Александр Дмитриевич Шевченко

ВСЮДУ ЖИЗНЬ

Роман

— Вот мы и пришли! Как тяжело было нести тебя! Скажи, младенец, кто ты?

И младенец ответил:

— Я — грядущий день.

Ромен Роллан. «Жан-Кристоф»

Желание служить общему благу должно непременно быть потребностью души, условием личного счастья.

А. П. Чехов, записная книжка

Часть первая

СОСНЫ ШУМЯТ

Глава первая

1

В необозримом пространстве ночи на высоте девяти километров от земли летит воздушный лайнер Ил-18. В салоне, залитом мягким, рассеянным светом, пассажиры негромко переговариваются, читают газеты, дремлют.

Лишь один пассажир — он сидит на месте 4-д у правого борта — глядит в иллюминатор.

Он грузен, широкоплеч, его крупное лицо обросло густой светлой бородой, но она не может скрыть его возраста: это совсем молодой человек. Зачем он смотрит в иллюминатор — непонятно, потому что земля укутана пеленой сплошной облачности и видеть можно только густую черноту, в которой раскиданы редкие одинокие звезды.

Нет, он не спит, его спокойные серые глаза пытливо вглядываются в темноту, что находится за мелко вибрирующим фюзеляжем самолета, значит, он что-то видит там.

Да, видит.

Он видит там свое прошлое.

«Когда же я впервые был в Москве? — припоминает пассажир. — Шесть лет назад… Неужели прошло шесть лет?.. Ну и постарел же ты, Федор Устьянцев!»

Тогда он летел из Красноярска поступать в Московский инженерно-строительный институт.

Какие дерзкие, сумасшедшие мысли в то время кипели в его упрямой башке! Он летел в Москву, чтобы стать знаменитым гидростроителем! Таким, как Наймушин, Бочкин или Радынов, имена которых гремели на всю страну.

Добился ли он своей цели?

Ответить на этот вопрос непросто.

За эти годы он окончил гидротехнический факультет, работает старшим прорабом на строительстве гидроэлектростанции на реке Студеной в Сибири.

Дело в том, что по мере того, как ты приближаешься к цели, яснее видишь, к чему стремишься, — меняется сама цель. Будто взбираешься на высокую гору — сверху она видится совсем не такой, как снизу, в отдалении. Да и сам ты меняешься, твои глаза видят по-другому, изменяется мера вещей: одни ценности, которые были для тебя главными, девальвируются, ибо инфляция времени безжалостна, а другие, которым ты не придавал значения, вырастают и занимают весь твой горизонт.

Знаменитый гидростроитель!

Наивный, смешной мальчишка! Да знал ли ты тогда вообще, что это значит?

Статьи о построенных тобой сооружениях и твои фотографии в газетах?

Твои публикации в научных журналах?

Или почтительный шепот незнакомых людей за твоей спиной: «Смотрите, смотрите, это идет знаменитый Устьянцев!»?

Или аплодисменты при твоем появлении на трибуне рабочего собрания?

Это тебе нужно?

Это ты считал высшим счастьем?

Нет, этого он никогда не добивался.

Он всегда хотел одного: все свои силы отдать большому, нужному людям делу — и этим стать им полезным. Это рождает в тебе чувство необходимости твоего существования на земле. Вот в чем смысл жизни человека и его счастье.

Вместе с многими тысячами людей скромно внести свой посильный труд в преобразование обширного региона вокруг Сибирской ГЭС — вот лишь на что достанет сил у одного человека. Но дело это громадное, необъятное, и вряд ли человек увидит завершение его, хотя бы отдал ему жизнь. Главное — неуклонно, несмотря ни на какие препоны, идти к этой цели.

Федор вспомнил чей-то афоризм: «Цель — ничто, движение к ней — все!» Остроумно. Поражает воображение неожиданностью, но, как всякая короткая мысль, слишком обща и, как все парадоксы, верна лишь на первый взгляд, а вдумавшись, видишь, что это бессмыслица!

К черту философию!

Ты делаешь именно то, о чем мечтал и к чему стремился всю жизнь!

Так делай же его честно!

Но почему же исполнение мечты не дает ему полного удовлетворения, чувства радости и счастья?

Вот круг и замкнулся.

Его мысли снова вернулись к Кате.

Эти мысли уже измучили его, он думает о ней постоянно, без конца вспоминает ее и все, что между ними было. Оттого что они расстались, тоскует, его одолевают беспокойство, сомнения: а не ошибка ли все, что он делает? Ему тридцать лет, а он не женат, чего-то ждет. Это сковывает волю, отнимает силы, создает в нем ощущение какой-то пустоты, безразличия.

Довольно! Надо освободиться от этого гнетущего, рабского чувства, вырвать из сердца эту непрерывно ноющую, тоскливую боль.

Завтра он увидит Катю в «Гидропроекте», и все решится.

Но что он ей скажет? Это надо обдумать. Ведь не будет же он снова унижаться и повторять, что любит ее!

Может быть, это была уже не любовь, а лишь обида и оскорбительное, как пощечина, чувство стыда, которое он испытал, когда Катя вышла замуж за Константина.

Да не то важно, что он скажет ей, важно лишь то, что она ответит, как отнесется к нему, что он прочтет в ее глазах.

Он и ждет и боится встречи с Катей.

Погоди, а может быть, и не надо с нею встречаться? Это зависит от него, он едет не к Кате, а с официальной командировкой в институт.

Нет, он знал, что, пока не увидит Катю, не освободится от гнетущих его мыслей о ней.

Наверное, она переменилась за два года. И окажется совсем не такой, какой ему виделась издалека, там, в Сибири, на стройке.

Может быть, она не нашла счастья с Костей?

Неужели ты все еще цепляешься за эту иллюзорную надежду? Глупо и смешно!

В какой уже раз он задает себе один и тот же вопрос: почему они расстались? И кто в этом виноват?

В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен оглянуться на свои годы, как бы подвести итог прожитому, обдумать свои поступки, понять, какие ошибки совершил, и решить, как ему жить дальше.

Все перевернулось в то последнее лето.

Если бы он поехал тогда с Катей в Крым, она не встретилась бы там с Костей. У Федора не было денег на поездку, и он решил в каникулы работать на Сибирской ГЭС. Но не в этом причина. Потом он ведь уже решил ехать с Катей и работать в Крыму на стройке. Как раз перед окончанием экзаменов мать прислала телеграмму, что отчима водой смыло с плота, ему отняли ногу и он при смерти. Не мог же Устьянцев не вылететь к отчиму, это было бы самым постыдным делом.

Но и это лишь случайное стечение обстоятельств, причина разрыва лежит гораздо глубже.

Любила ли его Катя?

Она ведь ни разу не сказала ему об этом. А когда он спрашивал ее, отделывалась шутками:

— Чуть-чуть. Совсем немножечко!

2

Любовь к Кате была самым сильным в его жизни чувством. И Катя же заставила его испытать такие глубокие, горькие переживания, каких он не знал ни с какой другой женщиной. Это трудно понять и объяснить, но, видно, не может существовать истинная любовь без страдания. А может быть, сама любовь не есть чувство радости и счастья, а в сущности, и является неудовлетворенностью и мукой?

Познакомился он с Катей на четвертом курсе.

В ту осень в Музее изобразительных искусств открылась выставка произведений из коллекции Арманда Хаммера, американского предпринимателя, который в двадцать первом году помогал голодающим на Урале, встречался с Лениным, много лет имеет деловые связи с нашей страной.

Федор пошел на выставку с экскурсией студентов института. Было выставлено много первоклассных полотен французских импрессионистов.

В радостном возбуждении переходил он от картины к картине. Подолгу всматривался в радугу красок и по-детски непосредственно изумлялся: «Как здорово, блестяще написано, а?»

Импрессионисты совершили великое чудо: на их полотнах мертвая, безмолвная природа впервые ожила, заговорила. Они открыли дотоле никем не замечаемую неожиданную красоту и возвышенную поэзию в самом, казалось бы, обыденном и примелькавшемся: стог сена, освещенный трепетным розовым светом, ярко-зеленый, мокрый после дождя луг, людская сутолока на парижских бульварах, одинокие, скучающие женщины в кафе. Федор не замечал холста, красок, работы кисти и поражался необъяснимому волшебству, с каким художникам удалось запечатлеть на полотне такое разнообразие переменчивых состояний природы и богатство тончайших оттенков чувств, настроения, вызванных ею.

Около картины Дега «Три танцовщицы в желтом» — размытые, зыбкие сочетания красного, желтого и оранжевого, тронутые кое-где пятнами синего кобальта, изображали балерин в пачках, готовящихся к выходу на сцену, — остановились несколько зрителей, загораживая ее, и, чтобы увидеть картину, Федор подошел поближе, и тут его взгляд задержался на оказавшейся перед ним девушке.

Прежде всего он увидел очерченную безукоризненно правильными линиями гладкую, без единой морщинки высокую шею, которая плавно переходила в округлые плечи. Такие совершенные контуры встречаются лишь в мраморе древнегреческих мастеров.

Отливающие живым блеском темно-каштановые волосы были уложены на затылке тяжелым узлом. Может быть, девушка почувствовала на себе пристальный взгляд Федора, а может быть, произошло это случайно, но она вдруг повернула лицо к Федору и лишь на секунду задержала на нем смелый, призывный взгляд больших темных глаз, который смутил его своей откровенностью: она будто звала Федора за собой. Он успел разглядеть ее красивое лицо с очень белой и ровной, будто отполированной, сияющей кожей и полные яркие губы, приоткрытые в счастливой, торжествующей улыбке.

Черноволосый парень в массивных очках, державший девушку под руку, что-то негромко сказал ей, девушка повернулась к нему и пошла вперед. Высоко подняв голову и глядя прямо перед собой, несла она на гордой, точеной шее прекрасное, счастливое лицо.

Странно, что именно в этот момент он почувствовал, как острая тоскливая боль вошла в его сердце. Наверное, это произошло потому, что он не знал, отчего так счастлива девушка. И еще, наверное, потому, что она была счастлива, не зная даже о существовании Федора Устьянцева на земле…

Федор пошел за девушкой.

Только теперь он увидел ее всю: высокую, хорошо сложенную, в тонком бело-розовом свитере и короткой юбке цвета умбры, открывающей длинные крепкие ноги.

Его взгляд уже безразлично скользил по гладким, пестро раскрашенным поверхностям картин — они не вызывали в нем никаких ответных эмоций. Конечно, красивы были продавщицы, актрисы и дамы полусвета, бездумно и загадочно улыбающиеся с полотен Мане и Ренуара, но незнакомая девушка казалась Федору прекрасней их всех, и он с восхищением любовался ее сияющим, как бы освещенным изнутри лицом, линиями тела, ловил волшебный блеск жизни в глазах, который не дано воссоздать никакому художнику; проходя мимо нее, он не мог удержать себя и будто случайно коснулся ее руки, в которой билась горячая кровь. И тут впервые всеми своими чувствами, всем существом постиг, что красота трепетной живой плоти бесконечно превосходит даже самое гениальное мертвое ее отображение.

Все его мысли были поглощены незнакомой девушкой, подарившей ему мимолетный двусмысленный взгляд. Кто она? А этот черноволосый парень с нею — ее знакомый или муж? Откуда они?

В последнем зале к девушке подошел товарищ Федора по общежитию Вадим со своей подругой Линой, и они заговорили с незнакомкой.

Значит, она из института! Какая удача!

Федор приблизился к ним, что-то сказал Димке, девушка вопросительно взглянула на Федора, и Димка представил его:

— Мой однокурсник. А это Катя Аверина, учится с Линой на факультете градостроительства. Тоже на четвертом курсе.

По-прежнему пристально и вызывающе глядя на Федора, Катя протянула ему руку:

— Значит, ты тоже из наших. Очень рада.

У нее был глубокий, певучий, богатый оттенками голос.

Ее спутник назвался Станиславом, это был студент из Катиной группы, но какое Федору было до него дело, когда он познакомился с удивительной девушкой!

Из музея вышли впятером и решили отдохнуть на Гоголевском бульваре, потому что у девушек от высоких каблуков гудели ноги.

В том году после необычно сухого и жаркого лета — уже в мае с деревьев начала опадать листва — долго стояла тихая, теплая осень и в Подмосковье продолжались лесные пожары, горели торфяники, город был заткан голубоватой дымной мглой, резко пахнущей гарью, и Федор вспомнил страшные, опустошительные пожары в сибирской тайге. Рано засохшие и осыпавшиеся листья кленов и лип жестко шуршали под ногами.

В твердой походке Кати, ее плавных, уверенных жестах, во всей ее повадке были достоинство, смелость, и вместе с тем простота и естественность красивой женщины, знающей, что ей не надо кокетничать и насильственно улыбаться, чтобы привлечь к себе внимание, привыкшей к тому, что она нравится, что за нею ухаживают.

Усевшись на скамейке, Катя закинула ногу на ногу, и Федор увидел, что у нее красивые округлые колени. Черт побери! Он был потрясен и уничтожен ее совершенством: он не находил в ней ни одного недостатка. Он вспомнил, с какой безапелляционной категоричностью они тогда заспорили о выставке и как этот спор — вот уж, действительно, хоть и не хочешь, а поверишь, что слепой случай может изменить судьбу человека, — стал причиной его сближения с Катей.

— Импрессионизм — вершина живописи, — сказал Димка. — После него в западном искусстве наступил закат: абстракционизм и поп-арт. Кризис капитализма породил кризис культуры.

— Да, высочайшая вершина, — согласился Федор и тут же возразил себе: — Но уже в самом зародыше этот прекрасный цветок был поражен червоточиной распада.

— Что ты имеешь в виду? — задиристо спросил Станислав, к которому Федор сразу почувствовал неприязнь.

— У импрессионистов исчез человек с его внутренним миром, борьбой, страстями. Для импрессиониста фигура человека на полотне — это просто живописная деталь пейзажа, цветное пятно, такое же, как дом, дерево, облако.

— Вот, вот! А ведь главное в искусстве — человек! — захлопала в ладоши Катя. — Поэтому мне Репин, Суриков и Крамской дороже всех ваших импрессионистов!

Федор мягко возразил Кате:

— Все это великие художники, Катя, но искусство не может навсегда закостенеть в одних формах. Уже Репин понимал, что Серов и Врубель пошли дальше него!

— Только мы, жалкие профаны, до сих пор этого не понимаем! — с едкой усмешкой бросил Станислав.

Его тут же бурно поддержала Катя:

— Боже, Устьянцев, ты судишь об искусстве с таким апломбом, будто что-то понимаешь в нем!

Федор растерялся, как всегда, когда надо было оправдывать себя, и ничего не ответил, но Вадим увидел, что густая краска залила его лицо, и решил защитить друга. Он сказал, что Катя несправедлива, Федор имеет право судить об искусстве, потому что знает его, у него безошибочный вкус и он сам замечательно рисует.

— Неужели? Среди нас, оказывается, художник! — Катя поняла, что обидела Федора, и, чтобы загладить свою ошибку, взяла его за руку и попросила нарисовать ее сейчас же.

Федор молча достал из портфеля блокнот и карандашом набросал профиль Кати — он знал, что лишь такие безупречно правильные, красивые лица можно изображать сбоку. Все нашли портрет очень удачным и упросили Федора нарисовать каждого и даже сделать автопортрет. Ему хотелось доказать этой самоуверенной девушке, что она ошибается, считая его профаном в искусстве, и он сделал наброски вдохновенно и мастерски.

— Федя, милый, прости меня! У тебя настоящий талант! — Катя залюбовалась своим портретом. Она вдруг многозначительно посмотрела на него и спросила: — Ты, конечно, хорошо чертишь?

— Как бог! — не дав сказать Федору, ответил за него Вадим. — По начерталке, графике и архитектуре он первый на факультете!

Катя обрадованно воскликнула:

— Все, Федечка, решено: ты будешь делать мне курсовой проект по городским гидротехническим сооружениям! — Она покосилась на Станислава и неожиданно, совсем как озорная девчонка, показала ему язык. — В нашей группе нет ни одного талантливого парня!

— Конечно… если я смогу тебе помочь… я готов, — скрывая охватившую его радость, согласился Федор. Да что бы он не сделал ради того, чтобы видеть Катю! А теперь это будет даже как бы узаконено! Все происходило как во сне: еще час назад он с тоской думал, что больше не увидит незнакомую девушку.

— Счастливый ты человек, Устьянцев, что бог дал тебе такие способности, — вздохнула Катя. — Для меня же начертить элементарный куб в аксонометрии — пытка!

— Меня в дрожь бросает при одном упоминании о начерталке: я три раза сдавала ее! — передернула плечами Лина.

«А! Вот и обнаружилось несовершенство Кати: она не умеет чертить!» Федор улыбнулся: человеку, лишенному пространственного воображения, трудно быть строителем. И привел слова Маркса о том, что пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей — архитекторов, но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове.

Видно, Станислав был задет тем, что Федор будет помогать Кате, и хотел во что бы то ни стало оспорить его мысли и доказать всем, что тот не прав.

— Ты очень много требуешь от рядового инженера! Времена Баженова и Растрелли, когда один человек и проектировал и строил здания, прошли! Теперь проект простейшего жилого дома разрабатывают десятки инженеров и архитекторов и каждый решает очень узкую задачу.

— Это-то и плохо! Это мешает проявиться в проекте личности творца, его индивидуальности! — ответил Федор.

— Наверное, поэтому у нас так много безликих, унылых построек! — поддержал его Вадим.

Они еще долго болтали о самых разных вещах, наслаждаясь небывало теплым вечером — молодые, свободные, беспечные, уверенные в себе, — а когда стемнело и зажглись фонари, пошли к метро «Кропоткинская». Вадим и Станислав поехали провожать своих девушек, Федор был лишним, и ему пришлось попрощаться со всеми у входа.

Но он не был расстроен. Разве того, что он познакомился с Катей и будет встречаться с ней, мало, чтобы чувствовать себя счастливым? Он еще ощущал на своей руке тепло Катиной ладони, оно разлилось по всему телу и наполнило его восторженным ожиданием чего-то необыкновенного, светлого и радостного. С удивлением оглядывал вечерний город и не узнавал его, он казался небывало оживленным и праздничным. Все радовало Федора, все ему нравилось. И слепящие фарами, поблескивавшие стеклами мчавшиеся плотными стадами автомобили, и неповоротливо пробирающиеся среди них неуклюже-смешные, тупорылые троллейбусы, и то вспыхивавшие, то гаснущие над крышами домов синие, красные и зеленые буквы неоновых реклам. Сквозь ветви серебристых елей, росших около бассейна «Москва», Федор увидел в небе звездную россыпь, и деревья показались ему увешанными крошечными лампочками, как в новогоднюю ночь.

Он шел в толпе спешивших по улицам людей, озабоченных, поглощенных своими мыслями, занятых какими-то будничными делами, — они даже не подозревали, какое драгоценное чувство нес в себе Федор, и он подумал о них: «Люди, дорогие вы мои человеки, ну что же вы такие хмурые, скучные? Оглянитесь вокруг — ведь жизнь так великолепна!»

3

На другой день на лекциях Федор не записал ни строчки. Он лишь раскрыл общую тетрадь, поставил дату и стал рисовать голову Кати. Линии ее лица, шеи, плеч были так правильны и пластичны, что их, кажется, можно вычерчивать по лекалу, и ему доставляло наслаждение соединять их в портрет, оживающий на бумаге. Но ему все казалось, что он не мог уловить переменчивого, зыбкого выражения ее лица: уверенного, умного, насмешливого и в то же время неудовлетворенного, охваченного какой-то смутной тревогой, будто она все время напряженно ждала чего-то важного, — и он снова и снова набрасывал портреты Кати. Вадим заглянул в тетрадь:

— Удивительно похожа. Тебе удалось схватить ее изумительную лебединую шею.

— Лебединая шея — это словесный штамп, дорогой Ваденька! Ее шея — это горло греческой амфоры. Смотри! — Федор несколькими росчерками набросал контуры древнегреческого кувшина.

— Ты прав. Совпадение идеальное, — согласился Димка. — Но влюбляться не советую: говорят, холодна, как это глиняное произведение гончарного искусства. К тому же у нее множество поклонников.

Но Федор не послушал друга.

Всегда в таких вещах мы считаем компетентными только себя, всех же других — ничего не смыслящими, а их советы — смешными и вздорными. Даже если бы тогда Федор наперед знал, что принесет ему знакомство с Катей, все равно это не остановило бы его, потому что чувство, соединяющее мужчину и женщину, не поддается управлению рассудка, оно входит в человека так же незаметно и неотвратимо, как болезнь входит в организм во время эпидемии гриппа.

Через несколько дней, когда вся общая тетрадь Федора была изрисована изображениями Кати, он пошел с Вадимом на факультет градостроительства. В перерыве они разыскали Катю в толпе студентов и подошли к ней.

В платье глухого кирпично-красного цвета (того самого цвета, в который древние греки окрашивали свои краснофигурные вазы), испещренного золотистыми прожилками, она показалась Федору еще более привлекательной, чем в первый раз. И лицо ее было такое же мучительно красивое. Сощурив смеющиеся глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь и читали все твои мысли, она сказала:

— Вы что, ребята, пришли послушать с нами лекцию по противопожарной технике? Что ж, вас полезно окатить холодной водой из пожарного шланга!

— Нет, Катюша, мы пришли, чтобы зажечь твое сердце пламенным пожаром, — в тон ей ответил Вадим.

Федор, вообще плохой дипломат, а теперь терявшийся перед Катей, объяснил, что он хотел напомнить ей о курсовом проекте.

— О! Спасибо, спасибо! Вижу, ты человек слова!

Зазвенел звонок, студенты повалили в большую аудиторию, Федор и Вадим сели справа и слева от Кати. Подошел запоздавший Станислав и остановился около Федора:

— Привет, Устьянцев. Ты занял мое место!

— В аудитории места не нумерованы и билеты на них не продаются, — с издевкой ответил Федор, не двигаясь.

Лицо Станислава потемнело:

— Освободи мое место!

Лектор начал читать, и Федор свирепо прошипел:

— Или садись, или уходи!

Видя, что назревает скандал, Катя одернула Станислава:

— Стасик, перестань сейчас же! Пойми, это же глупо!

Тот сел в стороне от всех и уткнулся в газету.

С того дня Федор стал приходить в аудиторию, где Катина группа выполняла курсовой проект, помогал Кате делать расчеты и чертежи, но чаще брал материалы в общежитие и возвращал уже законченными. Вначале он пытался согласовать с нею свои решения, но вскоре убедился, что Катя плохо подготовлена, да она и сама призналась ему в этом с обезоруживающей откровенностью:

— Знаешь, Устьянцев, я ни черта не соображаю во всей этой тарабарщине! Делай, как находишь правильным!

Она предоставляла во всем разбираться ему, а сама убегала с подругами в кино, или с ребятами в кафе, или еще по каким-то неизвестным Федору делам, которые без конца обсуждала со своими друзьями, а их у нее было превеликое множество — и в институте, и за его стенами, часто выбегала позвонить из автомата, вечно куда-то спешила, у нее ежедневно были какие-то встречи, а если выпадал незанятый вечер, то домой ее провожали ребята из группы, и Федору никак не удавалось побыть с ней вдвоем.

Однажды он захотел проводить ее после занятий.

— Нет, нет, я тороплюсь, обещала быть в одной компании…

— Может быть, возьмешь меня с собой?

— Не могу. Собираются только школьные друзья.

Заметив, что Федор погрустнел, Катя пообещала:

— Увидимся завтра в институте!

— Но там даже поговорить с тобой невозможно!

— О чем? — недоуменно нахмурилась Катя, но, видно поняв неуместность своего вопроса, торопливо стала его успокаивать: — Ну не сердись, Федечка! Честное слово, не могу!

Они подошли к остановке трамвая на Бауманской улице. Катя энергичными шагами поднялась по ступенькам в вагон и, стоя на площадке, приложила пальцы к улыбающимся губам и взмахнула рукой, будто бросала ему свою улыбку, как цветок. Трамвай тронулся, он следил за проплывающим мимо лицом, вот оно исчезло за стеклом, а перед его глазами все стояла Катина улыбка.

Он медленно пошел с трамвайной остановки.

«Непонятное, легкомысленное создание. Она не принимает меня всерьез как человека, который может ее любить. Ну и пусть. Пусть только разрешает видеться с ней».

Долго, до темноты бродил Федор по городу и, вернувшись в общежитие, сразу уснул.

В ту ночь ему привиделся странный сон.

Ему снилось, что он взбирается вверх по узкой, всего в ширину ступни, круто уходящей в небо гигантской дугообразной лестнице из какого-то полированного, сверкающего металла, лестнице, похожей на арку опоясавшей полнеба радуги. Он уже поднялся на громадную, многокилометровую высоту, дуга пробила облака, он с замирающим сердцем видит под собой глубоко внизу белокипенную, волнистую, без конца и без края простирающуюся во все стороны облачную поверхность, у него кружится голова от немыслимой высоты, гудящий ветер парусит его рубашку, треплет и забрасывает на лоб и на глаза волосы, но он не может их откинуть, потому что нельзя ни на секунду оторвать руку от лестницы — ветер сорвет его и сбросит в смертельную бездну. А лестнице все нет конца, она все тянется и тянется ввысь и исчезает, растворяется в голубой пустоте. И вернуться, спуститься вниз он не может, почему — это ему неизвестно, но он уверенно знает, что не имеет на это права, путь у него только один: все вверх, все выше по бесконечной лестнице, и остановиться он тоже не может, он непременно должен добраться до самого верха лестницы, потому что там, в неизвестной и таинственной огневетровыси, он достигнет чего-то очень важного и узнает там что-то необыкновенно значительное, отчего все мучающие его вопросы объяснятся и все для него станет ясным и простым. Опьяненный видом безграничного пространства и ощущением необычной легкости, невесомости своего тела, он уже не понимает, не осознает, то ли он все еще безостановочно карабкается вверх, то ли ветер уже сорвал его с лестницы и он, как птица, парит в пронзительно голубом поднебесье…

Тут он пробудился и, потрясенный необыкновенными ощущениями, долго лежал в темноте, вспоминая нелепый, пугающий сон. Ночные видения человека — это лишь продолжение его дневных мыслей, и он пытается связать сон с событиями вчерашнего дня, с Катей, но никаких точек соприкосновения между ними найти не может.

Просто чушь какая-то пригрезилась!

Но потом этот сон повторялся много раз и всегда обрывался на одном и том же месте, когда Федор, уже находясь на головокружительной высоте, замирал от сознания гибельной опасности.

4

Однажды в аудиторию, где занимался Федор, в перерыв вбежала Катя и стала его целовать, радостно выкрикивая:

— Сдала! Отлично! Спасибо, Федечка! Молодец!

Оказывается, она только что защитила курсовой проект. Ее очень хвалили, советовали развить курсовой проект в дипломный.

— Поздравляю, Катюша! Очень рад за тебя!

— Да всем же я обязана тебе! Только тебе! Я даже не смогла ответить на все вопросы, но руководитель меня спас, сказал, что это, мол, от волнения, в проекте все разработано!

— Катя, твой успех надо отметить! — подошел Вадим и предложил собраться вечером в общежитии. Катя согласилась. Она сегодня так переволновалась, свалила такую гору с плеч, что ей хочется напиться до чертиков.

