что-то. Впереди шагал взъерошенный черный фельдшер Мошков, мотая широко длинными руками, словно дирижировал. Из дворов выглядывали озабоченные жители, перекидывались восклицаниями, вкрадчиво прислушивались к гомону. Опережая шествие, бежали ребята и тоже кричали. За ними толпой, как пыль за телегой, тянулись любопытные старухи. Уличное скопление шумным ручьем переливалось на площадь. Картузы, форменные фуражки, шинели ремесленников, малахаи мужиков, платки женщин смешались. Когда Евдоким приблизился к ним, в хмурое небо впились острыми стрелами крики:

— Заба-стов!.. Заба-стов!.. Лав-ки запи-рай!

Купцы, братья Образцовы — большеголовые дюжие кулачные бойцы, — ворчали хмуро:

— Однако беспорядки…

— Ни стражников, никого…

И на всякий случай опустили на окнах своего магазина рифленые железные шторы.

— Монопольку закрыва-ать! — взвился весело чей-то звонкий тенорок, и толпа повернулась, поплыла через улицу к казенной лавке. Евдоким полез в толпу в надежде увидеть кого-либо из своих. Мошкова решил не трогать, тот рвался в голове шествия вперед. На дверях волостного правления висел замок, у крыльца маячила круглая серая фигура урядника Бикиревича. С ним никто не здоровался, не заговаривал, как бывало, но он видел и запоминал все.

— Закрывать тулуповские заведения-я! — пропел все тот же тенорок, и толпа, озоруя, как показалось Евдокиму, закричала: «Ур-ра!»

«Шуты гороховые…» — подумал он и улыбнулся радостно. Ему нравилась вся эта мешанина, это движение. Они вызывали сверкающую мысль: «Свобода!».

— Мельницу Тулупова закрывать! — кричал неутомимо зычный тенорок.

— Она закрыта, дурашка… — услыхал Евдоким за спиной насмешливый голос, оглянулся и встретился взглядом с Силантием. — А-а! Сваток! — весело воскликнул тот, протягивая руку. На нем крытый сукном полушубок с каракулевым воротником, такая же шапка, добротные сапоги. Сдвинул шапку ухарски на ухо, подмигнул лукаво: — Заостряемся, а? — и показал глазами на Бикиревича: — Пугало-то прикусило язык…

Он подвинулся к Евдокиму вплотную, расширенные зрачки его яростно мерцали. Выдохнул в ухо, обдав запахом сдобы и «адской» настойки:

— А ружьишки-то в самый раз, а? К воцарению настоящего порядка?

— Думаете, это начало переворота? — спросил Евдоким.

— Уж как сумеют там… — показал Силантий куда-то. — Царя, вишь, загнали в угол, но царь еще себя покажет… Покажет!

«Союзничек…» — подумал Евдоким кисло, не в силах преодолеть в себе грязь воспоминаний. Ему все тяжелее становилось при встречах со сватом. И не потому только, что отталкивали любовные шашни его с сестрой Ариной: что-то противоречивое и странное в поведении Силантия заставляло Евдокима держаться настороже.

Посмотришь со стороны, послушаешь, что говорят о нем, соглашаешься: да, умен, настойчив, изворотлив. Иначе бы ему до гроба не выкарабкаться из нищих крестьян в зажиточные хозяева. Добрый? Сердечный? Да. Пришел весной солдат с войны японской, поранило его изрядно осколком шимозы: естество мужское потерял бедолага. В селе родном, в Черниговке, что за Кутулуком, проходу не было от насмешек — сбежал куда глаза глядят. А Силантий взял чужого человека сторожем и поставил ему избу! Безжалостный Силантий? Да! Донесли ему, что работники на мельнице стакнулись с мужиками буянскими, крупчатку воруют. Поймал, избил мельника до полусмерти, всех работников выгнал, а новому мельнику запретил брать на помол из родного села. Поджечь попытались озлобленные — поджигателя подстрелил сторож — «ни мужик, ни баба». Щедрый Силантий? А то как же! Принес недавно список старосте Казанскому, говорит: «Эти с голоду помрут. Дети малы. Объяви им, пусть за мукой приходят». И выдал каждому по два мешка. Примерный семьянин Силантий Тулупов. То все на селе знают: никогда не кутил, с бабами не возжался, знал одну жену покойную. И только Евдокиму известно другое.

Так, может, и за каждым делом его стоит другой, невидимый миру Силантий? На царя оружие покупает, а сам замышляет что-то… Нет, подальше от таких.

Евдоким оглянулся и увидел на дороге из Царевщины всадника на гнедом коньке. Узнал в нем Николая Земскова и торопливо попрощался со сватом. Учитель Писчиков тоже увидел Земскова, остановил его. Тот спешился и, держа гнедого за повод, приблизился к толпе молодежи, шествующей с Мошковым во главе. Развевался красный флаг, ремесленники ломающимися басами распевали какую-то озорную, должно быть, собственного сочинения песню.

Когда подошел Евдоким, Писчиков с плохо скрытой досадой сказал:

— Без нас обходятся…

Земсков вытер нахлестанные ветром глаза, хмыкнул согласно:

— Вот так и бывает: то атаманы без войска, то войско без атаманов…

…Вечером старобуянцы приехали в Царевщину. Земсков отвел их на дебаркадер. Поднялись, убрали за собой сходни, сошли в трюм. В отсеке, освещенном фонарями, их ждали. Евдоким окинул собрание беглым взглядом, увидел впереди незнакомого. Земсков шепнул, что это специалист по бомбам эсер Григорий Фролов. Поздоровавшись с хозяевами, гости расселись на бухтах канатов и молчали минуты две, закуривая и прислушиваясь к подвыванию свежего верховика в снастях. Гулкие удары волн в деревянный борт сотрясали старую посудину, и язычки пламени в фонарях пугливо вздрагивали. Фигуры людей расплывались в полумраке отсека. Поблескивали острые глаза Лаврентия Щибраева; скрестив руки на широкой груди и склонив набок голову, сидел спокойно Порфирий Солдатов; юркий Писчиков вертелся, протирал платком овалы своих очков; прислонившись спиной к шпангоуту, ухмылялся чему-то в усы красавец писарь Милохов; в оскаленных зубах Мошкова прыгала папироса. Тишину нарушил Щибраев.

— Братья-товарищи, дорогие гости! Отродясь такого не бывало, чтобы так единодушно народ российский поднялся за себя. А нас стачка застала врасплох. Нет у нас толком изложенной задачи мужицкой, нет и того, как ту задачу нам разрешить. Время пришло горячее, закипела в жилах людская кровь. Давайте думать сообща, как быть и что делать?

Товарищи шевельнулись как-то виновато. Когда раньше говорили, бывало, о далекой, неведомой Парижской коммуне, о разных революциях и восстаниях, то, со стороны глядя, казалось, все понимали: там-то коммунары верно поступили, там не догнули, там перегнули, а по-правильному делать следует такого. Ушедшее за край жизни виделось ясно, здесь же, в середине ее, собственные заботы представлялись гораздо более значительными и сложными. Блеснул новый яркий луч, и непривычные глаза зажмурились.

— Ну, так как же, мужики? — спросил Щибраев еще раз и посмотрел поочередно на всех. У Евдокима были кое-какие мысли, но он не решился высказаться первым: подумал, что они покажутся слишком мелкими, личными, несерьезными.

Вперед подался Мошков. Прочесал растопыренными пальцами обеих рук бороду, сказал сердито, коротко, твердо:

— Правительства не признавать и законов его людоедских не исполнять!

— Совершенно верно! — раздалось внятно из полумрака. И следом — другой голос:

— А чьи же?

Евдоким повернулся, увидел нахмуренные брови, напряженно мерцающие глаза.

— Чьи? — встрепенулся Щибраев, привстав, точно солдат перед атакой. — А те самые законы, которые установит сам народ. Учредительное собрание, выбранное народом, установит!

— Так его, Лавра, еще нет… — отозвался рассудительно Порфирий Солдатов, — собрания-то…

— Значит, надо управлять собой самим! Довольно клевали нас, поклюем теперь мы! Рычать будем! — восклицал, загораясь, Щибраев.

Собрание задвигалось. Пристань колыхали волны, палуба опускалась, под днищем хлюпала вода. Щибраев, волнуясь, торопливо бросал горячие слова, которые вынашивал долгими бессонными ночами, и гулкое эхо дебаркадера своим многократным повторением как бы вколачивало их убедительную силу в головы сидящих. И Евдоким видел, что лица людей светлели, как светлеет небо, откуда свежий ветер сдувает дымные тучи.

Крестьянам ничего не нужно было выдумывать: десятилетиями накапливались обиды, одолевала нищета, поборы, обман. Все это тяжелыми гирями висело у каждого на шее, отравляло ядом дни жизни, и не было от этой отравы никакого спасения. Лаврентий говорит: нет мужицкой задачи. Да, на бумаге нет, но у каждого в голове думка, как одолеть то, что стоит поперек жизни.

Заговорил маленький Ахматов:

— Родимся, живем мы, братцы-граждане, на земле дедовской исконной, а земли той сроду не видали. И если мы пойдем к народу с задачей без земли и воли…

— Многие ждут, что Дума скажет, — перебил Жидяев.

— Ду-ума! — воскликнул Щибраев. — Заберись на полати, укройся с головой зипуном и рассуждай со своей бабой о свободе, о земле — вот тебе и Дума… Скоро вот выборы старшины волостного: как, мужики, думаете?

— Опять выберем, как выбрали давеча в Ставропольском уезде гласных… — подал голос, ухмыляясь в пышные усы, Гаврила Милохов.

— А что там, в Ставрополе?

Милохов вынул бумажку, прочитал:

— А то там, что выбрано пятнадцать гласных, а из них двенадцать таких: Авраам Савкин, зять его Потап Власенков, шурин его Ульян Паршин, внучатый племянник его Максим Деркалов и вся остальная родня. Все уездное хозяйство оказалось в руках Савкина.

— А у нас в уезде разве не так? — спросил Антип Князев.

— Настало время пресечь это, — заговорил опять Щибраев, встряхивая головой. Согласованный гул единомышленников зашастал непривычно по глухому трюму, отскакивал от бортов, от палубы и возвращался к Щибраеву радостным благовестом, гласящим о рождении на русской реке неведомого, нового.

Когда Лаврентий закончил речь, встал Солдатов, откашлялся:

— Так и поставим в нашем законе. Перво-наперво правительства не признавать и не считаться с его законами.

— Защищать народную свободу силой оружия! — подхватил громко Земсков.

— Подчиняться только народному съезду!

— Разделить землю на началах уравнительного пользования…

— Обязательное начальное образование…

— Церковные дела!.. — сыпались возбужденные голоса. А крутые волжские волны, раскачивая пристань, как бы сбивали своими крепкими толчками слова разных людей в плотные ясные мысли.

Так бурной ночью на дне мрачного трюма плавучей волжской пристани родилась в России мужицкая конституция: «Временный закон по Старо-Буянскому народному самоуправлению».

А наутро, испуская глухой рев и шлепая плицами, буксирный пароход потащил дебаркадер в Самару. Сопровождать его до затона Князев поручил Евдокиму. В кармане пиджака тот вез проект «Временного закона», чтобы показать его членам Самарского комитета РСДРП.

Косой чичер хлестко бил в стены надстройки. Ветер дул на совесть, покрывал шероховатой сединой поручни, борта, распоры. Евдоким, укрывшись в каюте шкипера, поглядывал на левый мглистый берег, на чаек, видно, уже последних, что хохлились на пустынной палубе: хвосты их от порывов напористого ветра раздувались и выворачивались, как зонтики, наизнанку. В печке, потрескивая, горели сухие чурки.

Евдоким сидел на полу перед огнем и думал. Он все еще оставался под впечатлением вчерашних событий. Из черного трюма вышли буянцы на свет с глубокой верой в то, что пришло, наконец, время ставить на свой жизненный корабль новые, крепкие, чистые паруса, которые понесут его к светлому небосклону.

Буксир загудел почему-то часто и зычно. Евдоким подкинул дровишек в печку, вышел из каюты. Небо и река сливались, забрызганные серой пылью леденящего ситничка. Подвывало в снастях, черный дым клочьями срывался с трубы буксира и, раздерганный ветром, тут же бесследно исчезал. Берег окаймляла грязно-белая крученая лента пены, выше тянулись по-осеннему поредевшие обнаженные леса. Пониже Студеного оврага посреди глухой заводи, точно на черном стекле, быстро кружились красные листья осины.

«А ведь если придерживаться теории, то начинать следует не так и не с того, с чего начинали буянцы», — раздумывал Евдоким. И тем не менее, их азартная вера в торжество мужицкой правды увлекла его и все сильнее притягивала своей смелостью и новизной.

Евдоким вернулся в каюту. Пароход натужно пыхтел, да потрескивали не то дрова в печурке, не то сам старик дебаркадер. Волга была пустынна, лишь вдали, видать, к Рождествено, правила одинокая лодка. Евдоким позавидовал смелости неведомого волгаря, пустившегося в плаванье в такой ветер. Не так ли плыл десять лет назад молодой Ульянов с товарищами своими в Царевщину? Впрочем, буря тогда, как рассказывали, была куда сильнее. Отрадно сознавать, что не переводятся на Руси храбрые люди.

Буксир тащился недалеко от берега, а обгоняя его, почти у самой воды, летела стая полуслепой от ненастья свиязи. Упрямые птицы, они нравились Евдокиму, в их поведении, казалось, было много разумного, достойного подражания.

Евдоким отгонял от себя со смутной тревогой мысль, что за пределами Буяна существует огромная враждебная империя с ее дикостью и мраком. «Опыт человеческий утверждает: кто хочет научиться плавать, тот никогда не должен плавать с бычьими пузырями… — говорил себе Евдоким. — Великая сила примера заставит по-новому циркулировать кровь деревни».

Гремучее, беспокойное время…

Оно заставляло Евдокима внимательнее присматриваться к политическим событиям и переводить их на язык обыденной жизни. Его тревожило, что затеянное буянцами может остаться в неизвестности.

«Тьма не любит света. Виноватый боится гласности. Царю чуждо горе народное. Потому в России и нет свободы печати, как в Швейцарии, где Ленин издает свои книги для русского народа, обличает в них несправедливость жизни. Без свободы печати народы останутся навеки рабами власть имущих».

Так думал Евдоким, беспокоясь о судьбе задумки своих земляков.

* * *

Подождав, пока каптер пересчитает имущество плавучей пристани, и получив от него расписку, Евдоким отправился в город. В затоне ему сказали, что стачечный комитет и представители рабочих союзов помещаются в Пушкинском народном доме на Москательной улице. Поднялся по Алексеевскому спуску, пересек Дворянскую, и запахи жареного щекотнули ноздри. Евдоким глотнул голодную слюну, свернул налево, в «Кафедралку» — пивную, куда качали пиво по трубопроводу прямо с завода фон Вакано.

Через огромные зеркальные стекла с улицы было видно пестрое сборище. Евдоким вошел, и его оглушило стуком барабана, переливами «саратовки». Трое молодцов в углу, сбросив пиджаки и взвизгивая, деловито отплясывали что-то задорное. Зал, повитый дымным туманом, казалось, был вымощен головами, стаканами, разноцветными бутылками, залит разноголосьем песен, смеха, криков. Чувствовалось, что сюда приходят не столько выпить, сколько услышать нечто новое или сказать свое. В этой метелице звуков, запахов, пестроты, многократно отраженной в зеркалах, сновали половые с мокрыми от пота лбами, в фартуках из зеленого сукна, умудряясь держать в руках зараз по десять кружек пива.

Евдоким пристроился за столиком, где уже сидело четверо. Принесли закуски, кружку пива. В это время раздались громкие крики — в зал входила молодая женщина. Все посмотрели на нее и как-то покачнулись. Наступила тишина. Женщина двигалась по залу уверенной волнистой походкой, встряхивая копной густых черных волос, расталкивая бедрами толпившуюся в проходе публику. Глаза у нее были тоже черные и очень большие. Издали она казалась цыганкой, но вблизи больше походила на молодую еврейку или, быть может, персиянку, если такие водились в Самаре. Губы ярко накрашены, а талия настолько тонка, что Евдокиму даже не поверилось. «Где же я ее видел?» — напряг он память и не вспомнил. И все-таки осталось убеждение, будто видит ее не впервые. Она была красива не по-здешнему: пугающе и неотразимо. Постояла несколько секунд в середине, оглядывая нагловато-наивным взглядом зал. За столом, по соседству с Евдокимом, что-то глухо грякнуло. Высокий широкоплечий мужчина с воловьими глазами, словно приклеенными к багровому лицу со вздутыми желваками, стоял подбоченясь, а у ног его валялись двое сотрапезников, которых он только что вышвырнул из-за стола. Вслед за ними он смахнул на пол и всю посуду, освобождая место для появившейся необыкновенной гостьи. Облизнул толстые губы, крикнул: «Сипавка!» и пошел ей навстречу. Но она, не взглянув, проплыла мимо. Теперь и волоокий показался Евдокиму знакомым. Проводив бешеным взглядом Сипавку, он сжал кулаки и сунул их в карманы. А она подошла к столу по ту сторону прохода, где какая-то шумная компания предложила ей место, задрала до пояса пышную юбку, под которой ничего больше не было, и уселась на стул. «Кафедралка», видавшая, должно быть, уже не раз этот номер, взвыла от восторга. Через несколько минут Сипавка уже бушевала, ссорилась с какой-то товаркой, а потом — с одетым франтовато молодым человеком, огрызалась и нападала. Евдокиму слышно было, как она клялась, что приезжавший в Самару художник Илья Репин одну ее, Сипавку, приглашал за большие деньги как модель для рисования.

— Чать, врешь, Сипавка, Репин-то крючников рисовал на Волге, — подзадоривали ее. Взъяренная Сипавка что-то крикнула, вскочила на стул и тут же принялась расстегивать на себе одежду, желая, должно быть, раз и навсегда доказать, что только ее тело достойно быть нарисованным красками…

С трудом ее успокоили, заставили петь. Не церемонясь, она махнула рукой, и тут же подкатился к ней некто с гитарой, забряцал. Сипавка улыбнулась завсегдатаям «Кафедралки» и запела великолепным голосом частушки. Триумф был полный. Грохотали стулья, стучали по столам кружки, с другого конца зала по-бычьи ревели:

— Сипавка, нашую-ю-ю!..

Враз стало тихо, все примолкли, и зазвучал рыдающий голос певицы.

Уж вечер вечереет, Чеснок идет домой,

А запанские парни кричат: Чеснок, постой!

Два парня подскочили и сбили его с ног.

Два острые кинжала вонзились в левый бок.

Евдоким вздрогнул и невольно оглянулся. С предельной отчетливостью вспомнилось Первое мая, Муза, Анна, больница, старик Герасим, дикие похороны Чеснока… Вот откуда запомнились лица Сипавки и того, волоокого. Евдоким покосился на него с опаской, бросил недопитую кружку и шмыгнул на улицу, не дожидаясь, чтобы и ему «два острые кинжала вонзились в левый бок…»

Сейчас Анну дома не застать, в этом он был уверен и все же очутился возле ее дома. Увидел замок, сунул в скважину записку и пошел в народный дом — «народку», как называли его самарцы. Народка кишела людьми. Евдоким плутал коридорами, переходами, пока не наткнулся на Шуру Кузнецова.

— Здоров, буян! — потряс тот ему руку.

— За что ты меня так? — спросил Евдоким.

— Да вы все там буяны… — усмехнулся Кузнецов. — У меня к тебе дело. Поедешь со мной в Уфу?

— В Уфу? А что мне в ней делать?

— Видишь ли, я и сам в толк не возьму, но Сашка Трагик считает, что съездить тебе не мешает. Работа, думаю, найдется.

— Это что ж, решение комитета?

— М-м… Считай, что да…

— Тогда поеду, — согласился Евдоким, обрадовавшись, что Коростелев не забывает о нем, доверяет и старается приобщить к практической работе организации. Радостно было и оттого, что в его жизни есть Сашка и этот Шура, а главное Анна — люди, которым он нужен и которые нужны ему. Это они помогли избавиться от жуткого одиночества, наставили на верную дорогу.

Глава пятнадцатая

За окнами кружилась бесцветная осенняя земля. Тучи, похожие на грязные вычески шерсти, путались в телеграфных проводах. Бастующая Самаро-Златоустовская железная дорога словно вымерла, лишь один состав из трех классных и трех товарных вагонов, лихо посвистывая, бежал на восток. Это был спецпоезд потребительского кооператива для снабжения продовольствием и товарами служащих станций: стачка стачкой, а есть-пить людям надо. В одном вагоне кроме Кузнецова и Евдокима ехало еще шесть делегатов-железнодорожников, поездная прислуга и сопровождающие рабочие. В купе курили, шумно спорили, жевали. Быстрый говорок Кузнецова то и дело перекрывал стук колес и гул голосов.

— Слышали, чего князь Хилков-то отчубучил? — спрашивал он, смеясь глазами.

— Какой Хилков? Министр наш, что ли?

— А то кто ж! Говорят, на перекладных добирался из Питера в белокаменную и сам сел на паровоз.

— Что остается министру, ежели все колеса в России встали!

— Приперло, значит, коль сам за регулятор взялся.

— Гляди-ко, князь, а умеет… — сказал Евдоким удивленно.

— В Америке учился, да толку от его умения — грош. Рабочие посмеялись: чудак, мол, барин, и только.

— Надо полагать, наш машинист не хуже князя умеет?

— Надо полагать…

Если делегаты-железнодорожники ехали по своим, сугубо стачечным делам, то Кузнецов имел еще особое задание Самарского комитета. Дело в том, что именно во время Всероссийской стачки стало ясно, что представляет собой союз железнодорожников. Поэтому выискивались разные способы и пути, чтобы вырвать «низших» служащих и рабочих из-под влияния вождей союза, которые общеполитические требования относили на последнее место. Самарский комитет РСДРП открыто вступил в борьбу за пролетарский профессиональный железнодорожный союз, но рабочие на линии не знали этого. Задачей Кузнецова было связаться с уфимской организацией, чтобы местные большевики прибрали к рукам мелкобуржуазную верхушку союза, которая ни в какую не принимала политическую программу РСДРП.

В купе затеяли спор, начатый еще во время весенней забастовки.

— Частная борьба за восьмичасовой рабочий день на отдельных предприятиях — чепуха! — доказывал Кузнецов. — Подобной пустой возней пролетариат лишь растрачивает свои силы, а они нужны для всенародной войны с царизмом. Свалим самодержавие — и все экономические требования народа будут удовлетворены.

Кузнецову возражали делегаты-железнодорожники:

— Если мы отступимся от своей программы, — враги воспрянут духом.

Интеллигентный представитель союза — румянощекий чиновник, поглаживая колени, сказал раздумчиво:

— С этим восьмичасовым днем еще много хлопот впереди. Боюсь, как бы рабочие сами от него не отказались. Заработок-то упадет?..

«Рабочий день, повышение жалованья, страхование… О земле — ничего», — подумал Евдоким с неприязнью и вышел в коридор. — А ведь и на самом деле может так быть: удовлетворит правительство интересы этих делегатов, и они забудут про Учредительное собрание и про демократическую республику. Нет, как ни говори, а наши мужики буянские глубже видят и понимают что к чему. Возьмут власть — значит, все возьмут».

Евдоким стоял у окна, глядел на хлопья пара, отброшенные ветром до середины полосы отчуждения, на мелькающие снизки грачей меж столбами, на полоски нив, кажущихся издали кусками ржавого железа.

«Нет, — думал он, — я не остановлюсь на полпути. Если революция не дает мне земли — я сам ее возьму. Сметем всех, кто помешает. И тогда»… — Евдоким усмехнулся мечтательно. Позавчера Аннушка посмотрела на него глубокими потемневшими глазами, затуманилась думой, видно, старалась сказать свое, тайное, особыми словами, но не смогла, прошептала только, припав головой к его плечу: «Понесла я от тебя, Доня… Сын, будет, чую…» Вот оно как! Неужто на самом деле сын Евдокима Шершнева родится гражданином свободной России? Верилось и не верилось.

Из кармана куртки торчала бумажка. Евдоким развернул ее. Это листовка, которые раздавали в городе перед отъездом. «Вставай, народ рабочий!» — называлась она. В ней писалось о расстреле демонстрации 13 октября возле почтамта.

«Революционный пролетариат Самары обращается ко всем рабочим России с призывом вооружаться и восставать за свою рабочую волю».

В листовке слово и к крестьянам:

«Идите с нами, рабочими, отвергайте Государственную думу! Несите силы, деньги, оружие для восстания!»

А в конце оригинальная приписка, похожих на которую никогда раньше не встречалось.

«Так говорю я вам, товарищи, именем Самарского пролетариата. Все, к чему зову, — решено на многотысячных собраниях». И подпись: «Председатель собрания революционной Самары, член РСДРП».

— Шура! — позвал Евдоким Кузнецова и, когда тот вышел в коридор, спросил, показав листовку:

— Это кто же такой — председатель революционной Самары?

Кузнецов поморщился.

— Да «Варенька», будь он неладен… Чертов авантюрист… Издал без санкции комитета от своего имени. Двадцать тысяч! Вот и расхлебывай теперь…

— Он не рабочий?

— Студент бывший. Застрял в городе и в момент стал трибуном. Любимый оратор на всех митингах. Самообладание у него — что надо! Никогда не теряется — тут надо отдать ему должное. А нашим медноголовым мещанам обязательно божок нужен. Побегут скорей за популярным оратором, чем за партией. Я уверен: этот «Варенька» — скрытый поклонник учения о первенствующей роли личности в истории, в наполеончики метит… Ну, мы еще займемся этим «трибуном».

Кузнецов откровенно осуждал «Вареньку», а Евдоким помалкивал. Как бы Шура ни крестил таких людей, — они нравились Евдокиму своей независимостью и отвагой. А что? Свобода так свобода!

Поезд приближался к станции Довлеканово. Делегатов еще в Самаре предупредили, что на линии неспокойно: в Кротовке скопились пассажирские поезда, пассажиры выхлестали в буфете вино, а сам буфет разгромили. На станции Толкай разогнали стрельбой охрану и служащих побили. Саму Уфу тоже лихорадит черносотенный террор. Однако поезд пока что двигался без препятствий. Прошел и Довлеканово, не подозревая, что начальник станции, до стачки бешено наживавшийся на погрузках зерна, послал по линии устрашающую телеграмму:

«Поезд анархистов-головорезов, вооруженных до зубов, направляется в Уфу, чтоб захватить город и разоружить гарнизон».

Утром, когда состав миновал мост через Белую и до Уфы оставалось версты три, ход поезда резко застопорился.

Евдокима швырнуло вперед, он выругался, потирая ушибленное место.

— Чертов машинист! Пьяный он, что ли…

— Может, тебе князя Хилкова подать?.. — подковырнул его Кузнецов и выглянул в окно. Паровоз шипел, окутавшись паром, поезд едва полз, а к нему бежали шеренгами солдаты с винтовками наперевес.

Вдруг раздался взрыв, за ним еще, еще. Лязгнули буфера, поезд дернулся и встал. Наступавшее войско вмиг повалилось на землю, залегло.

— Кто-то бросил бомбы!

— Товарищи, пр-ровокация!

Делегаты выхватили револьверы.

— Не стрелять! — раздались встревоженные голоса. — Здесь какое-то недоразумение!..

Солдаты лежали вдоль полотна, рабочие толпились в дверях вагонов, и никто ничего не понимал.

Из поезда выскочил румянощекий чиновник из союза железнодорожников, подался к офицеру, маячившему в отдалении. Офицер ответил, что у него приказ не пропускать состав в город, и пригрозил:

— Если бомбометчики посмеют бросать бомбы еще, я атакую поезд.

Делегаты только руками развели. Но вот на полотне показались, жандармы. Начальник объяснил пехотному офицеру, что он, ротмистр, приказал положить на рельсы петарды, но не успел предупредить солдат. Колея впереди разобрана.

Посматривая подозрительно на делегатов, жандармский начальник приказал своим обыскать вагоны. Те — рады стараться — пошли шарить по всем вагонам, совали руки в мешки с мукой — искали динамит, вскрывали ящики с мылом — нет ли пулеметов. Все облазали, обнюхали — тщетно. Пришлось свинчивать рельсы и пропускать поезд в Уфу. Там загнали его в дальний тупик, и охрана разошлась.

Делегаты посовещались и, разбившись на три группы, пошли в депо искать членов станционного комитета.

Кузнецов с Евдокимом отправились в мастерские, где надеялись встретить пикет забастовщиков, но вместо деповских рабочих у ворот стоял солдат-киргиз.

— Нэлза! — закричал он. — Стой, ухады!

— Ты чего шумишь, бабай? Нам нужно кого-нибудь из стачечного комитета, — сказал Евдоким как можно дружелюбней.

— Никаких стачка, ухады!

— Ну его, пойдем в город, — сказал Кузнецов, — у меня есть адресок…

Вышли на перрон, там пассажиров — видимо-невидимо: снуют из конца в конец, поругивают забастовщиков и царя, и чугунку, и всех вместе. Направо и налево уходила колея, теряясь в туманной мгле. Грязное небо опустилось чуть ли не до громоотвода водокачки, испуская на косогоры какую-то слизь. Железная дорога напоминала гигантские часы, у которых оборвалась гиря. Внутри все вроде исправно, колеса и шестеренки на месте, а механизм бездействует: не стало силы, которая дает ход.

Подошли делегаты из другой группы, сообщили, что на горке за вокзалом в народном доме скоро начнется собрание рабочих.

— Сделаем вот как, — решил Кузнецов. — Чтобы время не терять, я пойду по адреску, а ты отправляйся на это самое собрание и разведай, откуда дует и куда клонит… Если наши умники, — показал он в сторону делегатов, — начнут отстаивать свои шкурные делишки, вставай и гвозди их во всю ивановскую! Не церемонься. А я вернусь и помогу тебе. Понял?

— Попробую…

Зал собрания оказался оцеплен солдатами. Рабочие входили с оглядкой, нехотя. Какое уж собрание, если за спиной торчат штыки!

С первых же минут разговор пошел вяло, уфимцы бормотали что-то о гражданских правах, об экономических нуждах. Чувствовалось: люди запуганы солдатами, доносчиками, черносотенцами. Да, это не самарская «народка» с горячо заинтересованной публикой, с хлесткими спорами, с резкими нападками на неприятелей. Евдокиму здесь, собственно, некого было гвоздить. Его даже зло взяло, что боевой заряд, который он приготовил, зря пропадает. Задорное настроение падало, желание выступить — тоже.

Вдруг за окном послышался шум, замелькали ноги бегущих людей.

Собрание скорчилось в предчувствии беды. И тут же оползнем черной пыли проплыло зверино-устрашающее — «Погро-о-о!..»

Евдоким беззвучно чертыхнулся, услужливая память мигом подкинула недавнее: кабак Тихоногова… хозяин, сующий ножи в руки пьяных громил… вопли: «Бей антиллигентов и забастовщиков!» Евдоким дотронулся до пояса, где под курткой торчала рукоятка смит-и-вессона. Зал взлохматился. Затрещали стулья, люди повскакали. В распахнутую дверь ворвалась какая-то орущая ватага. Впереди, подпрыгивая, неслась шустрая бабенка с шляпкой в руке. Остановилась в середине онемевшего собрания, подбросила вверх, как мяч, шляпку, крикнула с истерическим восторгом:

— Царь дал манифест! Царь дал манифест! Царь дал конституцию!

Вбежавшие за ней подхватили:

— Солдаты, бросьте ваши ружья!

— Отвинтите штыки! Объявлена свобода!

— Телеграмма с высочайшим манифестом!

По угрюмым, испуганным рядам железнодорожников прошелестел недоверчивый шепоток. Затем — словно вышибли какие-то подпорки — рассыпался громче, погустел. Недоверие еще звучало в нем, но уже не столь определенно: вера в истину и силу царского слова ломала кору сомнений. Брызнули искры в глазах людей, руки взметнулись вверх, сплелись взволнованно. «Победа!» — многоголосо выхлестнулось на улицу и покатилось под гору, тая в черных зигзагах переулков.

— Манифестация-я!.. — зычно трубил кто-то, раздирая себе горло. Люди повалили к выходу, колыхаясь, как взмученный ураганом лес. В дверях давка.

— Манифестация-я! — остервенело орал «патриот», вращая белками. Клочья толпы рассыпались по улицам. Евдокима затолкали, завертели. Бормоча ругательства, выбрался наружу, встал в сторонке дожидаться Кузнецова. Над головой толпы по серому небу — трепещущий лоскут кумача, гул голосов. «Неужели победа?» — жмурился Евдоким, глядя на сутолоку. Кто-то хлопнул его по плечу. Обернулся — Кузнецов. Глаза — щелки, усы топорщатся, как стерня по суглинку. Мотнул головой, процедил сквозь зубы:

— А Николашка-то струхнул не на шутку! Карамболем сыграл… Конституцию сообразил…

— Видишь, что творится? — показал Евдоким кругом.

— Понесло дураков! Чего беснуются-то? Нюхом чую — липа все это. Пойдем к газетчикам, раздобудем манифест.

У вокзала их перехватил румянощекий чиновник из железнодорожного союза, предупредил, что ночью их вагоны прицепят к пассажирскому составу и отправят в Самару — больше делать им здесь нечего. Кузнецов кисло усмехнулся.

— Что, лаяли, пока не хапнули кость? Теперь снова на цепь?

Чиновник, не удостоив его ответом, важно удалился. Кузнецов плюнул вслед, загнал руки в карманы. Лицо стало озабоченным.

— Ты вот что, Шершнев, валяй-ка с этими в Самару. Найдешь Сашу Трагика, пусть передаст в комитет: я остался в Уфе — тут дел невпроворот. Вот слушай…

И Кузнецов принялся выкладывать то, что понял из разговора на конспиративной квартире. Дела в Уфе не ахти. Комитет явно тушуется перед профсоюзными волками, которые по своим взглядам «ушли недалеко от нашего бобика» — указал Кузнецов в сторону, куда скрылся румянощекий. Если за них не взяться сейчас же, то не исключена возможность, что забастовка на этом участке дороги сойдет на нет. Союзы кишат доносчиками, боевые дружины малочисленны, для черной сотни — раздолье. Между тем на станции Уфа введен восьмичасовой рабочий день и еще практикуется «бойкот на работу». Иначе говоря, тянут волынку: то, что можно сделать за час, мусолят полсмены. Это очень важный момент, свидетельствующий о тесной спайке рабочих.

— В общем, передашь, что я побуду тут с неделю, а может, и больше, а там посмотрим, — напутствовал Кузнецов своего напарника, прощаясь. Они расстались, а утром поезд, в котором ехал Евдоким, пробежал половину пути до Самары. Евдоким в третий раз уже брался за газету с манифестом, выискивал в нем хоть намек на то, что интересовало его больше всего, но так ничего и не нашел: все было туманно, расплывчато, неопределенно, обо всем можно толковать так и этак, реформ ждать сегодня, а может, и через годы. Так постепенно среди обломков мыслей и сомнений, среди восторженной галиматьи и холодной подозрительности прорезалось колючее слово: «обман».

В газете крупным шрифтом было набрано:

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

Божьей милостью,

Мы, Николай Вторый, император и самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная — Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев надлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, Мы для успешного выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер признали необходимым объединить деятельность высшего Правительства.

На обязанность Правительства возлагаем Мы исполнение непреклонной Нашей воли.

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний, союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, представив, засим, дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку и

3. Установить, как незыблемое право, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле…

Дан в Петергофе в 17-й день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«Н и к о л а й»

«Что это за «вновь установленный законодательный порядок?» Как это «привлекать в Думу по мере возможности»? Чем обеспечить неприкосновенность личности?» — в который уж раз спрашивал себя Евдоким. Из головы его не выходило тайное собрание на дебаркадере неделю назад, «Временный Закон по Старо-Буянскому самоуправлению», в котором было все, что нужно для жизни народа. И вот царский манифест — куцый и непонятный. Евдокиму не хотелось ни с кем разговаривать, он не прислушивался, о чем толкуют его спутники, ударяя себя азартно кулаками в грудь. Что они знают? Кто знает, куда повернет теперь стрелка компаса революции? Манифест неясен, но, возможно, выйдет ему толкование? А если нет? Значит, обман? Неужели кучка придворных чиновников столь беспардонно, нагло и просто обставляет многомиллионный российский народ? Словно детям малым показали привлекательную цацку и дети успокоятся. Но эта цацка — айсберг страшный! Маленькая ледышка радужно играет под солнцем на поверхности океана: все любуются ею, и никто не подозревает, какую опасную подлость таит она под водой.

* * *

На банкете, устроенном городской думой в день обнародования высочайшего манифеста, присутствовало много духовенства, губернских чиновников и купцов. В большой зал купеческого собрания набилось человек двести. Перед самым началом явился вице-губернатор Кондоиди со свитой. Во главе длинного стола слева сидели тузы: Шихобалов, Аржанов, Челышев, Лебедев, подальше от них к краю — их степенства более мелкого калибра в поддевках и сапогах, торгаши, барышники, купчишки из тех, что торгуют на базарах, держат кабаки и заезжие дворы. Среди них, словно обмазанное тиной, бородатое лицо Кикина. Он не спускал раскосых татарских глаз с вице-губернатора и нашептывал что-то хозяину скобяной лавки Софрону Щеглову. Тот кивал согласно крупной головой с густым чубом, расчесанным благообразно на пробор.

Первую речь держал Кондоиди. Говорил веско, убежденно. Складки на его лице, подпираемые снизу жестким воротником мундира, двигались вверх-вниз, и седоватые, усы с пышными подусниками грозно шевелились.

— …И что же мы видим? — спрашивал он. — Когда нам дарован манифест о гражданских свободах, враги русского народа… студенты… забастовщики… выходят из подполья… жиды-анархисты… — то затихало, то наплывало отрывочно на дальний конец стола, где восседали Кикин и компания. Их степенства ели глазами губернское начальство, утвердительно качали густо напомаженными головами, пыхтели, распираемые несметным количеством поглощенной мадеры.

— Революционеришки, подбивающие рабочих и крестьян… — долбил свое Кондоиди. — Недовольство и беспорядки… благословенный государь… великие вольности народу. Православное христианство не допустит! Японские деньги… смуты… можно ли терпеть такую измену? Если кто захворал горячкой, надо ему пустить кровь, очистить жилы!

Кондоиди не обращал внимания на то, что сидящие за правым столом гласные городской думы, члены только что созданного либералами комитета общественной безопасности, пришли в движение, переглядывались возмущенно, пораженные провокационной речью вице-губернатора. Официальное лицо возбуждает темные низменные страсти, раскачивает стихию, толкает ее на деяния, несовместимые с христианской моралью и законами цивилизованного мира. Открыто призывает к погрому.

Зато левый стол торжествовал, поглядывал с превосходством на либералов: ага, мол, знай наших! Кондоиди своей речью показал, что свобода дарована им для борьбы с бунтовщиками, борьбы всеми средствами.

Торжественные речи закончились, вдоль столов завихлял полупьяный пестрый галдеж, то свиваясь в общий клубок, то расчленяясь на отдельные голоса. В душном синеватом воздухе зала, точно в грохотах, катались реплики, возгласы, слова.

— Эка новость! У Саввы Морозова, миллионщика, бриллиант в галстуке с… с твой кулак! А он, подлец, жида-революционера во дворце своем от полиции прятал, вот те и совесть!

— …Вхожу, а она лежит как мать родила, и телосложение мерцает…

— …А я говорю: злодей! Злодеи — и баста! — громыхал по столу кулачком плюгавый человечек в высоком крахмальном воротнике. А сбоку, катая хлебные шарики, мечтательно, с маслом в глазах:

— Этакая мышка — нюх-нюх! Как перчатка надутая…

Через стол говорили о драке в трактире Симанцова, о фальшивых купонах, а там опять о женщинах и опять что-то пакостное. Какой-то господин, задыхаясь от распиравших его верноподданнических чувств, взвывал патетически, указуя на стол вице-губернатора:

— Вот он — поистине торжественный исторический момент! Граждане! Вы вспомните его с воодушевлением, когда станете ветхими дедами и будете рассказывать внукам своим, как была дарована свобода. Мы же воздадим должное его превосходительству вице-губернатору… Благороднейшему человеку… Вы видите наяву единение власти и народа! Вы видите союз, который создаст…

И тут зал поднялся и запел, а точнее — заревел «Боже, царя храни». Банкет закончился, но и потом их степенства долго еще не расходились, в кулуарах продолжались бурные словопрения.

Крепко подвыпивший Кикин разглагольствовал, взмахивая тяжелыми руками.

— Это забастовщики, революционеры вырвали у государя манифест! Откололи камень от самодержавного трона!

— Граф Витте опутал государя императора! Япошкам продался за миллион, заключил мир в угоду врагам, когда государь собрал несметную силу воинства русского.

— Правительство бросило монарха на растерзание врагам!

— Есть и на мошенников управа! Царь один не может защититься, а мы зачем? Свобода так свобода!

Либеральные члены Комитета общественной безопасности, наслушавшись подобных речей, возмущенные и напуганные выступлением вице-губернатора, убежали на экстренное совещание к присяжному поверенному Бострому. И вечером того же дня в Петербург отбыла специальная делегация к Председателю Совета Министров графу Витте. Члены комитета постановили: в Самаре не должно быть места ужасным погромам с разрушениями и человеческими жертвами, подобных тем, которые произошли во многих городах России. Делегации вменялось изложить новому главе правительства всю пагубность вредной для общества деятельности вице-губернатора Кондоиди и требовать немедленного отстранения и удаления его из Самары.

Потап Кикин, Софрон Щеглов и еще несколько человек из их компании уходили последними. На улице купцов остановил оборванный чумазый галах с каким-то выветренным лицом и синим птичьим носом. Он снял с головы остатки картуза, подобострастно поклонился и, выпячивая бескровные губы, хриплым от пьянства голосом изрек:

— Честной компании!..

На него не взглянули, прошли мимо. Но галах догнал, засеменил сбоку и, все так же заискивающе кланяясь, стал клянчить:

— Ваши степенства, поспособствуйте на стакашек… Ей-право, вот тут горит… — стучал он себя сухим грязным кулаком по впалой груди.

— Иди, иди… — отмахнулся от него Кикин. — Бог подаст…

— Господа честные, ваши степенства, я ведь по совести! За здравие и благоденствие государя императора желаю, потому его светлейший патрет стюденты ножиком чик-чик…

Купцы остановились, изумленно и недоверчиво уставились на востроносого галаха.

— Ей-бо, не вру! Тамотка, в женской гимназии… — показал он себе за спину.

— Ты что брешешь, золотая рота! — гаркнул грозно Кикин.

— Истинный бог, не вру, Потап Максимыч. Надругательство как есть, значитца, над священной особой… Измывались ужо, измывались! Начисто порезали царя-батюшку… — жалостливо захныкал пропойца, догадываясь, что попал в самую точку.

— Ах, каторжные! — ахнул кто-то.

Рыжее лицо Кикина побагровело, глаза стали, как щелки, и в них острые точки.

— Что ж это такое? — глухо вопросил он.

— Не допустим! — зарычал Щеглов.

— Братие, скликайте честной народ! За мной! — издал клич Кикин, свирепо играя мускулами лица.

Разъяренная компания вскочила в извозчичьи пролетки, понеслась во всю прыть на окраину, в пивную Тихоногова.

В помещении густо накурено, спиртной дух смешался с запахом солода, дурманит без хмеля. За столами — испитые лица со втянутыми щеками и молодые безусые. Лихо взбитые чубы, всклокоченные, прилизанные гладко с помадой. Все сборище затихло, уставилось на дородных бородачей, ввалившихся в пивную. Один из них, хмуря брови над поблескивающими раскосыми глазами, вскричал запальчиво:

— Православные, постоим за веру и царя, не дадим на поругание помазанника божия! Бей гимназистов-интеллигентов! Ведро водки ставлю!

Полумрак взбурлил. Замельтешили кулаки, оскалились рты, в глазах замерцала алчная злоба. Исчезнувший на короткое время хозяин вернулся с портретом царя в золоченой раме. Его подхватили и — на улицу. В сторону Узенького и Песочного переулков помчались посыльные сзывать своих. Не минуло и получаса, как ватага сотни в полторы с портретом царя в голове двинулась впритруску к женской гимназии. На белом полотнище над головами выведено черным:

«У нас есть царь! У нас есть бог! У нас есть родина!»

Обыватели, словно чувствуя приближение враждебной силы, поспешно закрывали ставни, запирали ворота. Встречные на улицах при виде такого скопища шарахались в испуге. Со стороны оно могло сойти за татарские похороны, если бы люди не размахивали обрывками цепей и не орали «Боже, царя храни». Ревущая толпа ворвалась в ограду гимназии, закричала остервенело:

— Бе-е-ей!

Из окон с частым звоном посыпались стекла. В чьих-то руках оказался лом.

Гак! Гак! — принялись высаживать массивную парадную дверь.

Бах! Бах! — полетели пули в окна третьего этажа. Внизу — развороченная мостовая, из нее с лихой руганью выковыривают булыжники, бросают за ограду метателям. От ближних домов волокли уже пожарную лестницу, готовился штурм. По ту сторону улицы, точно горсть подсолнуховой шелухи, рассыпались зеваки. Крикливые мальчишки с голодными глазами выметнулись из-за угла. Все что-то кричали, швыряли вверх шапки, хищно свистели, готовые броситься в свалку, чтобы доказать себе, что и они не трусы. Но никто почему-то не решался, только перекатывались по панели сюда-туда грязным клубком.

В этот час невдалеке проходила полурота Березинского полка. Увидав погром, молодой офицер остановил строй, побежал к гимназии, схватил за шиворот галаха с птичьим носом, ковырявшего усердно булыжник.

— Вы что делаете?

— Гимназистов-изменников бьем, вашскородь! Осквернителей патрета царя-батюшки! Ножиком чик-чик! — показал он себе на горло.