К Тимофею и Вадиму, с которыми Федор жил в одной комнате общежития на Гольяновской улице, пришли их девушки Маша и Лина, и вечеринка получилась веселой и непринужденной. Как всегда в присутствии Кати, Федора охватило состояние радостного возбуждения: он сидит рядом с ней, чувствует волнующее тепло ее плеча, может смотреть на ее сияющее внутренним светом лицо, наливать ей вино, угощать. Когда было произнесено несколько шумных тостов и все немного выпили, Лина попросила Катю спеть. Та ответила, что нужна гитара. Вадим принес гитару из соседней комнаты, и Катя, сразу посерьезнев, тронула тревожно загудевшие струны и начала негромко низким, глуховатым голосом:

Утро туманное, утро седое,

Нивы печальные, снегом покрытые…

Федора, впервые слышавшего этот романс, взволновали и поразили и удивительные, полные тоски и боли слова Тургенева, и печальная, надрывная мелодия Абазы.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,

Многое вспомнишь родное, далекое,

Слушая ропот колес непрестанный,

Глядя задумчиво в небо широкое…

Он тогда удивился, почему с таким глубоким чувством произносила Катя горькие слова тоскующего об ушедшей любви писателя, и подумал, что, может быть, постоянно сияющая на лице Кати улыбка — деланная и она принимает ее, выходя на люди, так же, как накладывает на веки голубые тени, чернит брови и ресницы, подкрашивает губы, — а на самом деле она не такая уж счастливая!

Тут Катя тряхнула головой, будто сбросила с лица задумчивое выражение, и запела разудалую, озорную песню:

Говорила мама мне

Про любовь обманную,

Да напрасно тратила слова…

Ребята и девушки с азартом подхватили, подражая исполнению популярной киноактрисы:

Ах, мамочка!

На саночках

Каталась я не с тем…

Потом она начала зажигательную цыганочку и под пение и музыку пошла танцевать, а студенты ходили вокруг нее, хлопали в такт и выкрикивали так, что в тесной комнате поднялся невообразимый шум и толчея.

Скоро Катя бросила гитару, и стали танцевать под магнитофон. Федор пригласил Катю и, волнуясь и робея, впервые обнял ее. Она, видно, угадала его состояние и с откровенно издевательской насмешкой спросила:

— Ты что какой-то обалделый?

Федор пробормотал что-то в свое оправдание, а она прижалась к нему крепкой грудью и озорно засмеялась:

— Держи крепче, а то уронишь меня!

Она насквозь видела ребят, которые терялись перед нею, и ей нравилось испытывать свою власть над ними.

«Боже, еще один влюбленный!» — подумала она.

Федор был в замешательстве: переход от грустного романса к безудержному веселью был слишком неожиданным, он не понимал, как истолковать дерзкую откровенность Кати.

Подавая ей шубу, Федор испытал мучительно острое наслаждение от того, что прикасался к вещи, которая облекала Катино тело. Он погрузил свое лицо в мягкий, пушистый мех воротника, жадно вдыхая прятавшийся в блестящей скользкой шелковой подкладке тонкий и свежий, смешанный из множества неуловимо-таинственных запахов аромат ее духов, чуть отдающий горьковатой степной полынью.

После вечеринки Федор провожал Катю. Предложил ей пройтись улицами, по которым он ходил из общежития в институт. Они спустились к набережной Яузы. Ночь была тихая, теплая, лунная. Спокойная, неподвижная поверхность реки отливала тусклым матовым светом. Белое, зыбко расплывающееся в призрачном лунном сиянии лицо Кати казалось Федору прекрасным. А глаза ее были темные, как ночное небо, и не поймешь, что таится в их загадочной глубине, что она думает о тебе.

— Какая теплая ночь! — негромко проговорила Катя.

— Да, в этом году необычайно теплая осень, — с трудом ворочая языком в пересохшем рту, произнес Федор первые пришедшие в голову слова, а в его горле сильными гулкими толчками отдавались удары всполошенного сердца.

По высокому, выгнутому дугой мостику, который вызвал восхищение Кати, они перешли Яузу и спящими улицами поднялись к Волховскому переулку. На одной стороне переулка белели залитые лунным светом стены молчаливых домов, а другая его половина была погружена в черную тень. В пустынном и слабо освещенном в этот поздний час переулке гулко и четко раздавался стук каблуков Катиных туфель. Федор чувствовал такое неодолимое желание поцеловать Катю, что, когда она сказала: «Уже поздно, повернем к метро», он испугался, что не успеет это сделать сегодня, и сдавленным голосом сказал: «Нет, мы не пойдем к метро, потому что прежде я должен поцеловать тебя», и тут же обнял Катю и своими пересохшими от волнения губами нашел ее горячие, пахнущие вином губы, и острое, небывалое, похожее на боль ощущение радости разлилось по его телу.

В этот момент послышались приближающиеся шаги запоздалого прохожего, они торопливо вошли во двор какого-то дома, и Федор, запрокинув Катино лицо, припал к раскрытым, ищущим губам и долго, не отрываясь, целовал ее, целовал, пока не закружилась голова и звездное небо огромной каруселью стало поворачиваться над ним. Он чувствовал, как тело Кати расслабло и безвольно поникло в его руках, глаза ее были закрыты.

— Катюша… милая, — говорил он, целуя так долго мучившее его недоступностью лицо.

— Ну, довольно же… Пусти меня, медведь, — прерывистым, горячим шепотом проговорила Катя, слабо отталкивая его, и они молча пошли к метро «Бауманская», но по дороге несколько раз останавливались и снова целовались, пока она тихонько не засмеялась:

— Я еще сегодня думала, что ты никогда не осмелишься меня поцеловать.

Вот те на! Что это: насмешка над его волнением? Или же упрек в робости? Федор не понимал Катю, растерялся и не нашелся, что ответить.

Когда они вышли на электрический свет, опускались по эскалатору, ехали в метро, она не смотрела на него, лицо ее было замкнутым и отчужденным, будто они и не целовались только что, а просто стоят два незнакомых, случайно оказавшихся рядом пассажира метро.

И потом, когда они уже часто виделись, он никогда не был уверен в ее чувствах, и до сих пор не понимает, зачем она встречалась с ним почти целый год.

5

Но темнота молчит. Молчат звезды. Звезды — это как Солнце, даже во много раз больше. И их не счесть. Галактик, подобных нашей, во Вселенной бесконечное количество. Федор пытается представить себе размеры Вселенной — и не может, воображение теряется, отступает перед безграничностью.

Он замечает, что среди звезд одна светящаяся точка движется.

Встречный самолет?

Нет, точка движется слишком высоко и поднимается все выше и выше в зенит. И скорость ее очень велика.

Да это же очередной спутник летит!

Создание рук человеческих — в космосе! Может быть, это пилотируемый корабль и там находятся люди?

Федора охватывает чувство гордости за человеческий гений.

Какую поистине фанатическую веру в безграничное могущество человека надо было иметь бедному глухому учителю физики в захолустной Калуге, чтобы в нищей, лапотной царской России разрабатывать проекты кораблей для завоевания космоса — и отдать этому делу всю свою жизнь!

Федор часто летал самолетом, но каждый раз его охватывало чувство необыкновенности переживаемого. Подумать только: огромную махину, десятки тонн металла, набитых сотней пассажиров, поднять выше самых высоких гор на земле и мчать со скоростью, с которой распространяется голос, гудок паровоза, — разве это не чудо?

Самолет — прекрасная вещь! Пять тысяч километров он преодолевает за шесть летных часов! А Радищев возвращался из Илимской ссылки в Москву полгода!

За иллюминатором все та же непроглядная темь, но мысль Устьянцева уносится в Сибирь. Сейчас октябрь, но, когда он уезжал оттуда, там уже была зима, лежал снег, до весны отрезавший родной поселок от всего мира.

Поразительна и необъяснима привязанность человека к своей родине!

Трудным было детство Федора в далеком таежном поселке лесорубов. Юношей, уезжая оттуда, он даже дал себе слово никогда не возвращаться, а вот не может покинуть родные края: с годами в нем все крепнет чувство великой сыновней любви, которое нерасторжимо соединяет человека с землей, где он родился.

Глава вторая

1

Когда Устьянцев вспоминал родину, в нем всегда возникал призывный голос тайги — глухой, слитный шум ветра в соснах, похожий на неумолчный гул бегущей по речным камням воды.

Этот голос не всегда был одинаковым, он менялся с временами года.

Зимой, когда над огромными, занесенными снегами пространствами с яростным бесовским воем вздымаются и кружатся косматые вихри метели, сосны испуганно качаются, сталкиваясь вершинами, с пушечной пальбой лопаются заледеневшие стволы, деревья стонут и кричат от стужи и боли, их голоса сливаются в тяжелое, надрывное завывание.

В летний шум сосен, похожий на мягкий, свистящий шелест рассекающих воздух птичьих крыльев, вплетается более высокая по тону песня берез, осин, тальника — живой, радостный, как беззаботный детский смех, лепет трепещущих и сверкающих на солнце листьев.

Тайга с обеих сторон обнимает берега большой сибирской реки Студеной. Там, где в Студеную впадает быстрая шумная горная речка Говоруха, на крутояре беспорядочно разбросаны несколько десятков потемневших от времени бревенчатых изб под тесовыми кровлями, испятнанными желто-зеленым лишайником.

Это поселок лесорубов Улянтах.

Когда-то на этом месте было эвенкийское стойбище, которое и дало название поселку. Эвенки давно ушли со своими стадами оленей на север, а на месте стойбища лет двести назад первые русские поселенцы срубили деревню, которая не раз дотла сгорала, снова отстраивалась, безлюдела в худые, неурожайные годы и в эпидемии чумы и черной оспы и снова заселялась. Поэтому дома в поселке были разных времен постройки, разного вида, стояли они там, где казалось удобным их хозяевам. Деревенские разводили скот, сеяли рожь, ловили рыбу, белковали, били кедровую шишку.

А после войны здесь открыли лесоучасток леспромхоза. Появилось много пришлых людей, самоходов и вербованных, для них построили деревянный барак.

Изба, где родился и вырос Федор, по сибирскому обычаю была срублена из толстых бревен лиственницы, не поддающейся гниению. Он до сих пор помнит отдающий лесной живицей запах стен родного дома, к которому примешивались запахи поставленного для хлеба кислого теста, щей из квашеной капусты, жарко горящих в печи смолистых сосновых дров и дегтя от конской сбруи, хранившейся в сенях.

Зимы в Улянтахе были долгие и свирепые, их разделяло такое короткое, быстро пролетающее лето, что казалось, весь год и состоит из зимы. Подкрадывалась зима всегда неожиданно, тихими, неслышными шагами. По ночам голую мокрую землю схватывали морозы, усыпая ее сахаристым инеем, на Студеной исподволь нарастали стеклянно сверкающие забереги. В одно хмурое утро позднего зазимья вдруг налетит холодный, резкий низовой ветер, скует идущую по реке шугу — рыхлый дробленый лед — в монолитный ледяной панцирь, начнет вытряхивать с насупленного, сумеречного неба колючие крупинки, и снег укроет уже затвердевшую острыми хрусткими ко́лчами землю, пышными на́весями осядет на соснах и кедрах.

В эту пору лесорубы уходили в тайгу. Отец запрягал лошадь в сани и уезжал на лесосеку затемно, и когда дети просыпались, его не заставали.

Изба уже натоплена, солнечный свет пронизывает синие, заледеневшие стекла, зажигает в них сверкающие искры. Обутая в катанки, мать неслышно ходит по избе, занимается хозяйством. Проснувшись в постели, маленький Федя любил смотреть на нее, следить за ловкими, спорыми движениями ее неутомимых, заботливых рук. Расчесанные на пробор и заплетенные в тяжелую косу светлые волосы открывают ее полное лицо, такое спокойное, ясное и доброе. Он ловит взгляд ее синих, похожих на лесные подснежники глаз, полных нежности и ласки, и ему становится спокойно, тепло, хорошо.

По запахам, идущим из печи, Федя отгадывает, что мать готовит на завтрак: жареную картошку или солянку, а может, даже и его любимые сметанные шаньги.

— Как, деточки мои, не належались еще? — Мать подходит к широкой деревянной кровати, на которой Федя спит с младшей сестрой Любой, и приподнимает одеяло. Федя ловит ее теплые, нежные руки и прижимается к ним лицом: они сладко пахнут топленым молоком.

Теперь уже надо вставать.

Завтракают они втроем за большим, добела выскобленным столом.

Зыбошный Алешка тоже проснулся в колыбели, подвешенной к потолку, и напевает свои, только ему понятные песни.

Если не было сильной стужи, мать укутывала Федю и выпускала на улицу.

Сколько света!

Глазам больно глядеть на искрометную поверхность снега, укрывшего заледеневшую реку, окрестные увалы и далекие горы. Замерла тайга, безмолвно стынут белые, закуржавевшие деревья, Федя слышит самые отдаленные, слабые звуки в поселке: железный лязг щеколды, визг санных подрезов, фырканье лошади, скрип рассыпчатого снега под ногами, голоса переговаривающихся у проруби на Говорухе женщин.

Он хватает замороженную навозную лепешку и бежит к оврагу. Крутой склон усеян ребятами. Одни катят вниз, другие тащат санки наверх. С разбегу бросается Федя на лепешку и, окутанный радужно сверкающей снежной пылью, летит, летит по склону со все нарастающей скоростью, подскакивая на ухабах, полы его шубейки развеваются, словно крылья. Не успел оглянуться — рдяное морковное солнце уже опускается в лиловую морозную мглу, тускнеет, обрастает лохматыми космами, а красный промороженный воздух густеет и стынет. Стужа длинными тонкими иголками впивается в щеки, деревенеют руки — надо возвращаться домой.

Темнота огромной медведицей сразу наваливается на землю. На черном, как устье печи, небе холодным зеленоватым огнем пылают звезды. Ослепительно белая тарелка луны выкатилась из-за ближней горы, и торжественная голубая светлынь засияла над землей, от домов и деревьев на играющие синими искрами сумёты упали глубокие черные тени.

Завизжала застывшими петлями дверь, и сквозь облако морозного пара в избу вошел отец. От его задубевшего полушубка несет ледяным холодом, запахом свежеспиленного дерева, лесной хвои, конского пота и дыма костров, у которых согреваются лесорубы. На обожженном морозом лице резко выделяются обнесенные белым инеем брови и ресницы. Отец громко хлопает огромными меховыми рукавицами и напряженно улыбается замерзшими губами:

— Ну и клящий мороз сегодня!

Он такой сильный, большой, что Феде кажется, головой задевает потолочные балки. Зимние вечера, когда за столом собиралась вся семья, были для Феди самым счастливым временем. Вкусным паром дымится тушеная картошка со свининой, кисловато пахнет мягкий, еще теплый домашний хлеб, сочно хрустит квашеная капуста.

У отца на коленях Леша. Четырехлетняя Люба и Федя, семилетний первенец, сидят на одной лавке рядом. Отец рассказывает, что сегодня голодный медведь-шатун забрел на лесоучасток. Увидевший его придурковатый парень Митяй заорал благим матом и бросился наутек, а медведь, испуганный его криком, подался в другую сторону, в тайгу. А могли бы свалить медведя — в теплушке висит ружье, заряженное жаканами.

— И тогда бы мы отведали свежей медвежатинки, — смеется отец. Когда отец улыбался, у него смеялись белые ровные зубы, сияли радостью добрые глаза и все лицо озаряло выражение такой полной, бьющей ключом радости жизни, что и Феде хотелось улыбаться.

В рассказах отца дальняя тайга, где Федя не бывал, возникала, полная лесных страхов, диковинного и таинственного, как тот край земли, о котором рассказывала бабушка Евдокея, где за лесами, за горами и долами среди непроходимого бурелома и бездонных болотных трясин начиналось сказочное тридевятое государство, Кащеево царство.

Уже взрослым Федор как-то среди всякой рухляди нашел на чердаке свои первые в жизни детские коньки — деревяшки с железкой вместо полоза. Сердце его больно сжалось, он вспомнил зимний вечер, когда отец сделал эти коньки. Он сидел с отцом у открытой топки печи, в которой отец докрасна нагревал железку, а затем изгибал молотком на обухе топора и крепил к деревянным брускам, выстроганным по форме пимов, раскаленным гвоздем прожигал в брусках отверстия для ремней. Прижимая к груди теплые, пахнущие горелым деревом коньки, Федя тогда долго не мог уснуть, все представлял, как завтра выедет на речку и заскользит по льду…

Запомнилось ему и одно зимнее утро.

Наверное, было воскресенье, потому что отец был дома и дети забрались на постель к отцу и матери. Отец то обнимал детей, которые наперебой лезли к нему, то брал на руки, поднимал над собой, а сам напевал какую-то песню. Федор не знает, что это была за песня, он запомнил из нее всего несколько слов:

Куревушка, курева,

Закутила замела

Все дорожки, все пути,

Нельзя к милому идти.

Ему до сих пор хочется узнать, что за песню пел тогда отец. Видно, песня была близка ему, и через нее Федор прикоснулся бы к душе отца, но эта песня так и не встретилась ему… Федору до боли обидно, что его слабая детская память удержала так мало воспоминаний об отце. Какие-то отрывочные, бессвязные картины.

Вот отец, видно впервые, сажает его на лошадь. Феде кажется, что он вознесен на огромную высоту, он в страхе уцепился ручонками в гриву, а отец, придерживая его за рубашку, медленно ведет коня по двору.

— Миша, уронишь мальчонку! — кричит испуганная мать, а отец смеется:

— Ничего, пусть привыкает, казаком будет!

Когда это происходило, сколько тогда лет ему было — Федор не знает.

Осталась в доме от отца одна лишь вещь, трофей, который он привез с войны, — круглые, размером в дно стакана танковые часы, снятые с разбитой машины. Они и до сих пор идут безотказно, и, вслушиваясь в их тиканье, Федор как бы слышит биение отцовского сердца.

2

Зимы были суровые, без оттепелей, и тянулись так долго, что все уставали от темноты, холодов, от тяжелой, сковывающей тело одежды и нетерпеливо ждали весны, радовались даже самым первым ее приметам: вот свету прибавилось; вот появились первые легкие облачка и открылись чистые небесные разводья, на белый, искрящийся снег упали густые, как бельевая синька, тени; вот бахрома стеклянных сосулек повисла вдоль крыши, запела сверкающая капель, и курица под окошком напилась, как говаривала мать.

Пробивалась, набирала силу весна медленно, в трудном противоборстве с зимой. Налетит вдруг с полуночи разбойный ледяной ветер, и снова неистовствуют метели, лютуют морозы.

Только в мае на солнцепеках и речных обрывах начинал подтаивать и оседать крупитчатый ноздреватый снег. Первым зацветал живущий и под снегом багульник: кругом бело, а на сугревах фиолетово-розово пламенеет пахучая кипень цветения. Вот и ярко-зеленая щетинка новой травы укрыла пригорки, а Студеная все еще спит подо льдом.

Но в одну сырую, туманную ночь жителей Улянтаха пробуждает пушечная пальба: под напором прибывающей воды на реке ломается лед. Утром весь поселок высыпает на берег провожать зиму: с ледоходом на Студеной полновластно приходит в Улянтах весна. Стеклянно-зеленоватые льдины с треском и громоподобным грохотом сталкиваются, громоздятся друг на друга, становятся дыбом, тонут и снова всплывают, и весь этот заполнивший берега сплошной поток ворочающегося, шумного битого льда полая сверкающая вода стремительно несет мимо поселка, на север, к океану.

После ледохода вся лесная и полевая растительность оживает, спешит выбросить листья, зацвести. Из земли проклюнулись и едва уловимым запахом талого снега задышали нежно-синие подснежники, по берегу Говорухи огненно-желтыми свечками загораются мохнатые жарки, пушистыми шелковистыми сережками одеваются кусты ивняка и тальника.

Будто выздоровлению после затяжной, изнурительной болезни, радовался Федя весенней теплыни. Щурясь на яркое солнце, он с расслабленной улыбкой глядел, как над землей голубым маревом курился разогретый воздух. Каких только запахов в нем не намешано! Тут и влажный запах талой земли, и терпкий, горьковатый запах молодой травы и оживающей хвои, и запах оттаявшего на дороге конского навоза, в котором с отчаянным писком роются воробьи, и острый запах дыма костров из картофельной ботвы, сжигаемой в огородах. И дышится легко, и на душе веселее, во всем теле какая-то лень, блаженная истома, и волнует смутное ожидание каких-то перемен в жизни, перемен непременно к лучшему.

На лесоучастке наступала горячая пора. Вывезенные с лесосеки за зиму на береговой нижний склад хлысты рабочие торопились сплотить и сплавить вниз по большой воде. В годы детства Федора это была адски тяжелая, требующая много ручного труда работа. Огромные сосновые стволы, уложенные в штабеля на берегу, надо было по наклонным лоткам сбросить в реку и в ледяной воде на плаву проволокой связать в пучки, а потом пучки соединить в плоты. Скользкие, набухшие водой и ставшие будто железными бревна непослушно вертелись в воде, ржавая железная проволока резала руки, сплотщики коченели на пронизывающем речном ветру и, бывало, срывались в реку и калечились и простужались, но, матерясь до хрипоты, упорно делали свое дело.

Наконец готовы плоты, поставлены на них рубленые домики с печками, укреплены огромные, вытесанные из целого бревна весла — греби.

Празднично, с гульбой и пляской, под песни и гармошку провожал Улянтах сплавщиков.

— С богом! Отчаливай! — подает команду старший плотовщик Данила Устьянцев, дед Феди. Он стоит на первом плоту в пунцово-красной атласной рубахе навыпуск — большой, черноволосый, похожий на цыгана. Плоты один за другим медленно отходят от берега и длинным торжественным караваном трогаются в дальнее плавание.

— На реку держи! — кричит дед Данила.

Рулевые неистово работают гребями. Федя следит за отцом: он выделяется среди всех сплавщиков непокрытой, будто в венке из желтых жарков головой; под его гребью вода с каждым взмахом так и вскипает белыми бурунами.

На середине реки плоты подхватывает стрежневое течение и все быстрее несет вниз.

— Спаси и сохрани их, господи, — торопливо крестятся старухи, припоминая ожидающий плотогонов впереди порог Черторой. Здесь высокие отвесные берега сближались и река, стиснутая в узком ущелье, дыбилась белыми гривами, бешено мчалась между острых черных камней, ревела грозно и устрашающе, будто трубы архангелов в день Страшного суда…

Стоящие на берегу долго провожают взглядами все уменьшающиеся в размерах плоты, пока за поворотом реки они не исчезают в тайге.

И снова пустынна широко разлившаяся поверхность Студеной, и река, как и миллионы лет назад, молчаливо несет свои воды в неизвестность… А окрест, куда достанет глаз, по сопкам, увалам и горам мохнатой медвежьей шубой стелется тайга, тайга, тайга…

И над этим необъятным миром головокружительно высокое, без единого облачка, голубовато-белесое, будто выгоревшее от жары, небо. И необыкновенная тишина, в которой слышно, как звенит кровь в голове и в траве стрекочут кузнечики.

Перед этой величественной, молчаливой, полной тайн природой люди, маленькой тесной кучкой стоящие на берегу, кажутся Феде слабыми, ничтожными…

Много дней сплавщики будут гнать плоты по Студеной, пока та не сольется с самой большущей рекой — Енисеем, такой широкой, что с одного берега другого не увидишь. По ней ходят огромные, не виданные Федей пароходы, а на берегах стоят сказочные города с каменными домами и электрическими фонарями, от которых ночью светло, как днем. Даже названия городов, о которых рассказывал Феде отец, — Енисейск, Игарка, Дудинка, Норильск — звучали таинственно и маняще, как названия волшебных Китеж-града, острова Кидана, лукоморья.

Течет та главная речища все на север неизвестные тысячи километров и впадает в Ледовитый океан, а он уже и краев не имеет, и по нему можно плыть в любую страну.

Самой страстной мечтой детства Федора было желание стать капитаном белоснежного, как чайка, парохода и по главной реке спуститься до самого океана, где уже край земли, а впереди только вода и вода, и по ней плавают сахарно-белые льдины высотой с дом. Все куски бумаги, попадающиеся под руку, Федя изрисовывал изображениями фантастических многоэтажных пароходов с огромными дымящимися трубами.

Возвращался отец через месяц-полтора — похудевший, дочерна опаленный солнцем и ветрами и, несмотря на отпущенную короткую светлую бороду, казалось, помолодевший: в его легких, резких движениях, в уверенном выражении глаз, даже в его потрепанной, выгоревшей, пропахшей мокрым деревом, рыбой и потом одежде было что-то новое — смелое и решительное, победное, какое, наверное, было у тех русских казаков-землепроходцев, что первыми на карбазах прошли самый страшный на Студеной порог, дав ему название Черторой.

Каждый раз отец привозил подарки: что-нибудь из одежды или обуви, рассыпчатые баранки с маком, карамель с разной начинкой, копченую рыбу и, главное, книжки!

Пока мать и Люба примеряли обновки, Федя жадно перелистывал книжки, отыскивая картинки. Зачарованными глазами он рассматривал растения, зверей, птиц, так удивительно живо нарисованных, что их хотелось потрогать руками. Художник, сумевший сотворить такое чудо, казался Феде человеком необыкновенным, волшебником. Он тут же принимался перерисовывать понравившиеся ему картинки…

3

Пора раннего детства — ясного, счастливого, согретого материнской лаской и мудрой добротой отца — потом всю жизнь стояла перед глазами Федора, будто озаренная ярким солнечным светом…

Речка Говоруха после весеннего паводка быстро мелела и, вся в косматых гривах белой пены, день и ночь шумела на обнажившихся камнях, торопясь соединиться с могучей Студеной.

В жаркие дни на мелководье и в прибрежных заводях вода прогревалась, и здесь барахталась вся поселковая ребятня, на паутов и кобылок ловила юрких хариусов, а женщины вальками колотили белье — их стук резко отражался от берега, у слияния рек поднимавшегося высокой обрывистой стеной.

Летом Федя любил уходить в тайгу, подступавшую к крайним избам поселка. Схватив кусок хлеба, он убегал с лохматой лайкой, за черную масть прозванной Шайтаном.

Мать с задумчивой улыбкой следила за растрепанной белокурой головой сына, мелькавшей за пряслом среди высокой травы.

— Опять наш лесовик в тайгу убежал!..

По мягкому ковру мхов, брусничника и голубицы неслышными шагами, как в величественный храм, мальчик входил в тайгу. Огромные колонны рыжих сосновых стволов к самому небу возносили позлащенные солнцем кроны, а между ними, словно дети, толпилась молодая поросль — кусты черемухи, рябины, жимолости.

Сосны встречали его ровным, приветливым шумом вершин, похожим на свистящий шелест рассекающих воздух птичьих крыльев, в который вплеталась более высокая по тону песня берез и осин — живой, радостный, как беззаботный детский смех, лепет трепещущих и сверкающих на солнце листьев.

Как старому знакомому, мальчику со всех сторон кивали головками таежные цветы, и он перебегал от одного к другому, любуясь ими. Каждое растение было окружено невидимым ореолом своего запаха. Нежный, тонкий аромат овевал маленькие голубые чашечки вероники, сладкий медовый дух распространяли мохнатые желтые цветки золотарника, терпкие дурманные волны источали высокие метелки иван-чая, от которых пурпурно-розовым огнем полыхали па́ли и вырубки.

У Феди были только одному ему известные укромные места, где он любил сидеть, наблюдая полную тайн жизнь леса. Под черными лохматыми ветвями древней ели, которую Федя называл Василисой Петровной, потому что ель была похожа на деревенскую старуху, бывшую монашенку с таким именем, укрывалась высокая мурашиная куча. Федя часами сидел на мягкой мшистой кочке, следя за мудрой, удивительно целесообразной беготней мурашей. Вот муравьишко тащит вдесятеро тяжелее его сухую былинку для ремонта жилья, а вот целая орава мурашей вцепилась в жирную гусеницу и волочет ее в дом.

На огромном кедре — Михаиле Ивановиче — в гнезде жило беличье семейство. Завидев Шайтана, белка издавала испуганный цокающий покрик, а Шайтан усаживался поодаль от кедра и неистовым лаем призывал Федю стрелять, но Федя только любовался, как белка мечется по ветвям, делая огромные прыжки-перелеты.

— Глупая, мы ведь не тронем тебя…

Завороженными глазами Федя следил за порханьем пестрых бабочек, смотрел, как перелетают с цветка на цветок мохнатые золотисто-коричневые шмели и хоботком ловко и усердно обследуют каждую чашечку цветка, как снуют и копошатся в траве, шевеля длинными усами, жуки.

В траве шла своя, незаметная для людей жизнь многих существ, а люди идут по тайге, не глядя под ноги и не замечая, сколько крошечных жизней растаптывают своими сапожищами. Если же на пути Феди попадался муравей или другая козявка, он осторожно обходил их. Не раз, когда он неподвижно сидел в тайге, из чащи выходила дикая коза — красавица кабарга. Завидев его, кабарга замирала, насторожив уши, и испуганно глядела на него большими круглыми глазами, тревожно двигая влажными розовыми ноздрями. Чтобы не спугнуть зверя, Федя тоже не шевелился. И лишь когда он протягивал руку с куском хлеба, коза, грациозно вскинув тонкие стройные ноги, исчезала в тайге.

Вся лесная тварь добрая, робкая, зла человеку не сделает, и нет сердца у тех людей, которые убивают зверье.

Устав от ходьбы и жары, Федя приходил отдохнуть и напиться к ручью, который назывался Звонец.

В тенистой чащобе из нагромождения черных, обросших желтым и красным лишайником камней выбегал быстрый, говорливый ручей. Будто расшалившийся мальчуган, прыгал ручей то вправо, то влево, с одного камня на другой, с верхнего уступа на нижний и бежал все дальше и дальше, его кристально чистая вода пузырилась стеклянной пеной, и ручей все время напевал свою веселую песенку, похожую на звон множества маленьких медных колокольчиков, которые рыбаки привязывают к удочкам, когда ловят рыбу на Студеной:

Бегу я по каменьям

И славлю тень;

Спешу, не зная лени,

Пою весь день.

Напившись холодной, вкусной, пахнущей хвоей воды, мальчик ложился на мох и смотрел на голубое небо между кронами сосен, слушал звон ручья — беззаботный, успокаивающий — он вызывал в нем расслабляющее чувство беспричинной радости. Однажды он привел к ручью своего друга Ильюшку и, приложив палец к губам, прошептал:

— Послушай! Ручей поет!

Илька покрутил черноволосой лохматой головой во все стороны, будто искал на деревьях белку или бурундука, и разочарованно повернул к Феде круглое и плоское, как блин, лицо с темными глазами-пуговками:

— И чё бо́таешь? Никто не поет! Вот бо́тало осиновое!

Федя разозлился: он же не обманывает, он явственно слышит голос ручья.

— Ты глухая тетеря! Разве не слышишь, как звенят колокольчики? Ведь недаром ручей называется Звонец!

Федя не знал, что это в нем самом звучала радостная песня жизни, которую никто другой не мог слышать.

Голос матери, напевающей колыбельную, запахи родного дома, уличная пляска лесорубов в праздничный день, сверкающая чешуей солнечных бликов река, глухой, неумолчный шум тайги, скрип саней по мерзлому рассыпчатому снегу, дикое завывание метели в нескончаемую зимнюю ночь — все, что с детства окружало Федю, проникало в самые сокровенные глубины его существа и навсегда осталось там и создало в нем ту неповторимую, всегда волнующую и радостную симфонию ощущений, звуков, красок, запахов, которая и называется чувством родины.

4

От иллюминатора Федора оторвал голос стюардессы. В проходе между кресел стояла девушка в синей форме: ладная, по фигуре, курточка, короткая юбка. На пышных светлых волосах каскетка с золоченой кокардой. Правильное лицо с длинными черными ресницами и ярко накрашенными губами застыло в выражении невозмутимого спокойствия и радушия. Такие лица печатают на обложках иллюстрированных журналов. Уверенным голосом, с хорошей дикцией стюардесса произносит заученные фразы:

— Уважаемые пассажиры! Наш самолет идет на посадку в московском аэропорту Домодедово. Просьба всем застегнуть привязные ремни. С мест не сходить до полной остановки самолета. К выходу я вас приглашу.

Федор вспомнил, как волновался в тот первый прилет в Москву…

…По возникшему в животе ощущению легкости и пустоты и потрескиванию в ушах он понял, что самолет снижается. За иллюминаторами стремительно неслись рваные клочья белого пара — самолет пробивал толщу облаков. Моторы завыли, корпус машины завибрировал, накренился, и в ночной темени под широким крылом открылось гигантское скопление огней, распростершееся на все видимое пространство земли.

— Москва! — взволнованно прошептал он тогда.

По расположению огней он пытался найти Кремль, но лишь увидел, как на полыхающем костре города змеей извивалась черная лента Москвы-реки.

В этом огромном городе, превосходящем по населению многие государства мира, ему предстоит прожить пять лет. Здесь он добьется своей главной цели — станет инженером-строителем гидроэлектростанций.

Мысль о том, что он может не поступить в институт — на вступительных экзаменах громадный конкурс, — может затеряться в этом человеческом муравейнике, даже не приходила ему в голову, потому что это противоречило самому горячему, страстному его желанию, потому что он был молод, здоров, полон жизненных сил, перед ним открыты все дороги, и это давало ему непобедимое чувство уверенности в том, что ему все по плечу, что он всего может достичь. С чувством превосходства он смотрел на просыпающихся пассажиров, на их сонные, помятые, такие прозаические, будничные лица: никто из них и не подозревал, что присутствует при великом событии, может быть самом главном, решающем событии всей жизни Федора Устьянцева.

Усыпанная огнями земля наклонилась, вздыбилась и стала поворачиваться вокруг самолета, затем хоровод огней остановился, и самолет стал круто падать вниз, на стремительно наплывающее скопище огней, как ястреб падает на жертву. Уже можно было различить внизу широкие прямые магистрали и проспекты, оконтуренные цепочками искрометных огней.

Колеса машины коснулись земли и завертелись с бешеной скоростью, самолет, подрагивая корпусом на неровностях бетонной полосы, побежал мимо синих огней, постепенно замедляя ход.

Федор получил в аэровокзале багаж, автобусом доехал до станции метро «Парк культуры», спустился вниз и вышел на станции «Павелецкая». Вокруг огромной площади во всех направлениях с грохотом и лязгом двигались автомобили, троллейбусы, автобусы и трамваи, по тротуарам нескончаемым потоком текла толпа пешеходов. Это уже была Москва. Федор впервые вдохнул ее воздух, полный незнакомых, волнующих запахов большого города.

У продавщицы мороженого спросил, как пройти к Шлюзовой набережной.

Пошел мимо приземистого здания вокзала. На фронтоне цифры: «1899–1900». Конец века, эпоха безвременья в архитектуре. Вокзал был выстроен в безликом, казенном и унылом стиле того времени. Наискосок от вокзала громадные современные дома. Кожевническая улица. Значит, он идет правильно. На фасаде старинного здания мраморная доска:

ПАМЯТНИК АРХИТЕКТУРЫ.

ГОРОДСКАЯ УСАДЬБА

КУПЦА-ПРОМЫШЛЕННИКА

В КОЖЕВНИЧЕСКОЙ СЛОБОДЕ.

XVII–XIX вв.

ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ.

Через ворота вошел во двор и остановился перед семиэтажным зданием, стеной выходящим на Шлюзовую набережную Водоотводного канала Москвы-реки. Парадный вход, облицованный полированным красным гранитом. Справа и слева пустые ниши с постаментами для скульптур. Почему нет скульптур — непонятно. Разве у нас нет знаменитых строителей? Скажем, почетный академик Шухов, создавший радиобашню на Шаболовке. Или строитель Казанского вокзала Щусев.

«А может быть, они берегут ниши для меня?» — мелькнула озорная мысль.

Над массивной резной дверью бронзовые буквы: «Московский инженерно-строительный институт имени В. В. Куйбышева».

«Все. Доехал. На месте», — облегченно выдохнул Федор и направился было к подъезду, но тут заметил на двери бумажку со стрелкой и надписью: «Вход рядом».

«Рядом так рядом», — недовольно проворчал он и решительно вошел в соседний подъезд. У двери сидела дежурная. Узнал у нее, где общежитие для поступающих, в расписании экзаменов нашел номер своего экзаменационного листа и отправился в общежитие.

В тесно заставленной койками комнате человек десять спорили у доски, исчерченной графиками и формулами, и никто не обратил на него внимания. У парня с бледным, измученным лицом, который сидел на кровати и зубрил что-то, зажав уши ладонями, Федор спросил, какая койка свободна. Тот молча указал на койку рядом и снова уткнулся в учебник.

Федор подошел к доске. Все бились над решением задачи по тригонометрии.

Он высказал свой план. Ребята замахали руками: ересь, чушь, все варианты перепробовали! Федор схватил кусок мела и стал решать задачу. По мере продвижения к цели ребятам становилось ясно, что он на правильном пути, и они стали подсказывать ему.

Под аплодисменты Федор написал последнюю цифру.

— Все правильно! Какой хитро запрятанный ход нашел! Ты где готовился?

Черноволосый очкарик удивленно уставился на него, недоуменно поправляя очки:

— Постой, постой… Ты откуда взялся здесь?

— Только что прилетел с Красноярской ГЭС!

— Производственник?

— Девять лет вкалывал.

Черноволосый уважительно ощупал бицепсы Федора:

— Сила! Ну, тогда тебе беспокоиться нечего. Это нам, школярам, предстоит битва гладиаторов!

Бледнолицый парень подошел к Федору и протянул руку:

— Давай знакомиться. Вадим. Послушай, давай завтра на письменной рядом сядем.

— Не возражаю. А сейчас я хочу поужинать. Пойдем вместе, проветримся.

Вадим расширенными, очумелыми глазами посмотрел на него, как на сумасшедшего:

— Ты что! Я буду до утра учить!

— Напрасно. Бесполезно. Даже вредно.

Федор зашел в первое попавшееся на пути кафе самообслуживания, взял ужин.

Он с любопытством вглядывался в лица москвичей. Счастливые люди! Но он не заметил на их лицах отражения того ощущения счастья, которое они должны постоянно испытывать от того, что живут в столице. Обыкновенные лица, которые видишь на каждой стройке. Только в их произношении что-то отличное от окающего торопливого сибирского говорка — певучее, врастяжку московское аканье. Особенно красиво говорила конопатая большеглазая девчушка-кассирша, которая выбивала чеки:

— Кофе двайной? С вас рубль адиннадцать капеек. Ищите мелочь, у меня нет сдачи.

Ну прямо как диктор телевидения!

А теперь поскорее увидеть площади, улицы, здания, которые он в мельчайших подробностях знал по фотографиям в газетах и журналах и сами названия которых много лет звучали в нем радостной музыкой: Красная площадь, площадь Революции, улица Горького, Большой театр, Дом союзов.

На метро он доехал до проспекта Маркса.

Вот он, древний Кремль, сердце Москвы! На башнях светились рубиновые звезды.

Через высокие решетчатые ворота вошел в Александровский сад. Жаркое пламя трепетало над могилой Неизвестного солдата, отражалось в красном полированном граните… «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен»… Венки, гирлянды, цветы, много цветов. Он почувствовал запах хвои и увядающих хризантем. Глухо шелестели в темноте кроны могучих лип, будто крылья бессмертной славы шумели, успокаивали одинокого безымянного солдата…

Мимо темной громады Исторического музея медленно пошел на Красную площадь. Длинными рядами тянутся пустые гостевые трибуны. За ними на высокой кремлевской стене черные доски с золотыми буквами. Пантеон славнейших из славных, храбрейших из храбрых, неумирающая память народа о своих героях…

У входа в Мавзолей неподвижные фигуры часовых. Сверкает зеркальная сталь их штыков. На граните простое и такое великое имя человека, повернувшего землю к солнцу, к свету… «Самый человечный человек…»

Бронзовый Кузьма Минин, подняв руку, призывает князя Пожарского повести русские полки против польско-литовских завоевателей.

Потрясенный, долго стоял Федор у собора Василия Блаженного. Многоглавой каменной песней возвышалось великое творение гениальных русских зодчих Бармы и Посника Яковлева.

Он прикоснулся рукой к холодным перилам, за четыре столетия стертых до блеска руками многих тысяч людей. Задумавшись, Федор вздрогнул от внезапно послышавшегося за спиной шуршанья: порыв ветра гнал по брусчатке сухие листья, а ему почудилось, что это сквозь столетия донесся шум шагов далеких предков, проходивших когда-то по Красной площади. Оглянулся, ища глазами на слабо освещенной мостовой этих людей, и его охватило вдруг чувство кровной близости, своей причастности к тем, кто воздвиг эти величественные памятники. И у него дух захватило от невероятно дерзкой мысли: может быть, и ему удастся построить какое-нибудь грандиозное сооружение, которое простоит века и будет поражать воображение потомков своим совершенством?..

Раздались мерные гулкие удары колоколов на Спасской башне, и протяжные медные голоса поплыли над Красной площадью. Он вспомнил вдруг, с каким волнением, прижавшись к наушникам радиоприемника, мальчишкой впервые слушал в Улянтахе донесшийся из немыслимой дали сквозь треск атмосферных помех и вой метели перезвон главных часов страны, смех и голоса людей, находившихся в этот момент на Красной площади, и неожиданно для себя крикнул, повернувшись к башне:

— Привет Улянтаху из Москвы! От Федора Устьянцева!

Оглянувшись, как напроказивший школьник, он повернул к метро.

В общежитии ребята все еще разбирали задачи у доски. Увидев, как он спокойно раздевается, аккуратно вешает одежду на стул и укладывается спать, ребята удивились:

— Ну и нервы у тебя, брат, позавидуешь!

— Как у космонавта!

Федор промолчал: знали бы они, что за многие годы он поневоле привык спать в любых условиях. С одиннадцати лет жил дома лишь наездами. Сначала школьный интернат, потом палатки, балки на стройках, солдатская казарма, снова рабочие общежития.

— А знаете, что сказал по этому поводу Мольтке Старший? — с улыбкой спросил Федор. — Когда начальнику прусского генерального штаба ночью доложили, что французские войска перешли границу Пруссии — началась франко-прусская война 1870 года, — он ответил: «Все необходимые распоряжения на этот случай вы найдете в синем конверте в правом ящике моего письменного стола. А для полководца в день сражения самое главное — ясная голова!» После чего Мольтке повернулся на другой бок и уснул. Вот это самое хочу сделать и я, — засмеялся Федор и закрыл голову одеялом от света висевшей над ним люстры.

Глава третья

1

Прилетев в Москву, Федор Устьянцев поехал в гостиницу «Золотой колос» около Выставки достижений народного хозяйства, где Министерство энергетики и электрификации забронировало ему место. В номере второго постояльца не было. Федор вынул из чемодана вещи, развесил в шкафу, принял душ, переоделся, поужинал в ресторане гостиницы.

Было около десяти часов вечера. Решил побродить перед сном, посмотреть Москву, в которой не был полтора года, с тех пор, как окончил институт.

Октябрь в Москве стоял теплый, сухой. За кованой металлической решеткой ботанического сада на деревьях жестко шуршали последние листья, только на дубах и кустах сирени они были еще зелеными.

После сибирских морозов, снега, таежного безмолвия непривычно было в тот же день очутиться на шумных, ярко освещенных фонарями голубовато-белого дневного света московских улицах. Он учился в Москве пять лет, исходил и изъездил ее, и все-таки каждый раз его охватывает чувство восторга и преклонения перед великим городом. Медленно обошел гигантскую скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница». Освещенные прожекторами фигуры в развевающихся одеждах вот уже десятилетия стремительно летят над землей, летят в бессмертие…

У станции метро остановился около афишного щита: поглядим, что идет в театрах?

Гоголь, Островский, Чехов — все это видел… А вот на «Антимиры» в Театре на Таганке попасть не удалось… «Сталевары» — об этой пьесе много пишут газеты. Идет в новом здании Художественного. Говорят, здание похоже на средневековый замок. Надо бы взглянуть. Вот только как достать билет?

Стоп! Открылся Музей-мастерская Коненкова на Тверском бульваре… Надо непременно побывать… Великий, истинно русский талант… Вышел из крестьян Смоленской губернии…

Федор улыбнулся. Он иногда думает, что жизнь его была трудная, неустроенная. Сколько надо было ему преодолеть препятствий, чтобы лишь в двадцать четыре года поступить в институт.

Да тебе надо радоваться и считать себя счастливым, что тебе так повезло! Ведь это просто чудо, что мальчишка из глухого сибирского поселка стал первым в Улянтахе инженером! И не жаловаться тебе надо на судьбу, а благодарить ее за то, что на своем пути ты встретил учителя рисования в интернате Ивана Гавриловича Хоробрых и знаменитого гидростроителя профессора Радынова. Именно им ты обязан, что стал тем Федором Михайловичем Устьянцевым, какой ты есть теперь и который стоит на московской площади и рассуждает о театре, об искусстве.

Конечно, будь жив твой отец, тебе не пришлось бы столько перенести.

Федор недовольно подумал: «С высоты сегодняшнего дня тебе легко рассуждать о пережитых трудностях как о чем-то пустячном, не стоящем внимания, когда все позади».

И снова возразил себе: жизнь, брат, это не оранжерея, где под защитой стекла выращивают образцово-показательных людей, это борьба, неустанная борьба и с обстоятельствами, и с самим собой. Очень верно говорил Хемингуэй: если у вас не было в жизни трудностей, отдайте любые ценности, все, что имеете, за то, чтобы они у вас были, — тогда только вы станете человеком.

А у него, Федора Устьянцева, пережитых им трудностей хватило бы на многих людей!

Так что он просто богач, счастливый человек!

Произошло это так неожиданно, внезапно, было таким невероятным и страшным, что казалось, среди летнего солнечного дня налетел ураган и черные тучи навсегда закрыли солнце. В один день жизнь Федора переломилась надвое: первая половина — когда отец был жив, а вторая — после его смерти.

С утра лесорубы толкались возле десятницкой, ждали из сплавной конторы кассира, который должен был привезти получку. Лесорубы еще издалека услышали тарахтенье мотора, такой необычный в мертвой таежной тишине стрекочущий машинный звук. Шум моторки приближался, и люди стали выстраиваться в очередь к столу, за которым обычно работал кассир.

Трескун заглох… Значит, моторка пристала…

И в этот момент с берега донесся истошный вопль:

— Убивают! На помощь!

Рабочие бросились к причалу.

Кассир и моторист стояли у воды и кричали, что бандиты отняли портфель с деньгами, а недалеко от берега в лодке возились двое, пытаясь завести мотор.

Отец Федора первым поплыл к моторке и ухватился за борт. Один грабитель стал бить его шестом, но отец был сильный и влез в лодку. Тут мотор завелся, и лодка рванулась на быстрину, описывая крутой дугообразный след.

Отец ухватил руль и направил лодку к берегу, грабители пытались оторвать его от мотора, били шестом по рукам, по голове, но отец не сдавался, лодка быстро приближалась к причалу, тогда бандиты ударили отца ножом в шею и столкнули в воду, а сами умчались вниз по реке. Отца подняли из воды уже мертвого и привезли в поселок на осиновой долбленке. Поперек шеи тянулась глубокая открытая рана, черная от запекшейся крови…

Федя впервые видел близкого человека мертвым.

Опухшее, белое, будто обсыпанное мукой, лицо, на котором пробивалась жесткая светлая щетина, аккуратно зачесанные на пробор густые светлые волосы, сложенные на груди большие узловатые руки — все было его, отцовское, но это был уже не отец, а всего лишь его пугающе холодное тело, такое же неодушевленное, бесчувственное, как одежда, в которой он лежал, как пахнущие лесной живицей новые сосновые доски, из которых был сколочен гроб.

У изголовья трещали тонкие, как карандаш, восковые свечи, распространяя приторно-сладкий удушливый запах ладана, их колеблющееся пламя дрожащим желтым светом тускло освещало избу. Бабка Василиса — в широких черных одеждах, на коричневом сморщенном лице, как горящие угли в печи, сердито сверкают глаза — всю ночь нараспев читала непонятные молитвы, в избу приходило много разных людей, они стояли у гроба, что-то говорили, гладили волосы Феди, жалели его, а он, забившись в темном углу избы, распухшими от слез глазами глядел на людей и не понимал, зачем взрослые читают молитвы, что-то делают, что-то говорят, когда отцу все это не нужно, и надо молчать, ибо не существует на свете слов, которыми можно высказать тот страх перед черной бездной, куда навсегда уходят мертвые люди, который больно сжимал маленькое трепещущее сердце Феди.

Утром он вышел на волю и остановился около деда Данилы, который, стоя на коленях, топором тесал из бревен лиственницы крест. Десятник недовольно сказал деду, что сын его был коммунистом и надо поставить на могилу пирамиду со звездой, но дед сурово ответил, что сын его крещеный и хоронить его надобно по христианскому обычаю.

Вытесав два бруска, дед выбрал в них пазы и скрепил большими гвоздями.

— Деда, а где сейчас папка? — высказал Федя мучивший его вопрос.

Дед остановил топор и поднял черные, истерзанные болью глаза на внучонка:

— Умишка-то у тебя еще мало… Прилегла его душа, успокоилась.

Он велел Феде развести из щепок костер и, докрасна раскалив на огне железную скобу, стал выжигать на кресте фамилию и имя отца, а слезы его падали на горячее железо и с шипеньем вскипали.

На кладбище гроб повезли на телеге. Мать шла за нею, повалившись на гроб, и причитала, и выла утробно, и рвала на себе распущенные волосы:

На кого ты спокинул меня

Одну-одинешеньку,

С детьми да со малыми,

Сиротами разнесчастными…

Кладбище находилось на отлете, на высоком речном крутояре, маленькое, заросшее высокой травой, дорога к нему не была наторена, и телега подпрыгивала по кочковатой земле, и тогда мать билась головой о крышку гроба.

Когда гроб опустили в могилу, кто-то сказал Феде, что он должен бросить горсть земли; он сжал в руке ком холодной глины и по свежей рыхлой насыпи подошел к яме, увидел ее зияющую черноту и пошатнулся от страха, что упадет в могилу и его засыпят вместе с отцом.

Он с ужасом увидел, как быстро и споро, будто торопясь, заработали лопатами трое лесорубов, и услышал, как с гулким стуком земля падала на крышку, и ему представилось, что он лежит там, в темноте, сдавленный в гробу, задыхается без воздуха, и его затошнило.

На поминках было много народу — взрослые всего поселка, — все много пили и ели, громко разговаривали, как за праздничным столом, а один черноволосый, лохматый лесоруб, Мартьян Дикой, рванул на груди рубашку, страшно скрипнул зубами и затянул:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья…

Мужчины тут же вытолкали его за дверь.

Федя ни к чему не притронулся, потому что от запаха пищи его мутило: он все еще представлял, как задыхается в могиле.

Тогда Федю потрясла чудовищная несправедливость мира, в котором он жил; его детский ум не мог найти объяснения тому, что произошло: это противоречило представлению о людях, которое у него было. Он впервые узнал, что есть люди, непохожие на отца — честного, доброго, за всю свою жизнь никому не сделавшего плохого, люди злые, жестокие, не остановившиеся перед убийством ради денег. Эта мысль засела в нем, не давала покоя, и он мучился, не умея объяснить поступки взрослых. Убийцы оказались из отбывших срок заключенных, которых летом много приезжало на сезонную работу по сплаву леса. Они скрылись, и Федор потом не слышал, чтобы их поймали, и эта безнаказанность преступников вызвала и долго поддерживала в нем неутоленную жажду отмщения.

Но что он мог сделать, семилетний мальчишка, чтобы отомстить за отца?

Он даже не видел в лицо бандитов, и если бы когда-нибудь и встретил их, то прошел бы мимо, как проходят мимо случайного встречного человека.

С того времени он испытывал яростную, неутихающую и непримиримую ненависть к любому преступнику, хулигану или вору, к любой несправедливости и нечестности.

2

В доме поселилось молчание.

С каменным, застывшим в горестном выражении лицом неслышно ходила мать и молча делала обычные дела, но делала все вяло, безразлично, лишь по привычке и необходимости. Иногда она останавливалась перед замерзшим окном и долго смотрела на ледяные узоры, за которыми ничего не было видно, или садилась на лавку, опустив плечи и сложив на коленях безвольные руки, а в ее набрякших слезами невидящих глазах стояла какая-то тяжелая, неотвязная мысль.

Не слышно стало детского смеха, возни. Люба тихонько копошилась с тряпочками, делала одежду для куколки, Федя рисовал пароходы, о которых ему рассказывал отец. Только несмышленыш Алешка ничего не хотел знать и теребил повисшие как плети руки матери:

— Маманя! Поиграй со мной! Спой песню про Кота-Котовича! Ну почему ты молчишь? Ну, ну, ну!

Место за столом, где всегда сидел отец, никто не занимал. Федя замечал, как мать украдкой бросала тоскливые взгляды на это место, будто ждала, что вот войдет отец, громко поздоровается, взлохматит Феде волосы и скажет весело:

— Добрый морозец сегодня! Что там в печи у тебя есть, Наденька? Страх как проголодался!

Тогда мать сдержанно улыбнется — когда она улыбается, лицо ее становится ясным, добрым, красивым, — и жизнь пойдет, как прежде.

Молодой мать работала на лесосеке — обрубала ветки сваленных деревьев. Другой работы она не знала — да и не было в глухом поселке лесорубов другой работы — и снова пошла обрубщицей. Поднималась она до рассвета, топила печь, стряпала на весь день и уезжала на лесосеку, когда дети еще спали.

Федя оставался за старшего. Кормил сестру и брата, нянчил и укладывал спать Лешу, приносил из поленницы дров и сушил на печи, несколько раз бегал с ведром на Говоруху, потому что больше полведра воды он дотащить не мог, а натаскать надо было полную кадку.

Своим дыханием Федя оттаивал на заледеневшем стекле гляделку и все высматривал, не идет ли мать, прислушивался, не фыркают ли кони, не скрипит ли снег под ногами.

Мать возвращалась поздно, затемно, когда за стеклом увидеть ничего было нельзя, и часто, не дождавшись ее, поев мурцовки из воды и хлеба, дети засыпали.

Федор вспомнил, как однажды она вбежала в избу и, не раздеваясь, сунула руки в кадку с водой. Лицо ее было искажено болью, по нему катились крупные, как градины, слезы, закрыв глаза и стиснув зубы, она тихо стонала.

Федя испуганно тронул ее:

— Мам, ты что плачешь?

Она не ответила, лишь стала всхлипывать, вынула из воды скрюченные, побелевшие ладони, попыталась расстегнуть пуговицы полушубка, но обмороженные пальцы не слушались, и тогда, одетая, она повалилась на кровать и разрыдалась:

— Ах, руки, рученьки вы мои сиротские… За что же мне такое наказание…

Феде и Любе так жалко стало мать, что они тоже расплакались.

Она поднялась, отерла головным платком слезы, обняла старшеньких:

— Ну будет, будет… Что это все разнюнились… В самом деле… — Она подвигала пальцами рук: — Отходят руки, ничего, вишь, пальцы-то шевелятся, а думала, отвалятся…

Она гладила лицо Феди, а ее стылые, неразгибающиеся пальцы были как сосульки, от их прикосновения пробирала холодная дрожь.

Подошла к зеркалу и, закусив во рту шпильки, сдвинув брови к переносице в строгом, решительном выражении, подобрала растрепавшиеся волосы, закрутила косу на затылке узлом.