— Зверье! Идиоты! Прекратить сейчас же! — швырнул офицер от себя галаха и бросился к другим. — Что вы делаете, подлецы! — кричал, хватая за руки. — Разойдись!

Но кто его слушал! Двое, отворив широко рты, держали, как икону, царский портрет, а сами орали дико: «Помазаннику-у божьиму-у-у!..» По лицам их струились слезы пьяного умиления. Остальные деловито, как черви, возились на мостовой. Какой-то верзила с ломом подскочил к офицеру и, ворочая белками глаз, покрытыми сеткой красных жилок, истерически закричал:

— Уйди отседова, васкородь, не мешай народу! Аль и вы продались за тридцать сребреников?

— Почему не отдаете честь самодержцу всероссийскому? — прохрипел другой, и тут же мимо головы офицера пролетел камень. Офицер побледнел, побежал к своей полуроте. Вчера он расписался под приказом начальника охраны порядка в гарнизоне подполковника фон Гальбена, гласившем: никаких бесчинств в городе не допускать, пресекать их силой оружия. Офицер выхватил шашку, скомандовал солдатам:

— Вперед!

Те взяли винтовки наперевес и двинулись скорым маршем к гимназии.

— Стой! — приказал офицер. — Пре-едупредительным… в воздух пли!

Залп резанул уши. С соседних крыш беспорядочными хлопьями взметнулись в пасмурное небо голуби, закружились всполошенно.

— Полурота-а!..

И опять трескучий разрыв вспорол воздух.

После первого залпа черное воинство застыло, озираясь по сторонам. Вторгшиеся за ограду увидели шеренги солдат, подались назад. После второго залпа громилы пустились врассыпную.

В эти минуты из-за угла показалась другая колонна демонстрантов — рабочих и учащихся. Впереди — красный флаг, рядом вооруженные дружинники от комитетов РСДРП и эсеров.

Кикин оглянулся затравленно: бежать некуда — ловушка. Зафинтил на месте. И тут как раз березинцы дали третий залп.

— Спасайся! — прокатилось истошно по улице.

Кикин разогнался, саданул плечом изо всей силы в калитку какого-то дома, юркнул во двор и подоткнул дверь колом. Огляделся — все спокойно. Потом скрипнули ступеньки веранды и на них появился человек. Кикин выхватил из кармана револьвер, дверь поспешно захлопнулась. Прижался спиной к забору, прислушиваясь настороженно. Хмель и азарт как рукой сняло. Только дышал часто. С улицы доносился шум голосов, нарастала песня: демонстранты приближались. Кикин зарыскал глазами по короткому глухому забору, выискивая щелку. Увидел доску с сучком, ткнул в него дулом револьвера. Сучок выскочил. Кикин прильнул к отверстию. Посмотрел, и багровое лицо его, заросшее густой бородой, покрылось зловещим инеем. Во главе колонны ненавистных демонстрантов-забастовщиков, прижимая к груди древко красного флага, шла Анна Гласная! Шла нешироким броским шагом, и длинный подол ее закручивался вокруг ног. Кикин вытаращил глаза, точно ослепленный.

Закоренелые преступники не помнят своих жертв. Но Анну-девочку Кикин не забыл, и тягостное чувство нависшей угрозы мести не оставляло его годами. Теперь, увидев Анну, идущую безбоязненно и, как ему казалось, надменно посреди улицы с красным флагом в руках, он заскрипел зубами. И вот этаким-то дарована свобода! А его, патриота, опору империи, загнали, как пса затравленного, в чужой двор!

В горле Кикина туго напряглась какая-то жила. Он мгновенно вспотел, даже сорочка прилипла к телу.

— Гадюка! — прошептал он и сунул ствол револьвера в дырку от сучка, оглядываясь на дальний угол двора, огороженный низким забором. С тем же жестоким наслаждением, с которым мучил когда-то девочку, сторговав за триста рублей у родного отца, он ожидал ее приближения к черте, которую мысленно провел поперек улицы. Ожидал со сладострастьем, обостренным сознанием безнаказанности. Он навел револьвер на левую грудь Анны, прикинув многоопытным глазом, в каком месте находится сосок, опустил мушку на три пальца туда, где сердце ее отстукивало последние удары, и хладнокровно спустил курок.

Отдачей револьвер отбросило назад. Кикин в три прыжка оказался в углу двора возле мусорного ящика, вскочил на него и перемахнул через ограду. Выглянул из подворотни на параллельную улицу — там было спокойно. Только заходилась лаем собака, встревоженная выстрелом. Расстегнув поддевку, Кикин вынул из кармана несколько листков, отделил один из них, наколол на гвоздь, торчащий на воротах с улицы, и ушел неспешной походкой вконец утомленного человека.

На лай собаки выглянул хозяин, увидел листок на воротах, прочитал накарябанное от руки:

«Лутчи носу не показывайте на улицу. Мы народ православный и за Царя постоим за батюшку и будим вас бить и калатить как нипапало. Лутчи раньши одумайтесь желаем вам от души».

А пониже грозного предупреждения — рисунок пером: могильный холм с крестом и надпись —

«Стюдентам и вообче всем, которы против Царя».

Глава шестнадцатая

Прошла неделя после смерти Анны, и Евдоким немного отошел. Вначале, когда-по возвращении из Уфы ему сказали о несчастье, он принял это за глупую самарскую шутку. А спустя час стоял наг Всесвятском кладбище возле свежей могилы совершенно потрясенный. Холодный ветер ударял в лицо, раскачивал поникшие безлистые ветви деревьев, а он стоял и глядел на новый оструганный крест, на венки с цветами из отсыревших крашеных стружек. В полуверсте на станции гукнул паровоз. Евдоким вздрогнул, в глазах его потемнело. Он протянул руки вперед, как будто собираясь коснуться ласково кого-то, но ощутил лишь мокрый холод перекладины креста под пальцами.

— Аннушка!.. — простонал он и отдернул руку, цепенея от горя. Оно раздавило все его чувства, и все кругом остановилось, застыло. Только снежинки кружились — мелкие и колючие. Поземка сметала их, срывала с синеватой глины холмика жидкие черно-белые струйки. Евдоким прислушивался к земле. Ему слышался в глубине голос той, которую он никогда не увидит. Голос звучал ласково и печально: «Доня, сын будет… Чую…» Голос тосковал и жаловался, что нет, не увидать света новой жизни. Унылое подвывание ветра в покосившихся крестах заглушало шепот земли. Евдокиму хотелось прижаться к ней щекой, чтобы слышать ближе родной голос. Он опустился на колени.

Нет, не умерла Анна, сердце и сейчас полно ею. Он видит ее неутомимые руки — белые, будто насквозь промытые щелоком, руки, не баюкающие свое дитя, горячие руки, обнимавшие его, Евдокима. Он видит ее глаза: настоящие, живые, похожие на седые ягоды терна, видит милые веснушки на переносице и тяжелые бедра, созданные для долгого материнства. Горе сдавило, пригнуло его к земле. Тоска… Тоска…

Все последующие дни с утра до вечера он ходил и ходил по улицам, ходил без цели, никого и ничего не видя перед собой. Он машинально пересекал город, втыкался в серую холодную Волгу и поворачивал обратно все по той же Алексеевской улице, все к тому же Всесвятскому кладбищу, к дубовому обструганному кресту с выжженной раскаленным гвоздем надписью: «Род. 1884 — пох. 1905».

Вечерами Евдоким приходил к Шуре Кузнецову, ложился в тесной комнатушке на топчан и лежал без сна, словно в густых тучах. Кузнецов не докучал ему, но уже то, что надо с кем-то говорить, видеть людей, занятых своими будничными делами, изводило Евдокима.

А кругом кипели страсти, шумели демонстрации. Манифест, как острый кол, вошел в тело революции и расколол его. Могучий поток в короткое время разветвился, распался на отдельные, чуждые друг другу ручьи, и каждый свернул в свою сторону, нащупывая собственное русло. Революция сталкивала людей: объединяла одних, сводила тяжелые счеты с другими. Но даже эти толчки извне не разгоняли глухой апатии Евдокима.

Однажды, не сказав ни слова товарищам, исхудавший и постаревший, он выбрался из города за Мещанскую слободку и подался пешком на родину, в Старый Буян.

* * *

8 ноября Николай Второй написал Председателю Совета Министров графу Витте:

«Радуюсь, что бессмысленная железнодорожная стачка окончилась, это нравственный успех правительства».

Да, успех был, и первыми это поняли крупные фабриканты: они немедленно объявили рабочим локаут — увольнение за невыход на работу. Совет рабочих депутатов Петербурга, возглавляемый случайным человеком Носарем-Хрусталевым, быстро терял авторитет среди рабочих и вовсе не имел его у крестьян. Мужику, оставленному царским манифестом по-прежнему без земли, приходилось браться за испытанную дедовскую дубину да рогатину. И запылали по всей России «дворянские гнезда».

В это трудное для революции время вернулся в Россию Ленин. Того же 8 ноября он — в Петербурге. Живет даже два дня легально! В большевистской газете «Новая жизнь» пишет:

«Правительство стало уступать на словах и начало тотчас готовить наступление на деле».

Ленин требует немедленного изменения программы партии в поддержку революционных мероприятий крестьянства вплоть до конфискации помещичьих земель.

Революционеры Царевщины и Старого Буяна митинговали, а вокруг пылали поместья, шло хищническое истребление лесов. Ширилась анархия. Власти были беспомощны оказать сопротивление новой волне крестьянских бунтов. Старые законы утеряли свое значение, новых не было. Возникла крайняя необходимость такого правления, которое бы обеспечило порядок и сохранность народного добра. Революция победит — и все оно перейдет к народу.

Об этом говорили Щибраев, и Князев, и остальные деревенские революционеры на сходах, на митингах, в тесных избах среди сочувствующих односельчан. Но говорить — одно дело, а поднять крестьян, взять на себя всю тяжесть и ответственность… Тем временем правительство пыталось навести свой порядок. Для усиления власти были назначены выборы нового волостного старшины. Тогда революционеры и решили использовать момент и совершить то, о чем мечтали долгие годы: установить в волости народное правление.

Двадцать третьего ноября в Царевщине в, сборной избе уже с полудня шло собрание. За длинным столом на тяжелых скамьях — мужики. Дверь открыта, но народу набилось столько, что не продохнуть. Щибраев, Солдатов и Земсков сидели в красном углу. Возле них — белобородые старики-волгари, однако преобладали люди средних лет. Им предстояло избрать выборщиков, которые завтра отправятся в Старый Буян, где будут голосовать за нового волостного старшину. Вернее, будут присутствовать при голосовании, ибо земский начальник Слободчиков уже заранее подобрал нужного ему человека. Между тем мужики говорили не о выборщиках. Николай Земсков, человек грамотный и дотошный, растравил сходчиков своей мужицкой статистикой. Вытащив из кармана какую-то бумажку, запальчиво говорил:

— Вы поглядите, какая арифметика. На одну десятину нашей земли падает чистого дохода 7 рублей 28 копеек. Это в газетах пишут. Податей же и сборов — я посчитал — 6 рублей 33 копейки. На прожитье, значит, остается 95 копеек. Как же на деньги такие есть-пить, одежку покупать, хозяйство вести?

— Верно, Никола! А ты посчитай еще, сколько других налогов разных! Не хочешь зимой спать от заката до светла — плати за акциз на спички и керосин. Хочешь курить — плати акциз на табак, хочешь в праздники рюмку выпить — плати в пятнадцать раз дороже. Что смеетесь? Не пей, скажете? Хорошо, заменим водку чаем. За него да за сахар опять-таки по акцизу в шесть раз дороже, чем стоят они на самом деле. Куда ни кинь — всюду клин… Куда ни повернись бедный люд, — везде с него дерут, дерут и дерут. Обобрали до нитки, нищими сделали, а затем обещают когда-то какую-то милостыню.

— Вот где у нас эти обещания!

— В шею умника земского!

— Царь отказал народу убавить начальство, так мы сами его убавим. Проредим чисто́!

— Уж так желают людям добра, что скоро до смерти замордуют.

— Граждане! — крикнул Щибраев взволнованно. — Наши предки за Стенькой, за Пугачом ходили бить царских опричников, так до каких пор мы будем стоять перед господами на коленях? Встаньте, расправьте плечи, берите дело в свои руки! За нами другие пойдут, и тогда никто с нами ничего не сделает! Вспомните, как началась Всероссийская стачка! С одного железнодорожного депо, а поднялась за ним вся Россия!

— Не нужно посылать выборщиков в волость, надо самим идти! Всем обществом идти и ставить свою власть!

— Правильно!

— Собирай, Лаврентий, сход!

— Добро. А вы как думаете, старики? — обратился Щибраев к бывалым волгарям.

— Мы-то? А мы так думаем, — прошамкал, помолчав, древний дед Фалалей. — Обчественное дело — божье дело. Не позволяйте волку хозяйничать в вашей клети…

— Ясное дело, значит, благословляете.

— Хватит, пора и нам поднимать головы! — зашумело собрание.

…Ночью Лаврентий долго не мог уснуть. Замах сделан большой, поднята рука на самую власть. Ждать от нее уступок бесполезно, остается сделать то, что сделали рабочие: объявить правительству войну. Но силы неравны. Если не потянутся за буянцами другие волости и уезды, значит — гибель. Так разумно ли, честно ли толкать односельчан на небывалое, малонадежное дело? Вот что мучило Лаврентия накануне открытого выступления против власти.

Но если не он, Лаврентий, и его товарищи сделают это, то кто же? Нет, поздно травить себя сомнениями: выбор сделан. Жаль, времени мало! Ох, как мало — сутки одни остались, а сколько еще забот и труда предстоит для подготовки. Чтоб раздуть огоньки, тлеющие под пеплом рабских привычек, надо вооружить народ, поднять его, убедить колеблющихся, внушить им веру в успех.

— Веру!.. — проговорил Лаврентий вслух и удивился, почему у него вдруг дрогнуло сердце.

Мучительно, трудно исповедовался он перед собой, перед своей беспокойной совестью, проверял собственную решимость воплотить в жизнь заветную мечту.

Утро 24 ноября Царевщина встретила колокольным звоном. Народ повалил на площадь. Закрываясь от колючего ветра, люди жались ближе друг к другу, топтались в слякоти. Все сегодня вырядились, как на престольный праздник: новые платочки, картузы, поддевки. В стороне строилась вооруженная боевая дружина, сбивалась группами по двадцать человек. Командовать взялись бывшие унтера Земсков и Хорунжин. Над головами носились с карканьем вороны, по деревне лаяли взбудораженные собаки. Кумачовые полотнища флагов полоскались на сыром ветру, и были видны всем нашитые белым слова: «Свобода или смерть!»

На телегу взобрался Лаврентий Щибраев, поднял руку.

— Граждане мужики и вы, гражданки бабы, то бишь уважаемые женщины! — сказал он громким, немного надтреснутым голосом. Людская толпа придвинулась к телеге. Лаврентий заговорил о том, что революционеры Старо-Буянской волости решили вместо волостного старшины избрать такого человека, который бы не земскому начальнику служил, а народу и служил по закону, установленному народом.

— Вот этот закон, — помахал он над головой бумагой и стал читать «Временный закон», написанный полтора месяца назад в темном трюме дебаркадера.

Липкая морось покрывала листки бумаги, тишина стояла неслыханная, и только древний дед, наставив ухо, шамкал:

— По закону, стало быть… Власть… Суд, значит… А тюрьма будет, Порфирка?. — толкнул он в бок Солдатова.

— Зачем тюрьма тебе? Помолчал бы… — шикнул тот на деда.

— Она, конешно, сейчас мне не нужна… А вдруг понадобится?

Щибраев тем временем заканчивал читать. Густо колосившаяся бородами площадь загудела, зашевелилась. Над чернеющими перед трибуной картузами взметнулись вверх ружья, и, как бы подзадоривая стоящих позади, грохнул разнобоем залп. Раскаты его взмыли в небо, ударились о свинцовые облака и, подхваченные ветром, рассыпались по улицам и переулкам села. На трибуну выходили желающие и говорили с волнением, со слезами на глазах. И Щибраев видел, что люди верят, что они пойдут на новое дело. И он, в страстном нетерпении, соскочив с телеги, с длинной палкой в руке, как библейский пастырь, двинулся по дороге на Старый Буян. За ним густой толпой пошли стар и млад, мужики, и парни, и женщины, провожавшие своих мужей и братьев.

Рядом с Порфирием Солдатовым шла Павлина, держа на руках ребенка. Со вчерашнего дня она не разговаривала с мужем, только гремела ужасно ведрами, била посуду и плакала злыми слезами: малая Аксютка не брала ни правую, ни левую грудь. За околицей, когда провожавшие повернули обратно, Павлина взяла Порфирия за рукав, потянула в сторону, сказала, глядя в землю:

— Я знаю — ты пропадешь. И мы с тобой. Тебе тяжко, вижу. Но все равно ты не отступишься. — И заметив, что муж смотрит на нее непонимающим взглядом, добавила с болью: — Разве я не желаю светлой жизни себе и своим детям? Но вы — люди. И ты и твои антихристы — люди, а хотите сотворить чудо. Мыслимо ли такое? — Павлина остановилась, покачала головой. Затем протянула мужу ребенка. — На, целуй и иди с богом. — Она перекрестила Порфирия. — Я… я буду тебе опорой, что б ни случилось.

Порфирий, взволнованный ее словами, покорно чмокнул дочку и, невероятно стесняясь людей, краснея, поцеловал заодно и Павлину.

Колонна удалилась от села. Все глуше вечевой звон колокола в густой мороси. Видать, теперь надолго зарядило — облаков наворочено, почитай, до самых звезд.

Первая попутная деревушка Камышинка. Жители издали увидели многолюдное шествие, высыпали встречать. Лаврентий обернулся к Порфирию, посмотрел ему многозначительно в глаза. Тот кивнул головой: понимаю, вижу, разделяю твою радость.

Подошли к деревеньке ближе и… что такое? Встречают-то с вилами, косами, с охотничьими ружьями… Загородили дорогу. Видно, как по улицам из всех труб дым коромыслом: печи топят, а возле ворот бабы стоят с ведрами, из ведер пар валит. Не иначе — кипяток! Царевщинцы остановились в недоумении. Щибраев и Земсков отделились от своих, подошли к камышинцам. У тех хмурые, решительные лица, насупленные брови. Вдруг Земсков то ли возбужденно, то ли возмущенно крикнул:

— Кум Макар, да вы, никак, с утра назюзились?

Кум Макар опустил дробовик к ноге и не менее удивленно и радостно воскликнул:

— Тю! Кум Никола?

— Нико-ола!.. Что ж ты, поганец, на меня с ружьем вышел? Или я тебе кабан дикий?

Кум Макар переступил с ноги на ногу, поглядел на своих, почесал под шапкой затылок.

— Что ж это вы, братцы? — спросил обеспокоенный Щибраев. — Нешто впервой видите нас?

— Дык как впервой!.. — протянул старик с берданом на плече. — Да только, слышь, приказано не пущать.

— Да отчего же?

— Намедни, стало быть, от земского посланец прискакал, ну и наказал. Ить вы грабить идете, а? Сицилизм, стало быть…

— А вы и поверили! Эх, как ребятенки малые…. Да мы…

И Щибраев принялся растолковывать мужикам, куда и зачем идут царевщинцы. Земсков тем часом, прижав кума Макара к пряслам, честил его вдоль и поперек так, что тот только покряхтывал. Наругавшись вволю, они пошли по деревне. Скоро оттуда потянулся на околицу народ. Подходили с опаской, недоверчиво оглядывали вооруженных дружинников, красные знамена. Пока Лаврентий вел переговоры, в толпе заиграла гармошка и молодежь пустилась в пляс. Это, видать, подействовало на камышинцев гораздо сильнее, чем слова, колонну пропустили беспрепятственно, однако с царевщинцами не пошел никто.

Опять шагали бодро, говорливо, с песнями. Один Лаврентий, угрюмый и словно похудевший враз, шествовал впереди, опустив голову, опираясь на свой посох. Сто раз бывал он в этой Камышинке, все жители его знают, а вот поди же! Словно подменили соседей. Да что соседей! Половина деревни приходится родней царевщинцам — и вдруг откололись. Чего ж тогда ждать в дальних селах?

Впереди, подернутые мглой, чернели не то кряжистые пригорки, не то бесцветные, набухшие влагой перелески. Казалось, это они источают безысходную гнетущую печаль, и та, оседая мокрой пылью, гасит в сердцах затеплившийся огонек надежды и радости.

Дорогу заполняло чмоканье сотен ног по скользкой глине. Двигаться стало тяжелее, люди заметно устали, иззябли. Реже шутки, соленое мужицкое словцо. Кто-то вздыхает: «Эх, в баньку бы да веничком по костям! А опосля — самоварчик…» И волной — трепещущий говор среди колких запахов мокрых лаптей и шерсти зипунов.

Ноябрь крутенек выдался. То все лето палило немилосердно, а тут мокреть да едкий студеный ветер, пронизывающий насквозь.

Хмурый день доживал незаметно свое, словно придавленный людскими бедами и нескончаемыми заботами. Но вот, наконец, внизу проблески огоньков, знакомые порядки улиц Старого Буяна. На высоком, освистанном ветрами пригорке, по которому тянулись царевщинцы, сияло всеми окнами двухэтажное здание ремесленного училища. Возле него дорога делала поворот влево вниз по косогору. Отсюда все село стало видно как на тарелке, и казалось, что чернеющие дома — не на месте, что когда-то они стояли здесь, вдоль дороги, выставляя напоказ свою нищету, но судьба беспощадна: смахнула их тяжкой рукой, и они, низринувшись с кряжа, зацепились как-то за берег мелководной Буянки, чтоб застыть там навсегда.

Возле школы, куда пришла колонна, ее встретили члены местного революционного кружка: благообразный, с четырехугольной, аккуратно подстриженной бородой староста Федор Казанский и учитель Петр Писчиков. Сотские тут же стали разводить продрогших гостей по квартирам. В село наехало много выборщиков от всех обществ волости, и стало тесновато.

* * *

Когда Евдоким возвращался домой, он имел надежду найти какую-нибудь работу, но вот промаялся две недели — и хоть караул кричи: ничего. А отец ворчит: самому кормиться нечем. Все к свату посылает, пойди, дескать, попроси получше, авось найдет какое-либо дело в своем большом хозяйстве. Но кланяться Тулупову для Евдокима — нож острый. Михешка как-то сказал:

— Приходи ночью, мучицы насыплю. Чать, не чужой.

Но Евдоким не пошел. Не с его характером тащить украдкой муку, уж лучше с голоду дохнуть! Садился за стол, а на сердце кошки скребли. Арина приносила тайком Надюше то масла, то яиц, то еще какой-нибудь снеди, но Евдоким этого не знал. Жил тяжело, какой-то странной жизнью в ожидании чего-то, а чего — и сам не понимал. Когда забастовки прекратились, надумал было поехать в Самару, быть может, там что-либо найдется, работы какие-то общественные обещала городская дума. Ходил и к Антипу Князеву узнавать, не сбивают ли артель лесорубов. Нет, говорит, не до рубки леса сейчас, когда рубят головы. А тут подошло время выборов волостного старшины, и товарищи сказали: «Погоди чуток с отъездом, возможно, произойдут перемены и в нашей жизни проклятенной. Не горюй». Вчера на подпольном собрании Мошков вдруг открыто объявил, что 25 ноября мужики замышляют установить в волости республику.

Прослонялся Евдоким неприкаянным еще несколько дней. И вот начали съезжаться выборщики. Пошел вечером повидаться с товарищами царевщинцами, да не очень удачно: кроме Земскова, никого не встретил, — расползлись по селу.

Настало утро 25 ноября. Было оно, как и вчера, и позавчера, как и всю неделю таким, что добрый хозяин собаку на двор не выгонит… Обычно выборщиков старшины собиралось немного и все помещались в волостном правлении, а в этот раз явилось более четырехсот человек. В школе между классами раздвинули деревянную перегородку, получился большой зал. Писарь Гаврила Милохов произвел учет выборщиков по обществам и захлопал глазами: вчера были все, а за ночь почти половина исчезла. Щибраев даже побледнел, когда услышал об этом. Чего-чего, а уж такого спотыкача он не ожидал. Значит, земский, и старшина, и урядник крепко приложили руку… Потом кто-то сказал, что уехали не все, что выборщики от мордовского села Кобельмы и еще некоторые обособились, собрались, как было им велено свыше, в волостном правлении. Крепкие темные мужики, как, впрочем, и все кобельминцы, жившие более зажиточно, чем остальные крестьяне волости, пожелали избирать по-прежнему старшину. К ним послали делегацию, чтоб уговорить явиться на съезд. Делегаты пошли напористые, решительные, но мордвины заорали в один голос:

— Мы всегда выбирали старшину в волостном правлении, и нам здесь за то деньги платили… Не желаем по-другому!

— Теперь иные у нас порядки, — объяснили им, но они ни в какую, твердят одно: — Хотим жить по закону, под царем. Он помазанник божий, землю нам дал, не то что вам господа ваши. Грех на него обижаться.

В этом была доля истины: в Кобельме бывшие государственные крепостные после реформы получили наделы большего размера. Делегаты и к совести их и к сознанию взывали — все впустую. Хотели было даже под конец отлупить упрямцев, но спохватились: как-никак, они делегаты съезда, наделенные высокими полномочиями. Плюнули и ушли.

— Коль люб вам царь, то ни вам с нами, ни нам с вами не по пути.

Тем часом в набитом битком школьном зале открылось законодательное собрание. За окнами слезилась холодная осень, а двери распахнуты настежь. Собравшиеся расселись верхом на партах, прижатых тесно друг к другу, курили, громко разговаривали. У черной доски развешаны красные-флаги, на стене — карта полушарий, засиженная мухами, с невероятно вытянутой наискосок далекой Америкой.

Евдоким сидел у окна, возле него примостился Михешка Тулупов, за спиной их — Силантий. «Собралась родня…» — скривился Евдоким, прикидывая, как бы удрать от них подальше, но в переполненном зале других мест не было. От дверей, двигая локтями, пробивался Ахматов. Встал лицом к собранию, объявил во всеуслышанье: хотел, мол, сейчас проехать в село земский начальник Слободчиков, но вооруженная охрана остановила его экипаж за околицей и показала от ворот поворот. Съезд одобрительно зашумел. Вслед за объявлением Ахматова делегаты, ходившие к кобельминцам, сообщили о постигшей их неудаче, и по залу прокатился шумок разочарования.

За последние двое суток Евдоким воспрянул духом. Над родным селом, казалось, занимается благословенная заря тепла и радости человеческой. Видя всеобщий подъем, он размышлял над тем, какими разными путями идут порой люди, чтобы в конце концов встретиться на одном перекрестке. В его почерневшую от горя душу снова пробивался солнечный луч… Но вот известие о ночном побеге волостных выборщиков, отказ кобельминцев — и опять стало так пакостно, словно у человека, который долго готовился в далекий путь, а тут вышел на порог и вдруг вывихнул ногу… Евдоким присмотрелся к Щибраеву, и мрачное облако пробежало по его лицу.

Избранный председателем собрания Антип Князев дал слово Лаврентию, и тот начал рассказывать, зачем пришли царевщинцы всем обществом, какой закон написали и что будет в волости дальше. Он не сулил землякам райской жизни, не обманывал сказками: говорил просто о вековечной мечте крестьянина о земле и о том, что дары ее должны приносить одинаковую-радость всем людям.

— Царь очень спешил, когда писал манифест, — продолжал Щибраев, — и забыл в нем про нас, мужиков. Так давайте мы сами дополним его! Мужик хоть и сер, но волк у него ума не съел: сумеет прожить без опеки начальства, без осады казаков. Так начнем же, братцы, хорошее народное дело.

Все, что он говорил, было для крестьян ново, необычно и страшно заманчиво. И верилось, и не верилось, что наступает жизнь, не похожая на ту, беспросветную, которая тянулась тяжко веками и не видно было ей конца-края.

После Щибраева встал Князев и прочитал «Временный закон». Законодательный съезд избрал председателем народного самоуправления Антипа Князева, человека, знающего хозяйственные дела и интересы общества. Заместителем — Лаврентия Щибраева, а делопроизводителем — Гаврилу Милохова, который, «коль понадобится, самому царю сумеет отписать». Тут же новым должностным лицам определили жалованье. И вдруг из зала, откуда-то сзади, раздалось негромко:

— Мужики, а ведь мы того… Упустили одно тут… как бы сказать… Председателю нашему и товарищам его, то есть родным ихним какую ни есть пенсию… Вдруг кто помрет или… да мало ли чего!

Съезд затих. Муха пролетит — услышишь.

— Н-да… Дело говорит…

— А как же? Надо, — послышались голоса после паузы.

— Так что ж… ежели по-христиански, вот так? — спросил Мошков, называя сумму и пристально вглядываясь в лица присутствующих.

Антип, Лаврентий и Гаврила встали, опустив головы, глядя в землю, низко поклонились обществу.

Евдоким ахнул. Этот маленький эпизод как бы открыл ему глаза. Говорят, будто только горе может разбудить душу человека, но это неверно: жизнь людскую двигает не горе и не злоба, а добро и радость. Отягченный своими несчастьями человек не в состоянии вдумываться глубоко в происходящее, он видит только его внешнюю сторону, но не сущность. Щибраев, Князев и Милохов, которых Евдоким знал, как простых, не очень грамотных мужиков, вдруг словно поднялись по какой-то невидимой лестнице на неизмеримую высоту. Евдокима потрясло, что эти люди, зная, на что идут, все же шли. Они понимают, за какое опаснейшее проигрышное дело взялись, и сознательно приносят себя ему в жертву. Что это, акт отчаянья? Или высшее самопожертвование?

Евдоким не мог ответить себе. А тот человек, что проявил беспокойство о семьях предводителей республики, заговорил опять негромко. И опять все, словно только того и ожидая, враз затихли.

— Граждане, не хочу накликать несчастья… Но, говорят, правда — вроде полсти: она хоть дерет, да греет… Дозволь сказать, председатель.

Антип зажал в кулаке свою пышную бороду так, что она стала похожа на крепко связанную метлу, затем отпустил, распушивая, кивнул головой.

— Не послать ли нам, граждане, своих людей по селам уезда поднимать и их на доброе дело? Чтоб не остаться нам одним, так сказать, на бобах?

Слова не явились неожиданностью для Евдокима: со вчерашнего дня у него на уме вертелась эта мысль. И он первым поддержал предложение.

— Ехать-то ехать, а на кого дом бросишь? — откликнулись из зала.

— Выходит, тебе, Шершнев, самое время послужить республике, — подал голос помалкивавший Жидяев.

— Ну, а еще кто? — спросил Князев, и собрание стало выкрикивать фамилии.

Когда же Евдоким услышал, что в числе агитаторов в уезд едет и Михешка Тулупов, он не удержался, чтобы не оглянуться на свата Силантия. Однако тот глаз своих не показал, и Евдоким так и не узнал: обрадовался он отъезду сына или остался недоволен.

Уж небо, кряжистое полугорье и село в низине давно заслонила ночь, а Буян разбуянился — никакого удержу. На улицах шумно, многолюдно. Народ спешил по домам оповестить родных про то, что объявлена новая мужицкая власть с новыми порядками, понятными и близкими всем крестьянам.

Даже Антип Князев с его практической смекалкой и жизненным опытом вряд ли мог представить, что ждет их впереди. И все же он, пожалуй, больше всех радовался тому, что дело многих лет жизни пошло так круто в гору. Он ощущал силу, и гордость: сотни людей отдают свою судьбу в его руки. Ему, словно библейскому Моисею, предначертано вывести народ из пустыни в землю обетованную. Но тот — библейский — был пророк, а он, Антип, простой царевщинский мужик, потомок мятежной разинской вольницы. И слава богу, что не одному ему, не в одиночестве нести на себе трудности нового небывалого мира.

Уснуло не спавшее двое суток революционное товарищество, спит президент республики, распустив по широкой груди окладистую бороду. С доброй надеждой на счастливую жизнь спят мужики и их подобревшие жены. И только патрули дружинников бодрствуют на околице, перекликаются время от времени, да еще в добротном доме с наглухо закрытыми ставнями не спят урядник с попом. Настороженно прислушиваясь к звукам извне, строчат поспешно донос губернатору, чтоб святой отец успел со светом, отправиться в город и доложить властям о появлении в Российской империи крамольной республики.

Наступило утро 26 ноября.

Евдоким поздно засиделся с товарищами и проспал. Разбудили его выстрелы. Выскочил встревоженный на улицу, а там — кипень людская. Толпа демонстрантов с пальбой в облака приближалась к мосту через речку Буянку. Зачем стреляют — неизвестно; должно быть, от радости. Над пестрым шествием колыхались красные знамена, ветром доносилось торжественное: «Вставай, поднимайся, рабочий народ!» Подошли к волостному правлению, столпились перед крыльцом.

— Ур-ра! — закричали нестройно, когда в дверях появилась «крестьянская власть». Взъерошенный, бородатый Мошков, обняв за плечи Князева и Щибраева, привел их, как положено, к присяге. Те низко поклонились на три стороны и дали клятву быть верными и не изменять ни в чем народному делу. Они просили давать им добрые советы, без которых можно и сбиться с верного пути. В сопровождении десятка крестьян-понятых вошли в волостное правление и «учли» низвергнутого старшину Дворянинова. Волостные книги, должностная печать, общественный револьвер и две тысячи рублей казенных денег перешли к своим новым хозяевам. Дворянинов хотел скрыться задами незаметно, но толпа увидела его, засвистела, заулюлюкала.

Пока Евдоким пробирался сквозь густое скопище к дверям, учитель Писчиков сорвал вывеску бывшего волостного правления и швырнул ее под ноги народу. Грохот падающей жести был заглушен торжествующим кликом. Евдоким поднял глаза на Мошкова, стоявшего на верхней ступеньке крыльца, и увидел над головой флаг Российской империи, полоскавшийся на ветру. Увидел, и перед ним возникло то, о чем рассказывали товарищи в Самаре; размахивающая трехцветным флагом черносотенная шайка погромщиков с портретом царя, а на серой, запятнанной опавшими тополиными листьями мостовой — распластанное тело Анны с кровоточащей дырочкой под левой грудью. Евдокима затрясло. С мстительным чувством избавления он взбежал на крыльцо, выхватил нож и двумя взмахами полоснул по царскому флагу. Бело-синий кусок полотнища сморщился, упал: на древке осталась лишь красная полоса, яростно пламенеющая на ветру….

От волостного правления пошли к дому урядника Бикиревича, вперед выступил Мошков, крикнул громко:

— Покажись, урядник! Слушай, народ!

Но того и след простыл. Завидев грозную толпу, он вслед за Дворяниновым улепетнул задворками на берег Кондурчи и спрятался в зарослях ветляного ерика.

Дверь и ворота на запорах, и только жена Бикиревича мельтешила в окнах с иконой в руках. Она прикладывала Николая-чудотворца к переплетам рам изнутри и, тараща белые от злобы глаза, завывала так, что на улице слышно было.

— Анафемы! Анафемы! На страшном суде гореть будете! Вечным огнем!

В ответ ей свистели, смеялись. Бесновавшаяся урядничиха вдруг бросила Николая-чудотворца, вскочила на лавку и, задрав подол, выставила в окно свой зад. Толпа обалдевших от неожиданности мужиков захлопала глазами, затем грохнул такой хохот, что всполошенные грачи взмыли с церковной колокольни и заметались в поднебесье.

Не смеялся один Земсков. В непристойном поступке урядничихи он узрел оскорбление нового правительства и общества в целом. Товарищи едва удержали его от намерения дать всей дружиной залп по окнам. Мошков захлопнул ставню, написал снаружи мелом:

«Урядник, убирайся вон немедленно!»

На крыльцо взобрался изможденный мужик в посконной рубахе по колена, известный на селе пропойца Степан Ельцов. Он стащил с лохматой головы шапку, покашлял, похаркал, затем долго сморкался в подол рубахи. На него смотрели, смотрели, наконец закричали:

— Ты чего ж залез туда, как пес на печь, и ни мур-мур? Говори, что тебе, или пошел прочь!

— Ох, братцы, — взмычал Ельцов. — Темно мы живем, братцы, без соображения. Уткнулись носом в землю, как свиньи… Каюсь, братцы! Хозяйку-то свою, был грех, лупил я, как сидорову козу. Ох боже ж ты мой! Теперь гляжу на всех, на обчество, стало быть, и ровно глаза разул… Ох, хорошо, братцы, всем миром вот так… Ей-богу!

— Ишь, проняло и тебя, значит…

— Слезай, праведник, хватит!

— Кайся — не кайся, все одно — в монахи не примут….

— Братцы, дайте сказать… Душа просит… Боже ж ты мой! Хорошо-то как! А? Обчество, стало быть, народ… Как же не выпить на радостях? Эх!

Логическое завершение речи потонуло в шуме:

— Закрыть винную лавку!

— Штрафовать пьяниц! Забирать у них угодья! — неслись возбужденные женские голоса. Кто-то притащил лестницу, приставил к дверному косяку казенки и повернул вывеску «Винная лавка» задом наперед. Дверь заколотили накрест досками, и черной краской сделали надпись: «Смотри и кайся!»

Покончив с делами, шествие повернуло через мост на окраину провожать крестьян Царевщины и смежных деревень. В Старом Буяне остались только их делегаты.

Глава семнадцатая

Дул ровный и несильный ветер — «луговик», солнце ярко холодило землю. Ненастье, словно отбыв повинность, отбушевав вволю, уступило место вёдру, и все преобразилось: степи, леса, селения стали картинно-опрятными и как бы хвастались издали показной аккуратностью. Осень искусно ставила свои декорации, а за ними… Стоило подъехать к деревне поближе, как тут же всяк убеждался, что это обман, видимость одна.

Уже в Седелкине Евдоким услыхал, что в окрестных селах неладно. В самом Седелкине вчера избили старшину за то, что отказался вернуть крестьянам часть внесенных податей. А податей тех и не счесть зараз. И казенные, и земские, и страховые, и продовольственные, и мирские — волостные и сельские. Разобраться в них нелегко, а платить и подавно. Отколотив волостного старшину, крестьяне прогнали заодно арендатора базара татарина Нурея, и сегодня впервые торговля шла без пошлин. Эти дела Евдокиму нравились, подобные села — благодатная нива для агитации.

Решил потолкаться среди людей, послушать, о чем поговаривают. Проходя через «скотскую половину» базара, он заметил великолепную пару быков, явно барских.

— Из какого имения? — поинтересовался Евдоким у мужиков, сновавших вокруг да около.

— Болтают, из Шабановского.

— Что ж не берет никто? Быки-то племенные, поискать таких!

— Куды уж лучше! Да только опасно… Как бы после не отняли… Стражники ух как лютуют…

— А ты, паря, нешто купить хочешь? На развод?

— Мне они — в самый раз. Скоро вот общество землю разделит, пахать надо, сеять.

— Разделит… Шабановских быков, слышь, уже разделили, да с рук сбыть не могут…

— У нас в Старо-Буянской волости грабежа нет, землей распоряжается народное самоуправление, республика, — объяснял Евдоким. Мужики недоверчиво слушали, переминались с ноги на ногу, подмигивали друг другу.

— Не верите? — удивился Евдоким. — Соберите давайте сход, я всему обществу прочитаю наш «Временный закон» — тогда все поймете.

— Какой те нынче сход? Вишь — базарный день.

Евдоким подумал, что базарный день — не помеха, но раз такое дело, он может заехать сюда еще раз, когда вернется из отдаленных деревень.

— Что ж, — согласились мужики. — Ежели вернешься — послушаем. Отчего не послушать умного человека!

Вечером Евдоким покинул Седелкино. В полях было темно и пусто. На протяжении двадцати верст встретился только один мордвин, который изо всех сил нахлестывал свою тощую конягу.

Подъезжая к Токмалам, ямщик указал кнутом на большое зарево вправо от дороги.

— Зубовское горит.

— Почему Зубовское?

— Больше нечему. Барынин хутор горит, не иначе, — заявил ямщик уверенно.

Проехали еще немного, впереди в темноте зачернели избы. Вдруг громкий окрик:

— Стой! Остановись!

К телеге подбежало восемь мужиков. При слабом свете ущербной луны видно было, что одеты они плохо. Один из них, со строгим умным лицом и почему-то без шапки, спросил:

— Что за люди?

— По делам еду, — ответил Евдоким.

— Не езди по этой дороге, убьют!

— Да что у вас тут? — спросил извозчик.

— Такие дела, что и сказать нельзя… Убийство!

— Где?

— Кругом! Видишь, полыхает? Барыню зубовскую жгут. А с полудня марковский винокуренный завод грабят. Наши поехали тож, да зубовские расставили кордон, никого не пущают.

— Нас-то, чай, пропустят?

— И думать нечего. Лошади у вас справные, подумают — марковские… Долго ли до греха!

По голосу говорящего ямщик понял, что это не шутка, и под предлогом того, что надо дать лошадям отдых, не спешил трогать. Так и стояли у околицы, гадали: ехать или не ехать. Зарево охватило уже полнеба.

— Оружие какое ни есть у вас найдется? — спросил у Евдокима парень с чуть пробивающимися темными волосками на губе и нахмуренным лбом.

— Имеется, — признался Евдоким.

— Ну, с «товарищем»-то еще можно. Мужики все с вилами, а ружей не видать. Может, и проедете. Народ вы чужестранный.

Решили трогать. За версту от завода целая толпа с топорами и косами гнала штук двадцать хороших заводских быков. Народ оказался токмалинский. Остановились.

— Куда скотину гоните? — спросил Евдоким.

— Отбили… Марковское имение спасаем.

— Спасаете?

Выяснилось, спасение состояло в том, что пока зубовцы разбирали хлеб и муку, токмалинцы под шумок угнали скот.

Вот уж и Кондурча показалась, блеснула под луной, словно выплеснутое из ковша расплавленное олово. На той стороне — винокуренный завод. Там и сям возле амбаров мелькают тени, слышится перестук колес. Вдруг за мостом из кустов — бабах! Ба-бах! Евдоким выхватил револьвер и тоже выстрелил в ту сторону. Телега остановилась.

— Эй, кто вы? — послышалось из темноты.

— Мы проезжие, а вы, верно, с ума спятили, в людей палите?

— Так мы в гору, чтоб остановить. Думали, марковские приказчики… Житья от них нету.

К повозке подошли четверо крестьян с ружьями и вилами.

— Пьяны вы, что ли? — выругался Евдоким.

— Ни-ни! Сами казенку закрыли, а на заводе охрану поставили, чтоб и духу винного не было.

— Это дело, — похвалил ямщик. — А как имение?

— Звания не оставили. Все подчистую…

— Н-да…

— Кругом охальничают: в Митровке у Соколова тоже все под метелку сожгли. Анафемы! Жечь-то зачем? У нас, слава богу, этого не будет. Мужики так и сказали: убьем, ежели кто зажжет.

— А побоища?

— Спаси и сохрани царица небесная! Этого нет. Только вот пащата наши озорники, не сладишь с ними. Что ведь делают? В лавках на базаре из подвалов все варенье растащили, бесстыжие, и слопали!

…В селе было тихо, лишь изредка подвывала собака, глядя на зловещее зарево.

Посылая Евдокима, Князев вручил ему несколько писем к своим знакомым. В числе их и братьям Минаевым из слободы Черемухово. «Мужики умные, развитые», — аттестовал их Антип.

По дороге в Черемухово Евдоким остановился в селе Шламове. На постоялом дворе, куда завернул он перекусить, сидело человек пятнадцать мужиков. Пили чай и оживленно разговаривали. Евдоким прислушался.

— Полтора пуда бумаг у него нашли, — таинственно сообщил своим собеседникам угловатый черный малый. — И что бы вы думали в тех бумагах? Подписки! — шептал он таинственно, подняв вверх заскорузлый палец. — Ага. Улещал мужиков подписываться, значит, царя убить и церкви запечатать. От антихриста, слышь, ездил…

— Полтора пуда?! Ма-атерия…

— Награду, слышь, дадут за него?

— А то! Урядник калякал — по двадцать пять целковых за каждого будет. Антихрист разослал их по всем селам бунты делать.

— Истинно правда. Ходят по деревням и раздают хлеб печеный. Даром. А как разломишь его — там дерьмо.

— Ну-у-у?

— Ей-бо! Старшина намедни сказывал.

— Что делают, что делают! — вздыхали слушатели.

— Только теперь им крышка, — продолжал угловатый малый уверенно. — Наши везде караул поставили, никого не пропущают, ни конного, ни пешего, всех допрашивают, не студент ли?

— А у нас, в Волчьей, от тех стюдентов — нашествие целое, — вмешался какой-то облезлый конопатый мужичонка. — Сказывали, ждут к себе подкрепление: еще восемь из Самары. Прибудут, значитца, с ружьями и станут всех бить и подписку брать.

— Ах, разбойники! Чего же смотрят на них?

— Погоди, — усмехнулся хитровато конопатый, — раз награда выходит… У нас все и спят с топорами. Ждем. Как приедут, так сейчас в набат. Беда вот, поп у нас тоже стюдент… Стал читать манифест, а он фальшивый: насчет земли там ничего не прописано.

— Знамо, фальшивый!.. — подал голос мужик, кривой на один глаз. — В Черемухове, который от антихриста читал манифест, ему и попало. Диво дивинское, братцы! Человек восемь в колья взяли — ничто! Живуч, что тебе кошка! Спасибо дедушке одному — надоумил, грит: православные, окромя, как осью, его ничем не пошабашить. Да чтобы у оси той беспременно три дыры. По всей слободе искали ось ды как дали ему раз — мозг у него разлетелся. С одного маху сатанинский дух вышел.

— Гляди-ко! Значит, колдун?

— Знамо, ежели от антихриста прислан.