Отогревшись, смазала руки гусиным салом, спохватилась:

— Изба-то совсем выхолонула… Бедненькие вы мои, озябли, как воробушки под застрехой…

Оделась, выбежала во двор, принесла огромный сосновый чурбан — дрова на зиму наготовил еще отец, — с яростью и ожесточением размахивая топором, будто билась с ненавистным своим врагом, развалила чурбан на поленья и затопила печь.

Разогрела сваренную утром картошку, отрезала детям по куску хлеба, налила чаю.

— Ну вот, милые вы мои, и все хорошо. Ничего, как-нибудь перебьемся, — без умолку говорила мать, с трудом сгоняя с лица выражение боли. — Только малы вы шибко, совсем как слепые котята, долго нам перебиваться, — вздохнула она и задумалась.

Первая зима без отца была самая трудная. До Нового года подъели все запасы муки и крупы, осталась одна картошка — ею только и спасались в ту первую сиротскую зиму. А когда живот пустой, то ни о чем, кроме еды, думать не можешь, весь день обшариваешь все углы и закутки, чтобы найти завалявшийся сухарь или просыпавшиеся в щель кедровые орехи, а то жуешь липкую сосучую серу, а от этого еще больше есть хочется.

Иногда приходила бабушка Евдокея. Большая, полная, медлительная, с величавой, строгой осанкой несла она побелевшую после смерти второго сына голову. Голубые глаза ее, мудрые и печальные, светились кротостью и добротой.

Она приносила шанежек, пряжеников или круг замороженного в миске молока и, глядя, как дети жадно набрасывались на гостинцы, жалостливо вздыхала и плакала:

— Бедные сиротки… А Федя — ну вылитый Миша-покойник…

Она прибирала избу, стирала, мыла детей.

Федя с нетерпением ожидал, когда она управится со всеми делами, и просил ее:

— Баба Дуня, расскажи сказку!

Подобрав широкую юбку, в карманах которой всегда можно было сыскать конфету или пряник, бабушка усаживалась на лавку, дети подле нее, и с замиранием сердца, завороженно слушали неторопливый, певучий голос:

— Было это дело на море, на океане; на острове Кидане, стоит дерево, золотые маковки, по этому дереву ходит кот Баюн, вверх идет — песню поет, а вниз идет — сказки сказывает…

И забывали Федя и Люба обо всем на свете, смеялись и радовались тому, как в волшебном мире сказок люди побеждали и Бабу-Ягу, и Кащея, и Змея Горыныча и из всех испытаний выходили целыми и невредимыми, да еще с жар-птицей в руках, а простые крестьянские парни женились на царевнах…

Глава четвертая

1

Кончилась и эта, самая длинная зима. Подул верховой мягкий ветер. В промытой первыми дождями небесной голубизне засияло горячее солнце, в одночасье дружно побежали снежные ручьи, затрещал лед на Студеной.

Вместе с весенним обновлением природы облегченно вздохнула всей грудью, распрямилась и Надежда Устьянцева. Ее печальное, хмурое от тяжких дум лицо нет-нет да и осветит слабая и робкая еще, как первые проблески света из туч, улыбка.

— Вот, родненькие мои, и дождались мы солнышка…

Первоначальная, казавшаяся непереносимой боль потери ослабела, утихла. Могучая, неукротимая река времени смывает в памяти людской и самое тяжкое горе, лечит самые глубокие душевные раны — иначе нельзя было бы человеку жить.

После ледохода пришел в поселок первый баркас с продуктами. Мать накупила тогда полную корзину всякой снеди — вдвоем с Федей они еле дотащили ее. До сих пор Федор помнит необыкновенный аромат и вкус купленного в тот раз белого хлеба. Высокую круглую буханку дети тут же разломили на куски и стали есть мягкий, как вата, ноздрястый, сладковато пахнущий дрожжами пшеничный хлеб, похрустывая тонкой подрумяненной корочкой… Такого вкусного хлеба Федор с тех пор никогда не ел… А какой острый, пряный, возбуждающий волчий аппетит запах разнесли по всей избе лоснящиеся жиром голубовато-серебристые селедки! В тот день мать нажарила самую большую сковороду мяса с картошкой.

— Ну, усаживайся, артель, пировать будем! — улыбнулась она и весело добавила: — Вот и вся наша семья в сборе: три четырки да одна растопырка!

Когда мать была в хорошем настроении, детей она называла четырками, а себя растопыркой. Федя каждый раз допытывался, что означают эти смешные слова, но мать всегда только отшучивалась.

Лето мать работала на нижнем складе, что около поселка, на берегу Студеной. Она окрепла, загорела и как будто даже помолодела. На ее красивом лице теперь постоянно играла какая-то новая, незнакомая Феде улыбка: уверенная, смелая, вызывающая.

В дом стали захаживать мужчины.

Одни чинили прохудившуюся крышу, другие помогали матери готовить на зиму дрова. Мать весело шутила с работниками, беспричинно хохотала, и Федя недоумевал, чему она радуется, как девчонка.

Чаще других приходил Григорий Шалагинов.

Федя сразу невзлюбил этого темноволосого жилистого лесоруба лет сорока, носившего пеструю собачью доху. На его заросшем многодневной щетиной коричневом лице всегда было какое-то колючее, неприязненное выражение недовольства и раздражения. Детей он будто не замечал, говорил только с матерью, и, чужой человек, называл мать Надюшей, как отец.

Однажды Федя услышал негромкий разговор бабушки Евдокеи с матерью.

— Чтой-то ты, Надежда, с этим Гришкой-то Шалаем шашни затеяла…

— Не в монашенки же мне идти… Мне ведь только двадцать семь лет, мама…

— Да, женщина ты молодая, видная. Не осуждаю я тебя, а то говорю, что Гришка-то этот — человек шалый, пьяница. А водка — бабьи слезки…

— Эх, мама, мама, да какой же путевый-то возьмет меня с бороной ребят?

— Что и говорить, одной ой как трудно детей растить… Стужа да нужа, нет ее хуже… Только гляди: окоротишь — не воротишь. Мужа ты себе найдешь, а у сирот отца никогда не будет, — всхлипнула бабушка.

Федя похолодел: так вот зачем ходит к матери Шалагинов! Да как же это… Разве может быть у него другой отец? Да никто на свете не заменит отца, никто!

Шалагинов имел в поселке славу никудышного человека. Был он из местных, но долго неизвестно где пропадал, а когда вернулся, не ужился с родственниками и ушел из дому в барачное общежитие.

С того времени Федя с неприязнью стал присматриваться ко всем приходящим к матери мужчинам, огрызался, когда они с ним заговаривали, а то и уходил со двора.

Однажды в конце зимы под выходной мать ушла куда-то в гости. Уложив младших спать, Федя долго ждал ее, все подкладывал дров в печь и, не дождавшись, уснул и сам. Разбудил его холодный снег, который падал на лицо, вызывая озноб. Полусонный, ничего не понимая, он отбросил крючок на двери и тут же свалился на кровать.

Мать наклонилась к нему, поцеловала:

— Ой, сынуля! Загуляла я в гостях! Стучала, стучала — и в дверь и в окна — не достучалась! Пришлось тебя снежками через форточку будить! Ну, спи, спи, мой сладкий!

Она разделась, задула лампу на столе, легла, и тут Федя услышал, как дверь снова отворилась, услышал чьи-то осторожные шаги по скрипучему полу и на фоне окна увидел черную тень мужчины в шапке. Федя весь напрягся, насторожившись, ловил каждый шорох. Человек разделся и лег на кровать к матери. Они долго о чем-то шептались.

Федя вспомнил разговор матери с бабушкой, и горячее чувство стыда, обиды и жалости комом подступило к горлу и прорвалось из глаз солеными слезами. Изба была натоплена жарко, угарно, болела голова, больно стучало сердце, а он все плакал. Так в слезах и уснул. А когда проснулся утром, в избе не было ни матери, ни ночного гостя, и он не узнал, кто приходил, а спросить мать не решался. Он осуждал ее за измену отцу и почувствовал к ней холодок отчуждения.

Через несколько дней вместе с матерью с работы пришел и Григорий Шалагинов. Он сбросил мокрую, вонявшую псиной собачью доху и, натянуто улыбаясь — а взгляд его все равно оставался колючим, неприятным, — поставил на стол бутылку водки: «Для сугреву», сунул Феде кулек с леденцами, но тот не взял его, тогда Шалагинов отдал его Любе, и та вместе с Лешкой стала хрупать и сосать леденцы, а Федя, забившись в угол за печкой, молчал.

В тот вечер Григорий остался ночевать. А потом стал приходить как домой — и днем и вечером, и часто ночевал. Чтобы не видеть его, Федя убегал из дому. А весной совсем ушел к деду Даниле и бабке Евдокее и жил у них все лето.

Однажды пришла мать и сказала, что он должен вернуться домой. Она обрезала косу — некогда, мол, с ней на лесосеке возиться — и с короткой вьющейся прической стала какой-то несерьезной, чудной. Федя долго отказывался, но мать расплакалась, упрекала, что он позорит ее перед всем народом, будто у него нет матери и ему негде жить. Мальчику стало жаль ее, да и увидел он, что постоянно жить у деда он все равно не может — тот воспитывал большую семью старшего сына Иннокентия, погибшего на фронте, и Федя молча пошел за матерью.

Та по дороге волновалась, то улыбалась, то всхлипывала, все повторяла, что он уже большой и должен понимать, что ей одной невмоготу растить трех детей.

У дома их ожидал Григорий — выбритый, чисто одетый. Он засуетился, пропустил их во двор, а потом забежал вперед и протянул Феде руку, будто взрослому:

— Ну, здравствуй, сынок, здравствуй…

Федю неприятно поразило слово сынок; он понял, что теперь Григорий будет жить у них. Подбежал Шайтан, подпрыгивая на трех ногах и поджимая подбитую заднюю ногу, заскулил, забил пушистым, закрученным баранкой хвостом и заковылял впереди, повизгивая и глядя на Федю преданными, полными собачьей тоски глазами.

— Видишь, даже Шайтан соскучился по тебе, — мать погладила голову Феди. Они пошли не в дом, а к летней кирпичной печурке, сложенной во дворе. — Федечка, ты, наверное, проголодался? — спросила мать необыкновенно высоким, ласковым голосом, который от этого казался притворным, — таким сюсюкающим тоном она с Алешкой говорила.

— Счас мы мигом сварганим ужин, — бойко вмешался Григорий. — Это нам раз плюнуть!

Он нарезал на большую сковороду ломоть сала, которое зашипело, зашкварчало и запрыгало по ней, разбил десяток яиц и принес готовую яичницу на стол, что находился в тени под стеной избы.

— Надюша, надо бы выпить за благополучие, — исподлобья просительно взглянул Григорий на мать, но та резко оборвала его:

— Уже выпил, хватит! — И обратилась к Феде: — Ты ешь, ешь, родненький, не стесняйся… Теперь Григорий Петрович будет жить с нами…

Григорий насильственно улыбнулся:

— Ты не возражаешь, Федя?

Федя понял, что все уже решено без него и ничего изменить нельзя, и ему стало тяжело от сознания непоправимости случившегося, и все стало безразличным, даже есть не хотелось. А мать и Шалагинов наперебой говорили ему:

— Григорий Петрович человек хороший… Нам будет легче жить…

— О, Федюха — заживем кум королю!

— Мы уже расписались с ним… Теперь он тебе отец, Федечка…

— Мы подружимся с тобой, сынок, будем на охоту ходить! — Григорий сгреб маленькую детскую ладошку в свою большую ладонь и похлопал левой рукой.

А Феде хотелось плакать от невыносимой тоски, что теснилась в груди, и вдруг он вывалил свою яичницу наземь Шайтану. Григорий, нахмурясь, посмотрел, как собака жадно глотала яичницу, перевел глаза на ботинки Феди и сказал глухо, покашливая:

— Гляди, в какой рванине Федюша ходит. Надо купить ему новые ботинки. — Он обратился к Феде: — Поеду в район, привезу самые модные, с острыми носами.

Сидели долго, дотемна. Вечер был тихий, теплый, мошкара перестала жалить, но ничто не радовало Федю, ему было тоскливо и одиноко.

В доме сразу легли спать, но Федя не мог уснуть и среди ночи тихонько вышел на волю.

Ночное небо полыхало бесчисленными звездами, и не было ему ни начала, ни конца. А Федя был один со своей тоской на огромной спящей земле. Прибежал Шайтан. Федя положил его голову себе на колени и долго сидел на крыльце, поглаживая морду собаки. Потом пошел в сарай и там на куче сена, обнявшись с Шайтаном, уснул.

2

Нет, не стала легче жизнь Устьянцевых, когда в дом пришел Шалагинов. Ненадолго, всего на несколько месяцев, обозначился было просвет к лучшему. Купили кое-какие обновки, мать повеселела. А потом отчим стал все чаще приводить в дом своих дружков: Мартьяна Дико́го, Назарку-гармониста и просто всяких встречных-поперечных и требовал, чтобы мать всех угощала.

От тех детских лет в память Федора навсегда врезалась одна картина и затмила собой все промежутки трезвой, спокойной жизни, будто бы этих светлых промежутков вовсе и не было.

…В едучем табачном дыму, синими пластами заполонившем избу, тусклым размытым пятном чадит керосиновая лампа. Вокруг стола, загроможденного бутылками, мисками с картошкой, капустой, открытыми консервными банками, сидят лесорубы.

Низкорослый, с широким плечистым туловищем Назарка непомерно длинными обезьяньими руками растягивает обшарпанную гармошку, кривыми цепкими пальцами перебирает пуговки ладов, и под визгливые, пронзительные звуки хрипящие, надрывные голоса вразнобой тянут:

Эй, баргузин, пошевеливай вал,—

Молодцу плыть недалечко.

Лохмато заросший черным волосом Мартьян страшно скрипит зубами:

— Тоску нагоняешь своей музыкой, Назарка… Давай что-нибудь повеселее…

Назарке что — он любую может, какую закажут. С белым плоским лицом, коротким вздернутым утиным носом, широким до ушей ртом и расчесанными на пробор жидкими льняными волосами, он похож на угодливого дореволюционного приказчика. Вскинув трехрядку, Назарка начинал плясовую:

По улице мостовой,

По широкой, столбовой,

Шла девица за водой,

За холодной ключевой;

За ней парень молодой…

Лесорубы с выкриками и гиканьем кружились, топали, прыгали, вскидывали ногами, хлопая ладонями по голенищам, так что пол ходил ходуном и дребезжали стекла.

Григорий обнимает мать, дурачится:

— Нет, я теперь в тайгу не ходок… Я от своей законной женки никуда… Верно я говорю, Надь, а?

— Убери руку-то… Нажрался и мелет, что в голову взбредет, — сердито отталкивает его мать.

Назарка водянисто-голубыми глазами подмигивает дружкам и ехидно тянет:

— Невесту ты, Гришка, отхватил богатую: сам-четверта!

Глаза отчима наливаются кровью, он отвечает с вызовом:

— А что, ребятишек я люблю, и они меня уважают.

Он пальцем подзывает Федю:

— Поди-ка сюды, сынок… Скажи-ка, кто я тебе?

— Ну, папка, — тянет Федя.

— Правильно, молодец, Федюха! Он у меня башковитый, на все пятерки учится!

— Видно птицу по полету: этот не нашей породы, не лесоруб, ученый будет, лягаш! — с неприязнью глядит на мальчика Мартьян.

— А что, и правильно: пусть головой работает! Не будет, как я, бревна хребтом ворочать! Малограмотному человеку тяжело хлеб свой добывать! — защищает Федю Григорий.

От табачного дыма и галдежа болела голова, гармошка, выкрики и топот пьяных не давали уснуть, и Федя плакал в своем закутке, пока гости не расходились или не валились спать тут же в избе на полу.

В те годы, как только он слышал звуки гармошки, его начинал бить нервный озноб, охватывал страх, чувство беззащитности и отчаяния: это означало, что Назарка, растягивая меха своей гармошки, с отчимом и компанией собутыльников идет в дом и снова будет разгульная пьянка, снова Феде негде будет делать уроки, а наутро в школе он не сможет ответить учительнице. С того времени Федор много лет вообще не мог выносить игры на гармошке: она напоминала ему детство, отравленное отчимом.

Вспомнил Федор, как однажды пришел отчим, тяжело плюхнулся на лавку и, поводя мутными глазами и сплевывая запекшимися губами липкую белую слюну, прохрипел:

— Дай-ка, Надь, синичку на поллитровку, башку поправить надоть…

— Куда тебе еще — на ногах не держишься! — сразу раздражилась мать.

— Не твое дело… Дай, говорю, и точка!

— Да нету у меня денег, нету! Муки́ не на что купить! Ты все только требуешь, а денег не даешь!

Григорий поднялся, шатаясь, заходил по избе, что-то выискивая.

— Так… ладно… ладно… Не даешь, значится…

Снял с гвоздя материн полушубок и направился к выходу. Мать ухватила полушубок:

— Не дам! Последняя моя одежа…

Завязалась борьба. Федя и Люба тоже уцепились за полушубок, закричали испуганными голосишками:

— Папа, папочка, не бей маму, не надо!

— И вы туда же… разъязви вас, — отпихнул Григорий детей. — Прочь! Вон из избы, сучье отродье!

Он ударил мать в лицо, та с отчаянным воплем попятилась и упала, стукнувшись головой о пол.

Федя побежал к деду Даниле. В поселке не было милиционера, и деду и соседям не раз приходилось утихомиривать отчима.

— Дедушка, родненький, отец мамку убивает!

Данила ворвался в избу.

На полу — бесчувственная Надежда, изо рта красным шнурочком тянется струйка крови и растекается по полу черным пятном.

— Ты что ж это измываешься над женщиной, каторжанец!

Дед схватил Григория, оба свалились, катались по полу, опрокидывая лавки и табуретки, матерились и хрипели, но Данила, хотя ему было за семьдесят, одолел Гришку, связал вожжами, которые по его приказу приволок из сеней Федя.

У матери долго болела голова, она ходила, держась за стены. После скандала мать прогнала отчима, и тот зиму жил в бараке. И снова в избе Устьянцевых водворилась тишина и согласие.

По весне Григорий заявился незваный. В новом костюме, тихий, покорный, он заискивающе улыбался, одаривал детей леденцами.

Федя удивился, что мать обрадовалась, раскраснелась, забегала, стала собирать на стол.

Снова был недолгий период относительно спокойной жизни, а затем все пошло под откос: пьянки, скандалы… Отчим уходил в барак и снова возвращался.

3

Много непонятного было для Феди в бурлящей вокруг него сложной, противоречивой жизни. Ответы на свои вопросы он искал в книгах, которые давала ему школьная учительница.

Школа в поселке была четырехлетняя, однокомплектная: четыре класса вела одна учительница, все ученики сидели вместе в большой комнате.

Его любовь к книгам началась в тот день, когда учительница, седая зябкая женщина, постоянно кутавшаяся в белый пуховый платок, читала детям про Жилина и Костылина. В ненарушаемой тишине звучал высокий, взволнованный голос:

— «Только затих народ в ауле, Жилин полез под стену, выбрался. Шепчет Костылину: „Полезай“. Полез и Костылин, да зацепил камень ногой, загремел. А у хозяина сторожка была — пестрая собака, и злая-презлая; звали ее Уляшин…»

На всю жизнь запомнил Федя рассказ, татарина с красной бородой, тревожную ночь побега, звезды высоко в небе — по ним пленники примечали, в какую сторону идти, — молодой месяц над горой кверху рожками, густой туман, белевший в низинах, испугавший беглецов треск сучьев, когда пробежал олень…

Федя не сводил глаз с необыкновенно нежного, с тонкими, одухотворенными чертами лица учительницы. Она не была похожа на других женщин поселка и казалась одинокой, отбившейся от стаи птицей, неведомо каким случаем заброшенной сюда из какого-то другого, неизвестного Феде прекрасного мира.

Она никогда не повышала голоса, не ругала учеников, но было в ней что-то такое, что останавливало самых озорных ребят. Наверное, это были ее доброта и обезоруживающая, ну прямо-таки совершенно детская житейская беспомощность и беззащитность. Видно, у нее никого близких на свете не осталось, она жила тут же при школе. Жила давно. Ее учениками были отцы и матери нынешних учеников. Школьников учительница любила самозабвенно, как своих родных детей. Только иногда скажет, глядя на провинившегося большими задумчивыми глазами:

— Я знаю, у тебя доброе, отзывчивое сердце, зачем же ты обижаешь маленького?

После уроков Федя подошел к Полине Филипповне и попросил посмотреть книгу, которую она читала.

— Эту книгу написал великий писатель Лев Толстой, — сказала она и такими же белыми и нежными, как ее лицо, тонкими пальцами раскрыла книгу и показала портрет белобородого старика с лохматыми, сурово насупленными бровями. Федя сразу узнал — это его портрет висел в классе. — Я могу дать тебе почитать книгу при условии, что ты никому не передашь ее и не затеряешь. Я получила ее в награду при окончании учительских курсов…

Когда он брал книгу, то почувствовал, что тонкие, слабые пальцы учительницы были будто ледяные.

Дома он уселся за печку у лампы с привернутым фитилем и читал книгу, не отрываясь, всю ночь.

Она потрясла его, как великое чудо.

На испещренных черными буковками бумажных страницах оживали разные люди, Федя видел их лица, глаза, видел, как они скачут на лошадях, крадутся по земле, подкарауливая врага, глядят на звездное небо, слышал их голоса, конский топот, выстрелы. Сердце его колотилось, когда людям грозила опасность или они страдали. И эта воображаемая книжная жизнь была для него более реальной и волнующей, чем та, которая его окружала. Полина Филипповна удивилась, когда Федя на другой день вернул книгу.

— Не понравилась?

— Что вы, очень понравилась!

— Неужели всю прочитал?

Узнав, что он читал ночь напролет, учительница еще больше удивилась. Она расспросила Федю о книге и, убедившись, что он прочитал ее, дала ему другую — сказки Пушкина, но предупредила, чтобы он не торопился возвращать ее, не читал ночью.

С того времени Федя стал читать запоем. Учительница не имела детских книг, поэтому получилось так, что он их не знал и начал чтение с классиков. Наверное, это и стало одной из причин его необычайно быстрого развития и недетской серьезности. В книгах люди изображались умными, честными, добрыми, любили друг друга. А если в книгах и встречались жестокие, злобные и мстительные люди, то и они, и их поступки всеми осуждались и было ясно, что жить надо не так, как эти ничтожные людишки, а так, как жили Спартак, Степан Разин, Чапаев, Павка Корчагин, Алексей Мересьев и вообще все революционеры и великие люди.

Книги рассказывали, что в неизвестных ему краях, за синеющими вдали горными хребтами, лежала таинственная земля, где строились новые заводы, шахты, нефтепромыслы, возводились белокаменные города, и Федя страстно мечтал поскорее вырасти и уехать в большой, манящий мир.

У впадения Говорухи в Студеную возвышались поросшие соснами обрывистые скалы — Максимкины столбы. Поселковые дети любили забираться на их вершину. Когда день кончался и тень от огромной горы холодным, сумрачным крылом ложилась на Улянтах, на скалах еще долго светило солнце и дети грелись в его угасающем тепле.

Осень. В высоком и просторном, блекло-голубом поднебесье лебединой стаей медленно и величаво плывут в полуденную теплую сторону редкие белые облака. В холодном прозрачном воздухе Феде с Максимкиных столбов все видно далеко и четко: и обнажившиеся в поредевшей тайге увалы, и белеющие за ними заснеженные горы, и отливающая тусклой сталью, уходящая в неизвестность река. Налетает порывами ветер, тонко, вкрадчиво посвистывает в соснах, треплет порыжевшие космы лиственниц, шуршит в пожелтевших березах и осинах, и мертвые листья стаей испуганных птиц срываются с деревьев, летят вниз и падают на обнаженную, черную землю.

Это уже последние теплые дни. Снизу из поселка доносится частый перестук сечек — женщины рубят на зиму капусту. Скоро землю занесет снегом, укроется льдом река и все замрет, оцепенеет в холоде и темноте на долгих восемь месяцев. Какая тоска! Рядом с Федей его друг Ильюха грызет капустную кочерыжку.

Федя уговаривает его:

— Давай, Илька, возьмем лодку и поедем вниз по Студеной… Доплывем до Енисея, увидим пароходы, каменные дома, электрические фонари…

— А кто нам лодку даст? Отец узнает — прибьет!

— А мы и не будем спрашивать! Соберемся потихоньку, рано утром незаметно отвяжем лодку — и айда! А то салик свяжем — еще лучше! Эвон сколько бревен прибило к берегу!

— Догонят… И запорют до смерти.

— А я не дамся, так хвачу зубами за руку или за ногу — сразу отпустят! Эх ты, Тюха-Ильюха! Всего боишься. А один далеко не уплывешь. Надо вдвоем, по очереди — один лодку рулит, другой спит.

К вечеру со жнивья за Говорухой, где они паслись, возвращались гуси. Будто дикие, на большой высоте, шумя широкими сильными крыльями, стаи белых гусей с победным гоготом опускались в поселке. Федя мечтательным взглядом следил за их полетом: они свободны, могут лететь куда хотят, с высоты видят всю землю.

Огромное пламенеющее солнце медленно опускалось за частокол ближних сосен, казалось, оно зажигает их, и деревья полыхали, охваченные закатным заревом. Затем тускнеющий диск солнца опускался еще ниже и скрывался за горным хребтом, но и после этого облака долго еще светились снизу багровыми отсветами, потом угасали и облака, сразу становилось темно, холодный сырой туман с реки поднимался до вершины скалы — надо было возвращаться домой.

Часть вторая

ЦВЕТЫ НА СНЕГУ

Глава пятая

1

То, о чем Федя так долго мечтал и чего напряженно, всем существом своим ожидал, — свершилось!

Он уезжает из Улянтаха!

Осенью окончивших поселковую школу — трех мальчиков и двух девочек — на баркасе повезли в Усть-Ковду, в интернат.

Мерно тарахтел мотор, оставляя позади синеватый, приятно пахнущий бензином дымок, от баркаса по воде длинными усами расходились волны и, достигая берегов, отражались и бежали вдогонку за баркасом. Не отрываясь, с жадным любопытством вглядывался Федя в проплывающие мимо уже укрытые снегом берега Студеной, то высокие, обрывистые, заросшие наверху лесом, то низкие, пойменные, такие же однообразные, без признаков жилья и человека, что и в Улянгахе, но это были не те берега, которые он видел все одиннадцать лет своей прошлой жизни, это были другие, неизвестные еще берега — старая его жизнь кончилась, он едет к другой, новой, непременно лучшей жизни! И, охваченный лихорадочной жаждой перемен, он с восторгом первопроходца встречал белые и красные бакены, обозначавшие фарватер реки, и причудливой формы, похожие на огромные человеческие фигуры береговые скалы — останцы, и устья впадающих в Студеную безвестных речек.

— Шестьдесят километров отмахали, — объявил моторист.

Слева скалы отступили от воды, и открылась окруженная тайгой обширная возвышенная равнина, называемая в Сибири еланью, и утонувшие в сугробах избы районного села.

Здесь Феде предстояло проучиться четыре года — с пятого по восьмой класс. Улянтахцы и ребята из других далеких деревень жили в интернате от каникул до каникул. Ближних учеников привозили в интернат на неделю, но в сильные морозы, метель или ледоход и ближние жили безвыездно. Окрыленный чувством независимости, свободы, Федя радостно окунулся в жизнь шумной ребячьей коммуны.

Ученики сами кололи дрова и топили печи, на дряхлом и кротком буланом мерине, кем-то из озорства прозванном Пегасом, возили в бочке воду из горной речки Ковды, готовили на кухне, в каникулы ремонтировали школу, летом работали на школьном огороде. Апрель здесь называли дроворубом — ребята выезжали в лес, заготавливали дрова, а зимой по санному пути вывозили.