— У нас тоже оси приготовили, — продолжал конопатый. — Ходили к попу спрашивать, а он трясется весь и как воды в рот набрал…

— Какие дела пошли, а?

Евдоким ужаснулся, слушая такое. «С ними ли о республике толковать!»

— Вранье! — раздался неожиданно голос с другого конца стола, где чаевничал худой человек с печальным безбровым лицом. До этого он не принимал участия в разговоре. — Врут всё… — повторил он. — Какой же то студент? Он мельник. Богатый. И убили его, поди, за деньги… Сво-ободно!

— То-то не за деньги! Посуди ты, голова, сам становой назвал их молодцами. Тех, которые порешили его. Так, говорит, и надо. А потом: подписок полтора пуда — это тебе что? А-а! Нет, мельник — что!.. То, может, одна видимость, чтоб лучше бунт устроить.

— У нас урядник так и говорил: всех бить, кто фальшивые манифесты станет читать, — продолжал конопатый. — Так что эти стюденты теперь хвосты поджали — из дому не выходят.

«Убьют, — подумал Евдоким уверенно. — Заикнись только, что манифест царя-батюшки не фальшивый, — и все. В славные местечки послали меня товарищи буянцы… Черт! Это ж… Вандея какая-то!» — не нашел Евдоким другого сравнения и отправился нанимать подводу.

В Черемухово приехал довольно поздно. На улице там и сям стояли кучками парни и девки. Спросил, где двор Минаева Василия. Посмотрели подозрительно, показали. Выбрался из телеги — что такое? Стекла выхлестаны напрочь, вместо окон — мешки с соломой. Двери на запоре. Постучался. Не открывали долго, потом что-то зашуршало в темноте. Из крайнего окна высунулся ствол ружья. Евдоким так и прилип к стене, крикнул:

— Я от Князева Антипа приехал!

В избе помедлили, потом брякнула задвижка, за ней — крючок, затем еще какой-то запор, и в синеватых сумерках дверного проема показалось встревоженное лицо. Высокого роста мужчина, держа в руках ружье и склонив набок голову, уставился на позднего гостя одним глазом. Второй завязан белой тряпкой.

— И вы от Антипа? — спросил он удивленно и как будто испуганно.

— А что, кто-то уже был? — переспросил Евдоким. Хозяин не ответил, пропустил его в избу. Зажег свет, взял письмо, принялся читать. В избе просторно и чисто. По стенам, новые лавки, еще не почерневшие от старости или, быть может, выскобленные старательной хозяйкой. Она сидела тут же на нарах, свежая и красивая, сложив под фартуком на животе руки, и только в глазах, черных и больших, проступал испуг. Из-за спины женщины чернели головы парнишки и девчонки.

Евдоким поклонился хозяйке, спросил, показывая на побитые окна:

— Что это у вас?

— И не говорите — гнусность одна… — вздохнул Минаев и потрогал перевязанный глаз. — Есть у нас Попков Кирилл, крестьянин грамотный, понимающий политику. И вот третьего дня приехал к нему из Старого Буяна мельник Тулупов.

— Михешка!? — вскочил Евдоким, чувствуя, как внутри у него все холодеет.

— Да, Михаил. Вы должны его знать, раз из одного села.

— Он зять мой!

— Да что вы! О господи боже мой…

— Что случилось с ним? — крикнул Евдоким, уже догадываясь: ему вспомнился разговор мужиков на постоялом дворе о дикой расправе со стюдентом от антихриста».

— Убили его…

— Кто убил? За что?

— Мужики…

Евдоким без сил опустился на скамью. Минаев рассказал. В тот вечер к Попкову пришло несколько соседей из молодежи, завернули на огонек и братья Минаевы. Разговорились о том о сем, что творится кругом, и съехали само собой на манифест. Мужики слушали, говорили, одни входили в избу, другие выходили, и какой-то подлец донес уряднику Жилину, что-де приехал студент и устроил у Попкова незаконное сборище. Тот — к волостному старшине; решили пресечь крамолу действием. Позвали нескольких темных стариков и шепнули им, что, дескать, чужой отбирает подписки для бунта и так далее. Старики эти за каких-то полчаса взбулгачили все село. Мужики под водительством полиции направились к Попкову. Вошли в избу чин-чином, постояли у дверей, вдруг один дунул на лампу, а остальные набросились на приезжего. Он как-то выскользнул, забился в угол, но его выволокли, стали избивать. Все же братья Минаевы и сам Попков отстояли его, подтолкнули к двери, шепнули: «Тикай на двор!» Он выбежал, а там — еще целая ватага с кольями. Так и убили человека ни за что ни про что. И плакал, и богом просил отправить его к становому, кричал, что умирает невинно — ничего не помогло. Минаевых и Попкова тоже побили изрядно, но полиции показалось мало: ночью стражники с толпой ходили по селу и били окна у тех, кто был на собрании у Попкова. Утром приехал пристав. Ожидали арестов за убийство, но пристав никого не арестовал, а убийц так даже молодцами назвал. Сказал, что с господами агитаторами так и следует расправляться. А сегодня поутру заявился судебный следователь, допросил виновных и тоже никого не арестовал.

— Живем, как в осажденном Порт-Артуре… — пожаловался Минаев. — Вечерами у окон не садимся. Достал эту из подпола, — погладил Минаев ладонью по цевью старенького ружья. — Полезут — буду биться насмерть. Да не полезут… — сказал он погодя и уже тише и с уверенностью добавил: — Сожгут. Сожгут… — повторил еще раз и посмотрел на черные головенки ребят, приникших в углу к нарам.

Молчали долго, потом Евдоким спросил:

— Неужто у вас совсем нет здравомыслящих людей, чтоб дать изуверам отпор?

— Как не быть! Молчат. Защиты ждать неоткуда.

— Так самим надо защищаться!

И Евдоким начал рассказывать о Старо-Буянской республике, о новых порядках, о боевой дружине, но разговор не получался.

— «Товарищ»-то у вас есть? — спросил Минаев. Евдоким показал смит-и-вессон. Минаев кивнул головой. — На шестерых хватит… А вас что к нам привело?

Евдоким сказал, что прибыл от Самарского комитета рабочей социал-демократической партии рассказать крестьянам о манифесте и о событиях в Старом Буяне.

— Что вы! Что вы! — замахал взволнованно руками хозяин. — Убьют. Больно много темноты здесь. Уж на что священник, и того в студенты зачислили после того как манифест им прочитал.

— Вот и надо объяснить мужикам как следует, — настаивал Евдоким. С большим трудом удалось Минаеву отговорить его.

Евдоким видел: хозяева явно опасаются, как бы не повторилось то, что произошло три дня назад. Правда, разговора об этом не было, но зачем подвергать людей риску? И он сказал, что ночует на постоялом дворе. Минаев смутился, но удерживать не стал.

Евдоким шел по улице и думал о печальной судьбе Михешки, о его невеселой жизни и ужасной кончине. Пренебрежение и недоверие к нему, слабому осколку кулацкого мирка, тянувшемуся зачем-то к революции, собственное недоброе отношение к своему незадачливому зятю казались теперь Евдокиму несправедливыми. Он вспомнил последнюю встречу на съезде, круглое, точно припухшее лицо Михешки — теперь оно как бы плавало перед его глазами. Когда стали голосовать за раздел земли, Силантий так громко и одобрительно хлопал, будто этим разделом землю у него не отбирали, а наоборот, прирезали.

— Вы-то чего радуетесь? Клин ваш обчекрыжат до нормы, — не вытерпел Евдоким.

— Не-е… У меня все засеяно. До следующего года не тронут. Разве ты не слышал, сваток?

— Не в этом году, так в следующем, — словно бы с удовлетворением заметил Михешка отцу.

— Ну, ты… Там видно будет…

Он кинул мгновенный острый взгляд на сына и закрыл глаза. А когда открыл и посмотрел на Евдокима, в них было спокойствие, ленца и превосходство. Сказал шепотом:

— Революции нужны деньги, а деньги у богатых, сваток. Да… Вот и смекай, что получит тот, кто те денежки платит…

Жаль Михешку, и зло берет. А на кого зло? На самого покойника — несчастного, наивного и близорукого? На диких темных мужиков? В эти минуты Евдоким не испытывал ни малейшего желания проповедовать им. А Михешку жалко.

«Завтра же, — решил Евдоким, — вернусь в Старый Буян и сообщу Силантию и Арине о несчастье. Пусть едут сюда и заберут мертвого».

Переночевав на заезжем дворе, он зашел перед дорогой в трактир поесть. Пока харчился, в зал вошли два стражника. Сели за стол по соседству, достали из сумки бутылку водки, велели дать закуски. Распили на скорую руку бутылку и принялись есть. Затем вынули вторую. Один из стражников ушел, вместо него появился третий, совсем молодой. Он тоже осушил стакана два. Заговорили громче. Молодой, видимо, продолжая ранее начатую речь, сказал:

— Слабоват в коленках его высокопревосходительство Дурново… А придись на меня, я не стал бы заглядывать в зубы смутьянам, кто да что, да как его фамилия… Р-раз! И на перекладину. В каждом городе тыщу-другую. В один день. Чтоб страху больше. А остальных — в плети! И такая наступила бы тишь, да…

— А что ж тогда делать нам, господин Макухин? — перебил насмешливо другой стражник — кудрявый красавец с бледными нагловатыми глазами.

— На наш век с тобой — ого-го! Нечисти хватит… Знай сполняй, что прикажут.

— Э! Ну тебя… Ты, как Понтий Пилат: прикажут, так отца родного распнешь на кресте, — почесал светлые кудри собутыльник.

— Ха-ха! А отцу бунтовать дозволено? То-то!.. Господ революционеров распинать небось не придется… Фьють! — показал он на шею, — и со святыми упокой… Ну, ты, Понтий, допивай да двинемся: путь неближний.

— И то пора… — согласился кудрявый, выливая остатки в стакан.

«Живодеры… — подумал Евдоким. — Вот такие и Анну убили и мужиков глупых натравили на несчастного Михешку. Эти пострашнее бандитов с большой дороги. Те хоть перед богом, перед загробной жизнью вину чувствуют, а этаким совесть ни к чему, их государство прикрывает, поступки доблестью считаются».

Евдоким посмотрел через плечо в окно. По ту сторону улицы стояла телега, запряженная парой. У передка ее покуривал третий стражник, а на телеге спиной к Евдокиму лежали двое арестованных, связанных по рукам и ногам. Неподалеку от них топтался деревенский люд, глазел, спокойно переговаривался. В груди Евдокима вспучилась злоба. Вот так же равнодушно, вот такой же народ торчал и тогда в Петербурге, когда на Семеновской площади вешали лучших сынов его: Желябова, Кибальчича, Перовскую, Михайлова. Перед ними трепетали цари, а народ, за который принимали смерть революционеры, стоял, глядел, как в цирке, и щелкал семечки. Евдоким вздохнул и впервые подумал, что все, чем занимался он прошлые дни, — вовсе не то, что надо.

Половой поставил на стол миску соленых пунцовых помидоров, и они показались Евдокиму сгустками застывшей крови. Гулко грохнула тяжелая дверь трактира, удар этот прозвучал, как револьверный выстрел. Опять пришла на память Анна: в сером тонком платье, в шляпке с вуалью, закрывающей лицо, и кладбищенская ограда, навеки разделяющая их, рухнула, пахнуло разогретыми лепестками цветущего сада. Руки Евдокима упали на колени. В мозгу начало зреть какое-то решение, но было оно еще неясным. Все прошлые дни и недели в крови пульсировало чувство вины перед Анной, и он знал, что оно никогда не исчезнет. И смерть Михешки не затушевала его, более того: оно стало определенней, у него появилось имя — неудовлетворенная месть.

Евдоким покосился на самодовольные, покрасневшие от выпитого лица стражников. «Месть — оружие слабых» — вспоминалась вычитанная где-то книжная мудрость. Евдоким криво усмехнулся. Это, видимо, так. Какая кому польза, если двое-трое таких уйдут со света? А ему самому-то станет легче, если он перестреляет стражников? «Нет, — подумал Евдоким с тоской, — сами по себе они слишком мелкие сошки».

Стражники ушли. Телега с арестованными не спеша затряслась по выбоистой дороге. Евдоким встал и потянулся к окну. Было такое ощущение, будто телега потащила его за собой на длинной веревке.

Внезапно пришло решение: он освободит связанных арестантов. Это более важно, чем личная месть. Он спасет их, чтобы революция не потеряла еще двух своих бойцов. Как это сделать, Евдоким пока не знал.

На дворе косо светило тускловатое солнце, судачили, громко сквернословя, мужики. Евдоким посмотрел по сторонам. Там, где недавно стояла телега, глядя ей вслед, болтали женщины. Евдоким принял беспечный вид и, подойдя к ним скучающей походкой, спросил:

— Куда их повезли?

— Известно куда! — усмехнулась одними губами женщина с пустыми ведрами на коромысле. — В Голубовку, в острог.

— Далековато…

— Где ж далековато? Восемнадцать верст по тракту, а ежели через бугор проселком, так больше десяти и не наберется, — возразила другая.

— Куда им спешить, несчастным… — вздохнула та, что с ведрами.

— М-да… Спешить некуда, — согласился Евдоким и пошел вразвалочку дальше. Однако стоило ему выйти за село, как он тут же припустил во весь дух, собирая штанами все репьи, что попадались на пути. В распутицу это была дорога — спаси господи! Аршинной глубины следы от колес и копыт, прихваченные морозом, застыли беспорядочными ухабами. Спина Евдокима взмокла, он расстегнул теплую куртку, но не остановился, резал прямиком к тракту, пока не успела обогнать телега. А дальше что? Этого он себе по-прежнему не представлял.

Показался перелесок на пригорке, за ним — столбовая дорога. Евдоким постоял немного, отдышался, всматриваясь вдаль. Место бойкое, хватает и пеших и конных. Вон проехал тарантас, проскакали двое верховых, опять какой-то экипаж протарахтел… А вот и подвода показалась.

Евдоким выбрался на тракт, пошел по обочине походкой до смерти утомленного дорогой человека. Телега догнала минут через десять. Подвыпившие стражники двигались ни шатко ни валко. Он коротко оглянулся. Белобрысый кудряш и кучер сидели на передке, положив ружья на колени, покуривали и болтали. Третий, молодой и самый заядлый, шел пешком за подводой, но и он нес ружье не в руках, а на ремне через плечо. Арестованные по-прежнему лежали в кузове. Когда конвой проследовал чуть вперед, Евдоким внимательно осмотрел дорогу. На Голубовку она закрыта перелеском, со стороны Черемухова пуста. И впереди в десяти шагах чуть пошатываются три спины стражников. Евдокима обдало жаром. Мелькнули, как вычерченные, слова молодчика: «Я бы не заглядывал в зубы смутьянам… Р-раз! И на перекладину. В каждом городе тыщу-другую. В один день».

Евдоким расстегнул куртку, выдернул из-за пояса револьвер, остановился и тщательно прицелился в идущего сзади. Окрестности трехкратным эхом повторили выстрел. Стражник поддернул высоко плечи и грохнулся боком на дорогу. Кудрявый на передке мигом оглянулся, увидел направленный на него ствол, глаза его в ужасе округлились. Рванул вожжами. От второго выстрела он повалился навзничь на арестованных. Третий стражник поднял руки, заверещал:

— Не убивайте! Пощади-ии-и!..

Арестованные извивались на дне телеги, пытаясь высвободиться. Евдоким подбежал к повозке, перерезал ножом веревки и… опустил руки. На мгновенье все закачалось перед глазами. Оборванные, избитые, с кровоподтеками на лицах, уставились на него в немом изумлении Череп-Свиридов и его напарник Чиляк.

Евдоким отступил от них на шаг.

— Вы-ы… что тут делаете? — спросил он, понимая, что говорит глупость.

Шеи спасенных вытянулись, руки вздрагивали от прилива застоявшейся крови. Так длилось несколько секунд. Потом тонкие губы Череп-Свиридова сложились в знакомую ядовитую ухмылочку. Подтолкнул локтем напарника, сказал, кивнув на Евдокима:

— Видал? Мир тесен… Ай-ай-ай, Дунька! Что теперь скажет вице-губернатор!

Евдоким плюнул под ноги, отвернулся. Ветер схватил его за шиворот и, подталкивая в спину, погнал к леску. Позади бабахнул выстрел, но Евдоким не оглянулся. Замедлил шаг, когда вблизи послышалось топанье и лязг оружия. Взвел на всякий случай курок револьвера, обернулся. Чиляк тащил на плече две винтовки стражников, одну нес в руках Череп-Свиридов.

— Эй, Дунька, погоди! — крикнул он. Евдоким остановился. — Послушай, так нельзя, давай разочтемся — пора, — сказал он, подходя и протягивая тычком руку. — Забудем, что было. Ты — настоящий парень.

— Из тебя может выйти толк, — сказал Чиляк покровительственно и улыбнулся.

— Замолчь! — прикрикнул Череп-Свиридов сердито и, все еще держа протянутую руку, сказал Евдокиму: — Давай на дружбу. Навсегда. Без подлости. Ни меч, ни огонь, ни родня, ни золото… аминь! Давай, дурень ты этакий!

Евдоким глядел на руку: она была грязная, в засохшей крови.

— Хорошо, — сказал он и сжал рывком ладонь. — Может, так и лучше. Гром не грянет — мужик не перекрестится.

— Правильно, Дунька, ты наш! — воскликнул Чиляк с воодушевлением. Евдокима покоробило. «Туповатый бычок, а туда же!» Показал в сторону дороги, где Чиляк с Черепом только что пристрелили сдавшегося стражника, спросил брезгливо:

— Это что ж, ваша профессия?

— А тебе нужен свидетель?

— Давайте отсюда, пока не накрыли, — подстегнул Чиляк.

Евдоким осмотрел спасенных. Вид у них был прямо никудышный. Появиться так в любом селе значило бы опять угодить в руки полиции.

— Пойдем прямиком до Красного Яра, а там — в республику.

— Какую республику?..

Глава восемнадцатая

Александр Коростелев покатил в Старый Буян в тот же день, когда в Самарском комитете узнали о событиях в волости. Ехал он в жестоко трясущейся телеге по знакомой дороге, то полями, то лесом — под деревьями, на которых остались редкие, самые упорные желтые листья. Закрыв глаза и стиснув зубы, чтобы не клацать ими, когда скрипучую телегу бросало на выбоинах, Коростелев думал о своих друзьях-мужиках: о Щибраеве, Князеве, Солдатове и других царевщинцах и буянцах. По правде говоря, он не ожидал, что они так круто, так решительно примутся перекраивать жизненные порядки и сумеют подбить на такое дело народ соседних деревень. Но видно, они твердо знают, чего хотят, потому и поступают так. Помимо общих причин у них есть и собственные, вымученные годами беспросветной жизни.

Но только ли собственные? Разве большевики социал-демократы не впрыскивали в сознание их революционные понятия об истине и справедливости? Разве сам он, Саша Трагик, впервой направляется к ним, чтобы делом и словом помочь в их трудных начинаниях?

Ехал сквозь потускневшую медь леса и раздумывал о тех зернах, которые долгое время роняли его товарищи и сам он, уверенные, что в конце концов увидят растение в полном цвету. Ведь то, что происходило сегодня, — лишь продолжение прошлого, результат целеустремленной работы революционеров. И чем глубже вникал он мыслями в происходящее, тем яснее и величественнее становился его истинный смысл. И вместе с тем возникало опасение, смущавшее его, омрачавшее радость: как бы буйный, но слабый росток не сломало бурей, не опалило огнем. Как уберечь этот свежий побег, пробившийся сквозь злобный мусор царизма, что сделать, чтобы он окреп, пустил глубоко корни и от корней его пошли другие побеги?

Беспокойство вызывало в душе Александра жажду действий. И он готов был действовать. Как? Пока он не знал. Зато знал, из какого источника черпать силы и веру.

Потому Александр и едет к тем, кто принялся смело не исправлять картину жизни, а создавать ее вновь, к тем, кому сам внушал мысль об очистительной обновляющей силе революции.

Александр открыл глаза. Стоял один из дней середины ноября, как раз тот час, когда прозрачностью воздуха над лесом и над селом, показавшимся вдали, в последний раз напоминает о себе осень, о которой среди забот и суеты будней почти забыли. Эта пора года — словно болезненная дочка какого-нибудь бедняка, девушка с тонюсенькой талией, на которой провисает платье, бледная и синеглазая. Смотришь на нее и думаешь: «Скоро останется от тебя лишь кучка рыжих, покрытых ржавчиной костей».

Александр смотрел на багряные листья дубков, трепетавшие на ветру, на пеструю сороку, что уставилась на него черными бусинками глаз, слушал ее пронзительный стрекот, перекрывавший размеренный стук колес. Слушал и не слышал, захваченный помимо воли воспоминаниями.

Недалеко ушло то время, когда с ним случилась история, из тех, что сплошь и рядом встречаются в жизни, но каждый переносит их по-своему болезненно и трудно.

Главной и единственной целью, которую он поставил перед собой, была революционная борьба. Работа на революцию — и только. Ничего другого, мешающего, отвлекающего. И вдруг…

В один из приездов в Старый Буян он случайно увидел желтоволосую девушку с хрупкими плечами и усталым лицом. Она выглянула из-за плетня, на котором висело тряпье, заметила остановившегося Коростелева и отвернулась с какой-то стыдливой поспешностью.

Встреча была случайной, и он не успел запомнить хорошенько лицо девушки, показавшееся ему знакомым. Отойдя немного, Саша почувствовал странное желание вернуться и заговорить с ней.

В тот же день он узнал, что девушка — дочь псаломщика Шершнева и что зовут ее Надежда. Теперь он понял, на кого похожа Надежда: на брата своего Евдокима.

Познакомиться с ней особого труда не стоило: несколько слов об Евдокиме, о совместной учебе в Кинельском училище — и спокойное зеркало Кондурчи довольно часто стало отражать в себе светловолосую девушку, не по-деревенски бледную, с синими испуганными глазами. Но засиживалась она на берегу недолго. Не успеет пасть на траву роса, как Надюша уходит — фельдшер Мошков велел ей остерегаться сырости.

Так неожиданно началось у них, а кончилось… Теперь Александру больно и неприятно вспоминать, как он, человек, которому чужда романтика, вдруг выдумал любовь, начинился ею и чувствуя себя с каждым днем все богаче, как бы рождался заново.

«Так, видно, и должно быть, коль пришло время. Сколько ни черпай из посудины будней — жажду не утолишь», — оправдывался он перед собой.

Тем живительней радость молодого чувства, даже если оно придумано. Что бы после Александр ни делал, эта радость стояла в его глазах, и слова правды, которые нес он людям, тоже лучились радостной верой и, выплескиваясь, раздвигали преграды в душах. Как всякий человек, живущий на острие ножа, Александр привык трезво взвешивать обстановку, действовать с оглядкой. А тут его словно прорвало. Товарищей, агитаторов-аграрников, порой раздражала непонятная смелость и даже самоуверенность Сашки Трагика в деревнях, где не только полиция, но и мужики бывали настроены враждебно. Что-то удивительное творилось с ним. Он как бы бросал вызов опасности и становился еще оживленней. Славная улыбка часто блуждала по его лицу — трагическая маска почти совсем не появлялась.

Одна Надежда не замечала перемен в Александре или не подавала виду. Казалось, она застыла и даже будто начала отдаляться от него, так и не приблизившись. Было заметно, что встречается она с ним без прежней охоты. Он стал присматриваться к ней внимательней. Однажды перед отъездом в Самару пригласил погулять в лес. Встретились за Кондурчой и медленно побрели глухой тропой, по которой ходили только грибники да ягодники. В лесу было тихо, молчала и Надежда, но в этой тишине просачивалось что-то беспокойное, слышное только Александру. На бледных щеках Надежды появился румянец, и глаза под цвет колокольчикам мечтательно замерцали. В эту минуту он любил ее так, что дух захватывало. Но когда он решился ласково положить руку на талию девушки, она вдруг съежилась, отстранила его острыми локотками и заговорила таким тоном, от которого он опешил:

— Ты, дроля, сперва женись, а тогда уж давай волю рукам.

— Да разве я против? — растерянно промямлил боевой агитатор. Надежда смотрела на него синими камешками глаз. Виноватая улыбка медленно сползала с лица Александра, и оно принимало привычное выражение трагической маски. Синие камешки Надеждиных глаз приходят в движение, длинные, точь-в-точь как у братца Евдокима, ресницы наполовину прикрывают их.

— Ты спроси прежде, выйду ль я за тебя. — Говорит без улыбки, но, видимо, шутит. — Что у тебя есть? Чем кормить будешь жену да детей. Политикой своей? — спросила в упор. — Она не для меня, — заявила Надежда тоном умудренной жизнью старухи и отстранилась еще на шаг, затем, передернув хрупкими плечами, произнесла спокойно, с гордой важностью: — Моя обязанность — быть хозяйкой в доме, а это важнее всех ваших революций на свете. Мне нужен человек самостоятельный, чтобы в семье были мир и добро, а ты… Ты думаешь совсем о другом. Мне это не с руки. Я-то знаю, что такое горе-злосчастье. Старые девы голову очертя в омут не бросаются.

— Так зачем же… — начал было Александр, не верящий своим ушам, но она встретила его взгляд твердо, и он прикусил язык. Стоял, не поднимая головы. Вот появилось на его небосклоне хрустальное солнце, но что-то встряхнуло его, и нет солнца, рассыпалось, оставив только болезненные ожоги, на которые Александр теперь смотрел уже с любопытством прохожего.

Позднее, успокоившись, он мог почти с уверенностью сказать, что любви-то как раз и не было; было какое-то брожение крови, биение нервов молодых, оттого, быть может, все эти зыбкие мечтательные колебания и показались той «неведомой любовью, которая имеет свой высший смысл». Теперь, когда началась всеобщая драка, он не разрешал себе даже вспоминать, что есть на свете такая девушка; отношения с ней казались ему досадным заблуждением. Что ж, пусть это послужит уроком…

За летние и осенние месяцы Сашка Трагик исколесил многие уезды. В Самарской организации он считался самым «выгодным» агитатором-аграрником, ибо умудрялся не только разъезжать по деревням без копейки в кармане, но нередко по возвращении вносил в кассу некоторые суммы, собранные мужиками «на божецкое, святое дело». За его темпераментные речи, за разъяснение революционной политики крестьяне и кормили его бесплатно, и возили по деревням, как бы передавая из рук в руки. Речи свои он специально не готовил, как это делали меньшевики, бубнившие точно по Псалтырю: «Крестьянство-де анархично, не подготовлено идейно, не организовано для революции. Выступления деревни стихийны, сугубо экономического порядка, не согласовываются с политической борьбой рабочего класса. Все это дает возможность правительству расправляться с теми и другими по очереди. Революцию разлагают: кнутом — карательные экспедиции и пряником — «Манифест 17 октября».

Коростелев же, подхватывая попутно яркие факты, доказывал крестьянам, что без политической борьбы век им не сбросить царского хомута.

— Об этом свидетельствует вся история человечества, вся история борьбы угнетенных масс с деспотизмом. И то, что происходит сейчас в России, — великая глава в бесконечной истории жизни.

В таком настроении подъезжал Александр к зданию Старо-Буянского народного правления. В помещении кроме председателя Князева находилось еще несколько человек. Антип широко улыбнулся, увидав входящего Коростелева:

— А мы-то ждем его не дождемся!..

Александр поздоровался со всеми.

— Уж гонца отряжали в Самару за тобой, — сказал Щибраев.

— Я знаю — кивнул Коростелев.

— Ну как, скоро у вас там начнется? — подступил к нему Щибраев.

— Готовимся, Лаврентий…

Щибраев посмотрел на него недовольно, исподлобья.

— Вот те и на… — развел он руками. — Значит, мы…

Коростелев положил руку ему на плечо.

— Совет рабочих депутатов действует. Он в руках большевиков. Председатель его, Михаил Заводской, держит курс на вооруженное восстание.

Щибраев прищурился.

— Начинайте — мы вас поддержим. У нас есть оружие, есть боевая дружина, свистните — и мы придем к вам на помощь. Только уж не тяните, а то за нас возьмутся…

Коростелев промолчал. Он вспомнил бесконечные словесные бои с социал-революционерами, которые изо дня в день велись на многолюдных собраниях в Народном доме. А в самом Совете рабочих депутатов? Там еще борьба предстоит тяжелая. Самый мощный железнодорожный союз осторожничает. Боевые дружины возглавляет меньшевик Ильин; они пригодны для действий против хулиганов-черносотенцев, но не против войск. А дружины Комитета общественной безопасности находятся на содержании у купцов и богатых либералов. Пойдут ли они на стороне революционного народа в случае восстания? Много, ох как много дел навалилось враз на плечи самарских большевиков!

Антип Князев сцепил корявые пальцы на столе и, кашлянув, сказал:

— Ну, поехали дальше, товарищи мужики.

Заседание продолжалось. Лохматый Мошков (должно быть, он до этого держал речь) внезапно резко подался вперед.

— Мы будем делать и сделаем то, что нам надо. Своими руками. — И он вытянул перед собой длинные растопыренные пальцы. — Мы не побоимся запачкаться, но у нас не хватает пустяка, — белозубо оскалился он, — не хватает у нас средств.

— Обложить налогом всех купцов и кулаков волости, пусть попробуют не уплатить! А помещиков конфисковать! — произнес твердо секретарь правления Гаврила Милохов. Мошков откинулся к стене, опустил веки. Окружающие внимательно, точно из засады, поглядывали на него, но он ничего больше не сказал. И тогда заговорил Князев, обращаясь к одному Коростелеву:

— Мы порешили твердо: перво-наперво будем ставить свою больницу. Потом — школу с библиотекой. Сами. Всем миром, народом нашей республики. Чтоб они стояли вечно. — По комнате прошел сдержанный шум. — Они будут наши, — продолжал Князев, — каждый будет приходить в больницу, чтобы облегчали бесплатно его страдания, каждый ребятенок будет учиться…

— А для этого у вас, — подхватил Коростелев, — одно-единственное средство: удержать власть в своих руках.

— Помогайте нам, и мы вам поможем, встанем все за общее дело! — вскочил Щибраев со сжатыми кулаками.

Что-то большое, прекрасное нарастало в груди Александра, распирало ее, словно он только вдыхал и не мог выдохнуть. Щибраев ощупал его выпученными, красными от недосыпания глазами. Александр, ударяя ладонью себя по колену, заговорил хмуро:

— Черт побери! Трудно все-таки из дерьма царизма создавать светлое, чистое… А больше, к сожалению, не из чего.

На суровом лице Мошкова стыла замороженная мечтательная улыбка, учитель Писчиков смотрел исподлобья, и в серых глазах его мелькало сомнение. А может, это просто казалось? Учитель давно нравился Коростелеву своим упорством и методичностью. Он не из тех, которые шумят, бьют окна, скандалят. Такие, как он, действуют строго, размеренно, аккуратно. И прежде чем открыть окно и впустить в жилье человеческое чистый воздух, проверят, какая на дворе погода.

«Школу и больницу — чтоб стояли вечно…»

Александр разрубил воздух ребром ладони.

— Отступления быть не может. Настало время дел.

Говоря так, он видел, как далеко размахнулись в планах своих буянцы, и подумал, что агитаторов, которые ездят по волостям «подогревать воду», недостаточно. Чтобы республика не застыла единственной каплей горячего воска в холодной глуби деревенского неверия, нужно поддержать крестьянство рабочим восстанием, а самих мужиков сплотить вокруг Буянской республики. А это под силу лишь широко организованному крестьянскому съезду.

С таким предложением Александр и решил, не медля, обратиться в Самарский комитет.

В этот момент дверь отворилась, и в правлении появился староста Казанский. Поздоровался со всеми за руку, затем подошел к столу, нагнулся к председателю и сказал ему что-то на ухо.

— Да ну? — поднялся тот, зажав в кулаке бороду.

— Ага… Целую ватагу подбили, сопляки!

— Гм… А ну, подавай сюда этих ухарей!

Казанский вышел и вскоре вернулся с тремя парнягами-рекрутами в сопровождении вооруженных дружинников. Сняли шапки у двери. Антип жестом велел им подойти ближе, уставился на них пристально, так, что приятелям, видимо, стало не по себе.

— Вы что ж это надумали, молодцы? — заговорил он сурово. — Разбоем заняться? Хутор Шалюгина громить?

Парни переглянулись и промолчали. Один смотрел в землю, другой — куда-то в окно, третий — в потолок.

— Может, забыли, где живете? Под чьей властью? — спросил Князев, и рука его, как разлапистая коряга, легла на стол так, что Коростелев от неожиданности вздрогнул. — Если вам силу дурную девать некуда, то дайте один другому по уху — любо-дорого!.. Ты ж, Никита, кажется, малый с головой, — обратился он к тому, что смотрел в пол, — можно было бы и не толковать с тобой про главу четвертую из четвертой части нашего закона. Но, видать, придется, не привыкли еще…

С этими словами Князев полез в ящик стола и достал бумагу. Никита открыл рот, хотел что-то сказать, но, видимо, раздумав, уставился на председателя, листавшего закон.

— Чего ты рот разинул? — поднял глаза Антип.

— Шалюгина надо бить. Кровопивца-помещика.

— Какой же он помещик? — подал голос Мошков. — Просто мелкий землевладелец.

— Помещик, может, он и мелкий, — окрысился Никита, — а уж гад-то — крупнее поискать! Забыли, как измывался над хуторскими испольщиками… Защищаете! А падаль вонючую — собак да крыс дохлых бросал в пруд, чтоб люди воду не брали? Два года мучились — за три версты воду носили. А чем люди виноваты? Что недород лютый хлеб на корню побил и мы натурой ему платить не могли?.. Сживал с земли. Среди бела дня с двустволкой кур стрелял, чтоб не ходили к его пруду воду пить, бахал ночами под окнами, издевался, как хотел. Аль у нас и теперь силы нет? — уже кричал Никита, и безусое лицо его пылало гневом.

Коростелев засмотрелся на парня. Внезапный взрыв ненависти, жажда разрушения — это присуще всему крестьянству нынешних дней, думал он. Симпатии и сочувствие его были на стороне этих «заговорщиков», но то, что они хотели делать, не вело крестьян ни к власти, ни к порядку. И Александр сказал наставительно:

— Устраивать заговоры — значит потерять веру в народное дело, веру в тех, кого вы сами избрали вожаками. Заговоры пользы революции не принесут, они только отвлекают людей от главного.

Коростелев замолчал и подумал: «Парни-то эти понимают, что бездействие для революции — смерти подобно. Насилие необходимо, но насилие организованное, а не анархическая месть».

А Князев продолжал отчитывать парней. Он говорил уже не только им, но и всем присутствующим о том, что земля и хутора волости принадлежат теперь обществу и никто не смеет щепку тронуть без позволения и воли народа. Что же касается землевладельца Шалюгина, то правление его не защищает: придет время — он получит по заслугам.

— А вы, — заключил Князев, — наведите порядок в своих головах и займитесь делами понужнее. — Тут он сел опять и положил руки на стол. — И чтоб больше речей не было ни про какие заговоры. А теперь убирайтесь!

Провожаемые взглядами присутствующих, трое удалились, согнувшись, точно их перегрузили наставлениями. Они ковыляли, бормоча что-то под нос, и по очереди бросали на старосту Казанского красноречивые взгляды, которые ничего иного не означали, кроме одного: доносчик. Когда дверь за ними закрылась, Князев устало сказал:

— Ну, поехали дальше.

Щибраев усмехнулся и передернул плечами, словно под рубаху ему забрался паук.

— Значит, — продолжал Антип, — будем надеяться на хорошее. Конечно, все наперед не узнаешь. И в жизни семьи случаются не одни радости: много приходится терпеть; а у нас не одна семья, а сотни их. Так что, как говорится, выше себя не прыгнешь… Ну, а сейчас, мужики, обсудим, как быть с финансами.

Слушая Князева, Коростелев смотрел на него как бы новыми глазами. Он понимал: ничего необычного с Антипом не произошло, если не считать того, что мужики принялись строить новый мир и здесь-то как раз и раскрылись их таланты поистине государственных людей. Мысль о завтрашнем дне республики по-прежнему тревожила его и даже еще сильнее, чем накануне, но в среде этих людей на светлом островке, возникшем посреди темной Российской империи, не хотелось думать о плохом. Настроенный воинственно, Александр знал одно: как бы дальше ни было, но эти люди жить по-старому уже не смогут и не будут.

Ночевать Александра повел к себе Казанский. У него болела младшая дочка, поэтому к нему пошел и Мошков. Начало уже темнеть, когда они поравнялись с кривобок кой избой псаломщика Шершнева. По ту сторону плетня Александр заметил неподвижно маячившую узкоплечую фигуру Надежды. На приветствие прохожих она не ответила.

* * *

В избе Казанского было душно. Мужики в одних рубахах сидели вдоль стен на лавках и вели разговоры. Здесь собралось правление республики и соседи старосты. Степанида, жена Казанского, согнувшись над кадкой, чистила картошку. На столе, покрытом холстинкой, горела шестилинейная лампа.

Уж несколько раз больная дочка звала мать, но из-за шума голосов Степанида не слышала. Девчонка не выдержала, постучала медной кружкой о стенку. Мужики притихли.

— Кваску… — попросила больная, лежавшая на кровати, завешенной пестрым ситцевым пологом.

Степанида вытерла фартуком руки, зачерпнула ковшик, молча подала.

— Не кисел… — захныкала девчонка.

— Обопьешься, — сказала Степанида, зевая и крестя рот.

— Вот то-то и оно, мужики, — покачал головой Ахматов. — Выше лба уши не вырастут… Прикрутило так, что ни есть, ни пить и некуда ступить. Откуда ж брать деньги на подати?

— А раз неоткуда, тогда нечего было ломить напропалую, авось дескать того… — раздраженно отозвался Щибраев.

— Поставить самоуправление да и застыть на том — уж лучше б и не зачинать, — поддержал его Антип Князев.

— Эх, кабы знать, как оно далее пойдет-то… — вздохнул Ахматов. — Закон наш всем хорош, и сказано ясно: правительства не признавать, податей ему не платить. Вот и стал люд свою копейку по-иному считать. Всяк норовит податную деньгу, что отнимали с кровью, пустить теперь на скотину, на инвентарь, то-се… Земли весной нарежем, чем ее пахать-боронить, носом? Такое небывалое дело подняли — тут любой вперед заглядывает, жмется.

— Жмется!.. — передразнил Ахматова Щибраев. — Знаешь, есть умные слова: задумал строить собор, позаботься загодя, чтоб другие не сделали из него свиного хлева… Ужмешь копейку — потеряешь голову. Без налога нам не обойтись никак. Это я твердо знаю.

— Что подать, что налог — все одно платить, — подала голос Степанида, шуруя ухватом в печи. — А где брать-то? Одной картохой ведь кормимся.

— Погоди, Степанида, с картохой твоей, — остановил ее Казанский. — Тут про другое толкуют. Налог не по душам, а по доходам. Каков доход, таков налог, верно?

— Да откуда вам знать, что у кого в кармане? — не сдавалась жена. Она стояла в вызывающей позе, бросив на бедра большие мужские руки.

— Знаем, какие у кого доходы, не беспокойся. По списку все укажем.

Мужик в ситцевой синей косоворотке захохотал.

— А ты чего ржешь, как кобыла на овес? — обозлился Щибраев.

— Потому что смешно. Погляжу я, как ты станешь считать доходы Тулупова Силашки!

— Небось посчитаем. Все на виду, — заговорил Князев раздельно, ударяя по привычке ладонью по столешнице.

— И считать нечего! — воскликнул Щибраев. — Обложить Тулупова и прочих кулаков и лавочников! Хотят жить в волости — пусть раскошеливаются. А нет — скатертью дорожка!

В это время в избу ввалилась пара: буянский пропойца Ельцов и с ним сын Амоса Антипова Прохор. Этот в отца не пошел: Библию наизусть не пересказывал, правду по миру не искал, зато знал наперечет все кабаки волости… Прищурились пьяно на свет, затем друг на дружку… Ельцов икнул.

— Наше вам… Обчеству, стало быть…

— О! — повернулась к ним Степанида. — Вы чего, полуношники оглашенные? И как это я дверь не заперла!

— Степанида Тимофеевна… нижайшее вам… ик!

— Нечего тут, подите вон, чеченцы, бесстыжие глаза!

— Господин староста! Зря супружница твоя, стало быть… Прохор грит… ик! а я грю… надобно с народом советоваться, ась?

Прохор уселся на пороге и стащил сапог. Развернул портянку, вынул соломенную стельку, с которой посылалась труха.

— Вы чего это бунтуете? — спросил Казанский строго. — Набаловались больше некуда!

— М-м… — промычал тот, нюхая свой сапог.

— Господин староста, ты скажи на милость… Вот как я есть, хоть в холодную посади! Готовы пострадать за лево… за рево… люцию этую, ась? Проша, грю, пойдем, душа, с народом советоваться. С людом, стало быть, а! Скажи, дядя родный, — обратился он к Ахматову. — Скажи по совести: пьян я?

Ахматов отмахнулся.

— Уйдите ради бога, не пьяные вы… Уходите.

— А? Слышал, Проша? Мы тверезые, пойдем выпьем еще!

— Не-е… Я пьяный…

Мужики осуждающе посмеивались, а Степанида, у которой лопнуло терпенье, вытолкала пьяниц за дверь.

— Ну, что с такими делать? — развел руками Казанский.

— А ты на бабу свою посмотри…

— Да-а… — протянул Князев. — Запакостить все можно…

В окно опять постучали. Степанида молча взялась за ухват, прилепилась носом к темному стеклу.

— Православные, ночевать пущаете? — спросил с улицы чей-то смешливый голос.

— Вот я вам, окаянные!

— Уймись, Степанида! Порфирия не узнала…

— Тьфу! Шут тя дери, и впрямь не узнала.

В избу вошел Солдатов, снял шапку, поздоровался, оглядел мужиков.

— Дорога, братцы — Сиби-ирь… Не то кобыла тебя везет, не то ты кобылу…

— Ну, какие вести принес? Сговорились с телефонистом? — спросил Князев.

Солдатов скинул армяк, сел на табурет ближе к огню.

— Похоже, что нет, — сказал он, глядя в землю. — Ненадежный, анафема. Придется по надобности самому сидеть в Яру на телефоне, иначе наврет три короба. Денег за передачу вестей из Самары требует, жила. Я пригрозил ему. Да это что! Деньги нужны…

— М-м… Деньги, деньги, деньги… От зыбки до крышки гробовой… — бормотал Ахматов.

Князев, не слушая, продолжал:

— Нам нельзя без того, чтобы не знать, что на миру творится.

— Надо идти тебе, кум Порфирий, обратно в Красный Яр, перетянуть телефониста на нашу сторону, — поддержал председателя Лаврентий и вздохнул. — Вот когда вспомнишь добрым словом Сашу Коростелева! Тот не отступился бы ни в жизнь!

— Не может того быть, чтоб телефонист тот да не поддался умному слову! — воскликнул Князев раздраженно. — Ремесленники — на что уж балбесы, и те поддались, приутихли. Учиться своему делу стали. Прислали заявление, что кончают бастовать, поскольку для республики нужны свои мастера.

— Не шляются по улицам, не буянят, кур не воруют… Это вам что? Прошибло, значит, сознание! — подпел председателю Ахматов.

— Слава богу, прошибло, а то ведь — ну-у!.. Содом… Только и дела было, что орать дурными голосами да девок лапать. Просто беда! — сказала Степанида, не обращаясь ни к кому.

— Что верно, то верно: парни убедительные… — проговорил кто-то из темного угла.

Замолкли. Поглядывают друг на друга. Разговор явно не клеится.

— Подумаешь, посумнишься, а выходит одно: без средств — пить нам горькую чашу… — выдавливает из себя Казанский, морща брови.

— Подвержены этому… — соглашается тот же из темного угла.

— Чушь получается, мать его за ногу!

— Мда… Коммерция… А Силашке Тулупову и горюшка мало.

— То было сам посылал Михешку за оружием, а тут… Нет бы по-суседски, как полагается…

— По-суседски! Станет он тебе без надобности республику поддерживать своими денежками! Что ему надо, он получил от царя.

— Нет, шабры, добром тут не обойтись, мерой кротости кулаков-богатеев не склонить. Так нечего и лясы точить впустую. Нужно выправлять списки обложения завтра же поутру, — повернулся Щибраев к председателю. Антип кивнул.

…На другой день с утра началось заседание правления. Спорили, обсуждали, щелкали костяшками счетов. Нелегко учесть хозяйства всех мужиков Буяна и Царевщины да так, чтобы не ошибиться, не вызвать нареканий и обид. Гаврила Милохов, подкручивая свои великолепные усы, уж третий раз переписывал списки на взимание подоходного налога.

Серый день перешел незаметно в сумерки, с неба сеялась мелкая крупка. Когда совсем смерклось, из правления вышли трое и направились к подножью кряжа, на котором желтело освещенными окнами ремесленное училище. Улицы опустели, и лишь кое-где перекликались да погромыхивали ведрами бабы.

Ворота у Тулуповых заперты, ставни прикрыты. Во дворе слышны приглушенные голоса Арины и работников, завершавших дневные дела по хозяйству. У входа на конюшню с перекладины свешивался фонарь, но пока трое подошли к дому, он погас. Арина замелькала в окне кухни, накрывала на стол, собирая ужин.

Солдатов, Щибраев и Ахматов вытерли ноги на крыльце, постучали. Юркий Ахматов проскользнул в дверь первым, снял треух, перекрестился.

— Силантию Денисычу! — поклонился он Тулупову.

— Милости просим! — ответил тот, оглядывая подозрительно гостей. Он сидел на стуле в рубахе и жилете, опустив ноги в деревянную лоханку.

— Присаживайтесь… — прошлепала Арина резиновыми галошами через горницу, покачивая животом.

— Мы по делу, — сказал Щибраев, садясь на краешек стула. Остальные тоже сняли шапки, сели.

— Что ж, коль дело… А я, вишь, прихворнул, заломило ноги — впору волком выть.

— Простудил, должно? — продолжил дипломатично Ахматов, нерешительно улыбаясь.

— На погоду, видать… Эй, сношенька! Подай-ка утирку.

Арина принесла полотенце, Силантий вытер ноги, спросил, покосившись на Лаврентия:

— Так какое у вас дело, граждане правление?

— А такое, что вот список составлен… Чтобы платить подоходный налог волостному самоуправлению. Хозяйство требует средств.

— Та-ак… Значит, не на шутку взялись хозяйствовать?

— Какие тут шутки! — отозвался Солдатов.

— Да… Пора… — протянул Тулупов, как бы не решаясь спрашивать дальше. Гости молчали, и он, помешкав чуть, спросил: — И сколько же с носа причитается?

— Это глядя по человеку, по его доходам, — пояснил Щибраев.

— Ну, а все же? С меня к примеру?

— С тебя? — развернул бумагу Щибраев, будто лишь сейчас решил посмотреть. — С тебя соответственно пятьсот двадцать рублей.

— Чего-чего? — подался вперед Тулупов с раскрытым ртом.

Лаврентий повторил.

— Ой! С нами крестная сила! У кого ж такие бешеные деньги? — возопила Арина, всплеснув руками.

Тулупов насупился, хмыкнул.

— Оно и видно, что шутники хозяйственные… Это с каких же таких доходов платить мне?

— А что им? Плати, а сам по миру с сумой иди! Вот те республика без царя, без закона, пропади она пропадом!

— Ты того, молодка… Мужик твой, Михеша, кажись, в одну сторону, а ты со свекром совсем в обратную? — покачал головой Ахматов.

— Да, нехорошо, Силантий, нехорошо… Нет бы порадеть на пользу общую, а ты… — начал было Порфирий, но Щибраев перебил его:

— Вот мы тут, видишь? Всех хозяев обложили…

— Обложить всяк может… Да только беззаконие все это, граждане правление. Надобно, чтоб волостной съезд постановил, а? А так что же получается? Старшину с урядником прогнали, а при них не слышно было такого, чтоб честных хозяев разоряли. Не будет вам ничего. Вон бог, а вон порог… Ступайте, а то и я могу вас обложить… Ишь, деньги мои считать стали! На-кася! — встал Тулупов на ноги и сунул здоровенный кукиш под нос Ахматову. — Сперва своих вшей посчитай!

— Ты что ж лаешься на человека? Он нынче понятой, — осадил Солдатов Силантия. — За такое дело самый раз в холодной насидишься — любо-дорого!

— Не пужай — пуганы… Царя, вишь, не осилили, помещиков не осилили, так на своего мужика навалились грабить!

— Мужик-то ты мужик, да слышно, уж бумагу подавал: приписаться к купеческому сословию…

— Ты меня бумагой не кори — у всякого своя голова. Иль я революции не помогал? Кто пять сотенных отвалил на оружие? Может, сопляк Михешка?

— Мы знаем: не Михешка — ты облагодетельствовал революцию. Исстари сказано, что добрыми намерениями вымощены дороги в ад… — заметил язвительно Щибраев.

— Откупился… — криво усмехнулся Солдатов. — Сунул, будто на богадельню… Иначе мужики распотрошили б тебя, как…. Республике спасибо скажи!

— Меня распотрошили б? За что? Я даровых наделов не получал! — взревел Силантий. — Все своим горбом, своим потом! — затряс он руками над головой.

— Врешь, Силантий. Насолил ты людям…

— Не бывает на свете того, чтоб и капитал приобрести, и невинность соблюсти… — подхватил Солдатов. — Ты привык хапать, так что, видать, людям надо всерьез за тебя браться.

— Не заплатишь добром — силой отымем! — повел Щибраев многозначительно бровями. Зрачки его недобро мерцали. Солдатов покосился на раскормленную сноху Тулупова. «Свят, свят, свят господи…» — крестилась она испуганно, будто в горнице грянул гром. Пышный румянец на лице исчез, глаза стали алчными, злыми.

Тулупов сел на стул, уронил на колени тяжелые руки, вздохнул.

— Вот те и свобода… Та-ак… Свобода грабить. Да только чего грабить станете? Наличными не только пятьсот целковых — пятьсот копеек не помню когда в руках держал.

— А вот понятые… Опишем имущество, скот и с торгов пустим. А ты как думал?

— Так-так… Дожил Силантий… Царь за недоимки описывал, и своя власть туда же шкуру драть. Слышишь, сношенька?

— Несознательный ты все же человек, Силантий… для общества, — повел было миролюбиво Ахматов, но Тулупов ощерился, обрезал:

— Иди ты знаешь куда? Два мешка муки допреж верни! Больно высоко залетел, злыдня. Для общества! Мало я давал? Да я хоть сейчас в огонь!

«Ты — вряд ли, а вот других — только подавай!..» — подумал Щибраев. Остальные угрюмо молчали. Тулупов, спрятав глаза под бровями, о чем-то сосредоточенно думал. Затем медленно встал, потирая ладонями колени.

— Стало быть, описывать… И когда?

— Да уж не обессудь, со светом придем, коль не одумаешься.

— Хм… Погодите ужо, авось что-ничто придумаю. Наведаюсь вот к знакомцу одному, даст бог, добуду деньжат, — заговорил Силантий другим тоном, глядя в землю.

— Батюшка! — воскликнула Арина, распахнув глаза от изумления. И в голосе и в лице ее чувствовался неподдельный ужас.

— Ничего, ничего, сношенька… — успокоил ее свекор.

Солдатов уставился на него жестким недоверчивым взглядом выпуклых глаз, Щибраев — настороженно. А Тулупов продолжал:

— Только уж и вы того… скостите малость.

— Это никак невозможно. Общество порешило. Правление. По нашему закону… — поднял Ахматов к нему темное обветренное лицо.

— По закону! — закричала Арина. — Беспортошники! Выдумали себе закон, братца-дурака втянули, муженька юродивого приманили посулами, а теперь… Да только троньте добро мое! До самого губернатора дойду!

Солдатов только присвистнул.

— Цыц! Замолчи! — прикрикнул на сноху Силантий и, подавив вздох, продолжал обиженно: — Так уж водится: отдашь палец, ан глядь — всю руку оттяпали… Эх, где наше не пропадало! Да только чужое впрок не пойдет. А мы наживем… Руки-голова есть.

Арина плакала пискляво, навзрыд. Мужики смотрели на убивающуюся молодку, и никто не понимал, что это прорвалась так в ней болезненная страсть к накопительству, страсть, захватившая дочь нищего псаломщика с той поры, как она вкусила власти и изобилия в доме кулака Тулупова. К этому чувству приплелась не менее жгучая застарелая злоба на собственную недавнюю нищенскую жизнь до замужества. Уснувшая злоба как бы приоткрыла один глаз и обдала холодным страхом грудь Арины, а затем принялась точить ровно и настойчиво. Арина не замечала успокоительных взглядов, которые бросал на нее Силантий, мол, плюнь, не печалься. «Они думают — одолели меня. Сдался я, ха-ха! Погодят… Составили заговор и поверили дураки, что обвели меня вокруг пальца. Как бы не так! Уж если и придется потратиться, то не на этих… Наследнику, которого ты мне родишь, сношенька, будет всего вдоволь».

…Когда депутация вышла с тулуповского двора, над рубцом кряжа, точно кусок горючей серы, показалась мутная луна. Щибраев, недовольный посещением, сопел тяжело и натужно. Предчувствие чего-то нехорошего, как медленный огонь, тревожило его. Ахматов, спотыкаясь на кочках, рассуждал про себя о неудаче, постигшей правленцев. Шли молча, и только Солдатов, как бы подытоживая, произнес язвительно, плюнув в темноту:

— Умереть не умерла, только время провела…

Глава девятнадцатая

Больше недели не был Лаврентий дома, в Царевщине, а тут вырвался да скорее в баньку. Жена на славу истопила, как любит хозяин. Парился так, что во рту сухо стало. Пришел в избу разморенный, уселся в одной исподней рубахе за стол и попивает чаек — стакан за стаканом.

Вдруг за стенами — бам-бам-бам! Хлопотавшая во дворе жена, вбежала торопливо в сени, крикнула с порога:

— Лавра, набат!

— Что там, пожар?

— Нарочный прискакал из волости! — вынырнул из-за материной спины сын Василий и тут же исчез.

Грохнув стулом, Лаврентий вскочил, набросил кафтан и метнулся вон из избы. На улице оглашенно лаяли собаки, надрывно бил колокол, грозя бедой. Лаврентия охватила тревога. Из дворов выскакивали мужики и бежали к церкви. Испуганные женщины смотрели им вслед.

А набат раздирал воздух.

На площади водоворотом народ. В середине — Земсков со своим квартирантом Григорием Фроловым, командир боевой дружины Хорунжин, возле него держал за повод мерина прискакавший из Старого Буяна сын старосты Казанского — Петр. Из его рассказа Лаврентий понял, что Порфирий Солдатов, оставленный в Красном Яру для связи, передал плохую весть: в волость направлен отряд уральских казаков с губернскими чинами во главе. Порфирий тут же по телефону сообщил об этом в Старый Буян, и конные нарочные поскакали по обществам волости собирать народ на защиту своей республики.

У церковной ограды не нашлось никакого возвышения, и Щибраев взобрался на спину мерина, на котором прибыл нарочный. Он известил односельчан о том, что пробил решающий час: самодержавие перешло в наступление, чтоб задушить народную власть. Новая жизнь в опасности. Все на защиту Буяна!

Полчаса спустя конные дружинники ускакали вперед. Потом тронулось чуть ли не все село. Одни провожали своих, другие уходили с колонной, что растянулась на версту. Люди шли возбужденные, обуреваемые единым желанием отстоять республику. И многим думалось, что в этот час по долам, по горам, трактами и проселками спешат на сполох колонны из других волостей губернии, идут к ним на выручку. Нынче все чувствовали себя смелыми, как никогда, несокрушимыми и боевыми и, пугая сонную осеннюю степь, громко пели. Позади на некотором удалении, осторожно везли уложенные во вьюки динамит и бомбы, изготовленные на Мышкином пчельнике Григорием Фроловым.

…В Старом Буяне все были на ногах, когда к мосту через Буянку подошел Евдоким со своими спутниками. По улицам маршировали дружинники, торопились куда-то верховые. Ахматов и Мошков со здоровяками ремесленниками сооружали какой-то завал на пригорке возле дома кузнеца Бубнова.

— Ну как? — бодро крикнул Мошков, здороваясь с Евдокимом. — Пусть теперь сунутся! Это даже интересно.

— Что у вас здесь?

— А ты… А-а!.. Ты ж не знаешь. Губернатора в гости ждем… И с ним сто двадцать пар сапог.

Евдоким сгорбился, точно на него бросили мешок-пятерик.

— Так это ж… — Он запнулся, думая. — Республика… Где командир? Я никуда не приписан.. Со мной вот два друга. Лишний ствол не помешает…

Евдоким отвел Череп-Свиридова и Чиляка на фельдшерский пункт, а сам помчался к Тулуповым сообщить о гибели Михешки. Силантия дома не застал. Арина — с ней Евдоким не виделся почти месяц — проворчала, что он уехал сегодня утром в Самару.

«Пронюхал и улепетнул, негодяй, подальше от шума…» — подумал Евдоким с уверенностью.

— А ты что такой… не в себе вроде? — спросила Арина без особого интереса. Евдокима передернуло. Он не стал постепенно, как это принято, подготавливать ее, прежде чем сообщить тяжелую весть. Зачем? Пусть и ей будет больно. Если будет… Пусть глотает. Пусть ошарашит ее — сейчас всем тяжело. И выпалил безжалостно:

— Михаила убили.

— Что? — спросила Арина, не осознав, видимо, о чем речь.

— Супруга твоего убили, говорю… Надо ехать за телом, — пояснил Евдоким жестко и прищурился в ожидании, что она будет делать.

Она не поверила. Покраснела только — так, что щеки стали темнее губ, и, надувшись, буркнула:

— Дурак!

— Сама ты… — В последний момент Евдоким сдержал язык, покачал осуждающе головой. — Все же он тебе мужем считался!

— Да ты что? — испугалась уже по-настоящему Арина. — Ты что?

— А то! Собирай манатки и отправляйся в Черемухово со своим… снохачом! Похороните по-людски…

Отрубил, повернулся и, не оглядываясь, ушел. Что будет дальше, его не интересовало.

Евдоким пошел в волостное правление, но прежде свернул в больницу, где оставил своих приятелей.

Переходя мост, он увидел Григория Фролова. Тот успел уже подложить фугас под настил и теперь, взяв сумку с динамитными шашками, отправлялся в гору, к зданию ремесленного училища, где надлежало установить второй фугас. Если вице-губернатор вздумает остановиться в училище, он взлетит на воздух, так что и похороны не понадобятся.

После тяжелой, неприятной встречи с сестрой шумные скопления людей радовали Евдокима, хотя особого порядка в гарнизоне, готовящемся к обороне, не чувствовалось. Зато был всеобщий порыв, желание отстоять то свое, во что уверовали люди за тринадцать дней народной власти. Евдоким забрал обклеенных крестиками пластыря Череп-Свиридова и Чиляка, повел с собой.

На берег Кондурчи за огороды таскали со дворов бороны, клали их вверх зубьями и маскировали сухим будыльем и землей. Напорется казак — и застрянет, как в капкане. Из кузни Бубнова везли на тачке охапку пик и багров раздавать безоружным.

В здании волостного правления Антип Князев проводил военный совет. Там тоже чувствовался подъем, хотя и не такой взрывчатый, как на улицах и на баррикаде. Когда появился Евдоким с товарищами, все глаза устремились на них. Поздоровавшись, он без лишних слов принялся рассказывать о том, что видел в других волостях. Князев слушал, поникнув. Горько было и досадно: темна как ночь мужицкая рать, нерешительна. Не знает, с кем идти и куда.

«Видать, никто не протянет нам руку в беде, а одним нелегко выстоять. Но люди уже поверили в свои силы и правоту, и если нас даже задушат, то и тогда почин наш будет уроком всему крестьянству. А разве этого мало? Стало быть, надо топтать дорогу для тех, кто пойдет следом. Надо думать о них — о нас тоже думают. Самарские рабочие не оставят на произвол первую в России мужицкую республику», — убеждал себя Князев, слушая страшные новости, которые привез Шершнев.

В эту минуту и зазвонил телефон из Красного Яра. Дежуривший там Порфирий Солдатов сразил вожаков республики: из Самары военной поддержки не будет. Если боевые дружины покинут город, в нем сразу же начнется погром.

Теперь буянцам оставалось надеяться лишь на себя. Решили: с губернатором в переговоры вступить, но дружину держать наготове. Если казаки посмеют прибегнуть к насилию, — биться насмерть.

Щибраев предложил вывести всех женщин и детей из села, вице-губернатора и его свиту взять в кольцо и по знаку Князева или его, Щибраева, всех уничтожить. Мост и училище взорвать, а дружинникам на баррикаде расстрелять из-за укрытия конницу. Убить губернатора вызвались Евдоким и его друзья.

Улицы огласил плач женщин, потащивших детей и узелки с едой в Кобельминский лес. Человек двести потянулось за Кондурчу, дома остались только старики. Дружинники заняли позиции. Село замерло в сторожком ожидании, лица помрачнели. Нависло молчание, и многие невольно задавали себе вопрос: почему остальные мужики, почему вся страна не встает с колен?

Взгляды прикованы к дороге на Екатериновку. Часа в три пополудни там показались двое верховых. Припав к рвущейся ветром лошадиной гриве, они пронеслись наметом до моста через Буянку, круто развернулись и ускакали обратно. Немного спустя появились еще четверо. Эти переехали мост, посовещались. Затем двое направились на Николаевский конец села, а двое остались на площади.

Евдоким, Чиляк и Череп-Свиридов лежали за баррикадой, у всех троих прекрасные винтовки. Стрелки ловили на мушку казаков, но держать их на прицеле было нелегко: всадники и секунды не стояли на месте, съезжались, разъезжались, гарцевали.

— Что там у них, шило в седле — вертятся, как угорелые! — возмутился Чиляк.

— Ученые горьким опытом… — сказал Евдоким.

— Будешь вертеться… — проскрипел Череп. — Возьмет вот такой, как ты, да и бабахнет по башке. Чем черт не шутит!

Но вот вернулись разведчики с другого конца села, и, пришпорив лошадей, все четверо с гиком унеслись прочь.

Прошло еще с четверть часа, и к волостному правлению подкатила тройка станового пристава Студинского. Молодой, с одутловатым нездорового цвета лицом, с маленькими колючими глазами, весь надутый, точно перекормленный, он, не вылезая из коляски, крикнул старикам, стоящим выжидательно у крыльца:

— Ну-ка позовите мне старшину!

Старики молча покосились друг на друга. Ответил горбоносый сухопарый Павлов:

— Здесь старшина, извиняюсь, не водится. Председатель волостного самоуправления — такой есть.

Становой напыжился. Видно, его так и подмывало обложить по привычке дерзкого старика, но он только смерил Павлова с ног до головы жестким взглядом, как бы запоминая. Не иначе, имел какой-то приказ от высшего начальства. Подумал чуть, пожал дородным плечом:

— Ладно, давайте вашего председателя.

Антип увидел в окно станового пристава, вышел на крыльцо в кафтане и без шапки, спросил, что угодно господину начальнику.

— В волость присланы казаки, надо разместить их в училище, — показал он на гору.

— Я сему не хозяин. Ставить на постой — дело старосты. Вон сборная, — кивнул Антип на соседний дом.

— Где староста?

Вперед вышел Казанский.

— Ты слышал, что я сказал?

— Воля ваша, размещайтесь в училище.

— Подойди, любезный, ко мне.

Казанский приблизился.

— Эти повестки губернского судебного следователя по особо важным делам господина Соколова вручи под расписку крестьянам… э-э… — Он заглянул в листки, перебирая их пухлыми пальцами, поросшими светлой шерстью. — Э-э… вручи Князеву, Щибраеву, волостному писарю Милохову и там остальным. Пусть явятся в училище на дознание.

— Извините, господин становой. Без разрешения общества я повестки принять не могу. Затем, для производства дознаний имеется волостная сборная.

— Вон как? Тэ-эк-с… — протянул Студинский. — В таком случае созовите немедленно сход. Господин вице-губернатор желает говорить с домохозяевами. По-хорошему. Только с домохозяевами, — подчеркнул пристав.

Казанский ничего не ответил, подошел к товарищам, стоявшим на крыльце. Посоветовались. Затем староста вернулся к Студинскому, сказал, подчеркивая:

— Для разговора по-хорошему сход домохозяев будет собран.

Становой кивнул, тройка уехала. Тут же ударил колокол, на площадь негусто потянулись крестьяне. Евдоким с его приятелями эсерами оставили свои винтовки дружинникам на баррикаде, сами с револьверами в карманах встали перед крыльцом волостного правления. Они были готовы. Оставалось ждать сигнала: поднятой руки Щибраева или Князева — и тогда…

В конце улицы показалась кавалькада. На передней тройке карих — вице-губернатор, за ним — становой пристав, дальше — исправник с судебным следователем. Позади всех — казачий офицер с полусотней. Остальные казаки свернули на гору к училищу. Сход на площади расступился, пропуская поезд. Вице-губернатор и сопровождающие его чины вышли из экипажей, казаки спешились и, держа коней в поводу, рассредоточились по площади среди толпы. Князев и Щибраев переглянулись. Маневр разгадать было нетрудно: если возникнет стычка, со стороны не смогут стрелять по казакам без риска угодить в своих.

Вице-губернатор поднялся на ступеньки, повернул свое спокойно-невозмутимое лицо к молчаливой толпе, подождал, размышляя. Если бы сход встретил его шумом, возбужденными криками, угрозами или камнями, — это было бы хорошо. Под маркой самозащиты он поступил бы так, как генерал Меллер-Закомельский в Сибири или Дубасов в Москве. Здесь крестьяне стояли спокойно, но в их мрачном безмолвии чувствовалось тупое упорство. Смущало и то, что молодых мужиков и женщин на сходе очень мало: всю площадь занимали степенные белобородые старики и старухи.

Он изучал когда-то историю войн и государств. В числе других прописных истин ему запомнилось, что самым страшным для усмирителей является не отпор, не открытый бой, а организованное пассивное сопротивление. На какие только ухищрения и провокации не приходилось пускаться, чтобы преодолеть его! Это надо помнить всегда, чтоб не попасть впросак. И он спросил несколько удивленно и укоризненно, как отец у нашаливших детей:

— Господа, что у вас творится? — оглянулся на свиту, стоявшую сзади, пожал плечами. — Губернское правление получило сообщения о… м-м… странных делах, происходящих здесь у вас. И я приехал разобраться по-хорошему. Прошу объяснить, граждане! Ну, хотя бы вы… — указал вице-губернатор пальцем в сторону Лаврентия Щибраева, стоявшего впереди всех.

Почему он выделил из толпы именно Щибраева — неизвестно. Из-за высокого роста? Так за Лаврентием стоял дылда Череп. Возможно, внимание привлекла его благообразная бородка Иисуса Христа? Или большие, пронзительно-суровые глаза? Такие глаза вице-губернатор видел, кажется, на картине Сурикова у боярыни Морозовой. Они ему не по нутру, как и вообще аскетические лица разных подвижников, упрямых, как ослы. Для таких высшее блаженство — пострадать за народ. Не любил их вице-губернатор еще и потому, что твердокаменные характеры из простонародья вызывали в нем зависть. Корректный холеный барин, он не признавался себе в тщеславии, но знал, что высший предел, которого может достичь человек в жизни, — это стать духовным вождем. И он сразу подумал, что стоящий перед ним человек — именно такой вождь.

Лаврентий ступил вперед, печально усмехнулся и резким, чуть вздрагивающим голосом проговорил:

— Господин начальник, вы спустили на нас целое войско, как на японцев. Какие уж тут разговоры по-хорошему…

Начальник смутился, передернул плечами. На что намекает этот хам? Не хочет ли сказать, что он, вице-губернатор, высший сановник империи, окружил себя казаками потому, что боится безоружного сброда?

— Зря беспокоитесь, — продолжал Щибраев. — У нас порядок, нет ни убийств, ни грабежей. Мы сами охраняем свою жизнь.

— Посягательств на вашу особу не будет, — подал голос Князев. — В этом мы ручаемся. Но крестьяне хотели бы слышать и от вас то же самое. Народ напуган, разбежался по лесам.

— Так скажите им — пусть возвратятся! — воскликнул вице-губернатор.

— Нет, это вы им скажите, — показал Князев на сход.

— Граждане! — призвал вице-губернатор. — У кого дети и жены в лесу, пусть спокойно идут по домам. Никому ничего не будет. Я даю вам слово дворянина!

И он трижды повторил это, поворачиваясь на все стороны.

Казаки, по команде сотника, вывели коней из толпы, вскочили в седла и уехали к своим в ремесленное училище. Крестьяне подались ближе к крыльцу.

— Как я понимаю, граждане, — продолжал вице-губернатор, — вам неверно истолковали манифест о гражданских свободах, дарованных императором. Манифест — это общая программа. Позже, вероятно, последуют разъясняющие инструкции, которые укажут, как согласовывать дарованные блага с действующим законодательством и когда они вступят в действие. Вы же самовольно сняли законного старшину, поставили другого да еще провели ряд недопустимых для общегосударственного порядка нововведений — создали в самодержавном государстве независимую республику! — Здесь он не удержался от ехидной усмешки, но тут же подавил ее, и лицо его приняло прежнее укоризненно-назидательное выражение. — То, что годится для французов, для русских вредно. Прошу вас, граждане, все выдуманное бросить и восстановить прежний порядок.

— Старого порядка мы не хотим, — прервал его Щибраев. — Не хотим, чтобы волостью управляли взяточники, которых навязывает нам земский начальник. Мы признаем только избранного всем народом председателя Антипа Князева.

— Да пожалуйста! — раскинул руками вице-губернатор. — Разве кто против личности Князева? Пусть себе трудится на здоровье. Но он должен, как и прежде, называться старшиной и все распоряжения свыше исполнять беспрекословно. Законы империи — одни для всех, и все обязаны им подчиняться.

— Нет, ваше превосходительство, — возразил Князев негромко и твердо. — Вам я служить не буду. Меня выбрал народ, ему я и служу.

— Ну что ж, в таком случае придется вам сдать волостную печать и документы. А вы, граждане, — говорю по душам, — одумайтесь. Посудите здраво: вы одни, кругом все по-старому, зачем лезть на рожон? Думаете, мне желательно было ехать к вам с сотней казаков? Я знаю: сотню эту вы можете разбить вдребезги и меня заодно пристрелить здесь, на этом месте. Но ведь это не все! Далеко не все. Придут войска с пушками и не оставят камня на камне от села. Подумайте о ваших детях! Вон они идут! — протянул руку вице-губернатор.

Крестьяне повернули головы в сторону, куда он показывал. По дороге из лесу длинной зубчатой вереницей тянулись люди. Их плохо было видно — начал падать снег. Пушистые клочья, кружась, закрывали дорогу трепетней завесой. Шествие приближалось, темные пятна превращались в живых, иззябших женщин и детей с котомками за плечами, с палками в руках. Они шли сквозь снег гуськом, как слепцы, и их неспешное движение сопровождал надсадный голос. Кто-то странно, будто на похоронах, сказывал свое горе. От этого жалобного причитания, от накатов однообразно-диковатых звуков по спине Евдокима пробегали мурашки. Он прислушивался к словам, не совсем понимая, что происходит, но всей кровью чувствуя: с этим тяжелым снегом, с неверной кандальной поступью людей наплывает что-то скорбное, леденящее душу. Жалкая вереница бредущих, ломкие вскрики женщины словно завораживали, нагоняли гробовую тоску.

Шествие влилось на площадь. Впереди, опираясь на длинную палку, шла повязанная толстым платком бабка Павлиха — жена, старика Павлова. Ее беззубый черный рот щерился, и казалось, громкий вздрагивающий голос яростно стегал стоящих на крыльце сановников:

Нету совсем у их да во ясных очах,

Нет креста-то ведь у их да на белой груди!

Зло несносное, великое это горюшко

По Россеюшке летает ясным соколом.

Над крестьянами, злодийно, само радуется.

Разорители крестьянам православным,

В темном лесе быдто звери-то съедучие,

В чистом поле быдто змеи-то клевучие;

Они рады мужичонка во землю вкопать.

— По ком она причитает? — спросил недоуменным шепотом Чиляк за спиной Евдокима. И точно так же шепотом после небольшой паузы ответил Череп-Свиридов:

— По республике своей причитает…

Он напал на любимую державушку,

Быдто зверь, точно на упадь во темном лесу!

Деревенские ребята испугалися,

По своим домам они да разбежалися…

Шествие внезапно дрогнуло и, не останавливаясь, стало расползаться, всасываться в цепенеющую толпу. И все зашевелилось.

— Васи-и-и!

— Батя-я-я!

— А-а-а-! А-а-а! — дрожал над площадью крик. Женщины порывисто устремились к мужьям, увлекая плачущих испуганных детей.

— Вместе-е! Вместе пропада-а-ать!..

Взбудораженная толпа качалась, гудела. Мужчины звали своих, только старая Павлиха стояла в прогале с поднятым над голевой троеперстием, и надрывистый голос ее, перемогая шум, скорбел, и роптал, и обвинял.

Это что у нас за зверь да сидит укает

И стращает да нас, победных, полохает?

Кругом-около бесчестье остолпилося,

Всем беремечком, злодийно, ухватилося…

Вице-губернатор смотрел с брезгливым лицом на злую, точно затравленный зверь, толпу, а Евдоким с тоской чувствовал: это последние слова неписаной трагедии мужицкой республики, вставшей лицом к лицу со всей империей. Разве у Князева или Щибраева поднимется рука дать условный знак?

В голове мелькнула мысль: «Где больше общности: в ворохе зерна, где зерно одно возле другого, или на поле, где они разъединены? Слишком мало просуществовала народная власть. Республика не успела дать глубоких ростков, пустить корни в душах людей, и ее, как ворох зерна, размывает внезапным потоком. — Нет, нет, чепуха!» — отгонял Евдоким от себя пораженческие мысли и смотрел упорно на Щибраева. Тот стоял чернее ночи. Ветер трепал его бородку, липкий снег набивался в жидкие пряди.

Собрание подавленно молчало, и вице-губернатор подумал с облегчением: «А пастырь, кажется, остался без стада…»

Из толпы, где особняком стояли старики, отделился Павлов. Шел, согнутый до земли, точно в поклоне вечном. Остановился против Князева, сказал, разведя руками:

— Одни мы на свете белом, Антипушка… Сила правду ломит. Их взяла… Отдай им печать, уходи куда глаза глядят.

Повернул к губернскому начальнику лицо, исхлестанное морщинами, распрямил спину, посмотрел, щурясь из-под ладони, на крыльцо, поднял вверх скрюченный палец, изрек громко, пророчески:

— Рано или поздно — все кончается. Кончится и ваше царствие. Речено же бысть в священной Библии: «И ограбят грабителей своих, и оберут обирателей своих».

Повернулся, опять сгорбясь под тяжестью лет, и пошел в гущу толпы. Антип покосился на Щибраева чуть растерянно — роковая минута! Рука его потянулась к груди, выше…

«Сейчас!» — Евдоким шевельнул пальцами, сжимавшими рукоять револьвера, вскипая жестокой радостью, — За Анну… За Анну…» — шептал он мысленно, как заклинание. Подался чуть вперед, заглянул в глаза Антипу напряженным, требующим взглядом. Заглянул и… понял: Антип выше руку не поднимет, не бросит на смерть, на мучения две тысячи тех, кто поставил его у кормила своей, крестьянской власти, кто вручил ему свою судьбу. Вот они ждут с безмолвной мольбой в глазах, сильные духом и беспомощные, отпевшие себя еще до смерти.

И Евдоким, готовый к борьбе, вздрогнул и нервно осклабился. Тело вдруг ослабло, нестерпимо захотелось сесть. «Что ж, — подумал он, — Антип прав. Пусть будет худо нам одним: такова уж вечная участь революционеров. Люди пусть живут. Пусть живут, пока поднимется весь народ земли русской». В горле Евдокима шевельнулся горячий ком, мешая вдохнуть. Сзади дернул за полу Череп-Свиридов. Евдоким разжал пальцы, державшие в кармане смит-и-вессон, поднял медленно руки и скрестил их на груди.

Антип вздохнул, вынул из кармана тряпицу, развернул, достал волостную печать и, шагнув вперед, протянул вице-губернатору. Тот взял, сделал знак судебному следователю, худому и желтому, стоящему позади свиты, сказал вполголоса:

— Остальное, кажется, относится к вашей компетенции?..

— М-м… Не уверен, ваше превосходительство. Не уверен, что получу санкцию прокурора на судебное преследование этих, — ответил тот так же шепотом. — Губерния не на военном положении.

— К сожалению… Но вы готовьте материал дознания, обойдемся без суда. Административная ссылка, слава богу, не отменена.

Следователь наклонил голову. Из-за угла выкатилась коляска. Вице-губернатор поднял бобровый воротник шинели, натянул перчатки, кивнул свите. Коляска укатила. И тут же сход зашевелился, пошел бурунами, разбиваясь на кучки, расползаясь. Товарищи-единомышленники, революционеры из Царевщины и Старого Буяна, обступили свое правительство, смотрели безмолвно в землю глазами-полушками, чувствуя себя оглушенными, раздавленными. Евдоким, закусив хмуро губу, думал о своих односельчанах, с которыми сросся сердцем и мыслями, и ощущение невозвратной утраты холодным ужом ползало по груди. Не то, привычное, ноющее, что не покидало его после смерти Анны, а какое-то ядовито-острое, удушающее обидой.

Редко, глухо начал бить церковный колокол. Его печальные удары брали за сердце. Слезы тяжело скатывались по лицам женщин, и казалось, это они, капая, звенят о побелевшую мерзлую землю. Снег сыпал все гуще, по-зимнему.

Суровый, непоколебимый Щибраев мужественно улыбнулся, но все видели, чего стоит ему эта редкая на его лице улыбка. Никто ничего не сказал; слова были не нужны. Обнялись с Антипом, пожали друг другу руки.

…В тот же вечер они исчезли из села. Разминировав мост, с ними ушел Григорий Фролов и Евдоким с Череп-Свиридовым и Чиляком. И хорошо, что ушли. Если днем полицейские чины пытались вручить повестки председателю и его товарищам, то на другое утро количество повесток стало в десять раз больше. Начались повальные обыски. Искали руководителей самоуправления, искали оружие, но оружие было спрятано в лесу, а мужики прятались по селам. На Мышкином пчельнике оказалось тесно для всех и небезопасно. Ушли ночью в Курумоч к приятелю Щибраева Стеклову, от него — в Камышинку к Сытникову. Там их чуть не схватили. Пришлось оврагами убегать в Царевщину к зятю Князева. У него скрывались несколько суток. Но в родном селе их кто-то выдал полиции. Предупрежденные односельчанином, они успели убежать в Новосемейкино, где к ним присоединились Порфирий Солдатов и бывший староста Казанский. Однако и оттуда пришлось вскоре уходить. Кольцо сжималось. Поразмыслив, четверо решили забраться на глухую заимку в Кобельминском лесу, а Князев отправился в Самару налаживать связь с образовавшимся недавно Советом рабочих депутатов.

Евдоким и его новые друзья эсеры ушли с Мышкиного пчельника следующим утром после ликвидации республики. Ушли в многолюдье Самары, и город поглотил их.

Глава двадцатая

Буйно шумели дни свободы. «Народка» бурлила, но «говорильня» начала уже надоедать. Рабочие посещали собрания не так охотно, как в первые дни, а если заходили, то чаще в Совет рабочих депутатов, который помещался на втором этаже. Правда, недостатка в любителях митингов и теперь не было, но публика шла уже не та, большей частью праздношатающаяся. Однако это мало смущало главных ораторов от социал-демократов и эсеров: они продолжали спорить между собой, произносили пылкие речи, не обращая внимания на то, что зал кишит переодетыми жандармами. Филеры чуть ли не на пятки им наступали, усердствовали и черносотенцы. Однажды ночью они выследили расконспирированного Арцыбушева и напали на него возле самого дома. Хорошо, что поблизости оказался патруль дружинников, иначе бы погиб видный большевик.

Сегодня, на третий день забастовки, «народка» опять полна. Дружины социал-демократов и эсеров с утра приведены в боевую готовность, по городу ходят вооруженные патрули. Из Москвы продолжают поступать неясные и тревожные вести: Петербургский Совет арестован: события развиваются не так, как хотелось бы революционерам.

Евдоким заглянул в «народку» под вечер. Шура Кузнецов, у которого он жил последние дни, сказал, что сегодня на митинге должен выступать со своей программой оратор новой либеральной партии октябристов, и Евдоким решил послушать, на кого тот будет гавкать. Поднимаясь по лестнице, он вдруг увидел странную фигуру: толстый, короткий человечишка в черной до пят шинели, которая топорщилась спереди, как у беременной бабы, стоял на лестничной площадке с револьвером в руке.

«Ба! Никак это Попасович! Конечно, он. Ух ты, как грозен!..» — остановился Евдоким напротив своего бывшего однокашника.

— Ты что здесь торчишь? — спросил удивленно.

— Революцию охраняю, — ответил Попасович с достоинством.

— Кого-кого? — переспросил Евдоким.

— Охраняю оратора нашей революционной партии семнадцатого октября! — указал Попасович на дверь в зал.

— Ага… Телохранитель… — понял Евдоким и еще раз оглядел его. — Почему же в зал не идешь?

— Я не желаю слушать глупые речи ваших ораторов, призывающих к беспорядкам. Я против всякого насилия.

— Ну, так спрячь пушку и катись отсюда!..

После встречи с Попасовичем слушать либерального оратора расхотелось. Евдоким направился в Совет рабочих депутатов, авось увидит там кого-либо из своих. Комната Совета на втором этаже полна народа — собрались, должно быть, на заседание.. Вокруг длинного стола расположились депутаты, оживленно разговаривая. Сашка Трагик и Кузнецов стояли рядом у окна. Евдоким помахал им рукой, приблизился. За столом сидел человек с завязанной теплым шарфом шеей. В нем нетрудно было узнать того самого Михаила Заводского, который поднимал в Щепновке крючников. Встряхивая пышной шевелюрой, он доказывал что-то мужику в стеганом кафтане. Тот сидел спиной к Евдокиму, и была видна лишь сизая, стриженная под машинку, изрытая шрамами голова.

— Мишка, да ты что, не веришь Шестипалому? — размахивал он возбужденно руками. — Да мы ж с тобой, Мишка, купчин брюхатых — во! А? — И крючник Шестипалый, раскрыв щербатый рот, прошелся по зубам грязными ногтями так, будто в комнате крутнули трещотку. — Да разве ж это солдаты? Видимость одна! Тьфу! У них даже ружей нет. За-пас-ники!.. И что же вы думаете? — прищурился он на депутатов. — Они хотят равняться с нами, крючниками! У нас союз, нас дума боится, двенадцать тыщ целковых выдала безработным, это тебе что? Между прочим, тыщонку тебе на оружие подбросили? Нет, ты скажи, подбросили?

— Ну, подбросили, — усмехнулся Михаил Заводской.

— Ага! А эти самые запасные заняли нашу ночлежку и грозят еще пустить город на поток… Не отпускают, вишь, по дворам, к бабам!

— Гражданин Шестипалый, — подал голос Воеводин, — Совет не может приказать военным властям очистить ночлежку Кириллова.

— Не может? Врешь, чать… — посмотрел тот на Воеводина с сомнением. Вдруг спохватился: — А ты скажи, и мы сами их вытряхнем. У них же ружей нет! Ты только скажи, — повернулся он к Михаилу Заводскому и ударил треухом по колену.

Депутаты переглянулись. О том, что призванные в связи с войной запасники мутят, Совет знал, но никто не ожидал, что дело дойдет до столкновения с крючниками.

— Потолковать бы надо с солдатами… Да и с грузчиками заодно, — сказал озабоченно Коростелев… — Масса эта… Нужно объяснить им, что роспуск по домам зависит от победы революции.

— Верно, — поддержал Коростелева командир боевых дружин. — Это — наш резерв. Если поговорить с ними как следует…

— Тогда вот что: отправляйся-ка ты, Саша, в Кирилловскую ночлежку и займись запасниками, а я потолкую с безработными, — сказал Михаил Заводской. — Товарищ Шестипалый, соберешь завтра своих на митинг?

— Для нас это — раз плюнуть!

Когда Коростелев и Шестипалый ушли, Михаил Заводской сказал задумчиво:

— Вот, товарищи, еще одно доказательство того, что нам необходим исполнительный комитет. Хватить митинговать, пора заниматься практической работой.

— Пора… — отозвался Кузнецов, и тут же резким диссонансом голос с хрипотцой:

— Граждане товарищи собрание, поспособствуйте честной женщине… Ведь что делает, разбойница!

— Не верьте ей, подлой! Это она всех поедом ест! — врезался другой натренированный голос.

— Да вы кто такие? — спросил изумленно Михаил Заводской.

— Мы? — переглянулись бабы, как бы говоря всем своим видом: «Вы слышите, люди добрые? Он нас не знает!» Затем вторая, с натренированным голосом, пояснила: — Мы, стало быть, торгуем-продаем. Насчет моченых яблок… У меня ж, милые мои, яблочки — на свете таких не найти: кругленькие, тверденькие, как личико дитяти. А у нее? Да у нее сморщенные, как она сама!

— Ты на себя погляди, шкура барабанная!

— Да рассуди, мил человек, ты же главный оратор Самары… Ежели она, извиняюсь, честная, то зачем она…

Депутатов начал разбирать смех.

— Ну, хорошо, хорошо…. — скривился страдальчески Михаил Заводской и повернулся к депутатам: — Товарищи, к нам не впервые обращаются со своими делами элементы, имеющие весьма отдаленное отношение к революции. Уже сами эти факты говорят о многом. Люди не верят в царские учреждения, идут к нам.

— У меня есть предложение, — скрипнул стулом Воеводин. — Пошлем на место депутата для расследования. Нужно вообще разобраться, что происходит там, на Троицком базаре.

Выпроводив шумливых торговок, депутаты принялись обсуждать свои главные дела. Но сегодня им явно не везло, заседание еще несколько раз прерывали разные посетители и жалобщики. То какой-то извозчик принес прошение о задержанных двух возах сена, то явилась делегация с мельницы жаловаться, что хозяин уволил рабочего за политические убеждения. Члены Совета тут же постановили:

«Потребовать от фирмы Башкирова, чтобы она приняла обратно уволенного рабочего; в случае отказа СРД объявит бойкот муке мельницы и постарается распространить его на всю Россию».

Все, что здесь происходило, напоминало Евдокиму недалекие дни Буянской республики. Тот же быстрый рост популярности только что родившегося правительства среди населения, та же масса дел и вопросов, которые требовали немедленного решения, те же споры… Евдокима охватило даже какое-то ревнивое чувство.

А заседание шло своим чередом.

— Самодержавие извлекло из ножен меч пролетариата, и пролетариат принимает вызов, — говорил председатель Совета Михаил Заводской. — Будем всеми силами готовиться к всеобщему выступлению, чтобы одним ударом снести тюремные стены в России!

Михаил тяжело закашлялся, сел и стал укутывать потуже шею. Заговорил тише, но не менее твердо и убежденно: — Народ поставил правительству ясный вопрос: мы требуем Учредительного собрания — и никаких разговоров. Согласны? Нет? Ну, так вот наш ответ: «Да здравствует вооруженное восстание!». Медлить больше нельзя — Москва поднялась. Наша наипервейшая задача — устройство народной милиции. Ядро уже есть — рабочие боевые дружины. Самарский комитет РСДРП считает: Совету необходимо немедленно избрать исполнительный комитет. Мы это сделаем сегодня же на закрытом заседании, а сейчас…

— Позвольте! — раздалось громко от двери. Скрипнули стулья, головы присутствующих повернулись на голос.

У входа стоял какой-то солдат, а рядом — член Совета паровозный машинист Рачинский. — Товарищи! Есть очень важное сообщение, — сказал он. — На станцию Самара прибыл большой эшелон с войсками. На крыше пулеметы, к эшелону никого не подпускают, из вагонов солдатам выход запрещен. Одному вот удалось выскользнуть, и я его привел. Пусть он сам скажет.

Солдат откашлялся, стал смирно и, как на смотре, отрапортовал:

— Так что, осмелюсь доложить, дивизия генерала Дэви будет наступать на Самару.

— Как так — наступать?

— Что мы, японцы?

— Ты что-то путаешь, братец… — раздались голоса.

— Никак нет! Приказано прочесать город и блокировать в казармах местную артбригаду.

Депутаты задвигались, зашумели встревоженно. Посыпались требования обсудить безотлагательно сообщение солдата. Положение резко осложняется: реакция намерена перейти в наступление.

Михаил Заводской удалил из помещения посторонних, ушел в их числе и Евдоким. О том, что Совет постановил приступить к боевым действиям и объявить с утра 10 декабря начало открытого восстания, а саперным отрядам приказал начать возведение баррикад, Евдокиму известно не было…

* * *

Обед у губернатора Засядко подходил к концу.

Серый отраженный блеск Волги в высоких окнах дворца, тускло-желтые язычки горящих свеч, рассеянное мерцание серебра приборов на столе создавали в просторной столовой бледный прозрачный туман. И настроение за столом царило какое-то туманное, меланхолически-неопределенное. Над улицами повисла непривычная тишина. Казалось, город притаился, как пес в подворотне, готовый гаркнуть неожиданно, резко.

Городской голова Постников снял с белого короба крахмальной манишки хрустящую салфетку, расправил кудреватую, коротко подстриженную бороду, произнес, любуясь приоткрытыми лилейными плечами губернаторши:

— Господа, надеюсь, я не испорчу десерт, если сделаю, с вашего позволения, одно сообщение? Сегодня гласные думы решили обратиться с просьбой к губернатору, — легкий наклон головы в сторону Засядко, — с просьбой незамедлительно ликвидировать так называемый КОБ, Комитет общественной безопасности. Наглость господ Батюшкова, Бострома и иже с ними переходит всякие границы.

Засядко хмыкнул в усы, побарабанил пальцами по столу.

— Однако, полагаю, гласным небезызвестна роль упомянутого комитета в поддержании порядка и спокойствия в городе? Тем более любопытно, как мыслят почтенные гласные обеспечить охрану города в дальнейшем. К сожалению, господа, нам некому поручить охрану города. Противопоставить вооруженным дружинам революционных партий нам некого. Не так ли, уважаемый Николай Фаддеич? — посмотрел он насмешливо на начальника гарнизона генерала Сергеева.

Тот шевельнул приподнятыми, в эполетах, плечами.

— Увы! Кроме Березинского полка да казаков… Остальные поражены революционной эпидемией.

— А что касается полиции, — продолжал Засядко, — то число ее мизерно, а средств для содержания и того меньше.

— Но и КОБ — сила ненадежная. Неизвестно, как он поведет себя, если, не дай бог, дело дойдет до открытого вооруженного выступления, заметил жандармский полковник Добрянский и, видя, что ему не возражают, продолжил: — К несчастью, подобные предпосылки имеются. По примеру бунтующей Москвы недолго подняться и Самаре. Уже сейчас жизнь в городе парализована забастовщиками, а в уездах не утихают аграрные беспорядки.

— Дошло до того, что мужики провозглашают собственные мужицкие республики! — скривил презрительно нежно-розовые губы Засядко.

— В одном месте хвост вытащим, в другом — нос завязнет… — молвил грубовато генерал Сергеев.

— Господа, позвольте мне закончить, — взял опять слово Постников. — Именно поэтому и во избежание больших несчастий гласные думы решили добавить на содержание нужного числа полиции и стражников еще сто двадцать тысяч рублей.