Не по годам рослый и сильный, Федя безотказно брался за любое дело и работал за двоих. Учился он хорошо, выделялся своими способностями и начитанностью. Его постоянно окружали ребята. Одним он помогал делать уроки, с другими читал книги, с третьими дружил. Его избрали председателем совета пионерского отряда.

В первый же год произошел случай, который сделал Федю признанным вожаком мальчишек. Были в интернате великовозрастные шалопаи, которые издевались над новичками, слабыми и робкими, заставляли их работать за себя, отнимали у них посылки из дому. Их боялись, молча терпели надругательства или же откупались подарками. Федя возненавидел их. В таком возрасте — уже злые, жадные, безжалостно топчут других! В них он ненавидел всю ту несправедливость, жестокость, унижения, от которых настрадался в Улянтахе.

На его глазах двое из этих шалопаев. Банщиков и Шебалин, — Федя на всю жизнь запомнил их и, если бы когда-нибудь встретил, снова набил бы им морды за прошлое — отняли у пятиклассника Юрки Заикина узелок с продуктами, который привезла мать из дальнего села. Счастливый Юрка бежал с узелком, чтобы поскорее развязать его и вдохнуть вкусный запах домашних припасов. Эти двое остановили его и потребовали узелок. Юрка не отдавал. Ухмыльнувшись, Банщиков сбил с него шапку. Низкорослый, похожий на взъерошенного воробья, Юрка непримиримо глядел на обидчиков из-под растрепанных светлых волос. Тогда Шебалин резко повернул узелок и так скрутил пальцы Юрке, что тот от боли выпустил узелок, и заплакал, прижимая руку к губам и обсасывая выступившую из пальцев кровь.

Федя догнал довольно переглядывающихся обидчиков.

— Отдайте Юрке посылку!

Привыкшие к безнаказанности, те были ошеломлены требовательным тоном.

— Чё? Гляди, Витек, нам приказывают!

— Дык он новенький, нашего устава не знает!

— Выходит, надо просветить его, — стал заходить Феде за спину Шебалин.

Федя опередил их. Он резко обернулся и, подставив подножку, свалил Шебалина, а сам бросился на Банщикова, подмял его, и они, схватившись, покатились по снегу. Поднявшийся Шебалин ударил Федю сапогом, тот ухватил его за ногу, снова повалил, а на лежащего Банщикова, выхватив из ограды березовый кол, набросился Юрка:

— Паразиты! Убью!

Никогда Федя не был в таком неистовом бешенстве, как в тот момент.

Он бил Шебалина, пока не обессилел. Задыхаясь от ярости и ненависти, поднялся и остановил Юрку:

— Все! На сегодня хватит! Добавим, если еще кого обидят!

Избитые лежали в снегу, уже не помышляя о сопротивлении, не столько уничтоженные побоями, сколько испуганные и потрясенные тем, что на них осмелились поднять руку! А Юрка, плача и ругаясь, подбирал из снега разбросанные и раздавленные в драке пироги с начинкой из красного брусничного варенья.

С того дня уже никто не подчинялся домогательствам Банщикова, Шебалина и их дружков, а если те затевали драку, наваливались на них всем скопом и спуску не давали.

2

Как недоставало Феде в его детские годы близкого, родного человека! Перед ним вырастали все новые и новые вопросы, на которые надо было давать ответы, а спросить, посоветоваться было не с кем: мать после второго замужества стала далекой, отчужденной.

И вот такого человека он встретил в интернате.

В класс вошел высокий, аскетически худой, болезненного вида учитель черчения и рисования… без правой руки! Пустой правый рукав был заправлен под широкий ремень, перехватывающий военную гимнастерку.

Как же он может рисовать без правой руки?

Левой?

Но на левой руке было лишь три изуродованных, обрубленных пальца!

Учитель остановился перед столом и молча оглядел класс темными, ушедшими в глубокие впадины глазами. Взгляд их был насмешливым и жестким: видно, он знал, что сейчас думают о нем дети, и это было ему неприятно.

— Я буду преподавать вам черчение и рисование. Зовут меня Иван Гаврилович Хоробрых, — твердым, четким голосом произнес он. — А теперь я расскажу, чем мы будем заниматься.

Изобразительные искусства — к ним относятся живопись, скульптура и зодчество — воплощают в образах зримый мир предметов. Но художник не рабски копирует то, что видит, а создает произведение искусства, в котором открывает еще непонятную людям суть вещей, истину и красоту. Ибо искусство, как говорил Маяковский о театре, это не отображающее зеркало, а увеличивающее стекло.

То, что говорил учитель, вряд ли могли понять слушавшие его дети из глухих сибирских селений, но, видно, он считал это очень важным и нужным и не хотел делать для них никаких скидок. На его сухом, обтянутом смуглой кожей лице у рта прорезались две глубокие складки, придавшие лицу вдохновенное и вместе суровое выражение неистового проповедника.

— Вы, конечно, не слыхали о величайшем немецком художнике Альбрехте Дюрере. Он жил четыреста пятьдесят лет назад и считался самым гениальным художником своего времени.

Учитель передал сидящим за первой партой ученикам несколько больших листов с репродукциями произведений Дюрера, которые тут же пошли по рукам.

— Славе его завидовали многие. Один художник — имя его в истории не сохранилось, потому что в искусстве остаются лишь имена мастеров, а имена подмастерьев предаются забвению, — вызвал Дюрера на соревнование: пусть каждый из них напишет картину, а жюри из самых знаменитых художников решит, чья лучше. Срок установили два года.

Соперник Дюрера, не разгибая спины, корпел все два года, написал огромную картину на мифологический сюжет с множеством человеческих фигур.

В назначенный день художники явились на суд. Соперник Дюрера свою огромную картину в массивной золоченой раме привез в карете. Когда картину увидели члены жюри, они сказали, что более прекрасное произведение создать невозможно. Они страшно удивились, когда Дюрер явился всего лишь с большим листом чистого картона под мышкой.

«Где же ваша картина, мейстер Дюрер?»

Дюрер прикрепил картон к стене и одним взмахом руки начертил на листе карандашом круг, а затем в его центре поставил точку.

«Вот моя картина!»

В этот момент учитель рисования и черчения обернулся к школьной доске и левой рукой мелом молниеносно вычертил огромную, во всю доску, окружность и точкой обозначил ее центр. Ученики смотрели на доску пораженные: самый придирчивый взгляд не мог обнаружить в ней никакой неправильности.

И это было сделано левой контуженной рукой!

Учитель повернулся к классу и продолжал:

— Члены жюри стали проверять чертеж — это была абсолютно правильная окружность! Призвали математиков и геометров. После долгих и тщательных измерений с помощью самых точных инструментов те доложили, что это математически точная окружность, но усомнились, что она сделана рукой человека, без циркуля или других чертежных принадлежностей. Дюрер был признан победителем.

Так художник своим гением из хаоса творит порядок и гармонию.

Конечно, из всех вас вряд ли кто-нибудь станет таким великим художником, как Дюрер. Но если я научу вас понимать искусство, привью любовь к прекрасному, я буду считать, что работал не напрасно.

После звонка ученики бросились к доске, циркулем проверили чертеж и снова удивились, насколько точно он был выполнен. Некоторые самонадеянно заявили, что сделать это очень просто, и стали пытаться повторить учителя, но их фигуры на доске лишь вызывали общий смех: они получались то эллипсообразные, то яйцевидные, а у некоторых были просто похожи на огурец или репу. Все убедились, что плавная, красивая окружность художника недостижима, и стали расходиться, задумавшись о необыкновенном, сверхчеловеческом мастерстве учителя. Они и не подозревали, сколько времени и упорного труда это стоило ему!

Федор до сих пор не знает, о действительном историческом факте рассказал тогда учитель или же то была одна из фантастических легенд, которыми обрастает жизнь великих людей, но с первого дня почувствовал глубочайшее уважение к однорукому художнику.

Федя всегда увлекался рисованием, и жители Улянтаха хвалили его рисунки, но ведь среди них не было художников, а сам он не мог решить, хорошо или плохо рисует. Теперь он встретил человека, который может оценить его работу. И Федя горячо и ревностно отдался рисованию. Оказалось, что прежде, чем создавать картины, надо было научиться изображать геометрические фигуры, орнаменты и такие простые предметы, как табурет, кувшин, ветку дерева.

Уже первые его работы учитель похвалил перед всем классом. Это окрылило мальчика, он почувствовал уверенность в себе, рисовал с еще большим старанием и увлечением. Рисование стало его любимым предметом.

А учитель все внимательнее присматривался к его работам, ободрял, помогал советами, давал все более сложные задания. За один год Федя стал первым по рисованию и черчению в интернате. Ему поручили оформлять школьную стенную газету, он писал праздничные лозунги, расписанное им школьное знамя ученики несли на первомайском митинге.

Иногда после уроков учитель оставлял Федю в опустевшем классе, показывал альбомы репродукций, рассказывал о жизни художников. И мальчику казалось, что к столу, освещенному керосиновой лампой, сходились гениальные творцы, герои их полотен; это был целый мир прекрасных, добрых людей, смелых рыцарей, славивших любовь, боровшихся с жестокостью, враждой, призывавших людей к единению, к совершенствованию… Он узнал, что жизнь многих художников была трудной, трагической, им приходилось бороться с непониманием, их преследовали князья, императоры и папы. От учителя Федя впервые услышал то, о чем смутно догадывался, но чему не находил подтверждения в жизни и что мучило его, заставляло сомневаться то в себе, то в других: почему, почему же находятся люди, которые живут нечестно, добиваясь лишь выгоды для себя, не останавливаясь даже перед тем, если для этого им надо растоптать других людей, как это сделали бандиты, убившие отца…

Федя считал подлостью отнять у Заикина материнскую посылку, а ведь Банщиков и Шебалин сделали это совершенно спокойно, очевидно убежденные в своей правоте.

Соседи в Улянтахе осуждали его за то, что он рассказал о воровстве отчима, а Федя не мог допустить, чтобы засудили невиновную продавщицу, не мог!

Иной раз он думал, что это порок, происходящий от недостатка энергии, напористости, деловитости, стыдился своей застенчивости, мягкотелости, доброты.

Страшно волнуясь, Федя сбивчиво сказал об этом учителю. Тот выслушал, пристально и удивленно глядя на него, и глухим, смятенным голосом произнес:

— Успокойся, мой дорогой мальчик. Ты прав, совершенно прав. Ты поступаешь честно, справедливо, как и должно быть. — Видно, чтобы справиться со своим волнением, учитель закурил и стал ходить по классу. — Не надо стыдиться быть добрым и честным! Человек добр и прекрасен! А жестокость, алчность, эгоизм — это уродства души, порожденные тысячелетиями эксплуататорского строя, где все люди — враги, где сильные, хищники пожирают слабых.

Но этому приходит конец! Мы в России первыми уничтожили этот бесчеловечный порядок. Чтобы люди не враждовали, а вместе создавали лучшую, справедливую жизнь… Истинное счастье человека в том, чтобы свой труд, свое вдохновение отдавать людям, как делают великие художники…

Хоробрых умолк, его худое, некрасивое лицо осветила какая-то неуверенная, напряженная улыбка, наверное, ему было неловко, что он разоткровенничался с мальчишкой.

— Заболтались мы с тобой… Уже поздно, — тихо проговорил учитель, остановившись перед Федей. Его левая рука была вытянута вдоль тела и прижата к бедру. Он никогда не давал руку ни при встрече, ни прощаясь. Видно, стыдился напоминать людям о своей единственной изуродованной руке.

В тот теперь уже далекий зимний вечер Федя впервые в жизни как равный говорил со взрослым о самых сокровенных своих мыслях. И когда человек, которым он восхищался и которого любил, понял и поддержал его, это так обрадовало мальчика, так много значило для него, что он навсегда уверовал в свои убеждения, в себя, в свои силы. Наверное, каждый человек однажды в своей жизни переживает такой душевный переворот. Одинокий и сомневающийся в себе мальчишка стал выпрямляться. Отметая гнетущее прошлое, неуверенность и робость, он все яснее осознавал, что он такое и зачем существует, с каждым годом все полнее раскрывались его способности.

3

Вспомнил Федор, как впервые пришел к художнику домой, чтобы взять его рисунки для выставки, которую ученики интерната устраивали к Дню Победы.

В избе для учителей художник с женой занимал одну комнату. Занавеска разделяла комнату на две части: в первой была кухня с плитой, тут же стоял заваленный книгами и тетрадями стол, за ситцевой занавеской находилась спальня.

Иван Гаврилович был один, обрадовался гостю.

— Давай-ка мы с тобой сначала пообедаем!

Федор сказал, что уже обедал в интернатской столовой, но учитель только улыбнулся и начал собирать на стол.

— Тебе второй обед не помешает! Жена сегодня ухи наварила, пельменей наделала… Садись, садись без разговоров!

После обеда учитель подошел к книжному шкафу, достал большую папку.

— Здесь мои фронтовые рисунки. Я ведь до войны два курса Московского художественного института окончил. На скульптурном факультете учился.

И тут — война!

Попал в противотанковую артиллерию наводчиком. Говорили, что глазомер у меня хороший, пушку точно на цель наводил. Наше орудие одних только танков пятнадцать уничтожило! — Учитель раскрыл красную коробочку: — Вот мои награды…

Федя с уважением рассматривал потемневшие от времени ордена и медали, а учитель объяснял:

— Это орден Красного Знамени — за рейхстаг. Это Отечественной войны — за Варшаву. Красная Звезда за Смоленск. Медаль «За отвагу» — первая моя награда за взятие безвестной деревушки Красная Вишерка под Новгородом. А это расчет нашей пушки, — показал художник пожелтевший рисунок, изображавший трех артиллеристов, сидящих на лафете орудия. — Прекрасные люди, храбрейшие солдаты!

— Да они тут как живые! — восхищенно заметил Федя.

Хоробрых хмуро уставился на рисунок и долго молча рассматривал, будто спрашивал о чем-то своих фронтовых товарищей.

— Как живые, говоришь? Нет, брат, никого в живых не осталось… Все полегли…

На кусках серой оберточной бумаги, а то и на листах из школьных тетрадок мелькали лица солдат, офицеров, санитарок, освобожденных мирных жителей, одетых в жалкое тряпье пленных гитлеровцев… Артиллеристы ведут огонь… Дивизион в походе… Памятник Шопену в Варшаве — лучшего учитель не видел… А это Германия — город Каммин на Балтийском море…

Наброски были сделаны талантливо, смело — Федя уже мог оценить их.

— Моя последняя цель — рейхстаг. Тридцатого апреля бойцы нашей дивизии пошли на штурм рейхстага. Гитлеровцы обрушили на нас яростный огонь. К тому же путь нам преграждал широкий ров, наполненный водой. Это был тоннель метрополитена, который строили открытым способом. Продвигаться приходилось короткими перебежками, укрываясь в воронках, которыми была густо изрыта вся Королевская площадь. Немцы пошли в контратаку. Тут на площадь выдвинулся наш дивизион и прямой наводкой ударил по фашистам. Вражеский фаустпатрон разорвался у моего орудия, заряжающего — наповал, а меня… вот… — художник притронулся левой рукой к пустому рукаву и поднял на мальчика глаза, полные тоски и боли. — Понимаешь, случилось это тридцатого апреля, когда война уже фактически кончилась…

Пришел в сознание после операции. Правой руки нет, левая в бинтах. «Что вы сделали? Ведь я же скульптор, художник, понимаете ли вы, что я не могу жить без рук, не могу! Убейте меня, убейте!» Кричу, зубами срываю бинты, а меня держат, утешают: «Вы истекали кровью, надо было спасать вашу жизнь!» — «А зачем она мне, моя жизнь, без рук? Зачем?»

Не знаю, как я остался жить, как не сошел с ума… Ведь я не то что лепить или рисовать не могу — я только через несколько недель научился держать карандаш вот этими огрызками, — он взмахнул левой рукой, — чтобы огромными каракулями написать письмо.

В госпиталь приехала моя невеста Оля. Я сказал, что не хочу связывать ее, чтобы она забыла меня. Рыдала, уверяла, что любит по-прежнему. Но все-таки в ее чувстве ко мне была и жалость. Она честная, добрая и пожалела меня. А это непереносимо знать. Но тогда я был в крайней степени отчаяния и ухватился за нее, как за спасительную соломинку. Тут я виноват перед нею… Одному легче переносить горе… И поехали мы подальше от искусства, от академий, музеев, выставок, моих преуспевающих друзей, чтобы не бередить душу невозможным для меня… И стал я на своей родине — я сам ведь из здешнего села Подъеланка, — как зверь в берлоге, зализывать свои раны… Думал, что хоть левой рукой смогу рисовать, — ничего не получилось. В голове роями теснятся лица, образы, композиции, не дают спать — а на бумаге выходит какая-то убогая, детская мазня. Не слушается меня рука. Врачи сказали, что перебиты какие-то нервы… Это самое страшное: не быть в состоянии, не мочь высказать то, что воображаешь, чувствуешь…

Федор вспомнил, как потрясен был исповедью художника.

Фашисты не просто руки у него отняли — они отняли возможность творить, выражать себя, то есть делать то, для чего он был рожден и в чем был смысл его существования, и обрекли скульптуры и картины, ежечасно, ежеминутно рождаемые его творческим воображением, навсегда корчиться в безысходных мучениях в тесной коробке его мозга. Жалость к художнику и ненависть к гитлеровцам смешались в нем в чувство такой взрывчатой силы, что он не выдержал, прижался лицом к его изуродованной руке:

— Проклятые фашисты!

Художник в замешательстве отнял руку и стал гладить волосы мальчика.

— Ну будет, будет… Извини, что я расчувствовался… Тяжко мне, Федя, очень тяжко…

И еще один вечер… Ученики пришли к Ольге Владимировне готовить роли в «Ревизоре». Жена художника преподавала в интернате пение и музыку и руководила школьной самодеятельностью. Это была худенькая белокурая женщина с тихими, поникшими глазами. Дети уселись вокруг стола напротив учительницы, раскрыли тетрадки и стали читать роли. Федя играл в пьесе городничего. Репетиция шла весело, под взрывы смеха. Можно десять раз читать бессмертную комедию, а все равно не удержишься от смеха, когда вновь читаешь ее.

Федя показал Ивану Гавриловичу эскизы костюмов для спектакля. Тот перебрал рисунки, одни одобрил, другие покритиковал.

— Какая же это дочь городничего? Прическа не та, и платье не такое — тогда богатые женщины носили кринолины… — Он взял карандаш и стал исправлять рисунок, но рука его дрожала, плохо подчинялась ему, у художника получалось не то, что он хотел изобразить, и он нервничал. — Это же очень просто! Рукава буфами, талия затянута, а юбка колоколом…

Федя переделывал эскиз, но, видно, не так, как объяснял учитель, и тот в нетерпении вдруг раздраженно закричал:

— Неужели это тебе непонятно?

Он с силой черкнул по рисунку, сломал грифель, разодрал карандашом бумагу и швырнул его на пол.

— Прости… Не слушается меня рука…

Художник растерянно сжался, устыдившись своего крика, и замер, сгорбив спину, и покаянными глазами исподлобья оглядывая испуганных его окриком детей, и тут все увидели, как на темных, нервно подрагивающих щеках Ивана Гавриловича сверкнули слезы, и замерли, потрясенные горем учителя.

Хоробрых резко поднялся, накинул пальто, схватил шапку.

— Ваня, куда ты? — кинулась к нему Ольга Владимировна. Тот не ответил и выбежал на улицу.

Кусая губы, Ольга Владимировна сказала:

— Извините, дети. Репетицию придется отложить. До свиданья.

Ученики торопливо собрали тетрадки и гурьбой пошли из комнаты. Федя задержался и спросил Ольгу Владимировну, не пойти ли ему за Иваном Гавриловичем — ведь ночь, мороз сильный.

— Ты ему не можешь помочь, Федя. Он должен побыть один, чтобы успокоиться.

Учительница охватила лицо ладонями и, бросившись на стул, заплакала. Он стоял тогда у порога, не зная, что делать — уходить или оставаться.

Учительница сквозь слезы говорила:

— Он страдает от своего несчастья. Я боюсь за него. В минуту отчаяния он руки может на себя наложить. Лишь я удерживаю его на самом краю пропасти. Я измучилась с ним, ведь это продолжается уже много лет. Но сил у меня больше нет. Я не могу больше это выносить, не могу! — в отчаянии закричала женщина и уронила голову на стол.

Прошло много времени, прежде чем она успокоилась, вытерла глаза и сконфуженно проговорила:

— Садись, Федя. Побудь со мной. Я больше не буду плакать.

Она беспомощно вытянула на столе тонкие, слабые руки, комкая носовой платок.

Женщина и мальчик долго говорили о любимом ими человеке. Но чем они могли помочь ему?

Глава шестая

1

— Слышите? Урчит что-то, — первым уловил далекий рокочущий звук Юрка Заикин.

— В брюхе у тебя урчит, от горохового супа, — поддразнил его сосед по парте.

Класс прислушался.

— Точно. Моторка.

— Непохоже! Это трактор!

— Сказанул: трактор в небе, да?

Необыкновенный звук приближался, нарастал с каждой секундой, жалобно задребезжали оконные стекла, и вот что-то огромное, железное с оглушающим треском и грохотом промчалось над самым интернатом.

— Самолет! — завопил Юрка и бросился из класса. За ним высыпал на улицу весь интернат.

В небе над селом неподвижно, будто подвешенный на веревке, парил не виданный в здешних краях огромный зеленый вагон с длинным хвостом, похожий на головастика.

— Вертолет! Вертолет! — закричали дети. — Он сесть хочет! Ищет место для посадки!

«За спортплощадкой ровное поле!» — вспомнил Федор и побежал на поскотину. На бегу сорвал с себя рубашку и стал ею размахивать:

— Сюда, сюда!

Вертолет, как бадья на веревке в колодец, стал вертикально спускаться.

— Садится, садится! — испуганно закричали дети и побежали в стороны. Только Федор, несмотря на ураганный ветер, которым обдавал его вертолет, стоял и махал рубашкой.

Машина коснулась колесами земли, лопасти остановились и повисли, открылся люк, из него спустили лестницу и по ней… сбежала мохнатая пятнистая лайка! Ребята неистовствовали от радости, кинулись ловить собаку.

Улыбаясь и приветственно помахивая рукой, спустился коренастый пилот в кожаной куртке и форменной фуражке с кокардой, за ним — высокий бородатый человек в очках, помогая сойти женщине, за ними еще пять человек, последним вышел второй пилот, тоже в кожанке.

Высокий, опирающийся на толстую палку старик махнул Федору, тот в один миг подбежал к нему.

— Как это село называется?

— Усть-Ковда, — ответил Федор.

— Значит, сели правильно, — удовлетворенно сказал старик пилоту.

— У нас иначе не бывает, Иван Сергеевич, — заулыбался первый пилот всем своим широким спокойным лицом.

Старик снова обернулся к Федору:

— Скажи-ка, малец, есть тут у вас какое-нибудь начальство?

— Райисполком у нас есть…

— Вот туда и веди нас.

Так Федор познакомился с начальником партии изыскателей, прилетевших выбирать на Студеной место будущей гидроэлектростанции, профессором Радыновым. Федор не отходил от изыскателей: помогал выгружать из вертолета разные ящики, треноги, тюки и перевозить все это на райисполкомовской телеге в пустовавшую избу, где остановились изыскатели. Он не сводил с них глаз и ловил каждое их слово: это были первые люди с Большой земли, из самой Москвы, которых он видел!

Вечером, когда работу закончили и Федор должен был уйти, он набрался решимости и сказал Радынову:

— Иван Сергеевич, я хочу работать с вами… Буду делать любую работу… Я сильный… И платить мне не надо… Только разрешите!

Старик вперил в него пронизывающий взгляд серых глаз, сильно увеличенных очками.

— Садись, — он стукнул палкой о пол. — А теперь объясни, почему ты хочешь работать с нами.

Федор смутился: разве выскажешь все, что пробудилось в нем, когда спустились с неба изыскатели — люди образованные, инженеры, много знающие, много повидавшие, которых так недоставало в здешней глухомани? Порасспросить бы их, что они собираются строить в их краях, узнать о жизни на «материке» и вообще, как правильно должен жить человек.

Радынов серьезно выслушал сбивчивую речь мальчика, а затем улыбнулся:

— Это хорошо, что ты задумываешься над такими вопросами. Только решить их непросто. Я вот уже старик, доктор наук, профессор, а все бьюсь над ними. Но ведь тебе еще учиться надо!

Федор сказал, что он сдает экзамены за восьмой класс, дальше учиться негде, в районе восьмилетка.

Радынов повернулся к своему заместителю, молчаливому лысому человеку:

— Вот уже первый гидростроитель объявился. Нам ведь нужен местный проводник, знающий дороги, карьеры и прочее?

— По штату в партии не положен проводник, — сухо ответил лысый.

В разговор вмешался молодой бородатый парень:

— У нас есть должность коллектора. Паренек справится с ней.

— Да, конечно, Федор справится, — подтвердил Иван Сергеевич. — Будешь вести учет образцов горных пород, я потом тебе объясню. Решено. Приходи завтра к восьми, покажешь дорогу к Черторою.

2

В отряде изыскателей Федор делал все: был коллектором, проводником, носил топографические рейки и инструменты геодезистов, бурил разведочные скважины, рубил дрова, таскал воду из реки и даже ловил рыбу на всю партию. Он первым брался за любую работу, помогал каждому, хотел быть полезным всем. Ведь дело-то какое важное, громадное, небывалое готовили эти люди!

За лето изыскатели исходили и изъездили сотни километров по берегам Студеной, вылетали на вертолете в отдаленные места, делали аэрофотосъемку, обследовали месторождения камня, песка, гравия, определяли запасы строевого леса. Федор не мог разобраться во всех деталях их работы, но понял, что главная задача: выбрать створ — место плотины будущей гидростанции.

Расположение створа должно было удовлетворять множеству самых разных и противоречащих одно другому требований. Он расстраивался и впадал в уныние, когда обнаруживались причины для размещения станции далеко от Усть-Ковды, и радовался, если находились доводы за ее строительство на Черторойских порогах, что находились в десяти километрах ниже Усть-Ковды.

От изыскателей Федя узнал, что Иван Сергеевич долго работал в Сибири, еще в тридцатых годах обследовал Студеную и тогда же отметил Черторойский порог как очень удачное место для плотины. Сейчас он занимал какой-то важный пост в Москве, преподавал в институте и давно не проводил изыскания, но, когда узнал о начале работ на Студеной, решил участвовать в них и приехал с женой, тоже сибирячкой.

На всю жизнь запомнил Федя тот день, когда изыскатели окончательно выбрали место гидростанции — именно на Черторойском пороге! И по предложению Радынова дали ей название — Сибирская ГЭС!

Был последний день сентября. Затвердевшая от мороза земля белела под первым зазимком. Холодный ветер катил с полуночи, с Ледовитого океана пасмурные, низко нависшие тучи, бороздил темную, сумрачную реку пенистыми бурунами.

Но на душе у Феди было светло, радостно. Кутаясь от пронизывающего ветра, изыскатели стояли на обрывистом крутояре Студеной, а Иван Сергеевич намечал места сооружений гидростанции.

— Вот тут реку перегородит плотина, вода поднимется на сто метров и на двести километров разольется водохранилище, затопит берега. Здесь будет здание ГЭС, там — водосбросной канал. А вон на том угоре — распредустройство. На склоне, обращенном к солнцу, где сейчас угрюмая вековечная тайга, — город гидростроителей Сибирск. Дальше, в невидимой за синими увалами долине Ковды, поднимутся корпуса лесопромышленного комплекса, за ним — алюминиевый комбинат…

— А вы мечтатель, Иван Сергеевич! — насмешливо процедил тогда его заместитель, желчный, неприятный человек, постоянно споривший с Иваном Сергеевичем. — Вы так красочно рисуете панораму строительства, будто место плотины уже утверждено Москвой. А ведь может случиться, что примут мой вариант, плотину построят ниже, и тогда все эти места вместе с вашими объектами окажутся под водой!