— Неужели?! — всплеснула пухлыми ладошками губернаторша.

— Это иное дело… — оживился Засядко. — Что скажете вы, Николай Фаддеич?

Сергеев нахмурил недоверчиво брови, подумал, потом заявил авторитетно:

— Полагаю, что успешная борьба с крамолой будет зависеть от того, насколько быстро окажутся подготовлены новые контингенты полицейских и стражников.

— Прекрасно, господа! Сообщение господина Постникова является… гм… светлым пятном на темном фоне нашей действительности. Патриотические деяния делают честь городской думе и вам лично, — поклонился губернатор в сторону городского головы. — Мы отдаем должное сознательности гласных. Понимание потребностей города в столь сложное время — выше всяких похвал!

Сергеев усмехнулся про себя.

«Черта с два удалось бы прошибить этих каналий — гласных совместно с их головой, не возьми их за живое распоясавшаяся «Самарская газета». Вряд ли стали бы они трясти мошной, не появись в ней третьего дня такого сообщения:

«Граждане Самары крайне возмущены выборами на пост городского головы господина Постникова, экс-земского начальника и явного реакционера, который от лица всего населения сочиняет поздравления и уверения в верноподданнических чувствах. И эта ложь допускается думой в то время, когда со всех сторон несутся клики: «Долой самодержавие!» Эта же дума, у ворот которой стучатся тысячи безработных, обещает поддержку правительству, открыто вступившему на путь неслыханных репрессий. Такое положение неестественно».

И ниже — под рубрикой «Объявления»:

«Гласные думы просят не смешивать их с гражданами Самары, так как общего с ними они ничего не имеют».

Постников скосил глаза на Сергеева, словно догадываясь, о чем он думает в этот момент, и сказал:

— Однако, Николай Фаддеич, и в войсках гарнизона, к сожалению, имеются члены КОБ.

— Войска гарнизона выполняли и выполняют мои приказы! Или кто-то думает иначе? — напыжился генерал.

— Я имею в виду только деятельность командира третьей артбригады полковника фон Гальбена.

— Фон Гальбен — пустячок, не стоящий внимания! — воскликнул вдруг резко, с раздражением губернатор. — Мы сидим на пороховой бочке! Город на пороге восстания, а вы ведете речь о какой-то сволочи, либералишке…

— Мон ше-ер… — простонала губернаторша, шокированная несдержанностью мужа.

— Пардон, — бросил тот мимоходом и позвонил дважды серебряным колокольчиком, стоявшим у его прибора. Тотчас в дверях вежливо скрипнули ботинки чиновника в мундире и с несколькими папками под мышкой. Он молча поклонился обществу.

— Будьте любезны, Кондратий Павлович, текст шифрованной телеграммы для Дурново.

Вышколенный чиновник, будто заранее знал, что от него потребуют, выбрал из папок нужную, положил на стол перед Засядко. Тот кивнул головой. Чиновник неслышно удалился.

— Господа, — сказала губернаторша, вставая. — Я вас оставляю…

Засядко раскрыл папку, сказал, поглядев пристально на собеседников:

— Телеграмма министру внутренних дел составлена, по вашим докладам и донесениям. Все это вместе собранное выглядит м-м… ужасно. И если не будут приняты экстренные меры… Вот в общих чертах положение. В Самаре… я опускаю аграрные беспорядки… кроме всяких революционных партий создан Совет рабочих депутатов в составе сорока человек. Он подчинил себе все профессиональные союзы рабочих и навязывает городским властям свои постановления. Во главе Совета — некий Михаил Заводской, социал-демократ… м-м… непререкаемый авторитет… «Самарская газета» в подчинении революционеров… клоака… Открыто печатаются программы социал-демократической партии и статьи известного Ленина. Телеграф под контролем Совета, копии важных правительственных телеграмм представляются тому же Совету… Накладываются штрафы на владельцев предприятий… угрозы бойкота за увольнение разгильдяев. Та-ак… Призывы к железнодорожникам не перевозить правительственные войска в Самару… Попытка привлечь на свою сторону местные артиллерийские батареи…

Засядко гневно фыркнул, приостановив чтение. Все уныло хмурились. Постников, перебирая брелоки на золотой цепочке, свисающей с кармана клетчатой жилетки, сказал громко и ехидно:

— Аппетит приходит во время еды… Вчера мирная забастовка: прибавь рупь! А сегодня…

— А сегодня в Москве восстание, баррикады! — подхватил Засядко. — Мой бывший полк — семеновцы… — здесь по лицу губернатора расплылось умиление, — семеновцы посланы в помощь московскому гарнизону из Петербурга. Ах, как бы он был к месту здесь, мой полк! Результаты пропаганды, как видите, и у нас налицо, жизнь в городе остановилась. А на заводах и железной дороге формируются вооруженные и санитарные отряды! Негодяи! — воскликнул Засядко. — Это вам о чем-то говорит, господа? Вот, Николай Фаддеич, полюбуйтесь свеженькой листовкой: «На улицу!» Тот же Совет… Призыв к вооруженному восстанию. Вот: «Монархия издыхает… Да здравствует Учредительное собрание!» и так далее. И еще статья того же Ленина «О реорганизации партии» — они спешат раздуть свою банду. А что происходит в Пушкинском доме, в этом осином гнезде революции, то вам известно не хуже, чем мне. Московский пример заразителен. По вашим сведениям, — Засядко повернулся к жандармскому полковнику, — Совет, ни мало ни много, вынес решение о вооруженном восстании в Самаре. Дело за несколькими днями, необходимыми мятежникам для подготовки. По моему настоянию вы, Николай Фаддеич, ввели вчера саперную роту в здание телеграфа, и только благодаря этому мы можем сегодня отправить телеграмму министру.

— К сожалению, других надежных войск сейчас в гарнизоне нет. Восьмой казачий полк…

— О казаках речи быть не может: на них вся губерния! Чтобы предотвратить гибельные последствия назревающего мятежа, необходимо принять экстраординарные меры. Прошу высказаться, господа, — продолжал настойчиво губернатор.

— Позвольте… — попросил жандармский полковник. — Не худо бы, я думаю, в интересах дела использовать все же силы «Союза русского народа». Люди искренне преданы…

— Ах, бросьте! — перебил его Засядко. — Вы уверены, что город… — И он сделал рукой движение, понятное для собеседников. Добрянский помялся, промолчал. Сергеев, глядя на него, тихо, но так, что слышали все, промолвил:

— Кредо квиа абсурдум[4]…

Шорох у двери прервал разговор. Появился слуга, доложил, что прибыл командир 36-й пехотной дивизии генерал-майор Дэви и просит принять его по неотложному делу. Засядко напрягся, стараясь припомнить, кто такой Дэви, и велел слуге пригласить его в кабинет. Встал, извинился перед гостями, вышел.

Только успел скрыться за дверью губернатор, как слуга попросил Добрянского выйти в переднюю, где его ожидает офицер жандармского управления. Дородный полковник потопал из столовой. Вернулся он через несколько минут крайне озабоченный. Налил себе в лафитник мадеры, глотнул.

— Новости? — спросил, устремив на него пытливый взгляд, генерал Сергеев.

— Кхм! Да. К сожалению, малоутешительные… — испустил вздох Добрянский.

Открылась беззвучно дверь из внутренних покоев, показался Засядко.

— Господа, прошу вас в кабинет.

Все поспешно встали, последовали за губернатором. В кабинете на первом этаже ожидал незнакомый генерал с седеющими висками, одетый в походную форму и при оружии. Засядко представил ему вошедших. Тот поклонился, как заметил придирчивый Сергеев, без должного почтения. Засядко пригласил всех сесть, обвел хмурым взглядом кабинет, принялся лаконично излагать дело.

На станции Самара застряли воинские эшелоны, следующие из Забайкалья. В эшелонах — пехотная дивизия Дэви. Он, губернатор, сочувствует и вполне разделяет возмущение генерала, но увы!

Засядко не закончил свою мысль, устремил взор вверх к аллегорическим фигурам, парящим в лазури потолка, предоставляя, видимо, им досказывать.

— Господа, я настоятельно просил бы не забывать, что дивизия следует из Маньчжурии, — отозвался Дэви негромким, словно приглушенным могучими усищами голосом. — Простите, господа, мою настойчивость, но меня поражает бессилие властей! Дайте мне машинистов, и они у меня до самого Киева поведут паровозы. Под пулеметами поведут!

— Это было бы возможно, будь губерния на особом положении…

— Но что же делать? Я не могу подвергать дивизию воздействию ваших агитаторов… Пардон! Агитаторов забастовщиков. Это раз-ло-же-ние! Обстановка вынуждает меня принять чрезвычайные меры, — заявил он безоговорочно, с твердостью.

Засядко ничего не ответил. Молчали и остальные, сосредоточенно думая и поглядывая на напористого генерала, Добрянский, воспользовавшись заминкой, протянул губернатору только что полученную депешу жандармской агентуры. Засядко просмотрел бегло листок, и все заметили, как по лицу его пошли пятна и ноздри тонкого носа затрепетали. Он соображал что-то, вертя в руках донесение. Вдруг красивый рот его оскалился.

— Вот, полюбуйтесь, — протянул он бумагу генералу Дэви. Тот взял, принялся читать внимательно, взвешивая, видимо, про себя каждую фразу. Заслуживающий полного доверия агент писал:

«Совершенно точно установлено: вооруженное восстание начнется в ночь на 11 декабря арестом губернатора и других лиц. Исполнительный комитет Совета мобилизует все железнодорожные и рабочие вооруженные дружины. Местные артиллерийские части обязались соблюдать нейтралитет. Революционный штаб — в Пушкинском доме».

— Стало быть, сегодня… — протянул Дэви утверждающе, возвращая бумагу губернатору.

— Как видите, генерал, машинисты — это… — Засядко поднял руку, пошевелил небрежно пальцами и, сжав в кулак, резко опустил. — Бить надо в голову!

— У вас есть план? — спросил Дэви.

— Нам известно осиное гнездо.

— Хорошо. Реляция военному министру, надеюсь, будет дана вами. И с должной мотивировкой, — заключил Дэви, слегка повысив голос.

— Безусловно, — подтвердил губернатор.

— Согласование всех вопросов, а также исполнение поручаю вам, полковник, — сказал Сергеев своему заместителю Баранову.

Тот щелкнул каблуками: как жаль, что не видела его сейчас красавица губернаторша!..

На стене кабинета Засядко — карта города. План операции разработали быстро: блокировка, а затем разоружение артиллеристов в казарме — раз. Ликвидация штаба восстания — два. Облава на железнодорожных машинистов и служащих — три. Для карательной акции генерал Дэви выделял из состава дивизии четыре пехотные роты с пулеметами. Сергеев — 8-й Оренбургский казачий полк. Последующие репрессивные меры возлагались на полицию. Сверили часы, простились с губернатором и тотчас разошлись.

* * *

Отмахав двадцать пять верст пешком, Князев зашел в исполком Совета рабочих депутатов, однако ни Михаила Заводского ни заместителей его на месте не было. Антип спустился в зал. Там, как всегда, дым коромыслом. На трибуне ораторствовала какая-то пожилая женщина. Платок сбился назад, пальто расстегнуто. Шарканье ног, шушуканье в зале на нее не действовали, она размашисто, увлеченно бросала в публику слова, но Антип, стоявший в конце зала, улавливал только отдельные куски фраз.

— …Нас, женщин… страшная безвыходная… гибнет в домах разврата… нужда… Так дайте же нам права! Нет, нельзя… не несем воинскую повинность. У нас другая обязанность: вскармливать солдат государству!.. Тяжелее воинской… требуем… выбора наравне с мужчинами… наравне! — горячо воскликнула в заключение ораторша, и вдруг вместо рукоплесканий послышалось, приглушенное стеклами окон: «Трам-та-тат-тат-там!»

Две тысячи присутствующих на митинге повернули головы. На улице темень, но стоящим возле окон хорошо были видны на белом фоне снега черные шеренги с частоколом штыков над головами.

— Солдаты! — ахнул кто-то громко, до испуга удивленно. И точно пол накренился: все люди посыпались к окнам.

— Граждане, без паники! — прозвучал строго голос со сцены. — К нам пришли бастующие солдаты-артиллеристы. Успокойтесь, граждане, послушаем их!

И, как бы в подтверждение его слов, опять раздалось дробно: «Трам-та-та-та-там!»

А вслед за тем другой взволнованный голос крикнул от двери:

— К оружию, граждане! Мы окружены войсками!

Собрание ахнуло и взревело. Возмущение, недоверие, страх. Взметнулись сжатые в негодовании кулаки, оскалились рты.

— Ах, разрази тя гром! — выругался Антип и почесал затылок. — Попал из огня да в полымя…

— Ни с места! Бежать некуда! Надо продержаться час, и на помощь подымется вся революционная Самара! — продолжал выкрикивать все тот же резкий требовательный голос. — Забаррикадируемся и будем стоять. Здесь сто вооруженных дружинников! За дело, граждане!

За спиной Антипа что-то пронзительно заскрипело, треснул сломанный стул — случайная публика шумной грудой попятилась к выходу.

Другие, сбитые революцией воедино, бросились к окнам и, еще не зная что к чему, принялись укреплять осажденное здание. Пестрая каша перестала бурлить — словно в котел плеснули ушат ледяной воды.

Яростно грохотала передвигаемая мебель, проемы окон закладывались скамейками, столами. Мелькали руки, слышалось сопенье, приглушенные ругательства и вместе с тем было спокойно, будто шла обыденная привычная работа.

Князев с уважением смотрел на рабочих, не утративших в беде зрячести. Да, это не мужики темные, разбегающиеся кто куда при первой угрозе: у этих вместо страха — озлобленность, вместо подавленности — приподнятость, вместо равнодушия — злорадство.

Брошенный натиском от стены к стене, Князев застрял в нагромождениях мебели возле окна. Присел, расправил пышную бороду, вынул из кармана револьвер и начал устраиваться у бойницы не спеша, по-крестьянски, будто не к бою готовился, а на сенокос или пахоту. Слева и справа от него устраивались дружинники.

А за окном опять раздался барабанный бой и сигнал горниста. Князев выглянул на улицу в щель между скамейками — к главному входу шествовал офицер с белым платком в руке, в сопровождении двух солдат. Внизу начались какие-то переговоры. А через минуту стало известно: офицер предложил осажденным сдать оружие и освободить помещение. В случае неповиновения после трехкратного барабанного боя войска двинутся на штурм.

Зал вспучился шумом и стих. Разноречье голосов, как ворох сухих листьев, подгоняемых ветром, взметнулось вверх и рассеялось по углам.

Князев поглядел в окно. «Да… Слова офицера — не пустая угроза: войск кругом видимо-невидимо. Лестницу уже тащат… Туча солдат против ста дружинников с двумя тысячами безоружных граждан… История повторяется… Сила душит правду… Буян!»

Вдруг он увидел Евдокима Шершнева, остроглазого Шуру Кузнецова и еще нескольких молодых, незнакомых ему людей. Они пробивались сквозь толпу к сцене, держа в руках какие-то свертки. «А ведь у них бомбы!» — догадался Князев и приободрился. Тем временем на сцене скучилось много людей. Они о чем-то спорили, яростно жестикулируя. Публика в зале тоже разделилась. Обывательская часть размякла, отшатнулась от рабочих, настроенных по-боевому, и в короткое время невидимая щель, разделявшая этих разных людей, разверзлась во всю ширь. Ядовитый чад пополз по зданию, испуганные обыватели не говорили, а словно выпаливали из поганого ружьишка всяческие слухи и взвинчивали себя еще больше.

«Подожгут… Сгорим все… запорют шомполами… девок пустят на шап-шарап…»

Снаружи раздался второй предупредительный барабанный бой, и стало ясно: революционная Самара на выручку не придет. Скопище случайных людей вновь заорало дурными голосами. Командир боевой дружины, брезгливо поморщившись, объявил:

— Публика может покинуть зал.

— Как? Без сопротивления? — взъярился огромный человек в коротком кафтане. Подскочив к командиру дружинников, он начал ему что-то доказывать, рвал на себе волосы, кричал: — Надо драться до последнего, капитуляция — измена революции.

Но тот лишь рукой махнул. Понурив голову, пошел куда-то за кулисы, нехотя, как на эшафот.

Барабаны ударили в третий раз, и в этот момент Князев увидел, как с крыши «народки» под ноги солдатам полетели пакеты. Солдаты шарахнулись в стороны — бомбы! Но тут к бомбам спокойно подошел полковник Баранов, поднял все четыре штуки на руки, как арбузы, и стал говорить что-то с укором солдатам. Князев вздохнул устало. «И бомбы не взорвались!».

Тем временем солдаты приставили пожарные лестницы к окнам, готовясь к штурму. Глаза Антипа потускнели. Повертел в руках ненужный револьвер, спросил с печальной усмешкой дружинников:

— Что, товарищи, осечка?

И сам подумал тоскливо: «Видать, от «романовской гостиницы» мне никак не увернуться…»

Толпившиеся на помосте организаторы митинга куда-то пропали. Князев повздыхал, отвернулся и зашагал неверными ногами к выходу, куда двигались остальные. Стал в очередь за парнем с кудрявым затылком. Тот оглянулся с восхищением на шикарную бороду Антипа, вдруг подмигнул озоровато и затянул дико, во всю глотку:

От Артура до Мукдена

Отступали мы толпой.

Повозилась Аграфена

Да ни с чем пришла домой!

На него все обернулись. Антип, глядя на веселого парня, подумал: «Вот он, пожалуй, сделает себе республику…» Крутнул задумчиво барабан револьвера раз, другой и швырнул его в угол.

Очередь на выход едва шевелилась.

До порога «народки» Князев добрался часа через полтора. У входа с обеих сторон — плечо к плечу — стояли солдаты. На ступеньках выходящих обыскивали жандармы. Тут же шныряли филеры, заглядывали в лица. Дальше гнали между двумя рядами штыков под толчки и насмешки. Некоторых отпускали, других хватали, избивали и на извозчиках увозили в тюрьму. Когда Князев вышел на площадку лестницы, кто-то схватил его за бороду.

— А тебе чего тут надо, старый сыч?

Усатый солдат — тоже, слава богу, в летах — уставился на него из-под разлатых бровей. Что было отвечать? Стояли нос к носу, таращили один на другого глаза: один мужик в зипуне, другой — в серой шинели. Зипун развел руками, вздохнул.

— Здесь, братец, говорили про землю, а у меня ее нету. Зашел послушать, где она и кому когда дадут. Не помешала бы десятинка-другая, а?

Серая шинель ничего не ответила, только повернулась боком, вытолкала зипун в сторону от жандармов.

В это время Череп-Свиридов затащил Евдокима в одну из боковых комнат, куда набились дружинники.

— Слушай, Дунька, — сказал он, теребя его за пуговицу, — помогай спасать оружие.

— Хм… Помогай! Я не знаю, как свою пукалку спасти!

— Очень просто: надо сделаться санитаром.

— Чего? — посмотрел Евдоким на него свысока.

— Не в натуре, а носилки протащить. Смекаешь?

Евдоким пожал плечами.

— Тебе ничего не стоит, а нашего брата филеры враз накроют и все — прахом. Понял? — спрашивал Череп-Свиридов и, видя, что Евдоким готов согласиться, гукнул через плечо: — Чиляк! Пошли! — Тот появился тут же, как черт из коробочки. — Поди-ка, гавкни наружу, пусть носилки подают. Да шума там побольше подними, дескать, женщина беременная в обморок тюкнулась. Живо!

Чиляк молча исчез, как его и не было. Череп подмигнул стоящим выжидательно под стенами дружинникам и тут же в растопыренные полы его пальто посыпались револьверы. Оружием нагрузили и Евдокима. Потом долго петляли в кромешной тьме за кулисами. Торкнулись в какую-то дверь, похоже — артистическую уборную, — вошли. Там горела свеча. Спиной к двери, опершись руками на туалетный столик, стояла женщина.

— Вот… — сказал Череп-Свиридов, сваливая с грохотом на пол оружие. — Сейчас доставлю все остальное.

— Хорошо. Уходите, — шепотом ответила женщина, не оборачиваясь.

Череп показал на выход. Прикрыли за собой дверь. Шепнул на ухо Евдокиму:

— Ух, черт-девка! Ну-у!.. Нам бы побольше таких, эх!.. — кивнул он куда-то. — Ты, между прочим, стой здесь и к дверям никого не подпускай. Я пошел за носилками.

Евдоким остался в темноте один. Прислонился плечом к неоштукатуренной кирпичной стене, принялся ждать. Помалу глаза привыкли к мраку, и он увидел тоненькую полоску света, расщепляющую дверь. «Кто же она, та «черт-девка», о которой с таким восхищением отозвался скупой на похвалы Череп?» — подумал Евдоким, внезапно охваченный навязчивым любопытством. Прислушался. Кругом тишина, только в зале глухо гудели голоса публики, ожидающей очереди на освобождение. «Заглянуть?» — скосил Евдоким глаза на полоску света, подумал и осторожно приблизился на цыпочках, припал к щелке. Женщина, как и вначале, стояла спиной к двери, лица ее видно не было. Вернее, она не стояла, а нагибалась, поднимала с пола оружие и прятала его на себе. Подол платья забросила на плечи, рубашку приподняла до живота, и было видно, как из-за пояса кружевных панталончиков топорщатся рукоятки револьверов. Выше колен в штанинах, нетуго обтягивающих ноги, тоже выпирали стволы смит-и-вессонов…

«Ну и ну… — мысленно сказал Евдоким и вдруг густо покраснел. — Свинья! Подглядываешь, как школяр за девками на купанье…» — выругал он себя и все же продолжал смотреть на гибкую талию, на девичьи неразвитые бедра незнакомки, все еще надеясь увидеть ее лицо. Но та, словно чувствуя, что за ней наблюдают, не поворачивалась. Куча револьверов таяла, а изящная незнакомка, раздуваясь, как на дрожжах, превращалась в неуклюжую фефелу.

За этим делом его чуть не застал Череп-Свиридов. С ним пришел специалист по бомбам Григорий Фролов. «Хорош санитар…» — усмехнулся Евдоким. Пока они здоровались, Череп-Свиридов скрылся с носилками в артистической, крикнул оттуда:

— Давай свой зипун, Гри!

Фролов стащил с себя пальто, встряхнул. Когда Евдоким переступил за ним порог, ему послышалось, будто «беременная женщина», лежавшая уже на носилках, приглушенно вскрикнула. Он наклонился над ней, но лицо ее было покрыто черным шарфом и только в щелках блестели яркие точки зрачков. Фролов накрыл женщину.

— Дунька, вставай сюда. Пойдешь впереди, — командовал Череп. — Выберетесь наружу — пересекайте Москательную и топайте прямо к дому семнадцать. В подъезде ждут наши. Ну, марш!

«Санитары» взялись за ручки носилок, подняли. Череп-Свиридов пошел впереди, чиркая спичками. Когда спустились в зал, он шепнул Евдокиму на ухо:

— В случае провала — ты ничего не знаешь. Тебя попросили быть носильщиком, и ты согласился, чтоб поскорее выбраться на улицу. Влипнешь — выручим. Понял?

— Пошел ты! Каркаешь… — огрызнулся Евдоким.

Смурая очередь ожидающих подвинулась, пропуская носилки с больной. Евдоким шел, как по горячим углям. Только здесь сообразил он, в какую авантюру втравил его проклятый Череп! Уж который раз приходится из-за него висеть на волоске! Ведь достаточно полицейскому либо солдату приподнять на «беременной» пальто, как все откроется — и тогда арест. Да что арест! Все откопают, все припомнят, все на один шомпол нанижут. «Вешалка обеспечена», — думал он в томительной тревоге.

Но вот — выход. Держись, Евдоким! Внизу — солдатские папахи, штыки, высокие ермолки городовых, сдержанный говорок: «Носилки пропустите, носилки! Дама в интересном положении… В обморок впала…» Ступенька, вторая, третья… последняя. Сотни глаз смотрят косо, осуждающе. Поворот направо. Уф!.. Пронесло… Ой, нет. В спину — суровый жандармский голос:

— Ай-ай-ай! Почтенная госпожа, а шляется по митингам!

— И то!.. Стыдно, видать, глаза закрыла…

Но «санитарам» — плевать: выбрались. Теперь скорей за угол, от солдат подальше. Наддали изо всех сил. Евдоким взмок, захмелел даже, не столько от трудов, сколько от переживаний. По Москательной пошли тише, с оглядкой, то и дело оборачиваясь — не увязался ли кто. У семнадцатого дома парадная предусмотрительно приоткрыта. Шмыгнули в темноту.

— Гри!.. — послышалось приглушенно. Фролов ответил на оклик. Носилки опущены на пол. Вдруг Евдоким почувствовал, как его схватили за руку, потянули вниз. От неожиданности он наклонился почти к земле и услышал у самого уха жаркий шепот:

— Спасибо! Спасибо за все! Должница твоя навек!..

К руке его прикоснулись горячие губы. Шорох… резкий, как выстрел, стук упавшего оружия и… все.

— Муза! — воскликнул Евдоким, осененный мгновенной догадкой. Он зашарил лихорадочно вокруг себя в темноте, наткнулся на пустые носилки, прислушался. Наверху скрипнула деревянная ступенька, глухо хлопнула дверь.

— Григорий! — позвал Евдоким нетерпеливо.

— Ш-ш-ш… — прошипел Фролов откуда-то сверху. Затем протопал к двери парадного, приоткрыл, выглянул наружу… — Чего торчишь? Кругом филеры, как собаки, рыщут… Забирай носилки!

Евдоким послушно сложил носилки, вскинул на плечо, вышел на улицу. Минули один двор, другой. Оглянулся. Фролов шел сзади шагах в двадцати. Евдоким швырнул носилки через забор, в чей-то палисадник, свернул к «народке», где толпился еще люд. Из разговоров зевак он узнал, что вечером возле Всесвятского кладбища была стрельба. Председатель Совета Михаил Заводской повел сотни полторы дружинников на выручку осажденным в «народке», но не пробился сквозь густой заслон фронтовиков из Маньчжурии. Было уже далеко за полночь. Солдаты все еще стояли в оцеплении, а из здания медленно сочилась тонкая струйка измученных страхом и ожиданием людей. Промелькнул раз-другой Фролов с поднятым воротником, в нахлобученной на глаза шапке, видимо, высматривал что-то, затем исчез. Евдоким стоял среди людей по ту сторону улицы. Странная встреча с Музой разворошила в нем застывшее, устоявшееся. Точно гроздья пузырьков со дна озера, всплывали воспоминания: неопределенные, нечеткие, проносились мельком и лопались. От прошлого не избавишься до последней своей черты, не отрешишься никогда. Раздавили на глазах Буян, теперь — «народку». А дальше жизнь пойдет и вовсе наперекос, через пень-колоду… Чувство это с каждой, минутой крепло и, как нередко бывает с теми, кто «не притерся к людям», превращалось в горькую уверенность.

Последние узники «народки» оставляли помещение. Послышалась команда, и солдаты, взяв ружья на плечо, помаршировали куда-то. Улица пустела, но ни Кузнецова, ни Череп-Свиридова, ни Чиляка не видно. Быть может, они выскочили, когда Евдоким таскал носилки? Шестой час утра, больше ждать нет смысла, надо где-то переночевать. Шура Кузнецов дал адресок, сказал, что при крайней нужде можно пересидеть там денек-другой.

…Что это за квартира на Казанской улице, семьдесят один, Евдоким не знал, а между тем там помещался штаб одной из боевых дружин. Самого хозяина, командира дружины, дома не было: лежал в земской больнице, тяжело раненный. Недавно близ села Усолье в удельном лесу во время испытания бомбы в его кармане взорвался запал. Обычно в квартире постоянно обитало шесть-семь дружинников, но в эту беспокойную ночь успело перебывать человек двадцать. Приходили взбудораженные, шумно разговаривали, брали или оставляли оружие, уходили.

Кузнецов, выскочив удачно из «народки», задержался на квартире дольше всех. Евдоким не появлялся, и он решил идти домой: завтра поутру партийное собрание, надо хоть немного поспать. Солдат-запасник Сечкин, с которым ему предстояло идти вместе, стал отговаривать его, мол, до утра осталось всего ничего, так что лучше переночевать здесь. Но Кузнецову страсть как не хотелось оставаться — хоть убей! Задетый его упрямством, Сечкин подхихикнул:

— Папки-мамки боишься?

Чем еще больнее уколешь девятнадцатилетнего парня? Кузнецов остался. Бросил на пол пальто, улегся спать. Сечкин вызвался дежурить. Предупредил, что бодрствовать будет два часа, потом разбудит на смену себе следующего. Сморенные ночными треволнениями, дружинники крепко уснули.

Кузнецов спал всегда без сновидений, как убитый: на какой бок лег, с такого и поднялся. Но в эту каторжную ночь даже ему сон приснился. И скверненький, надо признаться, сон. Вроде голова его замурована в каменной стене, а кто-то сидит на нем верхом и держит за руки. «Приснится же чертовщина такая! — подумал Кузнецов, просыпаясь и явно чувствуя, что на нем-таки кто-то сидит. — Вот сукины дети, забавляются… — подумал он о товарищах. — На дворе день, будят на собрание».

Шевельнулся, забормотал сердито:

— Хватит, не балуй! Брось, говорю, баловать-то!

Открыл глаза и вздрогнул всем телом: на нем верхом сидел здоровенный мордастый жандарм, прижав ручищами его кисти, и таращил покрасневшие от натуги глаза. Кузнецов вскрикнул, рванулся, но не тут-то! Забунтовал, заметался. Слезы злости и бессилия выступили на глазах. Оглянулся — и сердце его упало: все товарищи, связанные, лежали на полу. Не было видно лишь шустрого солдата-запасника. Кузнецов понял все. Сомкнул глаза и перестал сопротивляться.

Арестованных перегнали в другую половину дома, и начался тщательный обыск. Из подземелья вытаскивали оборудование мастерской взрывчатки, бомбы, винтовки, револьверы, паспорта, устав дружины и самое страшное — нелегальные явки по губернии.

Это был полный провал.

…Уже рассветало, когда изнуренный ночным бдением Евдоким прибрел на Казанскую улицу. Впереди происходила какая-то суета: не то кто-то уезжал и его провожали, не то похороны затеяли спозаранок. Люди в черном, похожие на факельщиков, сновали от двора до кареты посреди улицы, поддерживая кого-то под руки. И тут появился Шура Кузнецов: его вели со связанными за спиной руками. У Евдокима перехватило дыхание и ноги точно примерзли к мостовой. С трудом перешел на противоположную сторону улицы. В сумятице мыслей — одна, как острая молния: выручить друга! Выручить, как выручал других! Но как справиться одному с целой оравой жандармов? Ах, беда, беда! Позвать товарищей? Где Череп? Где Чиляк? Где Сашка Трагик? Где Фролов с его бомбами? Никого. Помочь нечем. И на месте стоять нельзя: жандармы уже смотрят в его сторону.

Дрожащими от напряжения руками Евдоким надвинул шапку до самых глаз и, шатаясь, пошагал мимо серых домов с наглухо запечатанными ставнями окнами, мимо черного полицейского фургона, мимо своих арестованных товарищей. Старался идти вразвалочку с видом запоздавшего гуляки. Над городом занимался белый день. Белел снег под ногами, а ногам Евдокима идти было некуда. Плутал малолюдными улицами, думал. Веки стали тяжелыми, покалывало глаза. Во всем теле тошнотная истома от голода и бессонницы. Подался на Хлебную площадь, где торговки с лицами, нахлестанными студеным верховиком, продавали съестное. От сбитня и горячих беляшей совсем разомлел. Поспать бы теперь, да куда пойдешь? К Шуре Кузнецову ход закрыт, к отцу в Буян — тем более. К Саше Трагику или, скажем, в гостиницу лучше не показываться. Разве что в какую-нибудь ночлежку завалиться? Вспомнил про ночлежный дом Судакова, где брали недорого, а главное — паспорта не спрашивали. Сунулся было туда, а там у ворот все тот же, черный фургон. В течение дня много раз встречался зловещий экипаж, крейсировавший по всей Самаре.

Намотавшись так, что уже ноги не держали, Евдоким решил все же поспытать счастья еще раз и направился на улицу, где жил Сашка Трагик. Заходить прямо в дом было рискованно: кто знает, благополучно выбрался Коростелев из «народки» или влип в историю.

Евдоким принялся прохаживаться поблизости, авось кто-либо выглянет на улицу: за водой пойдет или в лавку. Кажется, совсем недавно гулял он здесь с Аннушкой… Теперь все стало серым, унылым. С перекрестка дом Коростелева виден хорошо, но там словно все вымерли. Чтоб скоротать как-то время, Евдоким принялся считать в уме верблюдов. Когда число их перевалило далеко за тысячу, из калитки знакомого дома показались две женщины с кошелками в руках. Сердце Евдокима екнуло: одна из женщин была Сашкина мать. Озабоченно разговаривая, они повернули за угол; Евдоким, чуть приотстав, двинулся следом. Так прошагали они улицу, другую, затем женщины стали прощаться. Дальше Сашкина мать пошла одна. Евдоким прибавил ходу и, обгоняя ее, заглянул в лицо.

— Тетя Настя, вы меня помните?

Она прищурилась на него, вздохнула.

— Как не помнить! И зазнобушку твою несчастную помню. Эх, горе горькое…

— Дела у нас, тетя Настя, того….

— Куда уж хуже!.. Если ты к Саше, то дома его нет и не будет.

— А что с ним, схватили?

— М-м… Не знаю.

— Н-да… Многих похватали. Куда ни сунься, везде черный фургон поджидает. Обложили со всех сторон, что тебе волков, деваться некуда. Не посоветуете ли чего, тетя Настя?

— А вы у меня совета спрашивали, когда лезли в самое…. На вот, неси кошелку! И веди меня, как следовает… Не видишь — казаки впереди! — заговорила она сердито и начала прихрамывать.

Не доходя до частной гимназии Беккера, отняла кошелку, велела подождать на улице и скрылась в подворотне. Минут через двадцать появилась опять, дала знак Евдокиму подойти. Пошептались. Затем, сунув ему в руку трешницу, тетя Настя смешалась с прохожими.

…Вечером Евдоким сидел в подвале частной гимназии Беккера. Было жарко. Под котлом водяного отопления гудело пламя, дядя Коростелева Митрий, широкоскулый мужчина лет сорока, то и дело подкидывал уголь в топку, а Александр со своим гостем пили в закутке чай. Перед ними на ящике — жестяной чайник, ломти хлеба, крутые яйца. Коптилка тускло освещала удрученные лица товарищей, обсуждавших события последних дней. Вулканическая жизнь Самары оборвалась, реакции перешла в наступление. Сегодня социал-демократы еще раз пытались устроить митинг в помещении общества приказчиков, но нагрянули казаки и велели публике разойтись. На заявленный протест, что это-де нарушение манифеста 17 октября, пристав ответил:

— То было семнадцатое октября, а теперь двенадцатое декабря.

Позже состоялось нелегальное собрание районных партийных работников, где обсуждался вопрос о переходе всей организации на боевое положение и начале партизанской войны с местной властью. Однако известие о неудаче Московского восстания прервало дебаты. Решено было вернуться в подполье и заняться организацией рабочих и агитацией.

— Так что мне придется из города исчезать и работать в строгой конспирации, — заявил Коростелев.

Евдоким посмотрел на него исподлобья и ядовито усмехнулся:

— Значит, разбегаетесь по норам, как крысы? А я?

— Что ты?

— Куда я должен разбегаться?

— Тоже надо выждать некоторое время.

— А почему бы тебе не прихватить с собой и меня в подполье? — спросил Евдоким с надеждой.

— Это пока, к сожалению, невозможно. Ты уж не обижайся, Дунька. Со временем я дам тебе знать и помогу.

— Тэ-эк… Ясно. Пока Шершнев был нужен, вы его использовали, а когда хвост вам поприжали, Шершнева по боку? Мило…

— Ты не прав, Евдоким. Партия требует беречь силы для будущей борьбы. Революция только начинается, и мы, революционеры…

— Революционеры? — воскликнул, перебивая Коростелева, Евдоким. Он все больше распалялся и почти кричал: — Разве революционеры воротят морды от народа в трудный час? Бросают его на произвол, как вы? Подразнили нас кусочком земли, кусочком свободы — и в кусты? Прячьтесь! Такие вы мне не нужны! Я буду биться за свой клок земли насмерть! — грохнул он кулаком по ящику так, что крышка с чайника свалилась и звякнула об цемент пола. В закутке показался чумазый дядя Митрий.

— Эй, вы, говорки, потише, что ли!.. — прикрикнул недовольно, поднимая крышку. — Подкиньте лучше в топку, а я чайку попью.

Коростелев налил дяде кружку, а Евдоким взял лопату, открыл дверцу и принялся яростно швырять уголь. Когда он вернулся на свое место, Коростелев сказал хмуро:

— Значит, ты будешь биться за с-в-ой клок земли… Так вот что я тебе скажу: никакой ты не революционер. Ты хотел примазаться к революции со своими собственническими целями, а как урвать не удалось — взбесился. Дай тебе заполучить свое — отвернешься от революции не хуже своего сватка Тулупова!

— Во-он как! — протянул Евдоким, вставая. Я хуже Тулупова? Так зачем же ты ко мне в зятьки лез? А? Дала тебе Надежда отвод, так ты на меня взъелся? На сознательность жмешь?

— Дурак ты… — устало проронил Коростелев.

— А ты… ты предатель! — уже кричал Евдоким, потрясая кулаками.

— Эй, вы! — появился опять сердитый дядя Митрий. — Прикусите языки по-хорошему, не то отвешу по шеям! Дворник наверху шастает, а они «народку» развели. — И, плюнув черной слюной, пригрозил: — Выгоню вон!

— Я и сам уйду! — не унимался Евдоким, хватаясь за куртку. Но Митрий окоротил его: на дворе ночь и ворота на запоре. Волей-неволей пришлось Евдокиму ночевать в котельной.

На другой день он прочитал в газете сообщение о том, что забастовка в железнодорожных мастерских прекращена, на второй странице хвастливо пестрел список арестованных «крамольников».

Еще сутки спустя Самару взбудоражило новое событие: эсер солдат Власов совершил покушение на генерала Сергеева. Начальник гарнизона не пострадал; Власов арестован, избит. Хотя акция и не удалась, но то, что есть люди, продолжающие борьбу, пришлось Евдокиму по душе. Значит, покорная затаенность города — кажущаяся, настоящие революционеры не опустили рук.

Что ни день, то новые сообщения, то новые слухи ударяли в голову. Евдоким с особой жестокой остротой ощущал эту разноголосицу, моментами терялся, считал себя законченным глупцом, который, не разобравшись, примкнул к строю вооруженных бойцов и только потом обнаружил, что ружья у них деревянные. Гнетущее одиночество, неприкаянность, как при потере близкого человека, с которым связывалась вся жизнь, искажали в глазах Евдокима действительность. Вера в силу социал-демократии пошатнулась и вместе с ней — надежда увидеть Россию обновленной. Словно проклятие какое-то повисло над народом российским.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать первая

Холодно-красивые дворцы… Геральдические звери надменно взирают с высоких фронтонов. А напротив — пробитые множеством окон фасады доходных домов, похожих издали на терки, поставленные рядом, заглядывают в гранитное корыто Фонтанки и отражаются серыми буграми на блестящей глади спокойной воды.

Середина июня 1906 года… Белые ночи…

Весь чопорный чиновный Петербург высыпал на тротуары, прогуливался вдоль каналов, шаркая штиблетами по шершавым торцам мостовой. Слышался звон шпор, игривый смех женщин, проезжали нарядные коляски, глухо токали копыта лошадей.

Возле дома министра внутренних дел один за другим останавливались экипажи; из них выбирались важные господа в мундирах и, пройдя по лестнице меж дюжих лакеев со здоровенными кулаками мясников, скрывались за массивной дубовой дверью. Одним из первых во дворец прибыл рослый мужчина в новом вицмундире, под которым угадывались крепкая грудь и мускулистые ухоженные руки здорового человека.

Когда он вошел в вестибюль, к нему тотчас подскочил вертевшийся внизу чиновник особых поручений, вопросительно поклонился. Вошедший назвал себя самарским вице-губернатором Кошко. Чиновник еще раз поклонился и вручил ему карточку с планом столовой, где было указано место за столом каждого из приглашенных. Фамилия лица, которому вручалась карточка, была подчеркнута красными чернилами.

Из вестибюля в бельэтаж, где располагались парадные апартаменты, вела великолепная мраморная лестница. На площадках ее стояли истуканами лакеи в белых чулках и красных ливреях. На головах — средневековые шляпы с пышными страусовыми перьями. Наметанный глаз Кошко без труда узнавал под этими маскарадными одеяниями чинов из департамента полиции.

Прямо с лестницы — вход в малиновую гостиную, а за ней — в белый зал, где министр Петр Аркадьевич Столыпин встречал гостей. Рядом с ним грациозной башенкой театрально покачивалась его высокая супруга, урожденная Нейдгарт, сестра того самого Нейдгарта, одесского градоначальника, которого бывший премьер Витте снял с поста за всяческие непривлекательные делишки. Прошло недолгое время, и Витте сам был смещен царем. Вместо него председателем Совета Министров назначили Горемыкина, а министром внутренних дел — Столыпина.

За белым залом помещалась столовая, внешне похожая на Грановитую палату в Кремле, но только гораздо меньших размеров, поэтому обеденный стол был накрыт в следующем за ней продолговатом зале. Кошко залюбовался убранством стола, особенно ему понравились вазы с букетами золотистой мимозы. Тонкий запах ее разливался по всему помещению. От богатых хрустальных люстр исходил сплошной ослепительный блеск.

Зал заполнился гостями. Среди них были товарищи министра, директора департаментов, несколько генерал-губернаторов и человек пятнадцать губернаторов. За столом слева от Кошко сидел знакомый ярославский губернатор граф Татищев, справа — вологодский губернатор Хвостов, о котором говорили, что это деятель из молодых, да ранний… Все они были приглашены, видимо, неспроста.

Шампанское стали подавать с первого же блюда, что не мешало, впрочем, желающим пить и другие вина. Предлагать тосты не полагалось, ели и пили молча, только Столыпин, обводя взглядом сидящих за столом провинциальных деятелей, сказал с довольной улыбкой:

— У меня сегодня столько генерал-губернаторов и губернаторов, что с ними вполне возможно произвести государственный переворот…

Милая шутка хозяина несколько оживила скучный официальный обед. Подействовало, разумеется, и шампанское, развязавшее языки высокопоставленных сановников. Сосед Кошко граф Татищев, прищурив хитро глаз и наклонив голову вправо, лукаво улыбнулся в сторону киевского губернатора Курлова. Кошко воспринял ухмылку Татищева как намерение сообщить кое-что интересное и, умея слушать, выжидательно молчал. Татищев тронул его за рукав, спросил шепотом:

— Вы заметили: сегодня все чины министерства явились украшенные орденом Искандера?

Кошко кивнул головой.

— Это на днях эмир бухарский наградил их, как «ami sincère de la Russie…»[5]

На самом деле, на многих сидящих за столом сияли усыпанные крупными бриллиантами значки.

— Настоящие индийские алмазы, — продолжал Татищев, — только у Курлова фальшивые…

— Отчего же? — удивился Кошко.

— Он выковырял настоящие и сделал жене брошь для бала у государя. Да-да! Желание жены — высшее желание. Для нее мсье Курлов готов на все.

Кошко, однако, не успел дослушать великосветскую сплетню, начатую Татищевым: заговорил Столыпин, и все притихли, уставились на крупную, поблескивающую под хрустальным огнем люстр лысую голову министра.

— Господа, — произнес он гулким энергичным голосом. — Я считаю нужным поделиться с вами некоторыми аспектами политического положения, которое возникло вследствие дерзкого и сумасбродного решения Думы обратиться к стране по аграрному вопросу. Месяц тому назад, как вам известно, правительство ответило Думе решительным отказом признать необходимость принудительного отчуждения частнособственнических земель в пользу крестьян. Подрыв благосостояния культурных помещичьих хозяйств пагубно сказался бы на экономическом состоянии всего государства, что привело бы Россию к политическому краху. Однако l’appétit vient en mangeant[6]. Революционная Дума приступила к недозволенной выработке земельного закона для государства без участия правительства и сообщила об этом народу в печати. Подобное поведение Думы не может не вызвать серьезных осложнений внутреннего политического характера. Полагаю, что государь, высказывая пожелание об успокоении России и опасаясь повторения прошлогодних беспорядков, не преминет принять решение в отношении левой Думы. Последствия этого не замедлят сказаться в самое ближайшее время.

Здесь Столыпин сделал паузу, как бы подчеркивая многогранный смысл последних слов и тем давая понять гостям, что громы могут грянуть как сверху, так и снизу. Кошко именно так и понял: правительство Горемыкина наконец сбросило с себя тогу либерального конституционализма и твердо в своем решении не уступать Думе. Это, должно быть, совпадает и с высочайшим желанием. А раз так — дни Думы сочтены. Непонятно лишь: на какие силы рассчитывает правительство? Ведь роспуск Думы окажется новой порцией масла, выплеснутой в огонь революции, и если еще, не дай бог, появится новый Пугачев…

Последующие слова Столыпина подтвердили догадку Кошко.

— Я признал необходимым сообщить вам об этом, упреждая события, дабы вы в дальнейшем могли согласовывать вашу деятельность с существующим положением. Почту уместным высказать свои дезидераты[7] в соответствии с волеизъявлением и видами его императорского величества в том смысле, что никакие изменения в отношениях между правительством и Думой ни в коей мере не должны влиять на решительность действий и гибкость губернской администрации.

Губернаторы поняли из витиеватой речи министра, чего требует и ждет от них правительство, и крепко призадумались. Каждый знал, чем зачастую кончается для администрации «решительность» при подавлении народных волнений… Непринужденная беседа, наладившаяся было за столом, опять уступила место торжественно-гнетущей скованности. Поэтому, как только обед кончился, приглашенные стали откланиваться.