Иван Сергеевич не удостоил его ответом, он продолжал пытливо глядеть на Студеную, на тайгу за рекою и дальние, смутно проступающие в хмуром небе горные хребты, будто и в самом деле видел все, о чем говорил.

Не оборачиваясь, сердито сказал:

— Да, я все это вижу. И верю, что это будет создано руками людей. У вас нет воображения, фантазии, Косолапов. Человек тем и отличается от животного, что умеет мечтать. Помните, как восхищался Ленин словами Писарева о том, что только мечта, умение забегать вперед и видеть воображением своим в цельной и законченной картине то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками и заставляет человека доводить до конца обширные и утомительные работы?

В воздухе замелькали хлопья снега. Тяжело опираясь на толстую палку, Иван Сергеевич, наклонившись навстречу ветру, широко зашагал к палатке, за ним двинулись изыскатели.

— А знаете, что самое главное в деле, которое мы начинаем? — спросил он по пути товарищей и сам же ответил: — Вся жизнь переменится на этих берегах. Возникнут современные заводы и предприятия. Электричество освободит людей от тяжелого ручного труда. Они будут жить в светлых городских домах, пользоваться всеми благами цивилизации… Какой умной, ясной станет здесь жизнь!

«Да ведь Иван Сергеевич о моей мечте говорит!» — торжествовал Федя. Ветер насквозь продувал телогрейку, но он не чувствовал холода, был охвачен жаром нетерпения, ожидания перемен. Он зримо представлял и плотину, и тайгу, и небо, полыхающее электрическим заревом, и новое море, и ему не было жаль, что оно затопит Рыкачево, и Подъеланку, и его Улянтах, — пусть река навсегда уничтожит ненавистную старую жизнь!

Изыскатели свертывали лагерь, жена Радынова готовила на костре последний ужин. Иван Сергеевич сидел у огня и подкладывал дрова. Федя с тоской думал, что вот все погрузятся в моторный баркас и уедут и он, наверное, никогда не увидит Ивана Сергеевича, и торопливо перебирал в памяти, о чем еще не спросил его.

— Когда же начнется стройка? — задал он беспокоивший его вопрос.

Иван Сергеевич ответил, что, видно, потребуется несколько лет, чтобы подготовить проект электростанции.

— Несколько лет? — сердце у Феди опустилось: он-то полагал, что работа начнется будущей весной.

Иван Сергеевич успокоил его: гидроэлектростанции строятся долго, так что и ему достанется поработать на стройке. А пока надо учиться, чтобы принести стройке больше пользы. Достал из ящика толстую книгу, написал что-то на ее первой странице и вручил Феде. На синем переплете золотыми буквами оттиснуты фамилия и инициалы Ивана Сергеевича, а под ними название: «Гидротехнические сооружения». Значит, эту книгу написал Иван Сергеевич! Он впервые видел человека, который пишет книги! Федя прочитал надпись: «Федору Михайловичу Устьянцеву, будущему строителю Сибирской ГЭС, от автора».

Федя не расставался с этой книгой, перечитывал ее снова и снова. Хотя в ней было много формул, графиков и расчетов, недоступных его пониманию, основное содержание книги он понял и усвоил, целые страницы мог пересказывать по памяти.

Неопределенные, расплывчатые и туманные мечты о будущем — он то хотел водить белоснежные теплоходы по Студеной, то быть инженером лесного хозяйства, то художником, то геологом — приобрели определенность и отчетливость, он убедился и стал всем доказывать, что нет нужнее и интереснее дела, чем строить огромные электрические станции на могучих сибирских реках!

Фантастическая картина, которую вдохновенно рисовал Иван Сергеевич в тот хмурый день предзимья на пустынном берегу Студеной, навсегда запала в душу Феди, и он решил отдать все свои силы тому, чтобы мечта ученого превратилась в действительность.

Глава седьмая

1

Яркий июньский день. На крыльце стоит девушка. Солнце освещает девушку, и контуры ее фигуры в коротком белом платье очерчены пламенной каймой. Пронизанные жаркими лучами соломенные волосы пылают на голове, и вся она кажется сотканной из солнечного света.

Федор приближается к дому учителей по взгорку, поросшему молодой, ярко-зеленой травой, щурясь от солнца, бьющего ему в глаза. Перед домом на траве суетились голуби с карминно-розовыми лапками; когда он подошел к ним, они с шумом взлетели из-под ног и уселись на крыше.

— Федор, как ты кстати! — взмахом левой руки встречает его Хоробрых, разговаривающий с девушкой на крыльце. — Это именно тот человек, который вам нужен, — обращается к девушке художник. — Великолепно знает округу, прекрасно чертит и рисует!

Девушка первой протягивает ему маленькую руку и, улыбаясь, говорит:

— Светлана Юренева!

Голос ее высокий и звонкий, будто в горле дрожат маленькие стеклянные колокольчики.

Светлана! Как подходит ей это имя! Ее улыбающееся лицо излучает сияние, белое платье тоже светится.

Федор пробормотал свое имя и перевел растерянный взгляд на художника. У того сегодня праздничный вид: он в новой светлой рубашке с подвернутым рукавом, с непокрытой головой, довольный, оживленный. Он объясняет, что Светлана Сергеевна — сотрудница Красноярского краеведческого музея. Приехала сделать обмеры и чертежи старинных построек в районе. Ей требуется помощник. Учитель уверен, что Федор справится с этой работой.

Теперь Устьянцев понял, почему Хоробрых сегодня радуется. Еще в интернате он помогал художнику делать рисунки острога в Усть-Ковде, которые тот послал в область, требуя предотвратить гибель и уничтожение памятника русского деревянного зодчества.

Предложение художника было неожиданным. Федор уже два года работает на лесопункте в Улянтахе, у него начался отпуск, он приехал повидать учителя и купить в раймаге детский велосипед для пятилетней сестренки Танюшки.

Он еще раздумывал, что ответить, когда почувствовал на себе взгляд Светланы Сергеевны и встретил ее глаза; они были того серовато-синего цвета, который у художников называется берлинской лазурью, и смотрели лениво-томно, бездумно и отрешенно, будто не замечая его, но в то же время в них было что-то тревожащее, загадочное, он ощутил, как его губы охватил сухой жар волнения от того, что она смотрит на него, и понял, что перед ним не девушка-школьница, как ему показалось издали, а молодая женщина, ей было немногим больше двадцати, и подумал, что был бы счастлив работать вместе с нею, и сказал, что у него как раз начался отпуск и он мог бы помочь ей, если справится.

— Об этом и задумываться нечего: прекрасно справишься! — горячо проговорил Хоробрых и протянул перед собой руку: — Я бы и сам взялся… да видишь… Главное, работа для тебя очень интересная, творческая! И очень важная: мы наконец добились, что наши сокровища перестанут ломать, растаскивать на дрова, переделывать и возьмут под государственную охрану!

— За месяц, я думаю, мы успеем все сделать, — сказала Светлана Сергеевна. — Вы будете получать сто десять рублей.

Ого! Он даже будет получать зарплату! На это Федор и не рассчитывал.

Светлане Сергеевне отвели одну из пустовавших в летние каникулы комнат в интернате. В интернате поселился и Федор. Для работы Иван Гаврилович предоставил в их распоряжение кабинет черчения и рисования.

Начали они с Усть-Ковды.

Лет триста назад первым пришедший в эти края казачий отряд срубил у слияния Студеной и Ковды острог для охраны ее устья. От него уцелела одна угловая сторожевая башня, одиноко черневшая среди высокой травы и молодых березок.

Федор и Светлана Сергеевна по шатким лестницам поднимались с одного яруса на другой, заглядывали в бойницы, прорезанные в толстых растрескавшихся бревнах. С верхней караульной площадки, прикрытой дырявой тесовой крышей, открылись беспредельные, притягивающие и завораживающие взгляд просторы. Широкой, сверкающей под солнцем лентой уходила на север Студеная, как гигантские застывшие волны, во все стороны простирались укрытые темно-зеленым ковром тайги увалы и сопки, а за ними на горизонте в знойном, мутном мареве синели величественные отроги горного хребта.

— Какое раздолье здесь! Дышится легко, свободно, — радовалась Светлана Сергеевна.

— Тот, кто построил здесь башню, глубоко чувствовал красоту этого места, — сказал Федор.

В Улянтахе Федору не с кем было поделиться радостью, которую вызывала в нем красота природы, и теперь он с восторгом показывал Светлане Сергеевне окрестности:

— Взгляните, пожалуйста, в эту сторону: здесь так живописен речной обрыв!

— Да, это готовая композиция: бери краски и пиши картину!

Они сфотографировали башню со всех сторон, при разном освещении, затем рулеткой начали обмерять ее, нанося размеры на эскиз, тут же набросанный Федором. Он влюбленно следил за легкими, свободными взмахами маленьких ловких рук женщины, за тем, как она уверенно переставляла по лестнице крепкие ноги. Видно было, что для ее сильного, молодого тела каждое движение было наслаждением, радостью. Он старался избавить ее от всякой работы, упреждал каждое ее намерение.

— Вы просто посидите в тенечке, отдохните, я один управлюсь!

Она не отличилась особым усердием и рвением к работе и часто, раскинувшись на забрызганной белыми ромашками траве и покусывая какой-нибудь сладкий стебелек, сквозь дремотно опущенные веки смотрела, как он лазил по башне.

Чтобы хоть как-то выразить свое восхищение ею, он собрал букет алых саранок и преподнес ей, стараясь говорить безразличным тоном:

— Вот посмотрите, какие цветы у нас растут. Вам они незнакомы? А корни их можно есть…

А через несколько дней, не обращая внимания на ее отчаянные крики, он забрался на крутую крышу башни и выпрямился во весь рост на шатких, прогибающихся досках, хотя этого совсем не надо было делать, чтобы измерить ее: просто он должен был совершить что-то необыкновенное, рискованное и отчаянное, чтобы дать выход напору кипевших в нем чувств.

— Сумасшедший мальчишка! Там страшная высота! Сорвешься и костей не соберешь! Я здесь старшая, и изволь меня слушаться! — испуганная и возбужденная, отчитывала его Светлана Сергеевна, когда он спустился на землю, а он стоял перед ней и улыбался, взволнованный и счастливый, что она заметила, какой опасности он себя подвергал, и беспокоилась о нем.

Вечером они возвращались в село и после ужина в кабинете черчения начисто перерисовывали эскизы, сделанные днем. У нее была легкая рука, рисовала она стремительно, изящно, красиво.

За работой они без умолку говорили. Оказалось, что Светлана Сергеевна окончила в Омске пединститут по специальности рисование и черчение. Она рассказывала о городах, в которых бывала, о троллейбусах и неоновых рекламах, телевизорах и о других чудесах, а Федор краснел, чувствуя себя перед нею неотесанным таежником. Зато в разговоре об искусстве, о художниках он был равным с нею. Она поражалась, как он смог в такой глуши приобрести верный и тонкий вкус, хвалила его эскизы и рисунки.

Удивилась она и тому, что ему всего семнадцать лет и он еще не служил в армии.

— На вид тебе все двадцать. Ты выглядишь мужчиной. А я замужем. У меня трехлетний сын.

Сердце его изнывало и замирало от любви к Светлане, когда он смотрел на ее освещенное мягким светом керосиновой лампы лицо, склоненное над бумагой, на ее тонкие, как золотистый дым, волосы. Но как признаться ей в этом, какими словами это сказать? Все приходившее в голову было наивным, выспренним, смешным. От своей юношеской застенчивости он считал себя некрасивым: большой нос картошкой, толстые губы. Разве может такой понравиться красивой женщине? Главное, он ведь мальчик в сравнении с ней. Он боялся, что в ответ она удивленно раскроет свои глаза цвета берлинской лазури и засмеется звонким, переливчатым смехом: «Федечка, да ты в своем уме? Ты же школьник, ребенок… И между нами ничего общего не может быть!»

Как-то она попросила его передать краски, он коснулся ее руки и почувствовал, как его тело, будто электрический ток, пронзило тоскливое, мучительно-невыносимое желание поцеловать эту женщину, он чуть не задохнулся от волнения и уже не в силах сдержать себя взял ее руку и поцеловал: запястье, на сгибе руки, выше локтя — и тут же выбежал из интерната и всю ночь бродил по речному берегу, со страхом ожидая утра, когда она прогонит его навсегда.

Она встретила его, будто ничего не произошло, он не заметил на ее лице волнения, недовольства, глаза смотрели спокойно, приветливо. Она заговорила о сегодняшних делах, он ответил что-то невпопад, и по неровной каменистой тропе они пошли к башне, она впереди, он в нескольких шагах за нею. На полдороге она споткнулась и, согнув ушибленную ногу и подпрыгивая на другой, потребовала, чтобы он взял ее под руку, поддержал, а то она свалится и расшибется на этих проклятых камнях.

Федя взял ее руку, она крепко прижала локтем его ладонь к своему телу, и так они дошли до башни и вошли внутрь, и тут он обнял ее и стал целовать губы, лицо, глаза, волосы, и она не сопротивлялась, была покорная и безвольная, только дремотно-томно улыбалась, нежной ладонью гладила его лицо и повторяла нараспев:

— Милый мальчик… Мой хороший мальчик…

В этот день они почти не работали, только целовались, а Федя говорил, как мучился все это время, как боялся вчера, что она прогонит его.

— Разве ты можешь что-нибудь скрыть? На твоем лице с первого дня было написано, что я тебе нравлюсь, — тихий смех Светланы рассыпался звоном маленьких стеклянных колокольчиков.

2

Скоро они закончили работу в Усть-Ковде и стали выезжать в окрестные села, где Хоробрых обнаружил ценные постройки. В тот день они возвращались из Подъеланки. Тамошняя школа помещалась в старинном купеческом доме, очень интересном и своеобразном по архитектуре.

Еще с утра Федор почувствовал, что надвигается гроза. Раскаленное солнце мутным пятном катилось в молочно-сером кипящем мареве, в горячем, неподвижном воздухе было трудно дышать. Постепенно набежали белые с темно-синими подбрюшинами облака, они ходили по небу, темнели и сгущались, и скоро клубящиеся грозовые тучи, словно дым огромного таежного пожара, закрыли солнце, но разразилась гроза только к вечеру, когда они выехали из Подъеланки. Черно-фиолетовое небо наискосок прочертила ветвистая пылающая молния, тени сосен на обрыве в страхе бросились в чащу леса, грохнул удар грома, в воду вонзились упругие отвесные струи дождя, под их ударами поверхность реки закипела белой пеной. Берега скрыла водяная завеса, стало быстро темнеть. Федор гнал моторку на полном газу, она прыгала по изрытой бороздами волн реке, Светлана не успевала вычерпывать из лодки воду, и она быстро прибывала. Федор понял, что они не успеют добраться до Усть-Ковды, и сказал, что надо приставать к берегу и пережидать дождь. Сквозь пелену водяных струй он заметил избушку и направил к ней лодку. Привязал моторку к дереву, схватил рюкзак, папку с чертежами, и они в темноте побежали по откосу вверх.

Избушка была прибежищем рыбаков, тут находились весла, удилища, сети, разная рыбачья снасть.

Федор стал целовать мокрое лицо Светланы.

— Пусти! Я промокла до нитки! Лучше разожги печку! Теперь нам надо высушить одежду, — приказала Светлана. — Иди в тот угол и не оглядывайся, пока я не переоденусь.

Она сняла все верхнее, повесила на печку и осталась в одной рубашке. Легла на топчан и сказала:

— Теперь ты снимай все мокрое.

Дрожащими, непослушными руками Федор снял одежду, лег к Светлане на топчан и обнял ее…

…На крышу с шумом обрушивались потоки дождя, грохот громов сотрясал ветхое строение, то и дело разражались невидимые молнии, и тогда окно пылало мигающим светом, будто освещаемое вспышками орудий, но ничего этого Федор не замечал, окружающее исчезло, время остановилось, было только одно огромное, не вмещающееся в груди самозабвенное чувство ослепительной радости, ликования…

Они лежали на узком жестком топчане, он смотрел на ее прекрасное лицо, обрамленное разметанными по голубой куртке соломенно-желтыми волосами, целовал ее горячие, открытые в улыбке губы, глядел в ее теперь такие понятные и родные глаза и говорил:

— Светик, Светочка, Светланочка… Если бы ты знала, как я люблю тебя…

— Ты счастлив?

— Я самый счастливый человек на земле!

— Я тоже.

— Я даже не смел думать, что это произойдет.

— Почему?

— Считал тебя недоступной, боготворил тебя.

— А я оказалась самой обыкновенной женщиной, да?

— Нет, нет, ты необыкновенная, такой нет на всем свете!

— Ты не считаешь меня старухой? Ведь мне двадцать пять лет.

— Что ты! Когда я впервые увидел, я принял тебя за семнадцатилетнюю девушку!

…Оглядываясь в прошлое, Федор видит, что знойные, внезапно перемежающиеся стремительными, шумными ливнями и грозами дни того лета были порой полной, неистовой, языческой радости. В его сердце будто поселился жаворонок, и Федор постоянно, даже во сне слышал в себе его ликующую, солнечную, переливчатую песню. Потом он уже никогда не испытывал такого огромного, захватывающего все его существо чувства.

Они не расставались и ночью: он приходил в ее комнату в интернате. Он только теперь начинал понимать характер Светланы. Это была добрая, открытая, простая и в то же время мудрая, ясная и жизнерадостная женщина. От ее звонкого, детски беспечного голоса, дремотно-покорного взгляда веяло лаской, сердечным теплом. Около нее Федору было легко, спокойно, все его вопросы и заботы представлялись мелкими, не стоящими внимания, и он удивлялся, как мог придавать им значение. Он будто сбросил с плеч сомнения, неуверенность в себе, выпрямился и почувствовал себя сильным, смелым. Он впервые понял, какое это необыкновенное, поистине фантастическое чудо — жить, глядеть в глаза любимой женщине, или просто лежать в лесу на мягком зеленом мху и следить за облаками, несущимися в небе, и слушать шум сосен над головой, или идти по укрытой буйным цветением трав елани и видеть играющую всеми красками землю…

Федор со страхом считал время, оставшееся до отъезда Светланы. Он не мог теперь представить свою жизнь без нее и однажды сказал, что она должна развестись с мужем.

Светлана спокойно улыбнулась:

— Зачем?

— Мы должны пожениться…

— Ты хочешь в семнадцать лет связать себя семьей? Глупый ты, глупый! Ты способный, настойчивый, перед тобой столько дорог впереди. А семья — это цепи, гири, которые будут тебе мешать. Вот когда ты станешь знаменитым художником, вспомни обо мне и напиши открыточку, чтобы я порадовалась за тебя.

— Ты не любишь меня… Смеешься надо мной, как над мальчишкой…

— Нет, ты ничего не понимаешь. — Она стала серьезной, поцеловала его. — Мой чистый, хороший, прекрасный, я очень люблю тебя. Вот если бы тебе было двадцать пять, а мне семнадцать, я бы не отдала тебя ни за что на свете! Но при нашей разнице в возрасте это невозможно, пойми! Очень скоро тебе будет стыдно показываться со мной на людях… И я не хочу быть смешной…

— Этого никогда не будет…

— Да, ты честный, может быть, ты будешь мучиться и не оставишь меня, пожалеешь, но мне не нужна жалость. Я хочу, чтобы ты любил меня — долго-долго.

— Я никогда не разлюблю тебя!

— Ты так говоришь, потому что я твоя первая любовь. Но любовь проходит. Ты молод, встретишь еще не одну женщину, лучше, красивее меня…

— Лучше тебя никого не может быть! Зачем же ты тогда все разрешила? Чтобы я всю жизнь мучился без тебя?

— Потому что ты мне понравился. Ты такой чистый, неиспорченный, далекий от пошлых расчетов, мечтатель, идеалист. Таких редко встречаешь. Разве ты не счастлив? Я тоже. И что же в этом плохого? Я не ханжа. Хотела быть у тебя первой женщиной. — Она запнулась, помолчала, видно раздумывая, стоит ли ей продолжать, затем, опустив глаза, сказала: — И потом, я хотела помочь тебе избавиться от страха перед женщинами. Это очень мешает. Ты можешь вообразить, что полюбил женщину, когда на самом деле тебя влечет только неизвестное… А женщины очень прилипчивые. Женишься на нелюбимой…

Федор тогда конечно же ничего этого не понимал. Он плакал, умолял ее, грозил, что поедет с ней и увезет ее и сына от мужа.

— Куда же ты нас увезешь? В свой Улянтах?

— Я буду работать и получу в Красноярске квартиру! — не отступал Федор. Но все его доводы Светлана легко разбивала практическими соображениями, о которых Федор ничего не знал да и не хотел думать.

— У тебя нет никакой специальности.

— Я буду работать и учиться и непременно кончу институт.

— Ты еще десятилетку не закончил! Нет, милый, нам придется расстаться. Мне тоже нелегко будет возвращаться к нелюбимому мужу, к будням и скуке. Но что делать — не судьба!

3

Уехала Светлана в начале июля на грузовом теплоходе.

Она была оживленная, веселая, говорила, что истосковалась по сыну, и радовалась, что скоро увидит его.

— Ну что ты такой хмурый? — тормошила она окаменевшего Федора. — Милый, ну зачем же все воспринимать так трагически? Надо жить, жить и радоваться! Желаю тебе новой счастливой любви! Пожелай же ты и мне найти свое счастье!

Федор не мог говорить…

Он вернулся в Улянтах, но тоска его была такой невыносимой, что он не мог оставаться дома и с очередным караваном плотов уехал вниз по Студеной, на север. Думал, что дорога, новые места отвлекут его от тяжелых мыслей.

Мимо проплывали незнакомые берега, шиверы и перекаты, села и пристани, ночью сплавщики разводили на плоту костер, чтобы согреться и предупредить идущие навстречу суда, и тогда в обступившей со всех сторон темноте видно было только беспокойно метавшееся пламя костра, отраженное в черной воде, но взгляд Федора ни на чем не задерживался, перед его внутренним взором стояла Светлана, какой он ее увидел впервые, освещенная солнцем, с нимбом пылающих волос вокруг головы, и тоска не проходила. Сдав на Енисее плоты, сплавщики вернулись теплоходом, но Федору не хотелось возвращаться домой, хотелось остаться одному со своей тоской, он нанялся младшим механиком на теплоход, который доставлял грузы и смену зимовщиков на Северную Землю.

Он прошел до устья Енисея, повидал Туруханск, Игарку и Дудинку — города, о которых в детстве ему рассказывал отец, их названия с тех пор звучали в нем волнующей, призывной музыкой, и теперь от встречи с ними Федора охватило щемящее чувство радости и печали: вот так же, как сейчас Федор, много лет назад отец проплывал мимо этих городов, глядел на них удивленными, восхищенными глазами, и Федору казалось, что на домах, причалах и берегах навсегда запечатлелся невидимый, но реально ощутимый отблеск отцовского взгляда. В Диксоне он увидел край земли, Ледовитый океан, о котором мечтал еще в детстве.

Из Диксона пошли Карским морем в сплошном крошеве пакового льда. Это поразительное ощущение, когда во все стороны видишь только необозримые плоские ледяные поля, среди которых кое-где возвышаются нагромождения торосов, — день, и другой, и третий. Справа оставили архипелаг Норденшельда, остров Русский, и в промозглом тумане показалась Северная Земля — мрачные, неприютные голые скалы, над которыми вдали поднимался похожий на шапку белый купол ледника Ленинградский. Был конец августа, а здесь дул леденящий штормовой ветер, валил мокрый снег. Из маленького, будто игрушечного, домика метеостанции, прилепившегося к откосу скалы, выбежали люди, стали подбрасывать шапки, стрелять вверх из ружей, — из стволов выкатывались круглые белые дымки. Выгрузили ящики с продуктами, бочки горючего для движка, детали нового щитового дома, собрали его и отпраздновали новоселье. Федор с волнением ходил по каменистой, кое-где поросшей коричневыми мхами и лишайниками земле, вглядывался в нагромождения забросанных снегом скал, в которые неумолчно било яростное, белокипящее море, в хмурое, придавившее остров небо.

Какое дикое, пустынное место! Он даже представить не мог, что существует на земле такой первозданный хаос. У него было такое чувство, будто после мирового катаклизма все живое на земле уничтожено и только они, горстка людей на острове, укрытом ледяным панцирем, остались во всей вселенной, да еще чайки-поморники, с пронзительными металлическими вскриками ширявшие над прибрежными скалами.

Да, вот он оказался на безлюдном острове в безграничном океане, за которым лежит уже другой континент, Америка, а тоска его по Светлане не проходит, он еще сильнее чувствует свое одиночество, потому что тоска не есть что-то внешнее, зависящее от того, где ты находишься, а она в тебе, растворена в твоей крови, и куда бы ты ни уехал — не избавишься от нее.

Глава восьмая

1

Возвратился Федор домой в конце октября с последним теплоходом. Со дня на день лед должен был сковать реку, и теплоход двигался сквозь плотную шугу, ломая широкие забережины.

Он сошел в Усть-Ковде, чтобы перед долгой зимой повидать учителя рисования.

С юношеским увлечением слушал тот рассказ Федора о его северной одиссее, рассматривал рисунки, сделанные Федором на Северной Земле.

— Мы считаем, что наш край суровый. Да по сравнению с Арктикой у нас рай земной! — смеялся Иван Гаврилович. — Да, самое главное: Светлана Сергеевна прислала письмо! — спохватился он и подал Федору конверт. — Ваши материалы рассмотрены, одобрены, и крайисполком вынес решение взять под государственную охрану нашу острожную башню и еще пять других построек.

Федор не предполагал, что строки, написанные Светланой, так взволнуют его: руки дрожали, буквы прыгали перед глазами…

«Вспоминает ли меня милый Федя Устьянцев? Передайте ему мой самый сердечный привет…»

— Прекрасная женщина, а не повезло ей в жизни: мать-одиночка! — не замечая волнения Федора, продолжал Хоробрых.

Федор почувствовал, что у него подкашиваются ноги, голова пошла кругом. Что он говорит, какая мать-одиночка?

— А разве она не замужем?

— И никогда не была: девушкой ее обманул какой-то женатый проходимец.

Горячая кровь со звоном бросилась ему в лицо. Значит, она сказала неправду, что замужем. Зачем? Наверное, чтобы вырыть этим непроходимую пропасть между им и собой. Но если она свободна… Это же все меняет, все! Он должен немедленно ехать к ней… Но последний теплоход ушел, навигация закончилась… В межсезонье, до ледостава, когда прокладывается зимник — санный путь по реке, никакого сообщения с Красноярском нет… До ближайшего аэропорта триста километров… Погоди, теплоход ушел часа полтора назад, в Подъеланке у него остановка, он будет грузиться часа два, а то и больше, если много груза… На моторке можно догнать его, но лодки по Студеной давно не ходят из-за шуги и больших ледяных закраин… Только если на лыжах… Двадцать километров — это два часа ходу… В интернате много ученических лыж… Деньги на билет у него есть… Но как объяснить Ивану Гавриловичу свой поспешный отъезд? И лыжи придется просить у него… Другого выхода нет… Иван Гаврилович его поймет…

Федор сложил письмо и сказал, что возьмет его с собой, так как ему нужен адрес Светланы Сергеевны.

Учитель слушал его с испуганным лицом, но, узнав все, без всяких расспросов стал поспешно помогать Федору собираться, объяснил, как самой короткой охотничьей тропой пройти на Подъеланку.

2

И вот Федор широким финским шагом бежит по лыжне, проложенной первыми охотниками.