Столыпин задержал Кошко, и они уединились в малиновой гостиной. Министр пытливо оглядел могучий торс нового вице-губернатора, сказал:

— Я слышал очень хорошие отзывы о вашей деятельности и назначил вас, не скрываю, в очень трудную губернию. Там дошло до того, что мужики создают в волостях республики! Помещики разбежались, бесконечные погромы имений. Администрации нужно быть мужественной, твердо бороться с беспорядками. Прошу вас не мешкать с отправлением на место. Губернатор Блок тоже новый человек в Самаре, одному ему трудно. Думаю, что я не ошибся, назначив вас его помощником.

— Я приложу все старания добросовестно исполнить свое дело. Но теперь такое трудное время, что, конечно, я боюсь сказать, окажусь ли для такой задачи пригодным.

Слова Кошко, видимо, понравились Столыпину, не очень-то жаловавшему самоуверенных.

— Надеюсь, — сказал он, — вы с честью выйдете из такого испытания.

…В Самару Кошко ехал один — семья осталась в своем именье под Новгородом. Было ясно, что судьба бросает нового вице-губернатора в самое жерло беспорядков, где много опасности и для жизни, и для карьеры. Найдется ли у него достаточно сил и мужества, чтобы погасить революцию? Из множества способов, по мнению Столыпина, есть один не испытанный, но верный: расколоть крестьянство. Разрешить свободную куплю-продажу земли и этим резко увеличить количество мелких землевладельцев. Между мужиками начнется великая грызня. Что же касается разорившихся и малоземельных, которых появится тоже немало, то их следует переселять на пустующие земли азиатских владений империи, не давая возможности скопляться в городах. Разумеется, такое административное удаление с насиженных мест гладко не пойдет. Поэтому желательно временное сближение с «Союзом русского народа», и партией 17 октября. По мере необходимости в губерниях будут вводиться и чрезвычайные положения со всеми вытекающими из этого последствиями.

Программа Столыпина нравилась Кошко. Только бы не спасовать перед буйной анархической Самарой! Кто знает, как пойдут дела в губернии…

«Необъяснимые вещи происходят в России. Просто диву даешься, как дешево ценится у нас человеческая жизнь, — размышлял Кошко. — Ведь человек получает какие-то гроши, на которые как-никак, а можно существовать, и все же лезет в пекло, где вообще для него нет завтрашнего дня. Точно сумасшествие овладело волей людей, и они пренебрегают своими кровными интересами во имя непонятной химеры».

С самарского вокзала Кошко поехал в гостиницу «Бристоль» на Дворянской улице и поместился в заранее приготовленном номере. Умывшись с дороги, вышел на балкон. Напротив гостиницы — монументальное здание городской думы, справа и слева роскошные магазины. Было еще рано, часов десять утра, но тротуары уже полны публики, и публика эта показалась Кошко какой-то странной. Молодежь в черных блузах с широкими поясами, шатаясь развязно туда-сюда, о чем-то громко переговаривалась. То и дело раздавались диковатые крики, вспыхивали бесшабашные разноголосые припевки. «Хулиганский» вид самарской публики не понравился Кошко, первым инстинктивным желанием было… Впрочем, он дал себе слово сохранять выдержку.

Вдали показалась большая команда арестантов. Они что-то пели. Когда шествие поравнялось с окнами «Бристоля», Кошко ушам своим не поверил: мощный слаженный хор арестантов пел революционный гимн «Вставай, поднимайся, рабочий народ!». Но еще более поразительным казалось то, что солдаты конвоя маршировали с совершенно спокойными деловыми лицами, говорящими, что все, дескать, в порядке. Черноблузники с тротуаров перекидывались с арестантами доброжелательными возгласами, а городовой у дверей гостиницы болтал в это время со швейцаром и тоже нисколько не был задет уличным концертом.

Кошко с горечью вздохнул. «Да, прав Петр Аркадьевич, действительно Самара — дьявольский город, революция здесь сделала такие успехи, что даже подобные непозволительные демонстрации кажутся обыденным явлением. С чем же тогда здесь считаются?»

В середине дня прибыл чиновник особых поручений с приглашением явиться в губернаторский дом. Внизу ожидала коляска. Когда проехали мимо памятника Александру II посреди Алексеевской площади, на фронтоне углового двухэтажного дома слева Кошко прочитал вывеску «Самарская газета» и поморщился, предвидя будущие неприятности с печатью, которая отравляла жизнь администрации всех губерний. Справа остались здания губернского управления, суда.

Черные рубашки, нахально таращась на нового вице-губернатора и, как видно, перекидываясь на его счет нелестными словами, вызывающе смеялись. Однако Кошко не принимал их поведения всерьез, он видел в нем больше умышленной мальчишеской дерзости, чем внутренней ненависти. Это не настоящие враги…

Губернатор принял его в кабинете, слева от парадной лестницы. Ивану Львовичу Блоку было лет под пятьдесят. Лицо довольно свежее, но усталое, обрамленное седой бородой. Серые волосы, тоже с сединой, аккуратно зачесаны назад. Одет в китель суровой английской рогожки, на шее орден. Встал навстречу гостю, протянул холеную руку с заостренными ногтями. Глаза неподвижно серьезные. Человек решительный и настойчивый, он во всех отношениях импонировал новому министру внутренних дел, не в пример полулибералу Засядко, которого освободил от должности еще граф Витте.

В прохладной тиши кабинета Блок сразу же повел разговор о положении в губернии.

— Вот, пожалуйста, полюбуйтесь, какие шедевры распространяются по городу и уездам.

Порывшись в ящике стола, он протянул напечатанную в типографии листовку. Кошко увидел заголовок «Манифест» и вскинул на губернатора вопросительный взгляд.

— А вы прочитайте. Прочитайте дальше, — усмехнулся тот мрачно.

Кошко углубился в чтение и тоже помрачнел. В листовке писалось:

«Мы, милостью пушек, пулеметов и нагаек, Николай второй и последний.

Данник японский, покоритель Прибалтийский, Кавказский, Сибирский, укротитель Саратовский, Тамбовский, палач Польский, клятвопреступник Финляндский и прочая и прочая преступления совершивший, объявляем всем нашим маловерным подданным:

В непрестанном попечении о нуждах народных признали Мы за благо: в каждую деревню взамен урядников назначать свиты Нашей генерал-адъютантов с подобающим окладом. Ввиду недостатка в означенных генералах в виде временной меры повелеваем производить в сей чин всякого околоточного, организовавшего черную сотню и устроившего погром. Потребные для сего суммы, за пустотой казны Нашей, повелеваем Мы Нашему министру финансов, по укоренившемуся обычаю, занять, за границей.

К крайнему Нашему прискорбию, злонамеренным лицам удалось доказать заграничным банкирам, что Мы с Августейшим домом Нашим разворовали все золото и подменили его ничего не стоящими бумажками. С другой стороны доселе покорный воле Нашей мужик не токмо отказался голодать и содержать любовниц Наших и чиновников, но, слушаясь злых подговоров крамольных забастовщиков-рабочих, стал изгонять излюбленных Наших дворян из их поместий, а Нас с Августейшим домом и вовсе из России.

Все сия прискорбные обстоятельства вынудили Нас учинить расправу, именуемую Государственной Думой, дабы оная Дума удержала Нас на троне, помещиков наших в имениях, а мужиков в голоде и кабале, крамольных же забастовщиков вовсе уничтожила. Для вящей свободы выборов повелеваем присутствовать на оных шпионам и полиции с таким расчетом, чтобы неугодные Нам кандидаты беззамедлительно отправлялись в тюрьму: буде же по обстоятельствам дела понадобится — и на виселицу.

Объявляя о таком Нашем неуклонном решении, предлагаем Нашему корпусу жандармов передать Наше Монаршее благоволение холопски-угодливым кадетам, а по миновании в них надобности засадить оных в тюрьму, утешая скорой амнистией.

Дан в Царском Селе в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот шестое, царствования же Нашего последнее.

На подлиннике подписал Николай второй — рукой народа добавлено — и последний.

Раздобыл и издал Самарский Комитет Рос. с-д. Раб. партии».

Кошко положил листовку на стол. В зрачках его сверкнул острый огонек, гладкое лицо покрылось неровным румянцем, брови стянулись на переносице. Засопел:

— Да-с… Открытое подстрекательство к свержению монархии.

По губам Блока скользнула змейкой сардоническая усмешка. Развел холеными руками.

— А что же м-м… жандармское управление? — уставился на него Кошко, вытянув шею.

— Э! — крякнул Блок, как после доброй чарки. — Будто вы не знаете… Жандармская служба вне нашего ведения. Глупо, но факт! А против факта… гм… не попрешь. Вот и получается: жандармское управление само по себе, делает что-то или не делает — нам неведомо, а губернские власти вынуждены в одиночестве раздираться в борьбе с крамолой. Помощь от нашей самарской жандармерии ничтожна, агентов ее знают не то что революционеры, а каждый обыватель, будто у них на лбу написано. Вот мы и вынуждены прибегать к открытой силе, а надежных войск мало. Крестьянские же волнения с каждым днем растут, то и дело приходится выезжать на беспорядки. Особенно возбуждают деревню газетные отчеты о заседаниях Думы. Правительство там открыто осуждается, как уголовный преступник. И вообще местная печать разнуздана невообразимо. «Самарскую газету» захватили социал-демократы, «Самарский курьер» работает на эсеров. Свобода печати!.. Так что одними карательными мерами поддерживать в губернии порядок не так-то просто.

Кошко был согласен с Блоком. Конечно, в крайнем случае можно и штыками водворить в губернии мир, но то будет уже «римский мир», о котором еще древний историк Тацит писал: «Где римляне превратили край в пустыню, там, говорят, установили мир».

«Нет, я не пойду по пути римлян, — сказал себе Кошко. — Твердость, но и гибкость, хитрость, но и терпение одновременно. Мудр и дальновиден Петр Аркадьевич: революция изменчива, может принимать всякие формы и виды, и тогда государству недолго превратиться в пороховой погреб. Нет, одна сила как средство политической борьбы не годится. Иное дело — внутренняя реорганизация, аграрная реформа и именно такая, какую задумал министр внутренних дел. Дать возможность взыграть хищному эгоизму мужиков, и они перегрызутся, как дикие звери из-за куска падали. И войск никаких не потребуется для усмирения смуты».

Мысли Кошко прервал громкий и мелодичный звонок телефона. Блок снял трубку, послушал, быстро привстал с кресла, вскричал взволнованно: «Как? Когда?» Послушал еще, густо багровея, и резким движением руки бросил трубку на рычажки аппарата. Помолчал, грузно переступая с ноги на ногу, выпятив губы, хмуря брови и машинально перебирая на столе какие-то бумажки. Хмыкнул, сказал глухо:

— Вот, пожалуйста! Только что совершен террористический акт в жандармском управлении. Благодаренье богу, неудачный, — перекрестился размашисто Блок.

Дюжая грудь Кошко вздулась, он невольно задержал выдох, подумал: «Скучное начало. Но… жребий брошен» — и спросил деловито, не выказывая волнения:

— Преступник, надо полагать, схвачен?

— То-то и плохо, что нет. Вот и надейтесь на секретную полицию… Саму, того гляди, вознесут на небеса…

Спустя минут десять в кабинет вошел мрачный генерал и рассказал то, что сам услышал от других чинов полиции.

Не далее как полчаса тому назад в жандармском управлении на Саратовской улице неизвестно откуда появился какой-то молодой человек. В парадную он не входил, по крайней мере, дежурный его не видел. Должно быть, прошел как-то со двора. Затем, преодолев два марша лестницы на второй этаж, свернул в длинный коридор, в середине которого находится дверь в приемную канцелярию, открыл ее и, недолго думая, швырнул с порога белый пакет с дымящимся проводом. Пятеро жандармских унтеров, находившихся в помещении, оторопели от неожиданности. Смотрели выпученными глазами на шипящий пакет, а молодой человек тем временем затворил дверь и скрылся.

Адъютант начальника жандармов раньше всех понял, в чем дело. Он одним махом вскочил на подоконник, распахнул окно на улицу, чтобы выпрыгнуть, пока не раздался взрыв. Но тут один из унтеров пришел в себя, бросился к пакету, выдернул горящий шнур и швырнул в окно. Попал в стоящего на подоконнике адъютанта, а тот в страхе отправил его носком сапога дальше на улицу. Все проводили взглядом дымный след, охваченные одновременно и невыразимо сладостным облегчением и страшной слабостью. С искаженными лицами приблизились к свертку. В нем оказалась шашка динамита, по величине и по форме похожая на торец для деревянной мостовой, только двойной толщины. Взорвись эта штука, и от двухэтажного здания управления камня на камне бы не осталось.

Только теперь, опомнившись окончательно, жандармские чины бросились ловить преступника, но тот исчез бесследно. Только по ту сторону забора, отделяющего управление от соседней усадьбы, нашли брошенные фуражку и тужурку. Поразительная смелость террориста изумила даже видавшую всякое полицию. Но еще больше изумляло его таинственное исчезновение: точно сквозь землю провалился: был — и нет.

…А тем временем невидимка — Евдоким Шершнев, — перемахнув через высокую ограду и сбросив с себя ненужное платье, прошел свободно на соседнюю улицу, дал кругом три квартала и остановился в толпе зевак перед входом в жандармское управление, страшно расстроенный: овчинка выделки не стоила. Риск был смертельный, а результат — нулевой.

* * *

После разгрома народного дома и исчезновения Коростелева Евдокиму пришлось совсем туго. Что делать одному, оставшись на отшибе? Впору в босяки подаваться. Как-то вспомнились слова Антипа Князева, оброненные им при расставании. Он обмолвился, что-де намерен найти убежище на одном из зимующих в затоне пароходов капитана Барановского, если тот, разумеется, позволит. Евдоким решил разыскать Антипа и отправился в затон. Шатался по вросшим в лед судам, присматривался к работающим, и уже на следующий день ему повезло: Князев на самом деле скрывался на дебаркадере в крохотной одноместной каюте. Сжалившись над Евдокимом, он поселил его тайком у себя и подкармливал чем бог пошлет.

За бортом дебаркадера выла и гоготала пурга, шуршал снег в иллюминаторе; некрепкий корпус посудины, скованный морозом, натужно трещал.

В такие дни Евдоким свирепо тосковал. Лежа на полу каюты на подстеленной кошме, он с обидой думал о партийных комитетчиках, которым и горя мало, что он, Шершнев, вместо того чтобы работать на революцию, цепенеет в безделье. Ему не дали ни явки, ни пароля, бросили, как чужого. Как дальше жить? Моментами охватывало азартное желание доказать самому себе, что ничего еще не потеряно, перехитрить беду, и он, не думая о том, что давно уже на примете у филеров, рыскал по городу в упорной надежде встретить кого-нибудь из своих.

Шла уже третья неделя жизни Евдокима на кошме. Антипу пришлось взять у капитана Барановского в долг кое-каких харчишек в счет будущей отработки на лесозаготовках, и он стряпал на двоих немудрящие похлебки. Тем и жили.

— А вы, оказывается, отменный кашевар! — льстил Евдоким бывшему президенту крестьянской республики.

— Мужику надо уметь две главные вещи в жизни: пищу производить, чтобы кормить семью, да в зубы давать покрепче, чтоб защитить от вражеской напасти, — не то смеялся, не то всерьез говаривал Князев.

После Нового года их неожиданно навестил Порфирий Солдатов. Всю ночь горестно толковали, а наутро Евдоким узнал, что товарищи его решили возвращаться домой. Староста Казанский, Земсков и Лаврентий Щибраев уже вернулись, и их пока не трогают. Может, забыли? Надо возвращаться. Вороны кружат над деревней, голод когтями берет за горло, детям есть нечего. Сквозь черную глубину ночи блестят детские глаза, томят Антипа. Враг торжествует, ухмыляется злорадно: пусть побольше мрут от голода, не нужно будет патроны тратить, виселицы возводить. Враг торжествует: голод и войско — два лютых союзника — взяли деревню в мертвые тиски, они-то выжмут из мужика бунтующую кровь! Но рано, рано торжествовать. Когда волк безжалостно набрасывается на людей, люди хватают горящие головешки и подпаливают ему шерсть. Правду правдой не добыть теперь — это каждому ясно. Выход для спасения один: грабить грабителей своих, как говорил старик Павлов. И бог тому свидетель, крайняя нужда и отчаянье заставляют крестьян всей России браться за топор и за факел. Из беспросветной нищеты тянутся ростки ненависти и, обильно политые потом и кровью, разрастаются в буйный лесинник, и худо тому, кто его тронет: падут на голову того злобные плоды возмездия.

Князев и Солдатов ушли на свою бедную родину с тяжелым чувством, похожим на стыд за собственное бессилие. Ушли и как бы унесли с собой то тепло, которое Евдоким ощущал в присутствии последнего друга. Вспоминались глаза и преданные руки убитой Анны, вспоминалось лето в Царевщине, товарищи, вспоминалось вместе пережитое, объединившее их короткое время свободы, когда они жили в своей республике, и то чувство гордости за содеянное, которое они несли в сердцах.

Соратники ушли, и Евдокиму пришлось покинуть прозябший во льду трескучий дебаркадер. Ночевал по ночлежкам, не задерживаясь долго ни в одной из них, перебивался случайными заработками на вокзале да на базарах. Как-то случайно прочитал в газете о судьбе товарищей старобуянцев. Крестьяне всем обществом явились в имение купца Масленникова, разобрали хлеб и хозяйственный инвентарь и раздали голодающим. А затем пришли казаки, отняли все и, исполосовав мужиков нагайками, угнали в тюрьму. Через недолгое время этих людей, поднявших голову, вдохнувших ветер свободы, судили как грабителей, как конокрадов и уже надолго зарешетили в темнице.

«Боже ж мой! Расправить плечи, чтоб тут же их опять согнуть и задыхаться по-прежнему в неволе».

Революция пошла на самотек. Народом овладела стихийная жажда разрушения. Началось дранье лыка вместо повальной рубки держи-дерева под корень. Вот, стало быть, какова судьба движения, когда руководство народом ускользает из рук вожаков! Да, колесо бытия повернулось всего лишь на полгода, а прежних людей уже нет, ушли в тень подполья, во мрак тюрем. Зато другие, ранее неизвестные и незаметные, выползают на арену. Почему? Потому ли, что за ними правда? Или, может быть, они — нарастающая сила? Или в этом злая закономерность истории? Или случайность? — сомневался Евдоким.

Горечь дней вытравляла из памяти лица близких людей. Болезненно рвались связи с широкой жизнью, которую принесла и подарила ему революция. Нет уже друзей по борьбе, далеко-далеко родня, нет любимой женщины, и сам он — точно осокорь, вывороченный с корнем из живительного волжского берега, так и не прижившийся на пустыре… Дунул свежий ветер, смел тени прошлого, заполоскал новыми знаменами и улетел, не оставив ничего. Впрочем, неправда. Много путанных следов оставил в душе Евдокима этот буйный год, и теперь сердце жадно и страстно требует ставших уже привычными борьбы и движения. Подхваченный пенной будоражной волной, он не хотел разделять участь буянцев, так и не получивших ничего от своей республики. И от революции отойти не мог после того, как испито столько соленого горя и жгучей боли. Оказавшись за бортом, никому не нужный, как ему казалось, он чувствовал себя точно опрокинутый кувшин, лежащий в ожидании, когда его наполнят.

Он слонялся вяло среди галдящей, пестрой, поглощенной своими заботами самарской толпы. Она казалась ему стадом быков, которые всегда смотрят в землю да возят поклажу. Все, что интересовало и радовало это стадо, вызывало у Евдокима отвращение.

В один из угрюмых зимних дней Евдоким неожиданно столкнулся с Череп-Свиридовым и обрадовался, словно невесть какого друга задушевного отыскал.

— Наконец-то хоть тебя исторгла земля! — воскликнул Евдоким, хватаясь за его рукав, точно за спасительную связку пробок.

— А ты чем промышляешь? — спросил Череп-Свиридов.

— Ожиданием главным образом…

— Гм… Отдыхаешь, значит.

— Хорош отдых под виселицами!..

— Та-ак, стало быть…

Свернули в какой-то безлюдный переулок. Череп-Свиридов молча ступал нескладным журавлиным шагом, затем сказал, как бы отвечая самому себе утвердительно:

— Стало быть, табак твое дело… — и опять помолчал. Вдруг остановился, посмотрел на Евдокима, прищурясь: — Живешь-то где? Или секрет конспирации?

Евдоким пожал неопределенно плечом. Череп сдвинул на лоб свою широкополую шляпу, с которой не расставался ни зимой, ни летом, заговорил с незнакомой Евдокиму горячностью.

— Дунька, мы же с тобой братки! Ты ж меня с того света выхватил. Так что же, я тебя брошу? Красны долги отдачею…

Череп умолк, затем продолжал своим обычным полубалагурским тоном:

— Ну ладно, агитировать тебя незачем. Цель у нас одна. Вот коллег твоих давненько не видно, не слышно. Разгромили социал-демократов самарских, а остатки законспирировались так, что сами себя не скоро найдут. Какая уж там революционная работа! Отсиживаться в подполье — славы мало. Жандармскую харю вряд ли запугаешь листовочками, которые развешивают социал-демократы темными ночами на заборах.

— А вы, эсеры, что? — спросил с надеждой Евдоким.

— Ну, мы не просто эсеры, мы — максималисты! Нас боятся все враги, начиная от царя и кончая последним городовым. Наши выстрелы гремят по всей России, и пули достигают цели. Так-то… Буря сама показывает, какие деревья крепче. Революция подняла таких парней, что хоть сейчас их в дело. И ты такой же. Наш — от зева до чрева.

Долго говорили в ту ночь Череп-Свиридов с Евдокимом. Уже звезды пустились врассыпную, когда они, уставшие и озябшие, пришли на конспиративную квартиру к Григорию Фролову. Пришли без позволения комитета и до самого утра спорили, толковали, ругались.

Евдоким видел, что запуганное самодержавие очухалось и за пережитый страх расплачивается террором, смертными казнями, полицейским сыском. Чем же народу ответить на все это? Осталось одно: самосуд.

Дни сыпались беспорядочно, как сыплются на снег внезапно прихваченные морозом живые листья, чтоб затем ветер смел их в небытие. Жизнь шла своим чередом, и каждому надо было за нее бороться. Бороться по-новому, иными, чем прежде, средствами, которые, как думал все чаще Евдоким, могли бы в данный момент дать наибольший эффект.

И тогда он сказал себе: хватит гоняться за красивой радугой в небе, надо разгонять мрак на земле. Он вошел в боевую организацию максималистов с твердой надеждой дожить до конечной победы. Реакционеры, подсовывающие камень под острый топор революции, должны отступить или умереть.

Новообращенному боевику Шершневу никаких серьезных террористических актов долгое время не поручали. Череп-Свиридов говорил: «Честь умереть за народное дело надо еще заслужить».

…На первое задание Евдоким шел спокойно, как на прогулку в Струковский сад. Все было тщательно изучено, рассчитано, отрепетировано. Шутка ли: среди бела дня взорвать здание жандармского управления со всеми секретными бумагами и святая святых — тайной картотекой на революционеров.

И вдруг — осечка. Подвела несовершенная конструкция бомбы. «Но одна ли бомба виновата?» — размышлял Евдоким. Он не верил в рок, предопределение и тому подобную мистику и все же удивлялся, что не остался до сих пор без головы. Ведь все произошло совсем не так, как он себе представлял. Стоя сейчас на Алексеевской площади, он будто рассматривал внимательно пьедестал памятника Александру II, а взгляд и мысли были далеко-далеко…

Толчок в бок привел Евдокима в себя. Скошенным глазом увидел своего ассистента — сигналиста Григория Фролова.

— Идем, нечего здесь… — сказал тот с досадой.

Удрученный Евдоким поплелся за ним, проклиная свою невезучесть, ожидая сурового разноса от комитета. Но, к удивлению, ничего такого не произошло. Его не отругали, даже не упрекнули: речь шла главным образом о технической стороне неудавшегося дела. Было принято решение: Евдокиму оставить город. Жандармские чины видели его в лицо, и теперь филеры приложат все силы, чтобы поймать бомбиста. Ему предстояло переправиться за Волгу в деревню Рождествено и жить там под видом дачника, пока утихнет полицейская ажитация.

Зелено-луговое Рождествено — далекая окраина Симбирской губернии — кишело всяким приезжим людом. Зато сыщиков здесь вертелось гораздо меньше, чем в пригородах Самары. В трудный час, когда нужно было временно скрыться, социал-демократы и эсеры находили там прибежище.

Хозяин конспиративной самарской квартиры, где собрался на совещание комитет максималистов, сообщил, что сегодня с вокзала отсылают этап на Соловки. Все решили идти проводить товарищей.

На платформе вокзала скопище народа, мелькали фуражки, черные и красные рубахи рабочих, яркие цветастые платья женщин, разодетых, словно на праздник. Толпа гудела и теснилась. Тут же прохаживались жандармы, вертелись какие-то беспокойные личности в штатском. Их цепкие глаза с подозрением облапывали толпящуюся публику.

Евдоким с Череп-Свиридовым отошли в сторонку, подальше от греха, и встали за станционной кубовой, которая ближе к водонапорной башне. На первом пути красный товарняк зиял распахнутыми дверями теплушек.

— Для них… — сказал Череп-Свиридов.

— Ведут! Ведут! — прошумело над перроном, и спустя минуту в ворота вокзала стал втягиваться хмуро этап. Закричали-заголосили женщины. Полиция бросилась оттеснять толпу, конвой раздвинул ее еще шире, на перроне показались первые ряды ссыльных. Впереди шли молодые парни в студенческих тужурках внакидку, с горделиво-презрительными усмешками на губах. В толпе провожающих голоса:

— А за что господ-то высылают?

— За беспорядки, за что ж…

— А мужиков?

— А тех — за порядки…

Рядом со студентами в третьем ряду Евдоким увидел Щибраева, Солдатова, Земскова… Лицо Щибраева было бледно, бородка в тюрьме отросла, и теперь он еще больше походил на Иисуса Христа. Только скорби и угрюмости в нем не было: голова поднята, в черных провалах глазниц холодно и гневно горели глаза. За плечом он нес серую холщовую котомку. Казалось, вот сейчас он поднимет руку с тремя перстами апостольскими и благословит рабочую силушку, вышедшую провожать своих товарищей в далекую ссылку.

И на самом деле, он поднял руку и крикнул что-то, но в этот момент, словно по сигналу, взревели на все голоса гудки паровозов — протяжно и тревожно. Это машинисты говорили свое «прощай» товарищам-революционерам.

На перроне все зашевелилось. Забегали солдаты, засуетились встревоженно жандармы. Толпа взбурлила, замахала в смятенье руками, толкаясь и шумя: откуда-то сверху на головы посыпались белые листовки. Рычали гудки, неистово свиристели свистки полицейских, грохали по дощатому настилу жандармские сапоги. Но людей не удержать: всяк норовил схватить в кутерьме листовку, спрятать, унести с собой. И хватали. И прятали кто куда со злой ухмылкой.

Евдоким заметил, как одна из листовок, покружив над горячей крышей кубовой, прилипла возле водосточной трубы. Он подсадил долговязого Черепа, и тот сграбастал ее своей длинной ручищей. Евдоким взглянул на листовку и удивился: это была не прокламация, а прощальное письмо Лаврентия Щибраева, напечатанное в типографии Самарского комитета РСДРП. Евдоким в последний раз посмотрел на поезд и в последний раз увидел бледное лицо Щибраева. Тот стоял на пороге вагона, что-то горячо говорил толпе, а два конвоира с покрасневшими от натуги ряхами старались сдвинуть заевшую тяжелую дверь. Щибраев махнул рукой, улыбнулся, и его сухое аскетическое лицо на миг преобразилось, посветлело. И тут Евдокима охватила внезапная странная зависть. Он с мгновенным прозрением понял, что этот неистовый Щибраев, стоящий ближе к смерти, чем к жизни, владеет чем-то таким, чего не было у него, Евдокима, чего он не постиг.

Раздался звонок. Напиравшая толпа подалась к вагонам и тут же отхлынула. Запричитали с воем женщины, прощальные приветствия повисли в воздухе, заглушенные стуком колес, и товарняк увез людей погибать на Соловки.

Евдоким с Череп-Свиридовым отошли к забору, залезли в густую седоватую лебеду, развернули листовку. Вожак старобуянцев писал:

«Насколько деревенский мужик ни сер, а ум у него еще никто ни съел. Стал луч света доходить и до мужика. Задумался мужик и говорит: век в одной коже не проживешь. Века и года пили мы в невежестве вино, а хорошего ничего нет. И вот бросили несколько человек в нашем селе вино пить, а потом много нашлось людей, желающих трезвой и здоровой жизни. Кабак — этот гнилой родник — стал нам врагом, и мы сами забили дверь царева кабака. Вот наше первое дело. Вот наша первая вина.

Когда мы стали следить за жизнью, как она идет на земле, мы увидели, что везде в России беспорядки: жгли имения, рубили леса. Стали и у нас рубить, крадучись по ночам, вошли в сделки со сторожами лесными. За вино да за разные взятки сторожа стали мотать лес. А мы всем обществом решили взять его под свою мирскую опеку, и с той поры рубка прекратилась. Это вторая наша вина.

Народ не захотел больше выносить угнетения и своей властью сменил волостных опивалов и огребалов; мир поставил добросовестных людей. Но наша народная республика продержалась только тринадцать дней. Тринадцать дней светило нам солнце, а потом опять зашло за непроглядные тучи самодержавного режима. Это третья наша вина. А вот и четвертая.

Попы обещают нам будущий рай на небе, а земной себе оставляют. Мы своему попу заявили, что и нам нужен земной рай. От таких мужицких слов забился поп, что рыба в сетях, да скорее донос губернатору. Земский начальник — тоже донос. Удельный управляющий лесами — тоже. Акцизный со своим монопольным делом тоже туда — бац донос! Не понравились им наши мужицкие порядки, и приехала орда казаков беспорядки водворять. Из-за всякого пустяка на мужика наводят войска.

А это нынче народ признает насилием, даже раб и тот скажет, что насильно мил не будешь, что собака и та бежит к хозяину только по привету.

Я думаю, что даже малограмотному человеку, такому, как и я, будет понятно, что нельзя военными действиями заставить любить власть и подчиняться ей. Вот я и спрашиваю: какие же мы преступники и что сделали для народа худого? За что нас ссылают без суда? Потому, что боятся нашей правды!

Товарищи, оставшиеся на свободе! Не падайте духом, работайте, насколько можете. Наше святое дело не заглохнет никогда! Мы идем в ссылку с твердой верой, что народное правое дело восторжествует».

Глава двадцать вторая

Евдоким стоял у распахнутого окна и смотрел вдаль на воложку. Вечер был темный и звездный, один из тех вечеров на Волге, которые невольно запоминаются навсегда. Звезды величиной с блюдце висели над головой и, рассекая своими нетеплыми лучами воложку на полоски, серебрили воду и трепещущие листья стариков осокорей. Было тихо, даже собаки не лаяли, было то, чего так хотелось Евдокиму. Можно смотреть и думать с уверенностью, что никто не подслушает мысли, никто не заглянет в глаза: все огни в деревне погасли, все спит, и только изредка доносятся с реки глухие гудки пароходов.

Уже неделю Евдоким жил в Рождествено. Внешне казался беззаботным, двигался не спеша, с ленцой, как и подобает дачнику, уставшему от всяческих дел. Эсеры, спрятавшие Евдокима в деревне, пока он не понадобится, видели в нем смелого боевика и не догадывались о непонятном разладе, который происходит в душе их товарища.

Тягостная, странная тревога охватила Евдокима после неудачной акции в жандармском управлении. Она казалась беспричинной: преследования полиции можно было не опасаться, замыслы свои организация обставляла тщательно, и все же какое-то постороннее, тоскливое чувство не оставляло его. Евдоким считал: теперь, наконец, найдено в жизни то, чего ему недоставало, — радость открытой борьбы. Никакой половинчатости, никакой трусости, никакой нерешительности. Уничтожать сановных обезьян, как крыс! Через кровавый хаос — к великому, значительному, красивому! И все же сегодня к этому чувству упорно примешивалось другое, едва ощутимое: будто неподалеку, затерянный во тьме ночи, вот так же, как он, кто-то тоже не спит, охваченный щемящим волнением. Он понимал: эти бесцельные мысли — психический обман, результат безделья и одиночества, и все же…

Евдоким высунулся в окно, лег животом на подоконник, вдохнул наползающие парные запахи нагретого за день леса, сквозь которые пробивался вытянутый сквознячком из-под койки острый душок динамита. Он упорно напоминал о том, что завтра-послезавтра в удельном лесу, будет снаряжена и опробована еще одна бомба новой конструкции, которую придумал сам Евдоким.

С тех пор, как в памятные крещенские дни в жизни его произошел крутой поворот, Евдоким больше не задумывался над правильностью своего решения. Отправляясь с бомбой в руках в жандармское управление, он думал лишь, о том, чтобы как-нибудь не ошибиться, не запятнать себя в собственных глазах и во мнении руководителей боевой организации, людей высокой чести и революционного долга.

Но странное дело: стоило на время отдалиться от этих выдающихся личностей, и магическое влияние их тут же заметно ослабело. В воспоминаниях Евдокима о делах и разговорах людей, стоящих над ним, стало смутно проскальзывать нечто, нарушающее душевное равновесие и невозмутимость. Жизнь его и его товарищей, молодых террористов, при взгляде со стороны выглядела не столь уж возвышенной, как прежде, более того — начала представляться какой-то зловещей лотереей. И еще одно почувствовал Евдоким: наивное восхищение делами партии максималистов и преклонение перед ее суровыми мужественными членами расслабляет, придает его характеру что-то рабское.

Такие кощунственные мысли жестоко мучили Евдокима еще и потому, что он не мог понять первопричину их появления. Ведь по собственной воле решился он на новые жестокие испытания, так откуда же такие тяжелые мысли? «Все от проклятого безделья, — решил он. — Прав был кто-то, сказав, что армия живет лишь тогда, когда сражается».

Лежа на подоконнике, Евдоким слушал, как в темноте перекликались сычи. Вдруг ярким сполохом мигнула зарница.

«Никак гроза надвигается?» — взглянул он вверх. Небо было звездное, а между тем зарница сверкнула опять. Евдоким перекинул ногу через подоконник, выбрался на улицу. По ту сторону, над крышами деревни, две вытянутые тучки, похожие на черные лохматые брови, беззвучно перестреливались серебристыми молниями. Евдоким постоял немного, глядя на величавые сполохи, затем пошел по улице просто так, дыша посвежевшим воздухом. Где-то рядом надрывались кузнечики, растревоженные зарницами, что все чаще вспыхивали в вышине, гася звезды. «К плохому урожаю эти воробьиные ночи, говорят старики», — подумал Евдоким и заметил, как неподалеку в каком-то окне зажегся огонь и тут же погас. Видать, эта феерическая ночь, полная призрачного зеленоватого света, потревожила не одних кузнечиков. В черном прямоугольнике окна виднелся чей-то силуэт. Вдруг Евдокима охватило необъяснимое волнение.

«Вздор…. не может быть, — мелькнуло в голове, и тут же странный толчок в висках: — Она! Конечно, она!»

Евдоким бросился к окну.

Вновь полыхнула зарница, и на один миг отчетливо стали видны темные, расширенные от удивления и радости глаза, повязанная на ночь платочком тяжелая копна волос, белая сорочка и руки, протянутые к нему.

— Муза!

— Евдоким!

И стало опять темно, лишь едва приметно бледнело пятно сорочки.

— Я сейчас… — послышался взволнованный шепот, и пятно исчезло.

Евдоким стоял под окном, изумленный и озадаченный. Что за странные встречи происходят у него с этой барышней? Всегда неожиданные, и всегда после них обязательно случается что-то такое, отчего жизни бываешь не рад. Странная ночная птица… Ни разу он не видел ее днем. Вот и сейчас ночь. Воробьиная ночь.

Муза появилась из калитки.

— Ах, зонтик забыла… — сказала она, оправляя на себе темное платье. Тряхнула головой. — Ну, здравствуйте, родной мой товарищ! — Протянула обе руки и вдруг отдернула. — Нет, я поцелую вас. За все! За все! За все! — приговаривала она, целуя его в обе щеки и в лоб.

Смущенный ее внезапным порывом, Евдоким промямлил что-то вроде: «Не стоит… Какие счеты!» Она взяла его за руку и при вспышке молнии заглянула ему в лицо.

— Вы… Вы настоящий товарищ! Вас есть за что любить. Жаль, я урод, и не знать мне никогда простого человеческого счастья. Должно быть, так у меня на роду напитано. Тут ничего не поделаешь.

Евдоким насмешливо прижмурился.

— Экое вы сразу наговорили!.. Какое-то простое счастье? Любовь, что ли?

— Ах, — вздохнула она коротко. — Если б я знала, как оно делается, я бы и не раздумывала, протянула вам свою руку…

— Вряд ли бы вышло из этого что-то хорошее…

— Ну да! Отчего же?

— Трудно представить, чтобы девушка с вашим лицом и… вообще… хм… и не знала… не понимала…

Муза сжала губы, передернула покатыми плечами:

— Вы так думаете? Вздор! Мне ничто подобное неизвестно.

— Что вы здесь делаете? — спросил Евдоким.

— По милости моей сестрицы единоутробной прозябаю… Тьфу! Пакость…

— Так вы одна?

— Пойдемте куда-нибудь подальше от любопытных глаз, — попросила Муза, оглядываясь. Евдоким посмотрел на небо. — Дождя не будет, — успокоила она, — это так… небесное вспышкопускательство…

Последнее слово неприятно задело Евдокима. Вспышкопускателями социал-демократы прозывали эсеров-боевиков.

Свернув в переулок, молодые люди направились за огороды, где начинались заливные луга. Серые древние осокори в порхающем зеленоватом свете зарниц казались искусно вырезанными и отчеканенными из жести, вялая вода в воложке сияла холодной синевой от брызг этого немого светопадения. Тучек, замеченных некоторое время назад и похожих на ершистые брови, не было и в помине. Теперь все небо, покрытое от края до края мучнистой поволокой, трепетно пламенело, будто за горизонтом жгли гигантские бенгальские свечи.

Евдоким заглянул в лицо девушки: оно казалось прозрачно-голубым, а губы — черными. Густо темнел пушок над губой.

— Так что же случилось, Муза?

Девушка поморщилась.

— Тривиальная история… В декабре нашей организации срочно понадобились деньги, а денег не было. Я решила помочь по мере возможностей. От матери остались некоторые драгоценности: перстни, колье с бриллиантами. В приданое мне… — Здесь Муза усмехнулась уголками литых губ. — Я, конечно, продала их, а вырученные деньги отнесла комитету. Прошло три месяца, я включилась активно в партийную работу, выступала среди учащихся на митингах, на рабочих собраниях — были же дни свободы! Видимо, не только жандармы, но и сектанты имели своих соглядатаев, потому что Анисья узнала довольно подробно, чем я занимаюсь. Отцу не говорила: я ведь тоже наслышана, в какие места похаживает она с вашей тетенькой Калерией… Скандал разразился на сретенье. Отец гостей наприглашал, а у Анисьи как раз траур по мужу кончился, и она решила принарядиться. Заглянула в шкатулку, где драгоценности хранились, а самых дорогих нет. Пристала ко мне: куда дела? Я ей — мол, вещи мои, куда хочу, туда и дену. Но надо знать Анисью. Распалилась, побежала к отцу и выложила ему все, что знала обо мне. Тот озверел ужасно. И за брильянты, а еще больше за мои политические дела. Избили меня, заперли в комнате и не выпускали неделю, пока следы побоев прошли. А потом отец отвез меня в Пензенскую губернию к родственнику дальнему. Утром уехал домой, а вечером я сбежала. С тех пор и живу здесь — комитет устроил. Работаю, что поручат, а в Самаре появляться заказано. Теперь меня зовут Мария, а по фамилии Щеглова. Запомните на всякий случай.

— Хорошо, Маша, буду иметь в виду.

— А вы, Евдоким, что делаете на этом курорте?

— Да я пока по-прежнему Шершнев, но в Самаре — увы! Тоже персона нон грата…

— Еще бы! — согласилась девушка и покачала головой. — Признайтесь, ведь история с жандармским управлением — ваших рук дело?

Евдоким хмыкнул:

— Что я могу сказать, вам, Муза? То бишь, Маша?

— Понимаю, понимаю… Об этом говорить не принято. А вам известно, что в прошлый понедельник в Твери прямо на земском собрании убит граф Игнатьев? Автор знаменитых исключительных законов против революционеров? Тоже пал от руки вашего эсера Ильинского.

— Вот это славно! — воскликнул Евдоким.

— А третьего дня, — продолжала Муза, — убит сатрап губернатор Слепцов.

— Неужели? А я и не знаю… Спасибо, Муза, за добрые вести, — протянул он ей руку и крепко пожал округлую твердую ладонь. — Дело движется, работают товарищи!

— Ах, Евдоким, заблуждаются ваши товарищи. Страшно заблуждаются. На ваш террор правительство ответит своим террором, и все. Я преклоняюсь перед отчаянной храбростью, она присуща лишь настоящим мужчинам. Но, говоря по совести, никогда не захотела бы быть в ваших рядах. Нет.

— Вас трудно понять. Восхищаетесь боевыми делами, а… В чем же ваш идеал? — спросил Евдоким полунасмешливо. Девушка помолчала, раздумывая, потом молвила серьезно, с жаром:

— Мне хочется быть, умной, как бес, и талантливой, как вы, мужчины. Чтобы стать свободной, подобно этим молниям. Чтобы дожить до светлого времени, когда братья не будут резать братьев и сыновья не будут заключать в оковы отцов. Только, к сожалению, это осуществится нескоро. Но все же я буду стремиться к этому всей своей жизнью.

Евдоким смотрел с интересом на возбужденную, пригожую девушку и вдруг почувствовал, как в груди его защемило. Он вспомнил о своей неожиданной и большой любви. Перед глазами мелькнуло лицо Анны, странно светлое и яркое, точно в каком-то ореоле. Она, словно предчувствуя свой недалекий конец, любила верно и жарко и боролась непримиримо с врагами. А что Муза? Рассуждает о революции, рассуждает о партиях, рассуждает о любви, как старая няня, у которой жизнь позади. А может, она права? Может, человеку, посвятившему себя делу революции, не следует думать ни о любви, ни о женитьбе, ни о семье? Все одно: на части не разорвешься, а половинчатость чужда как великому делу, так и великому чувству.

Молодые люди довольно долго молчали. Они прошли по тропинке к воложке, поглядели в ее неподвижную воду, просвечиваемую до дна, и повернули обратно. Вдруг Муза встрепенулась, торопливо достала из-за пазухи часики-медальон, открыла крышку.

— Днем на людях нам встречаться опасно. Мало ли чего… — сказала она, — но если возникнет необходимость, пройдитесь по улице перед окном с платочком в руке, и я буду знать.

Опустив часы обратно за вырез платья, машинально поправила растрепавшиеся волосы. Из-под пальцев ее с треском сыпнули голубые искорки.

— Ну, дайте же руку своей неоплатной должнице! — сказала Муза нетерпеливо. — Смотрите, с меня молнийки летят! — засмеялась она.

Он тоже улыбнулся, положил ей руку на голову, нежно погладил темные жестковатые волосы. Муза робко прижалась к плечу Евдокима, посмотрела серьезно ему в глаза. От руки его исходила какая-то большая сила, и Муза с испугом ощущала, что поддается ей, как ребенок, который соскучился по ласке. Но вот он убрал руку, и все исчезло.

— Идемте… — сказала Муза упавшим голосом и, глядя куда-то вбок, повторила еще раз тихо и внятно: — Идемте, не следует нам вот так… — Отняла руку, быстро пошла вперед, опустив голову. Евдоким пожал плечами и вздохнул.

А над головой бушевала воробьиная ночь.

* * *

Возвращаясь тропинкой домой после одной из встреч с Евдокимом, Муза встретила внезапно Шуру Буянова.

— Вы?

— Ага… Хорошо здесь в лесу, правда? Дышишь — не надышишься. И тишина… — сказал он несколько смущенно. — Я давно тебя караулю. В кустах. Вижу — человек с тобой и вроде бы знакомый.

Муза улыбнулась.

— Не беспокойтесь, это хороший человек. Да вы должны его знать, с Сашей Трагиком они дружили. Горяч очень, неуемен. Мечется — беда с ним. Теперь вот с эсерами работает. А с эсерами… ну, вы сами знаете их подвиги.

— С эсерами, говоришь? — переспросил Буянов, глядя поверх ее головы. — У эсеров тоже кое-чему не грех поучиться. Практической работе, скажем, а? — заговорил он с оживлением.

— Нечему нам у них учиться, — возразила Муза.

— Ты так думаешь? А вот слушай. На вокзал прибыл для нас ящик с литературой. Сунулись получать, а в пакгаузе жандарм торчит. Хорошо, что сообразили ребята вовремя… Подались к грузчикам разведать, а те — поденщики, ни про ящик, ни про жандарма не знают ни шиша. Вот и казнюсь я: не из-за нашего ли багажа засада? Мало ли!.. Если так, то на этот раз нам не обойтись без шума и треска. Багаж надо выудить во что бы то ни стало. Попробовать на живца, как это ловко умеют делать чертовы максималисты. Только, конечно, без убийств.

— А без шума нельзя? — ревниво спросила Муза.

— Тут, видишь ли, надо вначале разузнать… Скорее всего, литература наша на приколе и жандармы ждут получателя. А без литературы мы как без рук — сама знаешь.

— Я готова! — быстро ответила Муза.