За спиной легкий рюкзак, в нем немного еды и костюм, который заставил его взять художник: ведь не может же Федор показаться Светлане в своей замасленной штормовке!

С тропы то и дело вправо и влево сворачивают в тайгу следы лыж и собачьих лап: это охотники уходили на свои заимки. Изредка доносятся отдаленные ружейные выстрелы. Лыжня становится все менее наезженной. Вот исчез и последний след. Федор ориентируется по мутному пятну солнца, еще виднеющемуся за вершинами сосен, и безостановочно идет по тропе вперед. Только бы застать теплоход!

Он уже больше часа в пути. Наверное, половину расстояния преодолел. Воздух синеет, близятся сумерки, надо торопиться, в темноте заблудишься. Узкая тропка еле видна, он временами теряет ее, идет напрямую тайгой, потом снова выходит на тропу.

Остановившись на минуту, чтобы поглубже вдохнуть и набрать полную грудь воздуха, он услышал слабый, протяжный, прерываемый ветром звук, похожий на крик человека или собачий вой. Постоял, послушал: нет, звук не повторился. Почудилось, решил он, и тронулся. Но через некоторое время на ходу даже сквозь шарханье лыж по сухому, рассыпчатому снегу снова услышал впереди тот же звук. Остановился. Звук доносился с той же стороны, что и первый раз. Теперь он мог различить, что кричал человек. Федор прибавил шагу. Его дорогу пересек лыжный след и ушел вправо в тайгу. Именно оттуда доносился крик. Что он означал? В тайге попусту не кричат. Значит, человек зовет на помощь.

Федор свернул на лыжню и побежал в ту сторону, куда она вела. Останавливался, слушал, проверял, в правильном ли направлении идет.

И вот он увидел того, кто кричал.

Среди бурелома, провалившись по пояс в снег, лежал старый эвенк и охрипшим голосом кричал:

— О-о-о! Люди!.. Помоги!..

Безволосое морщинистое лицо искажено болью, глаза закрыты, темные волосы усыпаны снегом, шапка валяется рядом.

Федор поднял шапку, надел человеку на голову, спросил:

— Что с тобой, отец?

Эвенк схватил руку Федора, прижал к груди:

— Афанасий я, Шурыгин, охотник. Нога сломал. Яма провалился. А ты кто? Как нашел меня?

— Ладно, потом объяснимся.

Федор разгреб снег вокруг человека и увидел, что сломанная правая лыжа, залитая кровью, застряла между толстых стволов бурелома. Отвязал лыжи, попробовал вытащить охотника из провала между стволов, но тот так закричал и забился от боли, что пришлось опустить его. Очевидно, перемена положения сломанной ноги вызывает боль. Надо брать охотника ниже, под ноги.

— Афанасий! Хватай меня крепко за шею, — приказал он охотнику, медленно, осторожно поднял ухватившегося за него охотника и уложил на снег. Разрезал ножом пропитанную кровью штанину и испугался: выше колена из раны торчал острый конец сломанной кости.

— Плохо наше дело, батя. Открытый перелом.

Стал припоминать, что надо делать в таких случаях. Вынул из рюкзака полотенце, забинтовал Афанасию рану.

— У тебя нож есть? Где он?

Большим охотничьим ножом нарезал длинных прямых сучьев. Но чем привязать их к ноге? Нужна веревка… Он тоскливым взглядом обвел сумеречное небо, неподвижные деревья… Мороз градусов двадцать… Через час будет темно… Как потащить раненого? На руках далеко не унесешь, да и ногу нельзя тревожить… Если бы была веревка!.. Он вывалил содержимое рюкзака: ничего подходящего… Книга Радынова, с которой он не расстается… Да еще этот ненужный костюм, навязанный художником… Мелькнула мысль… Федор надел костюм художника, а свою брезентовую штормовку — и куртку и брюки — располосовал на ленты — получились отличные веревки! Теперь за дело! Первое — привязать лубки к ноге. Второе — вырезать две березовые жердины, соединить их лентами — получилось некое подобие волокуши, на которой возят грузы в тайге. Третье — осторожно переложить охотника на волокушу, привязать его к жердям.

— В Подъеланку дорогу знаешь, батя? Сколько до нее? Семь километров? Ну, батя, поехали! Только перестал бы ты орать, на нервы действуешь! Ты скажи, какой черт тебя занес в такой бурелом?

— Капкан на лису проверял… Нет зверя… Снег большой… Ушел зверь…

Федор взял жердины под мышки и поволок раненого за собой. Идти пришлось медленно, упираясь лыжами в снег…

Теперь, наверное, на теплоход он опоздает… Нет, он конечно же понимает, что жизнь человека неизмеримо дороже его свидания со Светланой, и ему даже не приходила в голову мысль бросить раненого… Но почему именно сегодня, когда решается судьба всей его жизни, на его пути встретился раненый охотник, с горечью думал он.

Уже стемнело, когда тропа вышла на санную дорогу, шедшую по берегу Студеной, и Федор увидел вдалеке, километра за три, тусклые окна Подъеланки и, самое главное, освещенный огнями теплоход, стоявший у причала! Задыхающийся, мокрый от пота, Федор на минуту остановился, чтобы перевести дыхание — сердце билось в груди гулким колоколом, — и подумал: неужели после всего, что он преодолел, — и не успеет на теплоход?

Напрягая последние силы, снова пошел. Прежде всего надо доставить Афанасия в фельдшерский пункт, что находится недалеко от сплавной конторы…

Тут он услышал сирену теплохода — сигнал отправления.

Этот далекий слабый звук будто ножом полоснул по его сердцу, и Федор почувствовал, как из него ушла вся сила… Нет, Федор не остановился, а продолжал идти с еще большим напряжением, он отчетливее осознал свою ответственность за судьбу этого незнакомого ему человека. Снова донеслись звуки гудка. И Федор увидел, как теплоход отходит от причала, поворачивает на середину реки и, сияя огнями, направляется на юг, в Красноярск…

Последний теплоход… Последняя его возможность увидеть Светлану…

Вернувшись в Улянтах, Федор написал Светлане письмо.

Ответ получил месяца через два, незадолго до Нового года.

«Да, я сказала тебе неправду, что замужем, — писала Светлана. — Прости меня. Но иначе я не могла убедить тебя, что нам нельзя быть вместе. Я не думала, что ты так привяжешься ко мне. Мужская любовь короткая. А ты оказался не такой, как все: лучше, чище, целомудреннее. Спасибо тебе за все. Я тоже тоскую по тебе. Наверное, я полюбила тебя сильнее, чем ожидала. Вот именно поэтому я не хочу изломать твою жизнь в самом начале. Позже ты поймешь, что я была права.

А сейчас не ругай меня, мой любимый! И не хандри, не терзайся, ради бога! Мне бы твои годы, твою свободу!

Я буду помнить тебя всегда. Это так хорошо: в своей одинокой жизни иметь светлые, радостные воспоминания. Это так утешает, утоляет печаль».

Федор послал Светлане еще несколько писем, но ответа не было.

3

В конце зимы в Улянтах неожиданно приехал на оленьих нартах Афанасий Шурыгин со своим сыном Тимофеем. Афанасий обнял вышедшего из избы Федора и стал так горячо и шумно благодарить его, глядел на него с таким обожанием, что Федор даже растерялся.

— Как твоя нога, Афанасий Дорофеевич? — спросил Федор.

— Нога? — Афанасий хлопнул ладонями по коленям. — Не знаю, какая сломана! — Хитро подмигнул Федору: — Погляди!

Он ловко и проворно взбежал по ступенькам на крыльцо и, улыбаясь выдубленным морозами и ветрами сухим, коричневым лицом, по которому во множестве разбежались мелкие веселые морщинки, спросил:

— Как бегаю? Быстро — хорошо?

Сбежал вниз, тут же поднялся и снова спросил:

— Видишь? Хорошо — отлично бегаю!

Охотник привез Федору шкурку рыжей лисы, трех соболей, много водки и оленины. Федор стал отказываться от подарков, но Тимофей, одногодок Федора, уже на голову переросший отца, сказал, что этим он очень обидит старика.

— Без тебя он так бы и замерз в тайге. Мы в оленеводческом совхозе зарабатываем хорошо, эти подарки нас не разорят.

Мать нажарила оленины, Григорий принес из погреба квашеной капусты, сноровисто откупорил бутылки и консервные банки. За столом засиделись дотемна, гости заночевали. А потом гостили еще несколько дней.

За эти дни Тимофей, умный, серьезный парень, привязался к Федору и перед отъездом спросил, нельзя ли ему переехать в Улянтах, работать на лесоучастке; в совхозе надоело — всю жизнь на одном месте, да и скучно там.

— А тут, считаешь, веселее? — усмехнулся Федор, подумав, как все относительно: парню из таежного совхоза Улянтах кажется уже оазисом цивилизации.

Афанасий тоже стал упрашивать Федора:

— Федя, возьми сына к себе, возьми! Он работящий, все будет делать! Поучи его мало-мало!

Афанасий уехал, взяв со всех обещание непременно побывать у него в гостях, а Тимка остался, поселился в общежитии и стал работать в одной бригаде с Федором.

Так началась их дружба, которой теперь уже двенадцать лет.

4

Осенью Федора и Тимофея призвали в армию. Они упросили райвоенкома направить их в одну часть. К месту службы в Томск ехали по железной дороге. Впервые Федор и Тимофей видели стальные рельсы, локомотивы, вагоны, железнодорожные станции. И Томск был первым большим, настоящим городом, который они увидели. Здесь все поражало их воображение, вызывало удивление и неутолимое любопытство: многоэтажные каменные дома, фонари дневного света, широкоэкранные кинотеатры, полные всяких товаров огромные магазины, телевизоры, спектакли драматического театра, музеи, художественные выставки.

А сколько сложнейшей военной техники было в части, где они служили! Федор и Тимофей стали водителями боевых машин. В армии они впервые включились в ритм современной жизни: четкий, напряженный, когда время считают минутами и секундами и каждый постоянно чувствует свою личную ответственность за общее дело большого коллектива людей. За годы армейской службы они расстались со своей созерцательностью и пассивностью, застенчивостью и робостью, со своим сибирским нуканьем и другими привычками таежных бурундуков, как их вначале дразнили городские парни. Они научились танцевать и не теряться с девушками и даже имели успех на вечерах в медицинском институте.

Вернулись они в Улянтах другими людьми: подтянутыми, энергичными, уверенными в себе.

Как выросли, переменились за два года братья и сестры Федора!

Любе семнадцать лет, а выглядит старше. Похожа на монашенку: темные волосы на пробор, сухое, строгое лицо, волевые, сжатые губы. В деда Данилу уродилась: резкая, вспыльчивая, молчаливая.

Алешка кончает шестой класс в той же Усть-Ковдинской школе, в которой учился Федор.

Восьмилетняя Танюшка не узнала Федора и удивленно глядит на него большущими синими глазами, прижимая к груди пестрого котенка.

Последнего брата, Николку, Федор видит впервые, родился он, когда Федор служил в армии.

До чего же рад Григорий! У него есть сын, мужчина, черноволосый, похожий на него! Он не отходит от зыбки, разговаривает, агукается с младенцем, ласково называет его Колюнчиком.

Федор и Тимофей снова пошли работать на лесоучасток — теперь уже шоферами, тут появилось много техники: трелевочные тракторы, лесовозы, передвижные электростанции. Но простая, однообразная работа не давала Федору удовлетворения. После армии и городов, которые он повидал, родной поселок показался Федору еще более заброшенным, глухим. Скоро он понял, что ошибся, вернувшись в Улянтах. Надо было завербоваться на какую-нибудь большую стройку, как сделали многие ребята из его части.

На лесоучастке Федор познакомился с учетчицей Наташей — полной, спокойной, застенчивой девушкой.

Как-то они встретились у Машухиного оврага. Вечерело. Теплый воздух овевал лицо Федора, будто его касались чьи-то нежные руки. Наташа пришла раньше и ожидала его в березовой роще; опершись спиной о ствол дерева, тревожно глядела на тропинку, по которой шел Федор. Наверное, она долго и тщательно готовилась к этому свиданию. На ней было ярко-желтое, в оранжевых цветах, платье с глубоким вырезом, приоткрывавшим тяжелые груди, в ушах дешевые сережки, губы подведены помадой.

По склону, заросшему отцветающей черемухой, они спустились в овраг, полный крепкого, духмяного запаха.

Все получилось неожиданно просто и буднично.

Потом она лежала на устеленной коричневым мхом земле, заложив руки под голову, и несмело, вопросительно улыбалась. Временами в овраг залетал легкий порыв ветра, и тогда листья осин начинали дрожать с испуганным лепетом и солнце, проникавшее сквозь листву, подвижными размытыми бликами играло на ее разгоряченном лице. Она была на десять лет моложе Светланы, но он не испытал ничего похожего на то огромное, беспредельное чувство, которое даровала ему Светлана, и понял, что уже ничего нового, волнующего не будет, это конец, тупик.

Она увидела горькое, потерянное выражение его лица и испуганно спросила:

— Ты чем-то расстроен?

— Нет, нет… Я ничем не расстроен…

Она поверила ему и робко провела рукой по его лицу: «А ты красивый…»

Встречались они все лето.

Она не спрашивала, любит ли он ее, собирается ли на ней жениться, и сама ничего не говорила о своих чувствах, всегда встречала его с покорной, преданной и какой-то виноватой улыбкой. Его стала раздражать ее рабская привязанность к нему. Неужели она не видит, что он не любит ее?

— Почему ты все время молчишь? — однажды спросил он. — Тебе, наверное, скучно со мной?

Лицо ее вспыхнуло:

— Что ты, совсем нет!

— И ты всем довольна?

Наташа удивленно смотрела на него, видно не понимая, какого ответа он от нее ожидает.

— Ну чего бы ты хотела в жизни, о чем мечтаешь?

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Я хотел бы уехать отсюда. Здесь такая глушь. Даже кинотеатра нет.

— Почему нет? Летом баркас привозит передвижку. В прошлом году я смотрела замечательную картину «Фантомас». Как красиво раньше одевались женщины!

— Это плохая, пошлая картина.

— Разве? Наверное, я совсем глупая, да?

Он хотел рассказать ей о будущем строительстве Сибирской электростанции, о том, что хочет учиться в институте, но, когда начал разговор об этом, увидел, что все это ее совершенно не волнует, и прекратил попытки добиться душевной близости с девушкой.

Проводив Наташу домой после очередного свидания, Федор давал себе слово больше не видеться с нею, но проходило несколько дней, он терял покой, перед ним неотступно стояло ее лицо с выражением трогательного, молчаливо-нежного обожания, и они снова встречались, он нетерпеливо, грубо и жадно целовал полное, горячее тело, которое ненавидел за то, что не мог разорвать эту связь.

Не однажды Федор хотел разом покончить со всей маетой и нервотрепкой, женившись на Наташе. Значит, примириться со своим поражением, жениться на нелюбимой?

Все определеннее и яснее созревала мысль: бежать, бежать отсюда!

Он делился своими мыслями с Тимкой, советовался, как быть. В конце концов вместе решили ехать на строительство Красноярской гидроэлектростанции. Раз они хотят стать гидростроителями, лучше работы не найти.

Матери Федор пообещал, что будет помогать ей.

Когда сказал Наташе, что уезжает, она не стала его упрекать или ругать, упрашивать, чтобы остался или взял ее с собой. И как же трудно было ему видеть ее лицо с выражением такой покорности судьбе и обреченности, будто она с самого начала знала, чем все кончится, и давно была готова это услышать.

Глядя в землю, она долго молчала, теребила конец накинутой на плечи косынки — подарка Федора. Она сильно надушилась, резкий аромат ее духов казался Федору приторно-сладким, удушливым среди свежих, целомудренно-чистых запахов лесной травы и хвои.

— Насовсем уезжаешь?

— Навсегда. Пойми, я не могу здесь оставаться.

— Я понимаю… Когда едешь?

— Завтра. Ты прости меня, Наташенька.

— Я не виню тебя. Сердцу не прикажешь.

Она говорила спокойно, но губы ее дрожали и напряженно ломались, и видно было, что говорила она через силу, каждое слово давалось ей с огромным трудом, и тут Федор понял, как она безответно и молчаливо любила его, и мучительное чувство своей вины и жалости к Наташе перехватывало горло. Он хотел поцеловать ее на прощанье, но она протестующе вытянула перед собой руки:

— Не надо.

Он стоял около нее, не зная, что делать.

На всю жизнь запомнил он синий сумеречный свет, озарявший сквозь деревья Машухин овраг, густой белый туман, пластами стелившийся по дну оврага и подбиравшийся к ногам Наташи.

— Тогда пойдем, провожу домой.

— Не надо. Ты уходи. Меня не жди.

— Прощай, Наташа. Не поминай лихом, — с трудом проговорил Федор и, сгорбившись под взглядом девушки, медленно, тяжело, словно нес на своих плечах непосильный груз, побрел по склону оврага наверх.

Часть третья

ДОМ НА РАЗГУЛЯЕ

Глава девятая

1

Конец лета — это время, когда столицу заполняют тысячи молодых людей, приехавших со всех концов страны поступать в институты. Их сразу можно отличить от коренных москвичей по одежде, то несколько поотставшей от столичной моды, то опередившей ее: неимоверной ширины брюки клеш, кричаще яркие рубашки, огромные пестрые галстуки или такие короткие мини-юбки, поднимать которые уже просто некуда.

Когда парень спрашивает вас, как проехать на Красноказарменную улицу, знайте, перед вами человек, мечтающий поступить в энергетический институт; спрашивающий Бауманскую улицу хочет учиться в высшем техническом училище, Пироговскую — в педагогическом институте, а Каширское шоссе — в знаменитом инженерно-физическом.

В их речи можно услышать и певучий украинский выговор, и гортанное кавказское произношение, и быстрый архангельский говорок. Вы встретите и опаленные яростным среднеазиатским солнцем медно-коричневые лица, и усеянные несмываемыми черными крапинками въевшегося в кожу донецкого угля, почувствуете прячущийся в лохматых волосах пропахший рыбой ветер Тихого океана, в складках развевающихся защитных штормовок уловите смолистый запах сибирской тайги.

Но главная их примета — выражение независимости, смелости, целеустремленности и несокрушимого упорства на цветущих здоровьем лицах. Широким, размашистым шагом первооткрывателей ходят они по улицам, с жадной пытливостью разглядывая столицу; собравшись группами на бульварах, в дворовых сквериках или в Александровском саду, листают учебники и пухлые конспекты; подобно Архимеду, решают задачи по тригонометрии на песчаных дорожках, до одурения спорят и экзаменуют друг друга по литературе или истории, не отрываясь от книг, проглатывают обеды в кафе и закусочных.

Среди этих парней в шестьдесят девятом году был и Федор Устьянцев.

Экзамены он сдал успешно и набрал двадцать баллов при проходном девятнадцать. Он много раз подходил к доске со списками принятых на гидротехнический факультет и читал свою фамилию, не веря собственным глазам. Нет, все правильно: гидрофак, группа Б, Устьянцев Ф. М. Это он, Федор Михайлович Устьянцев, с сегодняшнего дня студент Московского инженерно-строительного института!

Послал телеграммы домой, учителю рисования Хоробрых и Тимошке Шурыгину, работавшему в то лето на строительстве Красноярской ГЭС. А затем, чтобы успокоиться и привыкнуть к своему новому положению, пошел через всю Москву из главного здания института на гидротехнический факультет, который размещался в старинном особняке с колоннами на площади Разгуляй около станции метро «Бауманская».

Позже Устьянцев узнал, что особняк этот известен в истории литературы: его владелец граф Мусин-Пушкин открыл рукопись «Слова о полку Игореве». В этом же доме знаменитая рукопись и сгорела во время грандиозного московского пожара 1812 года.

Устьянцев купил план Москвы и первые месяцы, не расставаясь с ним, ездил и ходил по городу, радуясь открытию неизвестных улиц, переулков, площадей и домов. Только на первый взгляд все дома кажутся одинаковыми. Но если присмотреться внимательно, увидишь, что каждый дом имеет свой облик, свое выражение. Есть дома невзрачные, серые и скучные, мимо которых взгляд скользит, не находя ни одной своеобразной детали, которая бы задержала внимание, пробудила любопытство. Но есть дома неповторимой архитектуры, запечатлевшие стиль эпохи, в которую они были построены.

Вот каменные палаты семнадцатого века. Маленькие, похожие на бойницы окошки высоко подняты над землей. Это дом-крепость: Москве не раз приходилось отбивать нашествия иноземных завоевателей.

В золотоглавых кремлевских соборах темные, исписанные древними фресками стены за столетия впитали в себя дыхание и испарения тысяч молившихся, нищих и юродивых, и еще теперь, казалось, в воздухе носился тяжелый запах заношенной одежды, нечистого, потного тела, горящих восковых свечей и ладана.

Барский дом восемнадцатого — начала девятнадцатого века: греческие колонны, кариатиды, подпирающие портики и балконы. Стены ярко-желтые, архитектурные детали белые. Это русский ампир, олицетворение самодержавия.

В начале двадцатого века появились электрические лифты, и подрядчики — оборотистые русские капиталисты — повсюду стали строить огромные, многоэтажные доходные дома, облицованные серым бетоном.

Постройки первых пятилеток — дань увлечению конструктивизмом, когда, по выражению Корбюзье, архитектура стала царством прямого угла.

Как-то в Замоскворечье Федор набрел на запущенный купеческий домишко с мезонином, на который не обратил бы внимания, если бы не увидел в скверике около него бюст великого драматурга Островского из черного гранита. Словоохотливые старушки сказали, что здесь драматург родился и жил много лет. На скамейках вокруг памятника сидели женщины, качали младенцев в колясках, судачили, в песочнице играли дети, и ничто не напоминало, что по этой земле ходил когда-то молодой стряпчий Островский, еще без бороды и усов, подстриженный под скобку.

Зато в усадьбе Толстого на Девичьем поле все сохранено, как было при его жизни. В нижней столовой на длинном столе для всей большой семьи — у Толстого было тринадцать детей — расставлены простые тарелки с темно-синими цветочками. Выставлены даже сапоги и ботинки, сработанные руками писателя.

Так и ждешь, что сейчас вот выйдет он из углового кабинета, откуда со всем миром говорил своими великими, страстными книгами, неожиданно обыкновенный и простой, какой-то домашний, в широкой темной блузе, сшитой женой, поднимется к семье и гостям, собравшимся за вечерним чаем, сядет в сторонке, такой чужой и одинокий среди них; потом будет играть в шахматы с Танеевым; если тот сдаст партию, то должен сыграть на рояле, стоящем в углу против окна, а если проиграет Толстой, он будет читать из своих новых произведений.

А когда гости разъедутся, а дети разойдутся по своим комнатам, в маленькой, тесной спальне Толстой будет говорить с Софьей Андреевной о неудачном замужестве старшей дочери, своей любимицы Тани, будет долго и мучительно спорить с женой о наследстве…

Ученье давалось Федору легко, он схватывал и запоминал мысли лекторов на лету, его молодой, острый ум, его воображение работали ясно и четко, помогали ему и его многолетняя работа в леспромхозе и на строительстве Красноярской гидростанции, и его жизненный опыт.

Но институт не мог удовлетворить все его духовные потребности, ответить на все вопросы, которые ставила перед ним жизнь: его волновала и борьба колониальных народов за свободу, и бунт молодежи на Западе, и проблемы социологии, и «зеленая революция», и полеты в космос — это было время исторического прорыва советских космонавтов во Вселенную, — и электроника, и лазеры, и ядерная физика — ознакомившись с ней, он даже пожалел, что не поступил в МИФИ, — и театр, и литература.

Он до двадцати четырех лет жил в глуши, на стройке в Сибири, где все только начиналось, и, кроме кино да заезжих второсортных эстрадных артистов, ничего не видел, и ему надо было штурмом наверстывать упущенное в молодости.

Все годы учения в институте он работал, преподавал математику и физику в вечерней школе, работал и в летние каникулы на Студеной, чтобы жить самому и помогать матери. Свободного времени оставалось мало, для чтения приходилось урывать время от сна, но его молодой, привыкший к физическому труду организм выдерживал и перегрузки и недосыпание. Он читал запоем, старался посмотреть известные классические пьесы, ни одной из которых он до сих пор не видел, не пропускал нового интересного спектакля или концерта, часто тратил на билеты последние деньги. Если был не с девушкой, а один или со своими друзьями Тимошкой и Вадькой, брал самые дешевые билеты на верхние ярусы, где в жаре и духоте теснилась экспансивная молодежь. Она первой горячо, шумно, до боли в покрасневших ладонях хлопала и хором кричала «браво, бис!», по многу раз заставляла после окончания спектакля выходить на сцену Тарасову в «Вишневом саде», Ильинского и Жарова во «Власти тьмы», Огнивцева в «Борисе Годунове» или Рихтера после его концерта в консерватории.

Аплодируя в толпе поднявшихся с мест зрителей, Федор думал: «Нет выше заслуги и счастья для человека, чем обладать способностью вот так, как эти знаменитые артисты, своим искусством зажигать тысячи людей одним порывом, объединять в едином всплеске их мысли и чувства».

Многими часами ходил Федор по залам Третьяковской галереи.

На полотнах сражалась, буйствовала, кричала, юродствовала, плакала, молилась и смиренно сияла неброской красотой своей земли могучая, противоречивая, неистовая и добросердечная великая Россия.

Хрипел в ужасе от свершенного над окровавленным сыном безумный царь Иван.

Рыжебородый бунтовщик — стрелец с горящей свечой в руке с ненавистью глядел на молодого вершного Петра, без страха ждал своего смертного часа, не снял малиновой стрелецкой шапки ни перед царем, ни перед богом.

Полная тишины, воздуха и солнечного света стояла березовая роща Куинджи. Хватали за душу неизбывной тоской и печалью картины Левитана…

Однажды Федор долго ходил в Музее изобразительных искусств среди гипсовых слепков с греческих и римских скульптур. Это были молодые обнаженные мужчины и женщины, полные физического и душевного здоровья, совершенные и прекрасные, как олимпийские боги, но и такие же величественные и бесстрастные. Глядя на них, Федор думал о чуде вечного, непреходящего искусства, преодолевающего смертную природу его творцов, смирялся и успокаивался.

Но вот, проходя по залу итальянского искусства Возрождения, он вдруг остановился, будто схваченный за плечо невидимой рукой: повернулся и увидел перед собой скульптуру Микеланджело «Скованный пленник». Юноша-раб со скрученными за спиной руками стоял, повернув тело в могучем усилии разорвать сковывающие его путы, преодолеть гнет камня, но стремление его тщетно, его борьба трагична, на лице — страдание.

В изваянии не было гладкости греческих скульптур, на нем были видны следы грубых, сильных ударов резца, это создавало впечатление незавершенности, незаконченности работы и придавало фигуре поразительную жизненность.

Да, скульптура жила.

Федор стал обходить фигуру справа налево. Тело наливается силой, мышцы напрягаются, и вот перед ним уже не пленный раб, а восставший герой, в его гордо поднятой голове мужество, непокорство, неукротимая воля к борьбе.

Долго, потрясенный, Федор стоял у скульптуры.

Какой могущественный, бесстрашный и мятежный гений этот Микеланджело Буонарроти…

Об увиденном и пережитом в Москве Федор писал учителю рисования в Усть-Ковду. Писал подробно, восторженно, потому что эти впечатления волновали его, доставляли радость, навсегда сохранялись в нем, лепили его личность.

Хоробрых отвечал ему длинными письмами. Он советовал Федору, что еще посмотреть, где побывать, чтобы не упустить, не пройти мимо самого важного, мимо вершин искусства, как это бывает с людьми неподготовленными, лишенными чувства прекрасного. Каждое письмо было для Федора праздником. Читая очень крупные, неровные строки, он испытывал чувство глубочайшей благодарности к учителю за то, что тот открыл ему глаза на прекрасный мир искусства, развил его художественный вкус, помог поверить в себя, в свои силы.