— Готова?.. — усмехнулся Буянов. — Порознь мы все готовы, надо готовиться вместе. Тебе необходимо съездить на денек в Самару. Эх, то ли дело было в «дни свободы»! Только свистни — и вот тебе орлы! А теперь, как назло, каждый человек на счету, а приходится рисковать. Боюсь, комитет не позволит, авантюристом обзовут…

— Но не сидеть же сложа руки! Лучше ли, если мы рискуем ежедневно, бездействуя?

— В том-то и дело. В заводском районе меня на части рвут. Народ грамотный, изголодался без правдивого слова. Да и самим нам осточертело блуждать в потемках. Одним словом, собирайся. Одежонку припасли тебе — что надо! Сумеешь сыграть монашку? Ну-ну… Завтра, как стемнеет, выходи на берег к мыску, лодка будет ждать.

Буянов повернулся и быстро пошел по тропинке вниз. Вдруг остановился, негромко и весело крикнул:

— А ты посматривай за своим максималистом! Я его помню. Лихой парень!

— Не говорите вздор, — рассердилась Муза.

Буянов засмеялся и пропал за поворотом дорожки.

…Ранним утром на товарном дворе никакой суеты: тихо, пусто, сонно. Смуглые от пыли солнечные лучи, споткнувшись о цилиндр водонапорной башни, лизнули крашеные бревенчатые стены багажного пакгауза и, проникнув в узкие щели, погасли среди нагромождений поклажи. Смотритель сидел на пороге, поглядывая на золотистые ремни утреннего солнца, и лениво переругивался с каким-то оборванцем.

— Экой народишко подлый! Тут какую надо дубину! Толкуешь ему: на разгрузку нанимали позавчера и не здесь — нет, лезет. А, чтоб те! Иди на платформу к курьерскому, авось там перехватишь гривенник-другой… Что это у тебя в кармане?

— Кисет с табаком.

— Ну, ступай, здесь курить возбраняется.

Но оборванец не уходил, продолжал нудно скулить:

— Ну, Христа ра-ди! Пожертвуй на косушку, а? Истинный бог, со вчерашнего росинки во рту не было. Отродясь нутро так не горело. Уж я те подмогну хоть что! Вот истинный крест!

— Тьфу, наказание! — плюнул смотритель под ноги босяку. — Да ты уйдешь, золотая рота? Или впрямь чамайдан стянуть примеряешься?

Тот, будто не слыша, присел на ступеньки, почесал босые грязные ноги, ответил нахально:

— А и стяну, так не твое, — и принялся громко насвистывать воровскую припевку.

Озадаченный смотритель отодвинулся в сторонку, крикнул в открытую дверь пакгауза:

— Эй, служба!

Оттуда высунулась измятая ряшка жандарма. От бессонницы вместо глаз — красные дыры.

— Чего ты?

— Да вот подлецкая душа булгачит спозаранок. Сведи его куда следует — надоел!

Оборванец отвернулся, пряча улыбку, однако сонные глаза жандарма заметили ее.

— Ишь, ухмыляется еще, бродяга! — обратился он к смотрителю. — Беспременно вор. Как есть ждет, когда я отлучусь, выслеживает, — напыжился жандарм самодовольно.

— А ты сведи его. Пусть знает.

— А что? Это мы можем…

Босяк слышал, конечно, что против него замышляют, однако уходить не спешил. Да еще принялся закуривать, будто сам напрашивался, чтоб его забрали. И лишь когда смекалистый жандарм взял его за шиворот, начал брыкаться, вопя во всю глотку, что он-де не вор, что пришел по-честному заработать… Строгий блюститель, не слушая, хлопнул для острастки его по шее и потащил в здание вокзала, где помещалась жандармская дежурка.

Как только они ушли, в воротах багажного двора показался извозчик. В пролетке важно развалился разодетый франтом брюнет в котелке и таком пестром пиджаке, что, наверное, за версту было заметно. Рядом с ним сидела молодая монашка в черной накидке, скромно потупив глаза. Пролетка остановилась у самой двери, едва не задев смотрителя обшарпанным крылом. Монашка со смиренно опущенными глазами сошла на землю и направилась к смотрителю.

«А монашенка, видать, из тех «что прикажете»… — подумал смотритель, принимая из рук ее квитанцию, и ухмыльнулся. — Девочка ничего… Черт в тихом болоте». — Развернул квитанцию, и вдруг лицо его перекосилось. Оглянулся растерянно по сторонам, промямлил:

— Багаж, стало быть… Хорошо-с, только… только вот подождать маленечко… Да… Ящик заперт там… А ключи у главного, сию минуту-с он придет. Посидите у меня в конторке, милости прошу, — бросился он внутрь, но франт в пестром пиджаке мигом слетел с дрожек и загородил дверь. Медленно вынул из кармана блестящий браунинг, сказал негромко:

— Быстро ящик!

— Нету его. Не знаю… — ответил тот, протягивая в дрожащей руке квитанцию. — Возьмите, я не знаю… Нету здесь ящика, хоть сами смотрите. Унесли жандармы.

Франт взял квитанцию, подумал чуть и подтолкнул смотрителя браунингом к телефону: новенькому, видать, установленному здесь совсем недавно.

— Звони в дежурку, что явились за багажом.

— М-м… Не умею… — пролепетал смотритель, дрожа.

— У-у! — замахнулся на него франт и снял трубку — Пришли за ящиком, слышь? Пять человек пришло… — прошипел он, услышав отзыв, и, оборвав провод, выбежал наружу. Монашка, сидевшая уже в пролетке, крикнула извозчику, и лошади тронули. Франт запер дверь пакгауза снаружи на засов и вскочил на ходу в экипаж.

Они пересекали вокзальную площадь, когда навстречу показалась ватага жандармов. Придерживая рукой револьверы, они нестройно трусили в сторону багажного двора.

— Разворачивай к подъезду! — крикнул кучеру франт и через мгновенье вошел в дежурное помещение дорожной жандармерии. За ним — еще двое. Встали у двери. Дежурный, писавший за столом, поднял голову и тут же втянул ее в плечи: перед носом чернели три револьверных дула. Перо выпало из рук, покатилось по полу. Франт дерзко усмехнулся, поглядел по сторонам — ящика нигде не видно. Перевел взгляд на дежурного: тот, должно быть, понял, что им нужно, сидел спокойно, скрестив руки на груди, и, казалось, внутренне злорадствовал, посматривая на налетчиков. Франт громко позвал:

— Федосей!

— Здесь я! Запертый. И ящик здесь, ломайте! — послышалось приглушенно из-за двери в какое-то смежное помещение.

— О, черт! — ругнулся франт и бросил взгляд на часы. Он прикинул: жандармы, пожалуй, добежали уже до пакгауза, поняли, что их обманули, и сейчас явятся сюда. Он выглянул в окно, там по-прежнему пусто: две-три торговки, да дворник курит, прислонившись к фонарному столбу. Подал знак своим товарищам. Разбежались втроем и высадили дверь.

Из темноты показалось радостное лицо оборванца.

— Вот и мы! Беритесь оттуда, ящик треснул, осторожно…

…А Муза сидела в пролетке, готовая в случае опасности дать товарищам сигнал тревоги. И опасность появилась: из ворот товарного двора выбежали жандармы и припустили через площадь, где устанавливали на пролетку ящик с литературой.

— Работнички… — ругался франт, заталкивая в щели оброненные брошюрки.

Жандармы наддали еще, заходясь свистом.

— Гони! — крикнул франт испуганному извозчику. Тот дернул вожжи, и лошади понесли, высекая искры из булыжника мостовой.

За ближайшим поворотом франт огляделся и, прыгнув на землю, шмыгнул в какой-то двор. В углу, где отхожее место, сбросил черный парик, очки и котелок, полосатый пиджак перекинул через руку подкладкой вверх и в тот же миг превратился в кудрявого веселого Шуру Буянова. Двинулся, не спеша, со двора. Стоп! Прислушался. В стороне вокзальной площади свист и шум. Мимо двора процокали подковами конные городовые. Час ранний, на улицах народу нет, идти по городу опасно: будут хватать каждого встречного. Придется немного выждать.

Шура притаился в зарослях серебристой лебеды за высокой поленницей дров. Он не слышал, как костерил жандармов подоспевший начальник, увидав в их руках всего лишь две тощие брошюры, оброненные второпях с пролетки, не знал, что Муза чуть было не-попалась конным городовым и спаслась только тем, что, скрывшись на задах Воскресенского базара, сбросила с себя монашенскую накидку и затерялась вреди торговок.

Ящиком же занялись Федосей с Досифеем. Поздно вечером они вытащили его из канавы, где он пролежал весь день, заваленный сухим будыльем, и вывезли за город на конспиративную квартиру.

* * *

…Прошла еще неделя. Евдоким каждый день в положенное время являлся на берег Волги, залезал в густые заросли невдалеке от обломков занесенной половодьем беляны и отсиживал час-полтора на случай, если явится вдруг кто-либо из своих по делу. Но никто не являлся: то ли террористы стали не нужны, то ли еще почему-то затянулась его дачная жизнь. Там, на той стороне, в городе догорали митинги, а по волостям и уездам губернии с запозданием все ярче и грознее горели помещичьи усадьбы. Руки у Евдокима зудели, безделье становилось нестерпимым. «И чего вожди примолкли? Почему не дают работы? Мстить надо! Мстить не раздумывая!» — твердил он упорно и как дисциплинированный солдат боевой организации продолжал совершать свои походы к Волге на условленное место. Однажды жарким днем, когда небо подернуто дымчатой проседью и в реке дробью перекатываются солнечные осколки, Евдоким, продираясь сквозь гущу ивняка, внезапно подумал:

«А ведь я тупею. Жесткая дисциплина опутывает меня по рукам и ногам, подобно сплетеньям этих ивовых прутьев, и нет мне ходу никуда».

Евдоким даже остановился и присел, чувствуя, как неприятно заныло под сердцем: словно какие-то старые рубцы давали о себе знать.

«Кем я был и кем стал? — продолжал раздумывать он. — Петрушкой в балагане! Бросил хозяин, и валяюсь за ширмой кучкой не годного ни на что тряпья».

Евдоким гадливо пнул сизый корень, у которого чахла квелая травинка, неспособная развиться в густой тени зарослей. Они глушат, давят ее, точно испытывают на живучесть. Надо бы встать, уйти из зеленой клетки, но нет сил: тяжкие сомнения накрепко пригвоздили к земле, и Евдоким еще долго сидел, думая о том, что переделать уже ничего нельзя.

В этот раз он вернулся с Волги позже обычного. После той воробьиной ночи они с Музой, не сговариваясь, стали ежедневно ходить в лес, и каждый раз случай сводил их на одном и том же месте. Евдоким лежал на животе в тени пружинистых ветвей березы и грыз былинку. Муза читала вслух новую, недавно полученную листовку Самарского комитета РСДРП с призывом к гражданам города и губернии. Говорилось в ней о разгоне Думы, о государственном перевороте, учиненном Столыпиным. «Революция или реакция?» — ставился вопрос рабочей партией. Думы, органа избранного народом, нет. Нет законного правительства. Есть враг, с которым нельзя вести переговоры, его надо уничтожать.

— Вот и надо уничтожать, а не миндальничать… — подавал реплики Евдоким.

Но враг вооружен и организован, потому и силен. Ответом народа должна быть организация граждан — только она может взять на себя великое дело освобождения России. Правительство не пощадит никого, медлить нельзя и да здравствует Учредительное собрание!

— Эге! — фыркал Евдоким. — Жди такую единую организацию! Десяток партий, и все грызутся меж собой, как собаки, а правительству того и надо. Напечатали правильный революционный призыв, а дальше что? Ну, соберут, допустим, социал-демократы в подполье сотни две своих единомышленников, но чем станут они воевать с самодержавием? Оружие в руках войск, а войска в руках власти. Писанина останется писаниной, а завоевание свобод откладывается на неопределенные времена. Разве это не обман народа? Жди-пожди да ярмо тяни… А пока солнце взойдет, роса очи выест. Нет, все это не то, не то, Муза… Эсеры ограниченны, эсеры плохие, но они действуют без промедления. Правительство хочет войны — оно ее получает. Наши взрывы и выстрелы гремят и загремят еще громче по всей России, они заставят царских сатрапов уняться и отступить.

— Ах, Евдоким, Евдоким… Не по тебе роль палача… У тебя сердце добрее доброго. Ведь сколько бы ты мог сделать для людей, а обрекаешь себя на гибель из-за какого-то чиновного ничтожества, не стоящего мизинца твоего. В борьбе за высокий идеал победит не кулак, а разум. Это знают и враги, не зря же они держат веками бедный люд в темноте. А какая твоя победа? Самому висеть на палке вместо красного знамени, не приведи бог? Кто не ценит себя, тот не уважает свое дело. Вот как, — говорила Муза поучительно. А Евдоким смотрел в землю.

«Социал-демократкой называется, — думал скептически, — а порода все равно сказывается… Да была бы у меня только башка, а кулаков не было, вряд ли ты сидела бы сейчас здесь и рассуждала так умно…»

Он не видел взгляда Музы — печального и нежного, он слышал только ее тихий голос.

— Ваше дело гиблое, — говорила она. — Это вроде детской игры крашенками на пасху: бац яйцо об яйцо, и оба разбиты, бац следующие, и с ними то же, и так далее, пока ничего не останется. У вас та же игра, только кровавая очень…

— Хватит! — вскинулся Евдоким, и лицо его исказилось. — Что ты мне все саван пророчишь!

— А ты сердишься, Юпитер?

Евдоким подбросил свое мускулистое тело, сел, посмотрел на нее холодно и сурово. Муза вздохнула. Горло ее сжалось острой тоской так, что на глазах выступили слезы. Прошептала, глядя в землю:

— Не знаю, чего бы я только не сделала, чтобы удержать тебя от бессмысленных дел! Чем отвлечь, чем спасти тебя?

Евдоким молчал.

В лесу было тихо. Невысокая трава под ногами прозрачно зеленела, и рассеянный свет от нее озарял снизу трогательно-нежный подбородок и покрытую едва приметным загаром шею девушки. Евдоким встал, подал ей руку.

Домой вернулся под вечер. На завалинке возле дома сидел какой-то худой, словно чахоточный малый и грыз семечки. Посмотрел исподлобья на Евдокима, буркнул вполголоса пароль. Евдоким ответил, уставился на него вопросительно.

— Как стемнеет, чтоб был у дома бакенщика. Возле Жабьего затона, знаешь?

Евдоким кивнул.

— Смотри не притащи хвоста, — предостерег угрюмо малый.

Евдоким присвистнул и, похлопав его по плечу, зашел во двор, а связной полущил еще немного семечки, встал и поплелся куда-то. Заперев изнутри дверь комнаты, Евдоким открыл свой сундучок, вынул смит-и-вессон, разобрал, почистил, щелкнул несколько раз курком, затем вставил патроны и вымыл руки. Встал у окна, поглядел на тяжело повисшие розги, ракиты, сунул револьвер год подушку и улегся на койку.

В сумерках поднялся, накинул на плечи пиджак и отправился к дому бакенщика. Места он изучил, поэтому решил идти ближайшим путем. И все же в темноте сбился с тропы и попал в глубокую водороину, полную сухих, как порох, сучьев. От сушья-крушья этого треск пошел такой, что, должно быть, за версту слышно. Выбрался, чертыхаясь, на стежку и вскоре увидел под мрачными осокорями на крутом песчаном откосе хибару бакенщика. Слева лежала старая рассохшаяся лодка, возле нее на фоне мерцающих желтоватых огней, отраженных в воде, кто-то покуривал. Заметив Евдокима, курильщик встал. Это был Григорий Фролов. Поздоровались.

— Я первый, что ли? — спросил Евдоким.

— Комитетчики уже здесь. Иди, я подежурю пока…

Евдоким вошел в темные сени, нащупал щеколду, но не открыл: из-за двери слышались голоса спорящих людей. Кто-то громко говорил, отрубая резко каждое слово.

— Вооруженное восстание может быть революцией, оно может быть и мятежом…

— Бросьте, Мельгунов, — отвечал устало другой голос. — Революции ли, мятежу ли все равно нужны не слезы, не вздохи сочувствия, а свинец, динамит и нервы. Да-с! Крепкие нервы. Революция — горнило, которое требует, чтобы в него без жалости и сомнений бросали свежее топливо — молодежь — с тем, чтобы она изменялась, переплавлялась в нечто новое, в чем бы не было мыслей о собственном «Я». Не было страха за свою жизнь, но было желание — отдать ее за идею.

«Та-ак… — поежился Евдоким, — значит, я топливо… Довольно откровенный товарищ… Что ж, цинично, зато справедливо», — подумал Евдоким, продолжая слушать речь эсеровского вожака. Больно и обидно задевало ощутимое в голосе его презрение к «топливу». Евдоким густо покраснел, задышал тяжелее, но тут же окоротил себя: а чего, собственно, оскорбляться? Комитетчик по-своему прав. На самом деле, кто я для них? Несформировавшаяся личность, из которой еще предстоит лепить то, что необходимо для партии, что угодно им, руководителям. Евдокиму вспомнились колючие слова Музы о детской пасхальной игре, и он почувствовал, как опять тяжелое сомнение холодным гадом скользнуло по телу. «Как все просто… Ужасно просто!» — сказал он себе, а что просто, и сам не знал. Идти в халупу, где происходил такой разговор, не захотелось. Повернулся к реке, припал плечом к дверному косяку, уставился в неподвижном напряжении на трепещущие отблески звезд в черной воде. Свободно-мрачная и широкая, неслась она в темную даль. Дул верховой густой ветерок, где-то за излучиной глухо, предостерегающе поревывал пароходный гудок. Послышались шаги на тропинке, к халупе кто-то приближался.

«Некрасиво получается… — мелькнула мысль у Евдокима. — Заметят, что липну к двери, еще заподозрят что-нибудь. Эх! — с каким-то лихим отчаяньем стукнулся он головой о косяк, усмехнулся криво и с беспечным видом вошел в помещение.

Позже всех явились чахоточный малый, Череп-Свиридов и Чиляк. Руководитель боевой группы товарищ Вадим — Евдоким узнал в нем по голосу того, что распространялся о «свежем топливе», — сказал короткое вступительное слово, затем прочитал приговор Поволжского революционного комитета, гласивший следующее.

«Самарский губернатор Иван Блок до приезда в Самару состоял помощником губернатора Богдановича, казненного революционерами за расстрел златоустовских рабочих. В бытность свою гродненским губернатором Блок устраивал в тюрьме избиения политических заключенных. Скрываясь от возмездия, он перевелся в Самару, но и здесь продолжает свое черное дело. 27 июня в селе Матвеевском устроил кровавое избиение крестьян. За совершенные преступления перед народом губернатор Блок приговаривается к смертной казни. Приговор привести в исполнение немедленно членам самарской боевой организации социалистов-революционеров по жребию».

Тут же был разорван листок бумаги на десять кусочков, по количеству участников, и на одном начертано два креста. Кому он достанется, тот и должен убить Блока.

Еще на двух клочках поставили по одному крестику для сопровождающих сигналистов. Скрутили бумажки, бросили в картуз, встряхнули, предложили тянуть. Первым вынул бумажку Григорий Фролов, развернул и чуть побледнел: на клочке чернели два креста.

* * *

События в Матвеевке — последняя капля, переполнившая чашу терпения боевой организации максималистов. Подобно зерцалу, на трех гранях которого написаны разные указы Петра Великого, «Матвеевское дело» имело три различных толкования и являлось как бы зерцалом правды и совести.

Командир 8-го Оренбургского казачьего полка полковник Кременцов 19 июня 1906 года рапортовал Николаю II:

«Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу, что в ночь с 13 на 14 июня во время обыска в с. Матвеевке в доме политического преступника крестьяне этого села собрались с вилами, косами и прочими сельскохозяйственными орудиями, дабы воспрепятствовать этому обыску. Бывшие при этом казаки 6-й сотни вверенного мне полка разогнали их, а услыша шум и набат в колокол, вышли из дома исправник с приставом. Сев в экипаж, они поехали, а казаки в виде конвоя за ними. Ночь была очень темная, и впереди ничего не было видно. Лошади исправника на что-то наскочили, и тележка опрокинулась, причем исправник и пристав вывалились из нее; в то же время раздались из домов выстрелы, которыми был ранен дробью легко в ухо командир сотни есаул Новокрещенов и в лицо казак Дашков. За темнотой отсутствие исправника было замечено лишь на околице, и поэтому полусотня вернулась в село, но ни исправника, ни пристава не нашла; тогда она пошла на хутор Авдеев в полутора верстах от Матвеевки, куда вскоре явился, прихрамывая, и исправник, скрывавшийся в хлебе. С рассветом полусотня снова вернулась в село и около церкви нашла изуродованный труп пристава. Вскоре начали снова собираться крестьяне, вооруженные вилами и косами. На предложение разойтись они не расходились, а стали ругаться и угрожать избиением казакам. Тогда, по приказанию исправника, после троекратного предупреждения был дан 15 спешенными казаками залп по толпе, но толпа продолжала угрожать, был дан второй залп, после которого жители разбежались, оставив одного убитого и другого тяжело раненного».

Таков официальный рапорт командира казачьего полка Кременцова.

А на самом деле?

…Нищее, убогое село Матвеевское. Точно пьяная ватага загулявших бурлаков, разметались вкривь и вкось избы и овины, будто пытались зацепиться друг за друга и не могли. Потому и брели кто вдаль по косогору, кто вниз, образуя грязные тесные улочки и прогоны, в которых, приникнув к домам, стояли заморенные жарой живучие вязы.

Сидят матвеевские мужики на дарственном наделе; ни лесу, ни лугов. Год от году ртов все больше, а земли по-прежнему — кот наплакал… Вот и арендуют кто где может в дальних местах, прихватывают исполу кусочки. На много верст, как муравьи, корпят матвеевцы в своих и чужих полях. А рядом, возле села у кулачины Авдеева лугов — косить — не перекосить. Да сам он и не косит. Зачем? Выгодней сдавать мужикам в аренду и драть с них по 12 рублей за десятину.

Однажды в воскресенье собралось старичье на завалинке покурить в холодке под вязом. Погодя подошли к ним степенные мужики, а потом и парни с гармошкой. Слово за слово разговорились про свою жизнь. Сельский писарь Данило Яковлев, поджарый мужик с небольшой цыганской бородкой, молча слушал, качал головой и потягивал свирепый самосад.

— А ты что ж молчишь, про что думаешь, Данила Мироныч? Ты, чать, человек практический, посоветуй нам, куда поворачивать? — спросили его. И в этом почтительном обращении и в глазах, уставленных на писаря, чувствовалось, что слово его имеет немалый вес.

— Что ж вам посоветовать? — ответил тот негромко, стряхивая с цигарки серую шквару пепла. — В одиночку всяк порвет кишки…

— В одиночку оно так…

— Эх, да нешь люди мы? Мякина!

— То-то по зубам Авдею окаянному.

Долго толковали мужики, и так и этак думали и порешили не поддаваться Авдееву, созвать в понедельник сход…

Яковлев держал речь. Он сказал: если Авдеев не примет их условий аренды, прижать его с другого конца: выслать на покос дозорных и не разрешать наемным рабочим убирать сено.

Крестьяне согласились и поручили Яковлеву сообщить об этом землевладельцу, а также просить его, чтобы поступил с бедствующими матвеевцами по-божески.

Авдеев, курносый плюгавый мужичонко — плюнуть да растереть, — чудовищный матерщинник, считавший, что умеет неплохо ладить со своими односельчанами-серяками, оторопел от слов писаря. Вылупил на него водянистые глаза, потряс головой.

— Это ты их подучил? Смутьянствуешь?

— Не мели вздор! Жизнь научила, а не я… Научит и тебя… Народ зол, — предупредил Яковлев.

Авдеев промычал презрительно:

— Мошенники… Философы и сволочи, — плюнул Яковлеву под ноги, но подумать обещал. Наматерившись размашисто, сколько душе хотелось, подался на хутор, запряг в тарантас свежих лошадей и куда-то уехал.

Прошло двое суток, а на третьи поздно вечером в село неожиданно нагрянули полицейские в сопровождении казаков. Исправник с приставом стали на постой во въезжей избе, а урядник с пятью казаками направился к Яковлеву с обыском. Хозяина дома не оказалось, жена его Дарья с девочкой лет десяти легли уже спать. Смуглявая и улыбчивая Дарья, пригожей всех блеклых и утоптанных жизнью матвеевских баб, вскочила на стук. Увидела в окошко знакомого урядника, накинула на плечи платок, отомкнула дверь.

Казаки не вошли, а ворвались. Гаркнули, загнали Дарью в угол к печи, перевернули избу вверх дном, все искали запрещенную литературу, допытывались, где хозяин. А Дарья стыла в углу, оцепенев, и глядела на разгром налитыми страхом окаменевшими глазами. Громко заплакала перепуганная девочка, и Дарью будто жаром осыпало: закричала пронзительно, бросилась к дочке. Но урядник перехватил, потянул за руку, буркнул бельмастому казаку:

— Давай веди ее в холодную. Будет сидеть, пока мужик ее сам не заявится.

У Дарьи в груди все похолодело. Вырвала руку и — к двери. Казак догнал на пороге, схватил в охапку, двое других навалились спереди, вывернули ей руки за спину, связали кушаком.

— Так-то! Неча тут… Веди в арестантскую.

Но только ступили они за порог, как бельмастый обхватил ее беспомощное тело, принялся тискать и мять, все больше стервенея. Дарья, обезумев от ужаса, извернулась, ударила его головой в лицо. Казак скверно выругался и, швырнув ее на землю, придавил коленом.

А в избе кричала девчонка, трещали отрываемые половицы — обыск продолжался.

Вдруг на дворе громко бабахнул выстрел. Урядник с казаками выбежали впопыхах наружу.

— Спасите-е-е! — неслось надрывно из темноты.

Кричала Дарья, но урядник непривычными со света глазами ничего не видел.

— Дашков, где ты? — окликнул он бельмастого, пошарил в темноте и наткнулся на извивающуюся на земле Дарью и казака с липким лицом. Тот раскачивался рядом и люто скрипел зубами.

— Дашков!

— Федор! — в два голоса тревожно загорланили казаки.

В ответ из-за плетня оглушительно грохнуло дуплетом. Над головами свистнула дробь. Казаки посыпались на землю, сорвали с плеч ружья и принялись палить куда попало. Затем подхватили под руки раненого Дашкова и пустились со двора к въезжей избе.

И тут на колокольне ударили в набат. Взбудораженные тревожным звоном крестьяне выбегали из домов с вилами и косами в руках. Казаки заметались в кромешной тьме, есаул, опасаясь, как бы не перебить своих, скомандовал стрелять вверх, отпугивать мужиков. Исправник с приставом, не дожидаясь, чья возьмет, прыгнули в тарантас и пустились наутек. Навстречу им из-за плетня кто-то еще раз шибанул из двустволки. Лошади вздыбились, тарантас опрокинулся, их благородия полетели вверх тормашками, и никто не заметил, куда они исчезли. Пальба разрасталась не на шутку. Полусотня ускакала на Авдеев хутор, куда вскоре явился и помятый исправник, прихрамывая на ушибленную ногу.

Когда совсем развиднело, полусотня вернулась в Матвеевское. Село было пусто, все крестьяне от мала до велика разбежались по степи и затаились, как беляки по осени, чувствующие приближение охоты. Только два ветхих старика стояли у своих дворов на страже с вилами в руках да возле церкви на траве лежали убитые ночью в свалке пристав и трое крестьян.

Старики с вилами тут же пали под градом казачьих пуль. Убитого пристава повезли в Самару, тела крестьян сволокли в одно место к церковной ограде и накрыли рогожкой.

Тишина и мертвый покой воцарились в селе. Только собаки выли заунывно и протяжно, по-волчьи, ревела непоенная, некормленная скотина, да в зарослях за церковной оградой безмятежно разливались соловьиные трели.

Лишь к вечеру в село потянулись жители. Головы низко опущены, лица осунулись, глаза женщин запухли от слез. Вели присмиревших детей, крестились. Ночью то там, то сям по селу вспыхивали тусклые огни, доносились приглушенные крики и причитания — полиция производила обыски.

На другой день прибыли губернатор Блок и вице-губернатор Кошко в сопровождении чиновников и солдат. Крестьян согнали на площадь, окруженную войсками, и заставили долго ждать. Стояла удушающая жара. Тяжелым духом пота и нечистых портянок несло от млеющей на солнцепеке толпы. Губернское начальство взошло на крыльцо. Чиновник особых поручений встал позади, охрана осталась внизу.

Блок обратился к сходу. Он стыдил, и угрожал, и наставлял строго, подчеркнув особо, что прибыл сюда с войсками для того, чтобы покончить навсегда с неповиновением. Он потребовал, чтобы сход тут же составил свой крестьянский приговор бунтовщикам. Что же касается главных зачинщиков, а они известны, но им надлежит немедленно выйти вперед и отдаться в руки закона. Все одно, скрыться никому не удастся. Те, кто сбежал, рано ли, поздно ли будут задержаны и за то, что прятались, получат более строгое наказание.

Давая время сходчикам посоветоваться между собой, Блок отступил в сторону.

Отдаваться в руки закона никто не спешил. Тогда вперед вышел исправник, вынул бумагу и стал засчитывать фамилии подлежащих аресту. Урядник со стражниками пошли шнырять по площади, разрывая толпу, выхватывали указанных исправником и волокли их в сторону, к солдатам. Надергали человек десять и с шашками наголо погнали в Самару. Площадь ощетинилась, загомонила, зашевелилась подобно муравейнику, в который сунули тлеющую головню.

Вдруг с разных концов вздыбился и понесся душераздирающий бабий вой — пронзительный и тоскливый, точно по покойнику. Он перекатывался, разноголосо нарастая, ширился, пробирал насквозь, и казалось уже, что вопит все село, все худые избы, голодная скотина, и от этого страшного воя вздрогнули стоящие на крыльце.

Чиновники, выжидая, держали руки в карманах на курках револьверов, поставленных на «фен», а сход мрачно и бессильно гудел.

Блок отрядил стражников узнать, в чем дело, и те бросились исполнять распоряжение. Вдруг из первых рядов прозвучал чей-то голос:

— То жены арестованных…

Блок покраснел, распираемый досадой: мелочная история из-за аренды каких-то покосов грозит разрастись в огромный скандал. Если проклятые бабы не перестанут вопить, взвинченная толпа может преувеличить свои силы и пойти на крайности. А это ему, губернскому начальнику, совершенно не нужно. И он велел арестовать и этих орущих.

Солдаты взяли оружие на изготовку, сжали толпу. Стражники стали хватать тех, кто кричал и кто не кричал, но попался род руку. Бледные, трясущиеся, растрепанные женщины предстали перед губернатором.

— Ваше благородие! Меня-то за что? — взмолилась одна, держа в руке шляпку наполовину изгрызенного жирного подсолнуха, а другой размазывая слезы по лицу. — Я ж не кричала, помилуйте! Девка я, кто ж меня возьмет теперь, арестантку? Отпустите… — кланялась она низко, до босых ног.

Губернатор сделал вид, что не слышит, отвернулся брезгливо, заговорил с Кошко.

— Анафемы! Убивцы-ы! — вскричала, неожиданно выскакивая вперед, разъяренная женщина, темная лицом. — За что убили мужика? За что детей осиротили, проклятые? — тыкала она дрожащим скрюченным пальцем на лежащие у церковной ограды трупы, покрытые рогожкой.

Блок покачал укоризненно головой, дал знак уряднику отпустить женщину. Тот подскочил сзади, вытолкал буянку из толпы. Площадь колыхнуло, опущенные головы поднялись, глаза загорелись отчаяньем. Кошко наклонился к уху Блока, сказал что-то встревоженно. Тот взглянул поверх голов арестованных, подумал чуть и размашисто перекрестился. Затем вынул надушенный платок, вытер лоб и шею, бросил через плечо исправнику какое-то приказание и в сопровождении своего телохранителя покинул крыльцо. Вице-губернатор с чиновником, как и положено по этикету, чуть отстали.

Блок, вскинув седую голову, пошел на толпу, направляясь к своему экипажу. И тут случилось неслыханное: толпа перед губернатором не расступилась. Никто не шевельнулся, не сдвинулся с места, чтобы дать проход. Блок остановился в двух шагах от передних рядов. Подбородок его побелел. Изумление было так велико, что он глазам своим не верил. Огромная холодная злоба ударила ему в голову. Он выпрямился, посмотрел презрительно на толпу с высоты своего роста и громко, голосом, привыкшим требовать и повелевать, крикнул:

— Дорогу русскому губернатору!

Как едкий холодный верховик, скользя по глади Волги, оставляет за собой судорожный, шероховатый след, так здесь невидимый резак, пройдясь по толпе крестьян, рассек ее пополам. Рабская, укоренившаяся веками привычка к беспрекословному подчинению парализовала души. Будто психический шок превратил людей в машину, послушную чужой враждебной воле. Медленно, с вялым шорохом расступалась толпа. Губернатор оглянулся мельком через плечо на свою свиту, приглашая взглядом следовать за собой, и с облегченным сердцем шагнул в неровную прореху, пробитую в грозной, еще минуту назад воющей стене. С надменно поднятой головой он проследовал к своему экипажу, уселся и, не оглядываясь, покатил мимо почерневших изб, обнесенных худыми пряслами огородов, пустырей, заросших собачником и чертополохом, мимо всей той мерзости запустения, в которой виноваты были, конечно же, сами мужики, прозябающие «в пьянстве и лени». А те, окруженные со всех сторон христолюбивым воинством, продолжали стоять в ожидании своей участи.

И как только их превосходительства благородно ретировались, началось торжество русского самодержавия…

Первыми подвергли экзекуции женщин, вопивших по своим арестованным мужьям. Казаки нарубили шашками охапку лозы, сдернули с убитых крестьян рогожку, расстелили ее перед крыльцом. Угрюмые стражники хватали по очереди женщин, валили на землю лицом вниз. Несчастные бились и стонали. Стражник садился на ноги, другой держал голову, а казак полосовал. Пороли не очень-то старательно, жалели баб, чьи дикие вопли неслись над селом, смешиваясь с воем переполошенных собак. Вытерпев двадцать ударов, истерзанные, с посиневшими лицами, они едва поднимались, шатаясь и шаря судорожно вокруг обезумевшими от боли и стыда глазами. А стражники распластывали на рогожке следующую и гоготали по-жеребячьи, довольные, что ни одна не встала, не обмочившись.

Мужиков секли с присвистом, с придыхом, засучив рукава, стервенея от палящей жары. Трудились до усталости в плечах, вбивали по велению губернатора в мужицкие зады почтение к собственности и закону.

…А Блок, вернувшись домой поздно вечером, просидел до рассвета в своем кабинете, составляя телеграмму министру внутренних дел Столыпину. Утром он передал явившемуся с докладом чиновнику особых поручений несколько густо измаранных листков с грифом «Секретно».

«Крестьяне с. Матвеевки, Ставропольского уезда, подстрекаемые местным писарем, решили завладеть незаконно покосами соседней экономии. Когда рабочие экономии пришли косить, собравшаяся толпа стала гнать их прочь, угрожая избить, если кто примется за работу. Приказчик экономии вызвал урядника, чтобы тот обуздал своевольство. На уговоры урядника крестьяне, ответили бранью, затем избили его и прогнали вместе с рабочими. На место происшествия выехали исправник и становой пристав с десятью стражниками. Прибыли вечером, исправник остался в экономии, а пристав поехал в село, чтобы успеть ночью провести дознание. Толпа людей с дикими криками, бросая камни, побежала навстречу полиции. Лошади шарахнулись в сторону, ямщик не успел развернуть тарантас, толпа вытащила ямщика и пристава из тарантаса и убила их, бросив тела на дороге. Стражники справились с испуганными лошадьми, вернулись обратно и дали залп по разбегающейся толпе. В результате оказались убиты двое крестьян.

При расследовании на месте выявлены зачинщики беспорядка. Последние взяты под стражу и отправлены в самарскую тюрьму. Остальные участники по приговору сельского схода подвергнуты телесному наказанию. Законность и порядок в селе восстановлены».

Глава двадцать третья

Представитель министерства по продовольственным вопросам Павлов, приехав в Самару, поселился в той же гостинице «Бристоль», где жил временно и вице-губернатор. Они знали хорошо друг друга еще по совместной деятельности в Херсонской губернии, были приятелями и партнерами по висту.

Утром Кошко вызвал экипаж и повез Павлова в губернское управление, где обсуждался порядок продовольственного снабжения губернии. До начала заседания Кошко представил его Блоку. Общий разговор сразу же завертелся вокруг самого злободневного события — правительственного переворота, осуществленного неделю назад. Кабинет Горемыкина пал, на смену пришел новый — во главе с министром внутренних дел Столыпиным. Благоговеющий перед ним Кошко спел ему панегирик. Петр Аркадьевич-де именно тот человек, в котором так нуждается сейчас Россия. Петр Аркадьевич обладает всеми важнейшими бесценными качествами, необходимыми для главы правительства в трудное время, то есть твердой рукой и светлым умом. Его ясная и четкая программа реформ, его умение находить нужных исполнителей являются ручательством того, что зловещий костер смут будет успешно погашен. Nescio quid majus nascitur[8].

— Одними арестами да административными мерами достичь этого невозможно. — Кошко бросил быстрый косой взгляд на Блока, закинул толстую ногу на ногу и продолжал веско: — Да. Засудить десятки тысяч, людей нетрудно, однако умный хозяин предпочитает бросить драчливым псам кость: пусть грызутся между собой… Государственный переворот, господа, назревал давно. Доколе можно терпеть думские фигли-мигли!

Павлов согласно покачивал головой.

— Поведение этих скотов, членов Думы, просто оскорбительно. На их заседаниях происходят недопустимые вещи. Социал-демократы открыто произносят подстрекательские речи. По их мнению, чрезвычайные меры и военное положение в губерниях — способ управления дураков. Министры тоже дураки, ибо не знают собственных законов, показывают свое умственное убожество и полное неумение решать вопросы государственной важности. Если бы у министров была совесть, то они сами бы давно ушли в отставку.

Павлов рассказывал это так, что трудно было понять: возмущен он выступлениями социал-демократов или ему доставляет удовольствие повторять то, с чем он сам, быть может, согласен, но сказать в открытую не может. Кошко знал его человеком добрым от природы, но помимо сердечности он был еще и преуспевающим петербургским чиновником, так что пальца ему в рот не клади. И если он всерьез думает так о правительстве, то следует вскорости ожидать еще чего-то.

— А что еще оставалось государю, как не coup d’état[9]? — развел руками Кошко. — Дожидаться новой пугачевщины? Ведь Дума не только приступила к выработке своего земельного закона, но раззвонила об этом в печати, взбудоражила все крестьянство.

— А расхлебывать приходится нам, — подал голос Блок.

Кошко понял, что тот имеет в виду, вздохнул.

— Проводить реформу будет весьма нелегко, — продолжал Блок. — Русский мужик привык к общине.

— Но и другого выхода нет, трудности случаются вначале при всяком нововведении. Чтобы новые идеи проникли в общество, нужно бороться за них, а потом уж дело пойдет, — заметил с бодрой уверенностью Кошко.

— Если люди не хотят быть счастливыми, нужно их заставить, и все! Иначе не поймут, — подхватил Павлов с блуждающей язвительной усмешкой.

Блок слушал собеседников, а думал, казалось, о своем и глядел из-под насупленных бровей в открытую дверь балкона. На последних словах Павлова он повернул голову, заговорил медленно, этакими крупнозернистыми фразами:

— Блажит русский народ. Блажит тупо, подловато, себе на уме… — Сделал паузу, поморщился страдальчески. — Поглядите, что делается в губернии! Грабежи, поджоги, потравы. Агитация огромна… Везде ночами на улицах галдеж, оскорбительные вопли… Учреждения власти на границе безумия… больны… расшатаны. Печать смердит страшно. Полиция щелкает наручниками без толку, вокруг пустоты щелкает…

Павлов перебил его с циничной ухмылкой:

— Видимо, велика, как говорил Лукреций, сила, вырвавшаяся из-под гнета судьбы.

Блок вздохнул озабоченно:

— К великому сожалению, мудрый Лукреций остается созвучен и нашему взбаламученному веку. Слишком много «идей фикс» появилось. Люди в пустоте своей и ущербности повыдумывали идеалов… Создали из своих же бед и разочарований и надеются на них, пока не умрут. Неосознанная комедия… Какой-то Маркс сочинил какую-то всеобъемлющую, с позволения сказать, науку, объясняющую якобы любые стороны существования и общественной жизни. Смешно! А в чем смысл этой жизни, полной ужасов и страданий? Во имя чего так держаться за жизнь, если каждого ждет неизбежная смерть? Никто, никакой философ ответить не рискует. Нет святого идеала — мозговерчение одно… Крошатся традиции вековые, качаются устои. Яд отрицания разъедает души, водоворот революции поднял со дна темные буйные силы, а мы надеемся на реформу, как на какую-то панацею. Нет, господа, это всего лишь бочка масла, выплеснутая в бурное море… Лишь бы чуть-чуть пригладить свирепую волну. Не то все это, не то, господа… Петр Алексеевич[10], а не Петр Аркадьевич нужен России…

Павлов смотрел с удивлением, как шевелятся тонкие, по-старчески розоватые губы Блока, которым пристали бы больше пылкие политические речи, а не пессимистические монологи, и усмехался про себя. Кошко омраченно поеживался, ему стало как-то стыдно за губернатора, проявляющего столь неприкрыто томление своего духа. Нет, характеристика, данная ему Столыпиным, явно не соответствует действительности. И настроение, и разговор, и внешность Блока производили тягостное впечатление. Такие не от мира сего лица Кошко видел в гробах. «А ведь вначале казался совсем другим. Или это кутерьма последних дней так его распотрошила?» — задумался Кошко и с легким презрением на холеном лице откинул свое могучее тело на спинку кресла так, что затрещало дерево. Павлов сосредоточенно рассматривал ногти, что-то соображая, висело тягостное молчание. Блок посмотрел на часы, торопливо поднялся — время было начинать совещание. Кошко и Павлов тоже встали, пошли в зал, где собрались вызванные чиновники и биржевики.

После совещания Блок сказал, что ему надо побывать где-то в городе, а затем он заедет в гостиницу отдать визит Павлову. Приехал он часа в три пополудни. Кошко сидел у Павлова, они беседовали. На столике стояла запотевшая бутылка, похожая на черную кеглю, — охлажденное Сан-Рафаэльское. Павлов наполнил бокал, пригласил Блока к столу, но тот отказался. Был он весь какой-то беспокойный, нервный. Толстая складка на шее свисала на воротник, взгляд рассеивался по номеру, останавливаясь то на несвежих обоях, то на ярко начищенных медных отдушинах, то на дорогой обшарпанной мебели. Прошелся по номеру туда-сюда, потирая о ладони блестящие полированные ногти, и, словно продолжая начатый еще до совещания разговор, молвил отрывисто:

— Да-да, надо освежать кровь народа…

Расстегнул китель из белой английской рогожки, шевельнул плечами, отягченными эполетами. Солнца в окне уже не было, но от раскаленных стен домов пышало жаром, в номере воздух был распаренный, от него морило.

— В голове какая-то тяжесть, — пожаловался он. — Телеги стучат… — Потер себе лоб, собранный в длинные складки. Что-то нецельное было в его настроении; разговаривая, он одновременно как бы обвинял и жаловался, утверждал и тут же спрашивал, просил ответа на какие-то мучившие его вопросы. Павлов и Кошко это понимали, но помочь ничем не могли. Им еще скучнее стало, когда Блок без всякого предисловия заговорил опять:

— Треплешь до изнеможения нервы, стараешься, чтобы люди могли жить по-человечески, а оказывается, им этого не нужно… Не только нет никакой поддержки, но на каждом шагу до тебя доходит одно осуждение. Едешь по городу и ловишь взгляды, полные ненависти, точно ты какой-нибудь изверг, пьющий человеческую кровь, как любят выражаться распропагандированные мужики.

Здесь Кошко был согласен с Блоком. Положение в губернии поистине удручающее.

Раз в неделю губернатор принимает посетителей. Наблюдательные чиновники заметили, что прежде чем вступить в разговор, он подходит вплотную к каждому и пристально следит за малейшим его движением. Кошко обратил внимание и догадался: Блок опасается нападения и встает так близко, чтобы в случае надобности схватить подозрительного человека в охапку и не дать ему возможности шелохнуться. Этот прием, между прочим, как рассказывают, спас жизнь ярославскому губернатору Римскому-Корсакову. Когда к нему явился террорист и полез в карман за револьвером, Корсаков, стоявший вблизи от него, успел навалиться и скрутить преступника.

— И куда прутся, бараны беспросветные? — продолжал между тем Блок. — Что даст им революция? Ничего, кроме гибели да перемены хозяина для тех, кто уцелеет. Отнимет чернь власть у одних, ее заберут другие — те, кто всплывет на реках их же рабской крови. И все начнется сызнова. Как втолковать это несчастным идиотам? — обратился Блок к Кошко, на лице которого стыла насильственная улыбка.

— Человек внутренне бессилен, живет только тем, что разумом насилует свою волю, — заговорил Кошко так, как говорят с безнадежно больным, которого стараются не тревожить возражениями, с кем для приличия молчаливо соглашаются, чтобы не показать, что переживания его для окружающих по меньшей мере безразличны.

Блок ничего не ответил, посидел положенное для визита время и стал прощаться. Провожая его в коридор, Павлов сказал:

— Да, за пережитое в это время губернаторами много грехов простится им на том свете…

Посмотрел вслед Блоку, покачал печально головой и позвонил лакею, чтобы подавали обед.

Только успели принести суп, как вбежала с криком горничная:

— Барин, сейчас губернатору голову оторвало! Бомбой!

Кошко вздрогнул и уронил салфетку в суп. Путаясь в рукавах и морщась от усилий, поспешно натянул сюртук.

Из подъездов и по улице бежал люд, словно давно ожидавший такого происшествия. Все устремились к губернаторскому дворцу. На углу Вознесенской улицы возле трехэтажного дома управления железной дороги — юр-юром народа, всяк торопится, лезет напролом, толкается, кричит. Запыхавшийся огромный Кошко вломился стремительно в толпу, бесцеремонно расшвыривая стоящих на пути. У самого закругления рельсов конки в луже крови лежало что-то черное. Вокруг всхлипы, вздохи, кто-то молился, кто-то, задыхаясь в бессильном гневе, кому-то угрожал. Толпа с каждой минутой росла, напирала. Уже дюжие плечи вице-губернатора не выдерживали натиска; он подался вперед и попал ногой в липкую лужу крови. Несколько городовых, прибежавших ранее, тоже не могли сдержать наседавших.

Но вот прискакали казаки и, окружив плотным кольцом место происшествия, заставили толпу отступить.

Мокрый от пота полицмейстер с выпученными глазами, сбиваясь, взволнованно доложил:

— Ваше превосходительство, мною приняты меры… произведены следующие… послан нарочный за прокурором, другой — за причтом в ближайшую церковь, чтоб отслужили панихиду на месте убиения, а третий нарочный послан…

— Как это произошло? — окоротил его Кошко.

— По показаниям свидетелей, убийство совершил неизвестный, похожий на семинариста. Когда экипаж Ивана Львовича поворачивал на Вознесенскую, справа от группы из трех лиц отделился один, сошел с тротуара и, не доходя несколько шагов до экипажа, бросил бомбу. Взрывом убило лошадь, ранило кучера и вот… — показал он сокрушенно на безголовый труп. Выдернул из-за обшлага мундира платок, прошелся им не то по глазам, не то по лбу.

— Где убийца?

— Он пытался скрыться, но его догнал извозчик и задержал при помощи прохожих. Преступник легко ранен, я отправил его в часть и приказал держать под усиленным караулом. Двое других его сообщников скрылись в неизвестном направлении.

Пока полицмейстер докладывал вице-губернатору, явилось духовенство с певчими, стало служить над мертвым торжественную панихиду. Народу вокруг скопилось — тьма. Во время панихиды Кошко стоял возле покойника и мог вблизи рассмотреть печальные останки. Форменный сюртук обращен в клочья, эполеты исчезли. С шеи и груди кожа содрана, а большой золотой образок на цепочке остался нетронутым. Религиозный Кошко был глубоко потрясен. В целом же все это вызвало у него скверные мысли. Особенно тягостной была одна, навязчивая. Она беспрестанно, как рефрен, звучала в мозгу, и никак нельзя было от нее отделаться. «Шапку Мономаха отрывают с головой… Шапку Мономаха отрывают с головой…» И так без конца, точно попугай настырный долбит клювом в темя.

Среди многотысячной толпы было невыносимо душно, как в завязанном мешке, от тошнотного запаха крови мутило. По убитому ползали зеленые мухи, налетевшие, видать, с базарных мусорных куч. Кошко смотрел на Блока, а перед глазами вставало другое, виденное недавно в Матвеевском: церковная ограда, а под ней накрытые рогожей пять вздутых от жары трупов и тоже рой зеленых мух над ними.

Сознание еще не успело усвоить случившегося, и то, что было сейчас, казалось ненастоящим. Карета скорой помощи давно стояла рядом, но тело убирать нельзя было до прихода судебных властей. Однако те не спешили, хотя прошло уже больше часа, как уехал нарочный. Казаки из сил выбивались, сдерживая бурлящую толпу. Все громче и раздражительней подстрекательские выкрики:

— Это антиллегенты все поганые!

— Прихвостни вражьи!

— Эй, народы!.. Чего околачиваться-то? Бей жидов!

Кошко поглядел вокруг оторопело.

«Вот только погрома не хватает… А у меня не сделано никаких распоряжений».

Поманил к себе полицмейстера, велел распорядиться по телефону, чтобы выслали немедленно по городу патрули, а казаки и роты Березинского полка были наготове выступить по сигналу тревоги.

Прокурор все не являлся, и Кошко, опасаясь, что казакам толпы не сдержать и тогда произойдет неслыханная свалка — из памяти еще не выветрилась Ходынка, — приказал поднять останки Блока на носилки и везти в губернаторский дом.

В большом зале застелили белым стол, поставили на него носилки. Собрались все власти, доктора, духовенство, стали решать, что делать дальше. Кошко, отдав необходимые распоряжения, уехал в губернское управление.

Ночью по городу были произведены аресты и обыски у лиц, известных жандармской полиции своей неблагонадежностью, и тем не менее утром городовые сбивались с ног, рыская по улицам и срывая с телеграфных столбов отпечатанные в типографии прокламации. В них значилось.

«Вчера, 23 июля, по приговору Поволжского революционного комитета казнен самарский губернатор Иван Блок».

Выразительно и кратко.

Точно такую же прокламацию нашли при обыске у одного из задержанных по кличке «Вадим». В момент ареста он держался удивительно вызывающе. Ни малейших признаков смущения или страха: насмешливая улыбка не сходила с его губ. Подозревая в нем главного организатора покушения, Кошко приказал посадить его в карцер и содержать под строгим надзором. По этому поводу «Вадим» заявил тюремному начальству, что за подобное обращение вице-губернатору в скором времени будет надлежащее возмездие.

Через день утром Павлов уезжал в Пензу, и Кошко зашел к нему проститься. Расставаясь, Павлов со смеющимися глазами перекрестил вице-губернатора и сказал:

— Ну, прощай, Илья Федорович. Тебя, вероятно, сегодня убьют, а потому мы больше не увидимся…

Павлов хорошо знал, как действуют подобные выходки, и Кошко не оставалось ничего другого, как ответить ему в тон торжественной латынью: «Из земли взят и в землю отыдеши»… — и расхохотаться.

В тот день состоялись похороны. Было часов одиннадцать утра, а центральные улицы уже ломились от наплыва народа. Жара стояла обжигающая, не менее сорока градусов на солнце. По раскаленной брусчатке медленно двигалась похоронная процессия. Впереди верхом — новый начальник гарнизона Сташевский с казацкой нагайкой в руке, позади него — отряд стражи, за катафалком шла семья Блока и вице-губернатор Кошко. От губернаторского дома до собора версты три. Процессия, вливаясь на Алексеевскую площадь, пошла мимо строящегося справа каменного дома, покрытого лесами. Все площадки лесов густо усыпаны зрителями. Только колесница поравнялась с домом, как вдруг что-то громко треснуло… Повисла зловещая тишина. Процессия испуганно вздрогнула, застыла на месте. Но к колеснице подскакал становой пристав с перекошенным от досады лицом. Он попросил продолжать шествие, сообщив, что инцидент исчерпан: подломилась доска помоста, не пострадал никто.

На Дворянской улице асфальт размягчился так, что ноги в нем утопали. Наконец — собор.

Пока служители отвязывали на катафалке гроб, Кошко стоял на широких ступенях в тени колонны. Вдруг он заметил, что сквозь плотное скопление людей отчаянно пробивается какой-то человек. Охрана его не пропускает, но он упорно рвется. Кошко посмотрел пристально на него, пытаясь узнать, кто это. Человек поймал его взгляд и, быстро подняв какую-то бумагу, замахал ею:

— Вам срочная депеша, ваше превосходительство!

Кошко дал знак пропустить его. Сам, сунув руку в карман, нащупал браунинг. Из толпы выкатился коротконогий мужчина в форменной фуражке почтальона, подошел торопливо к Кошко, протянул ему письмо. На конверте стояло:

«Крайне важное! Самарскому вице-губернатору в собственные руки».

Вскрыв пакет, Кошко прочитал:

«Мне совершенно случайно стало известно, что сегодня во время погребального шествия с телом губернатора в Вас будет брошена бомба. Умоляю Вас поверить этому и не показываться на похоронах.

Не сочтите, пожалуйста, мое письмо как проявление к Вам сочувствия или жалости: палачей не жалеют. Мне искренне жаль тех невинных, что могут погибнуть вместе с Вами, и того, кто убьет Вас.

Не губите же напрасно людей, на Вашей совести и так их немало. Вспомните недавний ужасный случай в Севастопольском соборе!

Социал-демократка».

«Вот оно…» — слабо подумал Кошко и оглянулся затравленно по сторонам. Его бросило в холодный пот. Взглянул на письмо еще раз. Почерк старательный, прямой, полудетский. «Нет, мистификацией здесь не пахнет… Что же однако, делать?» Да… Севастополь. Там террористы бросили бомбу у входа в собор… Пострадало более ста человек… Что же делать? Остановить шествие? Поздно. И невозможно. Это равносильно публичному признанию, что власть боится террористов, спасовала перед революцией. Этот позор хуже смерти. Нет-нет, надо что-то другое… Убрать долой всех людей от процессии, оставить только близких, не подпускать никого. А как не подпустишь? И что скажет вдова Блока? Кошко задыхался, глаза его бегали, в груди сдавило. Надо думать. А если огласить письмо народу? Вздор, народу доверять нельзя. Значит, остается одно: скрыть его содержание и не считаться с ним. Не считаться вовсе. Словно его не было. Ведь прошли уже полгорода и не случилось ничего… Гм.. Так-то так, а если прямо в соборе бросят бомбу?

Кошко содрогнулся. Гроб тем временем сняли с катафалка, понесли. Все смешалось. Поток подхватил вице-губернатора, увлек в прохладный сумрак храма. Гроб обложили венками, началась длинная обедня. Высокие своды собора огласились пением хора. Молящиеся встали на колени. Кошко прижал потные ладони к холодным плитам пола и застыл в скорбной позе. Он видел лишь клочок черного подола траурного платья вдовы Блока и поймал себя на нелепом желании спрятать под него голову, спрятать куда-нибудь все свое крепкое здоровое тело, от которого через миг может не остаться ничего. Он сделал над собой мучительное усилие, встал. Не думая о том, что скажут о его поведении окружающие, пробрался к амвону и нырнул в правый придел. Там, приняв деловито-озабоченный вид, попросил псаломщика открыть ему запасной выход и выскочил на безлюдную сторону соборной площади. Оглянулся кругом и припустил к богатому дворянскому особняку Алабина — своего партнера по картам. Там попросил приготовить ванну, разделся и погрузил в освежающую прохладу свое истомленное жарой и переживаниями тело. Неподвижность и бодрящая вода успокоили вице-губернатора. Голова заработала четче, нить размышлений не путалась. Вскоре из разрозненных кусков образовался довольно стройный, на его взгляд, план действий против невидимых врагов. Складывалась уверенность в том, что он сумеет предотвратить покушение на собственную персону, не уронив при этом своего достоинства в глазах общества.

Настроение пошло вверх, и он, блаженствуя в ванной, готов был воскликнуть: «Эврика!»

Позже, одеваясь, он несколько приостыл, подумал: «Пожалуй, рановато я начал праздновать победу, до триумфа еще далеко».

* * *

В день похорон Блока Самарский комитет РСДРП решил переправиться поутру на тот берег Волги и провести важное собрание. Это удобно тем, что в такое время жандармам и филерам будет не до подпольщиков. Комитету предстояло решить вопрос об издании легальной большевистской газеты «Самарская Лука», поэтому на полянку в заволжском лесу явились все уцелевшие от арестов революционеры: Шура Буянов, Протопопов — «Демьян», Марк Елизаров, зять Ульянова-Ленина, и другие из районных партийных комитетов.

Муза подошла к собравшимся в тот момент, когда Шура рассказывал товарищам о своей поездке в Петербург. Стройная фигура Буянова, звонкий голос, привычка потряхивать копной русых волос сразу привлекали к нему внимание. Говорил он сдержанно, подбирая слова, старался, видимо, вспомнить и воспроизвести как можно точнее то, что видел и слышал. Голубовато-серые глаза его поблескивали, подогретые тем интересом, который ощущал он у своих слушателей. Все следили за ним с нетерпением, словно разворачивали свежую газету с надеждой отыскать что-то новое, поражающее. И самому Буянову тоже, видимо, хотелось разгрузить себя от багажа осведомленности.

В лесу было еще прохладно. Прогулявшись по росе, Муза зябко поеживалась. Длинные тени тянулись через поляну, открывая солнцу только западный ее краешек. Люди сидели на просохшей траве и слушали с таким вниманием, словно перед ними выступал не Шура Буянов, а невесть какой знаменитый трибун. Он рассказывал, как недавно пришлось ему попасть на митинг в народный дом графини Паниной в Петербурге. Повели его туда товарищи из комитета. На собрании преобладала «чистая публика», но было немало и рабочих. Зал большой — с колоннами, с высокими окнами.

— Выступали ораторы разных партий, говорили-говорили, и вдруг кто-то заявляет, что партия кадетов заключила тайное соглашение с правительством. Какое соглашение, никто на собрании не знал, но шум, но возмущение поднялось — точно взорвало всех. На трибуну взбежал член Государственной думы кадет Огородников и взвыл, будто ему живот схватило: это-де клевета! Никакого соглашения не было, а были переговоры осведомительного порядка, обмен мнениями по текущим делам.

«С кем, — кричат из зала, — с царским палачом Треповым?»

Кто-то сидевший в одном ряду с Буяновым посылает в президиум записку, и вскоре председатель объявляет:

«Предоставляется слово рабочему Константину Карпову».

Встает пославший записку, выходит на трибуну и молчит. Долго молчал, побледнел даже, растерялся, думаю, от непривычки к многолюдию такому. Но в прищуренных глазах заметна этакая хитроватая мужицкая ухмылочка, мол, ладно-ладно, посмотрим, что вы после запоете!.. Утихло кругом, и он заговорил:

«По словам Огородникова, не было соглашения, были лишь переговоры. Но что такое переговоры? Начало соглашения. А что такое соглашение? Конец переговоров».

Направление мыслей рабочего, поворот их был настолько неожидан, настолько обнажал суть спора, что весь зал невольно застыл от напряженного удивления. Прошло всего несколько минут, и все с неослабным вниманием слушали неизвестного Карпова, причем то, что он говорил, не было новостью. Изумляли, должно быть, знания рабочего. Он то сыпал примерами из истории, то сурово обличал, то язвительно насмехался, с удивительной логикой выделял самое главное.

Шура Буянов, вспомнив что-то, улыбнулся. Муза оглянулась на товарищей, у тех рты раскрыты от внимания, и только с лица Елизарова не сходила чуть приметная понимающая усмешка.

— Возле меня, — продолжал Шура Буянов, — сидел какой-то господин в пенсне. Когда Карпов заканчивал речь, он повернулся ко мне, прошептал с уважением: «Удивительно талантливый рабочий! Ему бы образование — какой ученый получился бы!».

Кадеты закричали:

«Вы своей критикой нашей партии помогаете правительству! Вы ослабляете революцию!»

А Карпов им в ответ:

«Критика вашей кадетской политики развивает классовое сознание пролетариата, а оно, в свою очередь, усиливает революцию. Вы боитесь, как бы революция не перешла границы желаемого буржуазией, а интересы рабочих и крестьян шире»…

После речи Карпова рабочие со знаменем и с революционными песнями пошли по городу.

Буянов полез в карман за газетой, развернул и тоже помахал ею, как флагом.

— Вот, я привез «Волну» номер четырнадцать с резолюцией, принятой на митинге. А вот, — вытащил он еще газету, — со статьей Карпова «Что делаешь, делай скорей». Вы все, полагаю, догадались, что Карпов — это законспирированный Ульянов-Ленин! — воскликнул Буянов утвердительно.

Да, товарищи поняли это и смотрели на него выжидательно, раззадоренно, как бы требуя продолжения рассказа, но Буянов ничего больше не знал. Вспомнил только заключительные слова Ленина, что надобно у Маркса — теоретика и вождя пролетариата — учиться вере в революцию, твердости духа, не хныкать от неудач, организовывать выступление широких масс, создающих в процессе освобождения новую власть, как оружие завоевания дальнейшей свободы.

— Не индивидуальный террор, — подчеркнул Буянов, — подобный тому, что проводит Поволжский комитет партии эсеров, а именно выступление широких масс!

«Террор… Вот где трата без пользы ценнейших сил революции, золотых людей!» — вздохнула беззвучно Муза. Она была несколько разочарована тем, что задуманная «Самарская Лука» будет легальной газетой. Конечно, размышляла девушка, партия стремится сочетать нелегальную работу с легальной, укреплять союз рабочих и крестьянства, но если бы газету выпускали в подполье, ей, Музе, нашлось бы настоящее дело в редакции, а так сиди по-прежнему в Рождествено неведомо до каких времен. Правда, с тех пор как в селе появился Евдоким Шершнев, жизнь стала несравнимо полнее. Вначале Муза не питала к нему ничего, кроме благодарности, а затем влюбилась так, что хоть в Волгу прыгай. Приказала себе настрого не встречаться с ним и все же первая бежала на свидания, выслушивала его нечастые речи о политике, о революции, о народе. Они всегда звучали, как упрек. «Вы видите душу русского человека в цифрах земских статистических таблиц, а я сквозь слова и дела чувствую ее…» «России не чужаки нужны из тех, что разделяют человечество на «людей» и «русских», а свои заступники: Разины, Пугачевы, Отрепьевы». «Мы — что! Мы только называемся максималистами, а нас мало. А вот вас в Самаре — это да! Целая дюжина…» «Если социализм не уравняет всех материально, уничтоженные классы восстановятся». «Идеи не воспитывают — порабощают» и многие другие сентенции высказывал Евдоким, как что-то мучающее его, наболевшее. А Музе хотелось крикнуть: «Ты же хороший! Ты очень хороший». И щеки краснели от готового вырваться признания, а он отвечал с усмешкой, как бы догадываясь о ее мыслях: «Все хорошие люди на кладбищах под бугорками. И всех плохих, что еще топчут землю, сделают хорошими, когда они попадут туда. Так что все дело во времени».

Откуда у него такая «мудрость»? Где он нашел или подметил все то, о чем с таким убеждением говорит? Что это: здравый смысл или… Или он видит то, чего не видят другие? Видит потому, что является случайно причастным к борьбе, посторонним наблюдателем, которому сбоку все яснее? Но ведь это же не так!

И вот четвертый день, как Евдоким куда-то пропал. Когда Муза услышала об убийстве губернатора, первой мыслью было: это он, Евдоким. Но, сказалось, нет. И теперь, сидя на собрании, она надумала зайти к нему домой, нарушив законы конспирации. Зайти и узнать, не заболел ли случаем?

Вернувшись к себе на квартиру, она увидела на столе письмо. Вскрыла конверт и прочитала с замирающим сердцем:

«Прощай, Муза, дорогой мой товарищ, вряд ли мы еще встретимся. Не знаю, как повернется моя судьба. Все может быть, но надо же на чем-то остановиться. Предвидеть неудачу — это значит отказаться от борьбы. Желаю тебе доброй жизни».

Подписи не было, да она и не нужна: Муза и так знала, что записку оставил Евдоким. Побежала к нему. Хозяин с поганенькой улыбочкой в матовых глазах ответил: да, жил у него какой-то дачник молодой, да сегодня рассчитался и убыл. Сказал — насовсем.

Муза схватилась за голову, застонала.

— Чего проверяешь, барышня? На месте она, голова-то… А за остальное… хм… тебе лучше знать…

Мысли Музы завертелись беспорядочно, как ночные мотыльки вокруг горящей лампы. Она догадалась, куда и зачем уехал Евдоким. Надела на себя простенькую юбку и кофтенку, бросилась к пристани, наняла лодку. Рискуя быть схваченной, все же отправилась в город.

* * *

Щегольская соломенная шляпа с высокой ровной тульей, странно торчащая на самой макушке, модная черная рубаха, руки в карманах… Евдоким шагал малолюдными улицами Самары. Над городом густая знойная мгла. Десять часов утра, а припекает люто. Мокрая сорочка прилипла к спине, и пот скатывался струйками из-под шляпы, но Евдоким не снимал ее, держал неестественно прямо и только временами вытирал серым холостяцким платком лоб и шею.

В проложенных вдоль Волги верховых улицах еще лежали короткие душные тени. Евдоким поднимался вверх по спуску, и острые лучи били ему прямо в глаза. Возле приземистого деревянного домишка он увидел старичка в чуйке и валенках. Дед сидел на скамейке, подставив солнцу розовую голову, поросшую рыжеватым цыплячьим пухом. Евдоким позавидовал: «Крепкий старичина, привык, видать, на печи в кожухе спать… А может, и не так уж жарко? Может, я просто ослаб, сказывается бессонная ночь, тревожное напряжение последних дней? Н-да… Так нельзя, надо себя распружинить»…

Время от времени Евдоким осторожно оглядывался. Позади шли парой женщины, дальше за ними, опираясь на клюку, — пожилой толстый господин. Они, видать, направлялись к центру посмотреть на похоронный кортеж. Евдокима он тоже интересовал, но по другой причине, и причина эта заслоняла сейчас всех и все. Прошлые дела, заботы, переживания, образы знакомых людей как-то отдалились, поблекли. Сердце закрылось для всего постороннего.

Вдруг Евдоким ощутил жгучее желание вернуться назад, к древнему деду в растоптанных подшитых валенках, присесть возле него на скамейку, снять с головы щегольскую шляпу, закрыть глаза и дышать. Дышать просто и все. Или посудачить с ним про погоду, про урожай, про другие очень важные, но сейчас уже не имеющие для него, Евдокима, значения вещи. Он даже шаги было замедлил, как внезапно его будто стеганул кто-то. «Что это я?.. — оглянулся он с удивлением и пожал плечами. — Чепуха какая!» Сплюнул, криво усмехаясь, и пошел дальше.

Ступал ровно, подтянуто и насвистывал тихо студенческую песню: «Коперник целый век трудился, чтоб доказать земли вращенье…». Это помогало не допускать в голову неподобающих мыслей.

Спустя четверть часа он вошел в раскрытую дверь двухэтажного деревянного дома с вывеской: «Художественная светопись П. М. Прохорова». Повертелся немного в коридоре, выжидая, затем быстро и осторожно выглянул из дверей на улицу. Посмотрел направо, налево — подозрительного ничего не заметил. Вернулся, постучал условным стуком в дверь напротив входа в салон светописи.

Отворила женщина странного вида в каком-то непонятном балахоне. Коротко стриженные прямые седоватые волосы, на ногах козловые сапожки, в пожелтевших пальцах папироса. Окинула посетителя недружелюбным взглядом выцветших голубых глаз. Евдоким поздоровался. Вместо ответа на приветствие она спросила:

— Вам чего?

— Мне тетю Пику, сударыня…

— Зачем? — пыхнула она ему в лицо дымом.

— По делу.

— А, вспомнила! — хлопнула она себя по лбу. — Вы настройщик пианино.

— Нет, я не настройщик. Я к господину Череп-Свиридову..

— Так вам кого, собственно, нужно? — спросила женщина как-то угрожающе.

— Квартиранта тети Пики… — повторил озадаченный Евдоким.

— Мало ли квартирантов перебывало у меня! Всю жизнь сдаю комнаты. Ишь, выдумал!

Вид хозяйки и сам разговор были настолько нелепы, что Евдоким попятился, опасливо, подумал: «Помешанная… Ей-богу!» Решил уйти и вернуться попозже.

— Я еще зайду. Если возвратится…

Женщина захлопнула дверь перед его носом.

— Тьфу! Будь ты неладна! — выругался Евдоким. — Хозяюшка под стать квартиранту… Однако куда его черти уволокли?

Не успел Евдоким выйти на улицу, как за спиной его раздался кашель. Обернулся. Что такое? В двери, где только что маячила нелепая Пика, гримасничал Череп! Манил к себе пальцем. Евдоким хмыкнул, пошел за ним темным коридором, где почему-то пахло мокрой псиной. Свернули влево, затем вправо и за крутым выступом попали в апартаменты Черепа.

Евдокиму еще не приходилось бывать у него. Первое, что бросалось в глаза, — это несусветный кавардак, царивший в комнате. Узенькая железная койка под солдатским одеялом, подушка с желтым пятном посередине наволочки — отпечатком головы, пыльные газеты и век не мытая посуда. Уныло, серо, пусто. Видимо, Чиляк не врал, когда говорил, что Череп не любит мыть посуду: рассовывает по углам по мере загрязнения, а затем, утомившись ее зрелищем, обычно разбивает, а осколки выбрасывает в фортку. Ел он со сковороды, пил из никогда не мытой кружки, пахнущей зубным порошком, в привкусе которого находил особую свежесть. Малейший комфорт считал излишеством и, готовясь к новой жизни, гордился своей нищетой.

Смахнув с койки какие-то бумаги, показал Евдокиму:

— Садись.

— Твою бы дикую хозяйку да на оборону Порт-Артура, ни один бы япошка не проник! Уж Пика так Пика… — сказал Евдоким.

— Ее зовут Епистолия Мокеевна. Она не дикая, хотя и не из тех, у кого душа нараспашку. Что мне и нужно. Кстати, после дела скрываться будешь здесь. Если, конечно, не попадешь в «романовскую гостиницу»…

— Она член организации?

— Нет, она вдова-чиновница.

— А знает, кто ты?

— Полагаю, что да. Однажды у нас с ней был разговор. Вы, говорит, так молоды, а занимаетесь революцией. Что понимаете вы в ней? Все понимаю, говорю. Странно, а я, говорит, жизнь доживаю, а увы! Почему это? Так вы, говорю, сами же ответили на свой вопрос: жизнь прожили… Возможно, возможно, сказала она. Завидую вашему счастью Дон-Кихотов. Но на меня можете рассчитывать, буду помогать, сколько хватит моей жизни. Хватит, — успокоил я ее, — царизм в агонии, умирать собирается. Тут она мне и сказанула: если, говорит, царизм только собирается, то вы, революционеры, умираете весьма усердно. Революция, как Уран — она поедает своих детей. И все-таки, говорит, Карфаген должен быть разрушен… Вот тебе и Пика. Ну, а ты как, готов? — спросил, меняя разговор, Череп-Свиридов.

— Да. Готов.

— А ну, покажи…

Евдоким двумя руками осторожно снял с головы щегольскую соломенную шляпу и так же осторожно положил на стол, предварительно сдвинув в кучу локтем грязную посуду. Череп наклонился, заглянул с любопытством внутрь шляпы: в ней искусно скрывался взрывчатый заряд, достаточный, чтобы разнести в клочья полсотни губернаторов. Всю эту хитрую штуку придумал Евдоким, ему же и предстояло применить ее сегодня против Кошко.

— Тяжеловата… Как ты ее терпишь на голове?

— Мало ли!.. Зато можно ходить без опаски и, когда нужно, снять для «поклона».. — подчеркнул Евдоким и прошелся по комнате. Глаза его были светлы и печальны.

— Ну, что же, Дунька, пойдем, пожалуй?

У Евдокима что-то вздрогнуло в груди.

Наступило напряженное молчание.

— Ладно, давай присядем, что ли, перед дорогой дальней… — сказал Евдоким, садясь на краешек койки.

— Хе! Впервые, что ли! — отозвался беспечно Череп и, усевшись рядом с напарником, сжал опущенные руки меж острых колен.

— Дай попить холодненькой, — попросил Евдоким, вставая.

— Воды? Чепуха! Вода для рыбы-раков, вино для женщин и мужчин, а мы… а мы, как это? В общем, выпьем, брат, водки. Не для храбрости — для души.

И он плеснул в залапанную кружку из бутылки.

— За упокой души раба божия Ильи Федоровича сиречь Кошко!

— Рано. Он еще жив-здоров, — возразил Евдоким, скривив губы.

— Нет, Дунька, вице-губернатор уже там… — показал Череп под ноги. — Остается сущий пустяк: убить его.

Выпили. Евдоким устроил на голове своей зловещую шляпу бережно, точно она стеклянная. Череп-Свиридов прищурился на него, щелкнул языком, сунул в карман свой испытанный смит-и-вессон.

— Все?

Евдоким торопливо улыбнулся. Пошли. Череп-Свиридов впереди, Евдоким за ним, чуть отстав. В обязанности Черепа входило «навести» Евдокима точно на цель в удобном месте и с таким расчетом, чтобы после взрыва оставалась возможность скрыться. Когда он вытащит белый платок, встряхнет и вытрет себе лицо — это и есть сигнал.

Выдерживая между собой условленное расстояние, бомбисты двинулись к Алексеевской площади: охота на Кошко началась. А между тем их подстерегали неожиданности. Ни организаторы акции, ни сами исполнители не думали, что похороны врага революции привлекут такую массу народа. Пихаясь локтями и напирая плечом, напарники с трудом протолкались к обочине тротуара, тесно забитого подростками и всякой другой мелюзгой. Вылезли вперед, но в спину им тут же заорали:

— Эй, ты, шляпа, куда выперся? Долой!

— Каланча, черт, присядь, что ли! Не маячь!

Вот это уж меньше всего нужно было приятелям — привлекать к себе внимание, да еще в момент, когда из-за угла здания губернского суда показалась похоронная процессия. Она развертывалась медленно, словно бесконечный пестрый рулон.

Когда Евдокиму открылся сплошной живой поток, когда он услышал шарканье тысяч ног, в груди его захолонуло. Опущенный взгляд упал на белокурую макушку какого-то мальчика в синей заплатанной рубашонке, стоящего от него справа и вытянувшего тонкую шею. Евдоким мельком оглянулся, и тут глаза его столкнулись с наивными светлыми глазами пухлой девушки, напомнившими ему вдруг цветущий лен. Щеки ее розовели, как нацелованные, на висках блестели мелкие бисеринки пота, все тело дышало избытком здоровья. Одну только секунду посмотрела она и точно приласкала. Взгляд Евдокима скользнул по лицам других людей, стиснутых в неудобных позах. Печальные и любопытные, заплаканные и зловеще-холодные, они расплывались, смешиваясь в один многоцветный шевелящийся лик. Богатырское разноклеточное тело толпы млело под горячим солнцем, и опять в груди Евдокима, неизмеримо маленького, неприметного среди тысячной массы, шевельнулась наивная радость. Он с гордостью подумал, что вот сейчас он снимет свою шляпу, освободит всех еще от одного палача-сатрапа и сам войдет в историю. Имя Шершнева прозвучит по всей Руси и повергнет в ужас жестоких тиранов.

Но внезапно в ушах его совершенно отчетливо раздался чей-то глухой, неестественно тяжелый голос. «Убийца!» — возвестил он, и голова Евдокима стремительно пошла кругом. В ней, точно в центрифуге, разлетелись осколки высоких мыслей о собственном историческом предназначении. И осталась почему-то одна, непроизвольно запечатленная в глубине души, белокурая макушка мальчугана в синей заплатанной рубашке. Зная, что сам обречен, Евдоким не испытывал страха. Им овладело новое смешанное чувство: лютая злоба к тому, с лоснящимся бычьим затылком, что шагал за траурной колесницей, и острая жалость к людям, ни в чем не повинным, которым придется умереть, вот тут, сейчас, из-за него… Неуместные смутные мысли опять вернулись к Евдокиму. Еще не понимая, что с ним происходит и в то же время сознавая, что совершает страшное предательство, он твердо решил, что умрет сам, умрет один.

Решил он и не почувствовал никаких угрызений совести; как будто чья-то невидимая сила сняла их с души, оставив одну беспощадную уверенность в том, что рука его не подымется снять с головы зловещую шляпу и убить вместе с вице-губернатором мальчишку, пухлую девушку и многих других, стоящих рядом с ними.

Все было по-прежнему, и никто не заметил перемены, происшедшей в душе Евдокима. А у него вместе с нарастающим чувством полного освобождения вспыхнула жгучая злоба на «товарища Вадима». Это он, он из-за всепоглощающей жажды мести толкнул организацию на бесцельное уничтожение людей! Чего добиваются подобные вожди? Сшибить царя чужими руками, а самим занять престол. И добьются когда-нибудь. Наобещают темному люду сто коробов, а потом запрягут его же и поедут, как ехали прежние. Мировой закон… Умный, хитрый, сильный выживает. Естественный отбор. Материалистическая теория Дарвина. Так было, так есть.

Конечно, «товарищ Вадим» черной работой заниматься не будет. Он заявил тюремному начальству, что вице-губернатора ждет скорое возмездие, и навязал комитету свою волю: Кошко должен быть убит во что бы то ни стало во время похорон Блока. Вадим изменил неписаному правилу террористов, гласящему, что «месть — это блюдо, которое следует есть холодным». Он просто трус, стремящийся ценой многих жизней отвести от себя удар. Это же совершенно ясно: если «товарищ Вадим» сидит в тюрьме, а вице-губернатор убит, значит он, Вадим, к террористическим актам никакого отношения не имеет.

Евдоким сцепил зубы, чтоб удержать запрыгавшую челюсть, и вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Оглянулся. Сутулый, саженного роста Череп-Свиридов стоял в двух шагах и дико пучил на него белесые глаза, полные бешенства. Катафалк тем часом, проследовав мимо, удалялся, цокот казачьих подков по брусчатке затихал. Серые губы Черепа шевелились, и по их движению было нетрудно догадаться, какая неслыханная матерщина извергается с них.

«Плевать!» — подумал Евдоким равнодушно и опустил упрямые глаза. Череп-Свиридов протиснулся к нему, раздвигая боком толпу. Чуть пройдя вперед, остановился, крикнул коротко, будто не Евдокиму, а кому-то другому:

— Пошла к собору!

И долговязая фигура его замелькала среди уплывающей толпы. Увлеченный потоком Евдоким послушно пустился за своим напарником. Голова, туго стянутая обручами тяжелой шляпы, гудела.

Собор был битком набит. Череп покарабкался на хоры, а Евдоким, взяв осторожно в левую руку свой головной убор и прижав его к груди, остался стоять недалеко от входа.

«Со святыми упокой… идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание…» — выводили скорбно певчие. Молящиеся с зажженными свечами в руках, полускорбными лицами и далекими от покойника помыслами нестройно и усердно подтягивали. Рядом с Евдокимом две гимназисточки в крылатых передниках пошаливали тишком: гасили друг у друга свечки. Дебелая старуха с желтыми кобыльими зубами, осеняя себя широким крестом, мимоходом ткнула одну в бок костлявым кулаком.

«Житейское море, воздвигаемое зря напастей бурею, в тихое пристанище…» — гулко возглашал архиерейский хор. Маленький скуластый регент с какой-то лихой удалью взмахивал руками, а в высоком куполе над ним парил, покрытый пылью, окруженный тихо развевающейся паутиной, бог-отец с огненными херувимами.

«Ну и что? — подумал Евдоким с внезапной острой тоской. — Ну, убил Фролов Блока, а что изменилось? Ни-че-го!» — ответил сам себе, чувствуя, как все больше немеет и дрожит рука, держащая увесистую шляпу. Поискал глазами своего напарника. Череп-Свиридов стоял на хорах, по его напряженно-озабоченному лицу Евдоким догадался, что вице-губернатора в соборе нет, и усмехнулся про себя с тайным злорадством. Отвернулся, стал смотреть на икону напротив и увидел себя в отблеске стекла, как в зеркале. За несколько часов лицо вытянулось, похудело, глаза провалились и беспокойно блестят из темных глазниц.

«Зачем я здесь стою? Ведь я же не убью этих людей! Не хочу убивать!» — возникло в его сознании, и он стал проворно пробираться к выходу. Он не видел, как Череп схватился в отчаянье за голову и бросился с хоров вниз. Евдоким выбрался на паперть, где было посвободней, сбежал по ступенькам вниз, пересек наискосок площадь и спрятался в знакомых зарослях густой сирени.

* * *

Кошко вернулся в собор тем же запасным ходом, потребовал в пономарку полицмейстера и генерала Сташевского, отдал им какие-то распоряжения. Многочасовой священный обряд кончался. Когда духовенство с певчими вышли из храма, войск на площади оказалось намного больше, чем вначале. Солдаты, не мешкая, оттеснили публику подальше, окружили плотным кольцом колесницу с гробом и весь кортеж. Дальше по улицам вдоль тротуаров до самого вокзала не было видно ни единого постороннего человека: сплошными шпалерами стояли солдаты и казаки, а в промежутках у перекрестков, кроме того, — группы переодетых жандармов и филеров.

Вице-губернатор зря времени не терял и теперь шел сбоку у гроба, стараясь быть подальше от семьи Блока. Он считал, что главный интерес для террористов представляет он, а не частные лица. Меры по охране приняты исключительные, но кто знает, чем это кончится! Кошко казалось, если покушение все же состоится, то оно будет сделано где-то на перекрестке: там все-таки можно свободней приблизиться к процессии и есть кое-какие шансы скрыться. Он шел и пытливо всматривался в отдаленные лица публики, в окна домов, стараясь угадать, откуда полетит бомба. Но вот один перекресток, другой, третий, дошли уже до вокзала — и ничего. На товарную станцию народ не впустили вовсе, и на душе сразу полегчало. Посреди чисто подметенной платформы отслужили последнюю литию, вагон с гробом опломбировали, семья и провожающие сели на извозчиков и уехали.

Кошко не поехал со всеми, решил не искушать судьбу. Выбрав подходящий момент, он юркнул незаметно с полицмейстером меж вагонов и по путям скорей на пассажирскую станцию. Скрылись в буфете, сбросили с себя мокрые от пота мундиры, заказали водки и закуски, помянули раба божия Ивана. Подкрепившись, позвали лихача и понеслись домой. Ехали не обычной, дорогой через центр, а крюком, малолюдными, пыльными и зелеными самарскими улицами.

Жара уже спала. Знойное небо, неряшливо-мутное днем, посвежело, делалось прозрачным. Блеклые листья деревьев, подрытые пылью, покойно темнели. Солнце давно нырнуло в густую заволжскую дымку, и она поглотила его, только на речной глади холодновато поблескивали большие желтые пятна — неверное отражение облачка, лениво повисшего в темно-синем небе и еще освещенного невидимым солнцем. Но вот над ним робко прорезалась звездочка, зашевелилась, замигала, и облако потускнело, сникло, стало похожим на далекий дымок. На землю спустились сумерки, перепутали тона и краски, превратили живые купы деревьев в неподвижные каменные изваяния, приникшие к Волге.

…Евдоким бесцельно брел по берегу, понуря голову и не глядя по сторонам. Пониже мужского монастыря, где причалены плоты, что-то тихо мелодично позванивало. Остановился в раздумье, поглядел на чешуйки звезд, мерцающие в воде, — звон будто доносился оттуда. Потом он увидел конец ржавой цепи, спущенной с плота, и понял, — это звенела она, тревожимая быстрым течением.

Луна все не осмеливалась выбраться из-за черных крыш Мещанской слободки, стало совсем темно. Евдоким ступил на плот и направился по бревнам к беляне, видневшейся по ту сторону гонки. Многие бревна успели уже пустить зеленые побеги. От них стыдливо пахло весной. Евдоким потрогал их, они были слабыми и тонкими и казались жалкими детьми, запоздавшими в своем развитии.

Ни на плотах, ни на красавице беляне не было ни души. Только бездомный, должно быть, бурлацкий пес с опущенным хвостом появился откуда-то, уставился пристально в лицо Евдокима и отвернул морду. Евдоким хотел погладить его, но тот отодвинулся боком и стал глядеть на всплески рыб в реке.

«Презирает меня собака, — подумал Евдоким натужно. — Презирает. А почему? За поведение мое, должно быть…»

Присел устало на брус, снял с головы адскую шляпу, подержал в руках, раздумывая. Затем наклонился и опустил ее в воду. Шляпа с легким всплеском быстро погрузилась в журчащую темноту.

«Конец!» — раздался в ушах глухой и тяжелый голос. Евдоким узнал его: это был тот самый, что крикнул ему: «Убийца!»

Евдоким громко вздохнул. Пес поднял одно ухо, посопел осуждающе, но не шелохнулся. Послышались шаги. По бревнам, шлепая опорками, приближалась какая-то серая личность, припадающая на хромую ногу. Не то мазур с беляны, не то спившийся: весь оборванный и простоволосый галах. Подошел, вперился молча в Евдокима маленькими бегающими глазками, как бы прикидывая, с кем бог свел. Широкий рот в жидкой бороденке растянулся в деланную приниженную улыбку. Подрыгал коленкой, спросил тонким с хрипотцой голосом:

— Здорово ли живем, барин?

— Перекрестись! Какой я тебе барин… — отмахнулся Евдоким.

— Ишь ты! Верна… Какой я барин? Я черный ворон! — воскликнул галах и захихикал. Затем, поддернув штаны, присел на корточки, пошмыгал носом, сказал: — Позвольте-с представиться: Федор Пузин, чиновник. Да-с… Увы! Бывший… А ныне… Се утопаю в грязи и без света…

— Что вам надо? — спросил безучастно Евдоким, посмотрев усталыми глазами ему в лицо.

— Двугривенный… Пожалте, почтеннейший, а? Всего-с двугривенный! — и показал на горло.

Евдоким достал кошелек, подал бродяжке две монеты. Тот схватил, одним броском закинул в рот, подбоченился и вдруг, весело гикнув, выплясал какое-то коленце, шаркнул хромой ногой и припустил по бревнам к берегу. Евдоким посмотрел ему вслед. Вдруг, вспомнив что-то, крикнул:

— Эй, вернись!

Тот приблизился нехотя.

— Вот, бери все…. Мне не нужно, — протянул Евдоким ему кошелек.

— Ась? — покосился галах с подозрением и отступил назад.

— Бери, бери..

Федор продолжал стоять, щурясь с недоверием.

— А, черт с тобой! — швырнул Евдоким, не глядя, кошелек через плечо и тотчас почувствовал такое облегчение, будто сбросил с себя еще одну тяжелую шляпу. Это было похоже на чувство освобождения, которое, должно быть, испытывает женщина, впервые изменившая нелюбимому мужу.

Нити, связывавшие Евдокима с прошлым, рвались одна за другой — быстро и решительно. Завтра его будут судить, он не выполнил вердикта боевой организации. Подобных ослушаний не прощают. Да он и не ждет прощения: слишком много обидных ошибок сделано. Он расходовал себя бестолково и пришел к порогу пустой. И смерть будет пуста, потому что никому не укажет пути к истине, к свету.

Евдоким встал, повел плечами, призадумался. Он довольно точно представил себе то, что будет завтра. Кропотливо, в деталях нарисовал картину суда, произнес речи обвинителей, словно хотел лишний раз убедиться в безвыходности своего положения.

Под плотом глухо шумела вода, в городе желто теплились фонари, бросая отблески на черную реку, а Евдоким, сжав ладонями виски, стоял, покачивался.

…Отец, сестры Арина и Надюша, домишко в родном Буяне — все далекое и родное мелькнуло в голове и пропало. Он больше не вернется к ним. Никогда. Великое дело требует могучих людей, а он… Человек без хребта. Обманывал себя, богачом мнил, а за душой ломаного гроша не держал. Жил в кредит. Теперь вышел срок платить.

Евдоким вздрогнул, в темноте ночи что-то вдруг мягко потерлось о его ноги. Посмотрел — пес.

— Чего тебе? У меня ничего больше нет. Кончено, — прошептал Евдоким со слабой улыбкой. Хотел еще что-то сказать, но не смог, махнул рукой, пошел, спотыкаясь, в город.

Зачем? Что забыл он там? Не смешно ли хлопотать о чем-то, когда хлопотать больше не о чем? И все же он торопился так, точно опаздывал по срочному делу. Шагал слабо освещенными улицами без опаски, глядел вперед и ничего не видел.

А позади шагах в трех брел с опущенным хвостом бурлацкий пес.

Струковский сад встретил сумраком и редкими прохожими. Что привело Евдокима в этот сад, сказать он не мог. Что-то сильнее его воли толкало сюда, к людям, которым он стал уже не нужен. Снизу, с веранды летнего помещения коммерческого клуба, доносились голоса: там еще пили и играли в винт. Евдоким присел на прохладную скамейку и долго молча смотрел на Волгу. На дорожке, грузно качаясь, показалось двое пьяных. Они громко и несвязно разговаривали. Возле скамьи Евдокима заспорили о чем-то. В одном из них он узнал «чиновника» Федора. Тот тоже узнал своего щедрого благодетеля и от избытка пьяных чувств попытался отвесить низкий поклон, но не устоял, брякнулся головой в кусты. Евдоким помог ему подняться, сказал просительно:

— Шел бы спать, Федор…

— Ик! — выпучил тот глаза. — А я не Федор, во как!

— Не-не! Он не Федор, — промычал его спутник. — Он Федор пока тверезый, а теперь он Поликарп!

— Как же это?

— Оч-чень просто… раздвоя-е-ние личности! Во как! — пояснил горделиво бывший чиновник.

— Коллежский секретарь! У него в голове фантазия, хи-хи! — повертел пальцем у лба спутник раздвоенной личности и, стукнув фамильярно Евдокима по плечу, предложил: — Давай, почтеннейший, закурим, а?

— Пожалуйста, только у меня нет.

— На, возьми, милой… И спички — на! Люблю я тебя, ик! Давай поцелую… — полез он на Евдокима.

Тот с внезапной брезгливостью оттолкнул его и, отвернувшись, быстро пошел вдоль аллеи.

— Сволочь! Сукин кот!

— Гад сопливый! — выругались ему вслед, но он уже не слышал.

Вот и конец аллеи. Дороги дальше нет.

Нет дальше дороги — тупик.

Он зажал зло мундштук папиросы в зубах, прикурил, затянулся глубоко первый раз в жизни и приложил к виску дуло смит-и-вессона.

Вдруг рядом у ног страшно и тоскливо завыл пес.

Сердце Евдокима жестоко сжалось от невыразимого отчаянья. Он нажал курок — и рухнул весь мир.

Примечания

1

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 322.

2

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 322.

3

Саккос — деталь архиерейского облачения.

4

«Верю потому, что нелепо» (лат.).

5

Искренний друг России (фр.).

6

Аппетит приходит во время еды (фр.).

7

Пожелания.

8

Рождается нечто великое (лат.).

9

Государственный переворот (фр.).

10

Петр Первый.

Content

Буян

О романе И. Арсентьева «Буян»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Примечания