Глава десятая

1

В один из первых дней занятий в институте Федор увидел стремительно идущего по коридору высокого седобородого человека в очках, с остроконечной золотой звездой на пиджаке.

Федор остановился, уступил ему дорогу и провожал его взглядом, пока тот не скрылся за поворотом. На двери кабинета, из которого вышел человек, прочитал табличку:

ЗАВЕДУЮЩИЙ КАФЕДРОЙ

ГИДРОТЕХНИЧЕСКИХ СООРУЖЕНИЙ

ПРОФЕССОР И. С. РАДЫНОВ.

Медленно, с задумчивой улыбкой на лице стал спускаться по лестнице.

«А Иван Сергеевич меня не узнал… Да и не удивительно, если он видел меня девять лет назад, пятнадцатилетним мальчишкой…»

Правда, в позапрошлом году была еще одна встреча, но такая же случайная, мимолетная, как и эта. Произошла она на строительстве Красноярской ГЭС, где Федор работал тогда бригадиром бетонщиков.

По настилу главной бетоновозной эстакады, откуда с высоты ста пятидесяти метров открывалась широкая панорама стройки, шла группа людей, освещенная ярким летним солнцем. Это была государственная комиссия, принимавшая в эксплуатацию первый агрегат. Среди всех выделялась высокая фигура Ивана Сергеевича с тяжелой палкой в руке.

Люди останавливались, осматривали плотину, развертывали чертежи, что-то обсуждали. Вся стройка знала, что комиссию возглавлял заместитель председателя научно-технического совета министерства Радынов. В связи с семидесятилетием ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда, об этом напечатали все газеты. Он мало изменился с того времени, когда Федор впервые увидел его на изысканиях в Усть-Ковде, — все такой же энергичный, громкоголосый и собранный, только лицо, тогда смуглое от летнего загара, теперь светилось городской белизной и поседели темные волосы.

Федор встретил проницательные, увеличенные стеклами очков глаза и замер, испугавшись, что Иван Сергеевич сейчас узнает его и спросит, почему он до сих пор не учится в институте, но взгляд Радынова безразлично скользнул по лицу Федора, и комиссия пошла дальше. Сам Федор не решился подойти к Ивану Сергеевичу: что он скажет ему, чем оправдается, что не учится, как обещал в Усть-Ковде?

Второй год он с Тимошкой работает на стройке, но пока они только успели в вечерней школе закончить десять классов, а готовиться в институт еще не начинали. Готовиться же надо было основательно, потому что даже из школьной программы многое позабылось, ведь сейчас такой конкурс, что только со школьными знаниями в вуз и соваться нечего! А основательно подготовиться — не хватает времени.

Работа напряженная, каждую неделю идешь в другую смену, переходишь с одного объекта на другой, устаешь так, что только раскроешь учебник, как тут же над ним и засыпаешь.

Да и нельзя же все время над книжками корпеть! И телевизор надо посмотреть, и в кафе с ребятами из бригады посидеть, послушать эстрадный оркестр, и в кино сходить, и на танцы, да и девушки отнимают много времени.

В конце концов, ты ведь живой человек, а не машина с программным управлением: ввел в нее перфоленту с командами — и она, хочешь не хочешь, делает то, что ей приказано. Бывает, и настроения нет заниматься, и хочется уйти в тайгу просто полежать на траве, закрыв глаза, ни о чем не думая, слушая умиротворяющий шум ветра в соснах…

Эта встреча с Иваном Сергеевичем круто повернула жизнь Федора.

Все, конец пустому времяпрепровождению!

«Погляди, — говорил он себе, — наверное, нелегко человеку в таком возрасте мотаться по Сибири, ворочать огромными делами, брать на свои плечи ответственность за важнейшие решения, но, видно, есть в нем какая-то необоримая внутренняя сила, глубокая убежденность в необходимости его работы, которая заставляет старого ученого это делать!»

С того дня Федор поплыл поперек несшего его потока житейских дел и начал готовиться в институт, заставил заниматься и Тимофея. Они купили и собрали у ребят и знакомых инженеров нужные учебники, а у студентов-заочников достали даже конспекты по некоторым предметам.

В общежитии соседи по комнате часто не давали сосредоточиться — то забивали «козла», то включали радио, то просто трепались, — тогда, перекусив после работы в столовой на берегу рядом с плотиной, Федор и Тимофей располагались на штабеле нагретых солнцем, пахнущих летним зноем сосновых досок, или уединялись в прорабском вагончике на плотине, или же находили свободную комнату в бытовках и занимались допоздна, пока отяжелевшая голова не валилась на стол, а иногда тут же на плотине под рев и грохот самосвалов-бетоновозов и скрежет крановых лебедок и ночевали, подложив под себя ватники, чтобы не тратить время на дорогу в общежитие.

Вдвоем занятия шли успешнее: Федор и Тимофей без всяких скидок подстегивали друг друга, но все же возникали у них вопросы, которые сами не могли разрешить, и они обращались за помощью к молодым сменным инженерам и прорабам, еще не забывшим, чему их учили в институтах. Вначале те посмеивались над одержимыми бетонщиками, но скоро убедились, что они толковые ребята, и стали с охотой помогать им.

Спустя год Тимофей поступил в Московский инженерно-строительный институт, а Федор остался и проработал еще год, чтобы одеться и скопить на первое время денег для себя и для матери: он не мог, как Тимофей, рассчитывать на помощь из дому.

Закончив первый курс, Тимофей вернулся в Дивногорск и целый месяц после работы занимался с Федором по всем экзаменационным предметам. После этого Федор убедился, что подготовлен хорошо, и улетел в Москву, уверенный, что поступит в институт.

Знакомство Федора со своей будущей профессией началось в первом же семестре на лекциях по курсу «Введение в специальность». Курс этот читали декан факультета и заведующие основными кафедрами, среди них был и Иван Сергеевич. На лекции Радынова приходили даже с других факультетов. Читал он, конечно, без всяких конспектов, неторопливо вышагивая по возвышению, на котором стояла кафедра, и широкими взмахами руки делал на доске чертежи, графики, писал формулы, производил расчеты.

Сложные, сухие и, казалось, скучные предметы, о которых он говорил, — технико-экономическое обоснование параметров гидроэлектростанций, конструкция плотин и основных сооружений — в его изложении приобретали зримую, объемную вещность, ясность и строгую простоту; он подкреплял выводы примерами из своей работы на сибирских реках, на строительстве Ассуанской плотины в Египте, из поездок на гидростанции Америки и Канады, перемежал серьезное рассказами о необыкновенных то трагических, то смешных, но всегда поучительных случаях из собственной практики, показывал фильмы о своих путешествиях. В его лекциях было то полное владение предметом, которое придает занятиям свободу и непосредственность живой беседы, когда мы присутствуем при рождении новых идей и мыслей, и курс Радынова слушали с затаенным дыханием, как самую увлекательную поэму о могуществе человека, преобразователе планеты.

Лишь однажды Федор был свидетелем неуважительного отношения к Радынову. Несколько студентов в дальнем углу аудитории играли в крестики и нолики, зубоскалили. Соседи одергивали их, но они не обращали на это внимания. Во время паузы в лекции посреди аудитории поднялся пожилой хмурый студент и обратился к Радынову:

— Иван Сергеевич, разрешите прервать вас на минуту.

Указывая рукой в угол, студент сердито проговорил:

— Эй, вы, там, на галерке! Да, да, вот вы, длинноволосый блондин в клетчатом пиджаке! И девушка в розовых очках! И вся ваша компания! Здесь не место развлекаться — идите на бульвар, в кафе или в кино, не мешайте нам слушать!

— Я поддерживаю ваше требование! — сильным, рокочущим басом, привыкшим перекрывать грохот больших строек, проговорил Радынов. — Пусть поищут для развлечений более подходящее место! Своей иерихонской трубой я мешаю им!

Под хохот, свист, улюлюканье всего зала группа с галерки торопливо прошла между рядами столов и скрылась за дверью.

2

Федор вспомнил, как волновался, когда сдавал Ивану Сергеевичу зачет по курсу. Он подробно разобрал все вопросы. Ответы понравились Радынову обстоятельностью, глубиной и самостоятельностью суждений, он заинтересовался серьезным, умным студентом, стал задавать дополнительные вопросы, увлекся, и постепенно зачет превратился в беседу двух специалистов. Они проговорили больше часа. Как пример научно обоснованного выбора места плотины Федор привел створ на Студеной близ Усть-Ковды.

— Отлично! Блистательно! Давайте зачетку! — проговорил Иван Сергеевич и, расписавшись в зачетной книжке, спросил Федора: — А скажите, пожалуйста, откуда вы знаете Усть-Ковду? Ведь материалы изысканий не опубликованы!

И только тут Федор со спокойной совестью признался:

— Я работал с вами на изысканиях летом шестидесятого года.

Взволнованный Иван Сергеевич взял Федора за руку, внимательно вгляделся в его лицо:

— Позвольте, позвольте… Что-то не припоминаю вас… Кем же вы работали?

Федор с облегчением улыбнулся:

— Коллектором, Иван Сергеевич… Мне было тогда пятнадцать лет… Я ведь уродный сибиряк, из Улянтаха…

Иван Сергеевич обрадованно поднялся, протянул Федору большую, сильную руку.

— Вспомнил! Все вспомнил! Мы еще назвали в твою честь Федоровским песчаный карьер, который ты нам показал! Да как же тебя узнать? Из мальчишки какой богатырь вырос, умница! Иди в мой кабинет и жди меня, закончу экзамены — поговорим!

Иван Сергеевич неожиданно стал обращаться к Федору на «ты», что у него было признаком особого расположения к человеку.

Вернувшись в кабинет, Иван Сергеевич сразу же стал ругать Федора.

— Почему же ты до сих пор не пришел ко мне?

— Да стеснялся как-то, Иван Сергеевич… У вас ведь столько дел…

— Ну и напрасно! А я часто вспоминал белоголового мальчишку из Усть-Ковды: где он теперь, что делает, не забыл ли о наших разговорах на берегу Студеной?

Федор достал из портфеля аккуратно обернутую в целлофан книгу.

— Вашу книгу я берегу как самую дорогую реликвию. Помните, что вы пожелали мне девять лет назад? Сбылось ваше пожелание, Иван Сергеевич. Три года на Красноярской бетон укладывал в плотину. А вот теперь учусь у вас!..

Радынов снял очки и, сощурив близорукие глаза, посмотрел на Федора:

— Ну и как, не ругаешь меня за то, что втравил тебя в это дело?

— Что вы, Иван Сергеевич! Это просто счастье, что я встретил тогда вас!

— Спасибо, спасибо… Знаешь, для меня, старика, сейчас самая большая награда — помочь молодым выбрать правильный путь. Хочется, чтобы вы не повторяли наших ошибок — мы заплатили за них слишком большую цену. К сожалению, такое уж строптивое создание человек: не принимает ничьих советов, и пока не набьет шишек на собственном лбу — не постигнет истину. Иногда на это бесплодно уходит вся жизнь. Есть мудрая и горькая французская поговорка: «Молодость может, да не знает, а старость знает, да не может…»

— Вот я и расскажу вам, Иван Сергеевич, как я после нашей встречи девять лет набивал шишки, добираясь до смысла жизни, — усмехнулся Федор.

Он рассказывал, а Радынов пристально глядел на него, то одобрительно улыбался, то сердито хмурился:

— Спасая раненого охотника, ты выдержал экзамен на звание человека!

— В Дивногорске видел меня и не подошел? Ну и чудачище же ты!

— О брат, ты, я вижу, узнал, почем фунт лиха!

— Да ведь не жалуюсь я, Иван Сергеевич! Я для чего вам о своей жизни рассказываю? Чтобы вы поняли, почему я решил стать гидростроителем…

— Понимаю, понимаю, — снисходительно, но не обидно, а как-то ласково, по-отечески мудро улыбнулся Радынов. — Вот гляжу я на тебя, милый мой Федечка, и думаю: мне бы твои нынешние трудности, когда я был молодым. Да я бы счел их за благо для себя! — Профессор расхохотался искренне, до слез, а когда успокоился, глаза его затуманились каким-то своим, давним воспоминанием. — Оглянешься — и видишь, как на твоих глазах жизнь так разительно переменилась, стала такой великолепной, что вам, нынешним юношам, наверное, и вообразить невозможно, какой тяжкий труд, лишения и жертвы вынесло мое поколение…

Я вот о себе расскажу.

Отец мой в страшный 1891 год из той самой деревни Бегичевки Рязанской губернии, где Лев Толстой устраивал столовые для голодающих крестьян, от голодной смерти бежал с семьей в Москву. Я ведь очень старый, Федя, я еще помню помещиков, царских жандармов, «Трехгорную мануфактуру», где работал отец в красильном цехе по двенадцать часов, задыхаясь от ядовитых испарений. Жили мы в рабочей казарме в грязной каморке, разделенной ситцевой занавеской на две семьи. Отец мой в пятом году первым пошел сражаться на баррикады. А я, десятилетний мальчишка, подносил боевикам патроны…

После подавления Пресненского вооруженного восстания отца сослали в Туруханск. Мать, как княгиня Волконская, пятерых детей в охапку да и за ним. Так что я — интеллигент в первом поколении. Учился на медные гроши. Великое было время: революция, гражданская война. С Колчаком воевал. До пятидесяти лет по Сибири ходил, реки обследовал, гидростанции строил. Ни дома, ни мебели, одни ящики с книгами. Палатка, балок, землянка, в лучшем случае дощатый барак. И в реках тонул, и в тайге замерзал, и голодал. И непонимание встречал, и зависть, и гонение, и трусливые ученики отрекались от меня, — а я ведь добивался, чтобы поменьше нашей земли-кормилицы моря наши искусственные затапливали! Все было!.. Науку я не из чужих книг выуживал, а своим горбом познавал. Но я не ропщу, не жалею о прожитом. Все эти труды и лишения были не ради себя. Если бы я старался для одного себя, я, может быть, просуществовал спокойно и обеспеченно, но скучно и бесполезно растратил бы свою жизнь…

Ты погляди, какие красавицы гидростанции одна за другой поднимаются в Сибири! В них мой труд, моя радость…

«Да он же пересказывает мои мысли! — обрадовался Устьянцев и почувствовал, как близок и дорог ему старый ученый. — Да, да, работать, строить, чтобы новая жизнь пришла в Улянтах… Именно это стремление пробудил во мне Иван Сергеевич на берегу Студеной…»

Волнуясь, он рассказал об этом Радынову.

Тот положил руки на плечи Федора:

— Хорошо, Федор, честно решил! Не бежать одному от холода, вечной мерзлоты и гнуса на «материк», а создать там, в тайге, для всех новые, сияющие электрическими огнями города. И еще я рад потому, что ты, собственно, продолжаешь то, что я начинал. Я выбрал место для станции, а строить ее придется тебе. Имей в виду, гидростроитель должен обладать огромным, воловьим терпением! От замысла, от проекта гидростанции до ее завершения проходят многие годы, даже десятилетия. Например, Графтио Волховстрой, а Александров Днепрогэс задумали задолго до революции, а строить их начали только по плану ГОЭЛРО. Жизнь человека коротка, быстротечна. Вряд ли хоть один человек успел завершить все, что хотел.

Но зато и строим мы надолго — на века! Наши плотины как гигантские памятники человеческой цивилизации двадцатого века с таким же восхищенным удивлением будут разглядывать потомки, с каким мы сейчас смотрим на египетские пирамиды…

Радынов поднялся, достал из шкафа журнал и показал Федору:

— Ты вот очень интересные вещи рассказывал о своей работе на Красноярской ГЭС. Напиши-ка об этом статейку для журнала «Гидротехническое строительство» — я член его редколлегии. И еще одно задание прошу тебя выполнить. Сейчас заканчивается рабочее проектирование Сибирской гидростанции. Я настоял, чтобы вместо бетонной плотины строили каменно-набросную. Она намного дешевле. К тому же бетонная требует миллион тонн цемента. Как его завезти, если к створу нет дороги? А камень — крепчайший диабаз — имеется на месте в неограниченном количестве. Сейчас в моей лаборатории ведутся испытания материалов для плотины. Займись-ка обобщением экспериментальных данных.

— Я не думал об этом… Смогу ли я? Я ведь не ученый… Да и со временем туго… — растерянно ответил Федор, не ожидавший такого доверия Ивана Сергеевича.

Тот рассердился, закричал на Федора:

— Мне лучше знать, сможешь или нет! Раз я говорю — значит, сможешь!

И уже подобревшим голосом продолжал:

— У тебя же светлая голова, талант, искра божья в тебе есть, чудачище ты эдакий! А ученым я помогу тебе стать! Да, да, ты не смейся! Будешь делать у меня и курсовой и дипломный проекты.

Одобрительно поглядывая на Федора из-под густых, нависших бровей, он заговорил уже совсем спокойно:

— Что скромен ты — это хорошо. Старик Толстой указывал, что истинный талант скромен. Только бездарности лезут на авансцену, поближе к рампе, в слепящий свет софитов, чтобы публика их видела, и кувыркаются, и пляшут, и клоунами на голове ходят — на все готовы, только бы их заметили, отличили. Но время не обманешь, оно безжалостно и неподкупно. Сколько на моем веку появлялось дутых авторитетов! А где они? Исчезли, как мыльные пузыри.

Но учти, чрезмерная скромность вредна. Это уже не скромность, а проклятая наша русская застенчивость, от которой один шаг до робости, самоуничижения и просто трусости. Ты считай, что до тебя в гидротехнике толкового сделано мало, все запутано, ничего не принимай на веру, не преклоняйся перед авторитетами, все подвергай сомнению, проверке опытом. Будь смелым и дерзким, каким был Колумб, какими были все первооткрыватели!

— Согласен с вами во всем, Иван Сергеевич! Помню слова Маяковского: «Где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легше?» Но ведь они относятся к великим людям!

Широко улыбаясь, Радынов подмигнул Федору:

— А откуда ты знаешь, что ты не великий? На лбу у тебя этого не написано!.. Ну ладно. Заговорил я тебя до смерти. И чего, в самом деле, мы сидим как пни в этом неуютном кабинете? Поехали ко мне — ужинать пора.

Федор попытался отказаться, сослался на какие-то неотложные дела, которых у него, конечно, не было, но Радынов и слушать его не захотел, стал собираться.

— У меня, брат, теперь персональная машина — через полчаса будем дома!

— Принимай, Лиза, дорогого гостя! — Радынов подвел Федора к жене, принадлежавшей к тому типу русских женщин, которые даже в возрасте сохраняют женственность и красоту. — Федор Михайлович Устьянцев из Усть-Ковды. А это, — сказал он Федору, — как ты уже догадался, спутница в моих скитаниях, Елизавета Александровна!

— Здравствуйте, очень рада! — с приветливой улыбкой и спокойным достоинством на полном, без заметных морщин лице жена профессора протянула Федору руку, а затем недоуменно обратилась к Радынову: — Но, Иван, ей-богу, я его не знаю!

— Лизанька! — Радынов патетически поднял руки. — Как ты могла забыть Федьку, мальчишку-сибиряка, который девять лет назад работал с нами на Студеной? Помнишь, он тогда не стал есть яблоки, которыми ты его угостила?

— Так это были вы? — с облегчением выдохнула Елизавета Александровна. — Простите меня, ради бога! Теперь все вспомнила! Я так удивилась тогда: мальчишка откусил яблоко, поморщился и вернул назад.

— Поймите, я впервые в жизни попробовал яблоко! В наших местах они не растут, а в те годы их к нам не завозили, — объяснил Федор.

— А потом, вас и узнать невозможно: вы так возмужали! Что же вы столько лет не показывались к нам? — продолжала Елизавета Александровна.

Радынов погрозил Федору кулаком:

— Я уже отругал его за это!

— Проходите же, пожалуйста. Теперь мы вас скоро не отпустим. Вы нам подробно расскажете, как там у нас на родине жизнь идет! Иван туда часто летает, а меня перестал брать с собой!

Ее улыбка, естественность и радушие растопили скованность Федора, он почувствовал себя свободно и непринужденно, и они втроем проговорили весь вечер, вспоминая Сибирь.

После чая Федор попросил разрешения Ивана Сергеевича посмотреть книги, которыми были уставлены высокие, до потолка, стеллажи в кабинете. Иван Сергеевич показал самые интересные: рукописные и старопечатные книги, найденные им в годы работы в Сибири, труды известных ученых и произведений писателей-сибиряков с авторскими надписями. Иван Сергеевич дал Федору несколько специальных трудов о плотинах и сказал, что он в любое время может приходить и брать нужную литературу.

Профессор взял Федора под руку и, смущенно покашливая, проговорил глухо:

— Кстати, Федор Михайлович… тебе того… надо больше времени науке уделять…

Тут он неожиданно, как-то неловко, стесняясь, вложил в руку Федора свернутые жесткие бумажки.

— Возьми вот немного денег, пригодятся…

Федор раскрыл ладонь, увидел пачку топорщащихся красных десятирублевок, и рука его загорелась, будто он держал раскаленные угли; он протянул деньги Радынову:

— Что вы… Ни в коем случае!

— Но почему же? — отступил назад Радынов. — У меня они лишние…

Покрасневший, взволнованный Федор поспешно сунул деньги Радынову в карман пиджака.

— Вы меня обидеть хотите… Не за этим я пришел к вам, Иван Сергеевич…

В замешательстве, виновато пряча глаза, Радынов заговорил торопливо, пытаясь сгладить неловкость:

— Чудак ты, ей-богу… Ну чего ты обижаешься? Тебе надо учиться, писать научные статьи, а ты тратишь силы, чтобы заработать на кусок хлеба…

Уже сердито, резко — видно, происшедшее очень задело его — Федор сказал:

— А я горжусь тем, что с пятнадцати лет зарабатываю себе на хлеб и помогаю матери! И всего добиться хочу только своим трудом, без знакомства и блата, без всяких окольных путей. Если я получу диплом с чужой помощью, я не буду уважать себя!

— Какой щепетильный!.. Извини меня. Да ты садись, садись, пожалуйста! — видя, что Федор собирается уходить, Радынов взял его за руку и стал в шутливом тоне рассказывать о своей нищей студенческой жизни, чтобы Федор понял: не хотел он его обидеть.

— Я сам в молодости страшно гордым был! Рос в такой нищете, что и рассказать стыдно. Голодал, а ни перед кем не заискивал, даже виду не показывал, что нуждаюсь. Другие направо и налево занимали — без отдачи, конечно, бегали по родственникам и знакомым обедать, а некоторые к состоятельным дамочкам и вдовам пристраивались. Я, брат, знаю, как унизительна бедность. На студенческой вечеринке твои товарищи в модных костюмах и накрахмаленных рубашках, а ты, в заношенном до дыр на локтях пиджачишке, обтрепанных, заглаженных до блеска штанах и в разбитых, купленных на толкучке с чужой ноги штиблетах, прячешься в углу, не смея пригласить девушку на танец, потому что тебе кажется, что все только и смотрят на твои лохмотья, и ты втягиваешь голову в плечи и сжимаешься, чтобы стать незаметнее… За какую только работу я не брался, когда был студентом! Каждое лето нанимался матросом на пароходы, ходившие по Оби. И зимой, когда учился, тоже работал. И репетиторством занимался, и вагоны с углем, баржи с дровами и хлебом разгружал. Однажды, помню, с товарищами-студентами селедки в бочках с баржи выкатывали и договорились одну разбить. Катим бочку по сходням, повернули ее немного, будто не удержали, она и грохнулась оземь! Клепки в стороны разлетелись, а селедки по земле! Артельщик, конечно, материт нас, но дело сделано: разобрали мы селедки и потом целую неделю ими и питались, только кипятком с сахарином запивали!

Услышав, что Федор служил в Томске, Иван Сергеевич обрадовался — он окончил Томский технологический институт, — и они вспомнили студенческую столицу Сибири, казацкую крепость на Воскресенской горе, дом, где останавливался Радищев, речку Бассандайку и многое другое.

Отпустили Радыновы Федора только в первом часу ночи, чтобы он успел в метро, взяв с него обещание почаще бывать у них.

Глава одиннадцатая

1

Закончив первый курс, Федор с Тимофеем улетел на родину: Радынов сказал им, что начинается строительство Сибирской электростанции.

Они успели на первый караван из четырех барж, направлявшийся к створу станции. Караван тронулся в путь в начале июля и по высокой воде, затопившей пороги и шиверы, благополучно преодолел Черторой.

Пристал караван к пустынному берегу. На месте будущей гидростанции на краю тайги виднелись две приземистые бревенчатые избушки да несколько землянок — жилье работающей здесь изыскательской экспедиции. Десятка три бородатых изыскателей высыпали на берег; они размахивали руками, громко кричали, восторженно приветствуя первых строителей.

Начальник строительства Правдухин — высокий, с крупными чертами лица, седоволосый человек в защитной штормовке — сильным голосом скомандовал:

— Начать разгрузку!

Крик его отразился от леса и эхом раскатился над рекой.

С барж на берег перекинули бревна, и первый бульдозер задымил, взревел мотором и, лязгая гусеницами, двинулся вниз; не слыханный доселе здесь железный машинный грохот взорвал и расколол таежную тишину.

«Это шум жизни, вторгающейся в тайгу. Отныне и навсегда он уничтожил мертвящее таежное безмолвие, теперь здесь до скончания века будут звучать голоса жизни», — взволнованно подумал Устьянцев.

Загребая широкими лентами гусениц высокую, никогда не знавшую косы траву, бульдозер пошел напролом вперед, срезая ножом кустарник и подлесок. Вслед ему двинулись автомобили, автокраны, экскаваторы, тракторы с прицепами, передвижные электростанции, бетономешалки.

Весь день выгружали и укладывали в штабеля щиты сборных домов, пиломатериалы, кирпич, мешки с цементом, шифер, толь, бочки с соляркой, ящики с палатками и множество других грузов.

Уже в сумерках, когда холод начал расстилать по земле холсты белого тумана, закончили работу и собрались вокруг полевой солдатской кухни, в которой был приготовлен ужин. И первое и второе получали в эмалированные миски, брали в ящике новенькие алюминиевые ложки и располагались с едой тут же на траве около огромного костра.

Когда все поели, Правдухин поднялся, вскинул руку и сказал:

— А теперь, товарищи десантники, давайте знакомиться. — Люди задвигались, кое-кто хотел встать, но Правдухин остановил их: — Сидите, сидите, товарищи, отдыхайте: за день все наработались. Я начальник строительства Правдухин. Зовут меня Валериан Николаевич. У кого будет ко мне какое дело — личное или производственное — прошу обращаться, не стесняясь, в любое время.

Я не оговорился и не случайно назвал вас десантниками, товарищи. Мы и есть тот первый десант строителей, который высадился и отвоевал первый плацдарм на берегу Студеной для наступления на могучую реку. В любом деле быть первым — это почетная, трудная и очень ответственная должность. В войну мне пришлось форсировать Днепр в первом эшелоне. Стрелковым батальоном я командовал. Ночью мы тронулись, а от ракет немецких, как днем, светло стало, и вижу, кишьмя кишит река десантниками. И все гребут, гребут изо всех сил к немецкому берегу. А фашисты огонь страшный открыли. Река кипит от разрывов, со всех сторон столбы водяные вздымаются, будто огромные деревья из воды вырастают… И наша артиллерия немцев долбит — на их берегу разрывы вспыхивают. Выскочили мы на сушу и схватились врукопашную с гитлеровцами. Опрокинули врага и отвоевали маленький пятачок. Но это было начало днепровского плацдарма. А когда накопили силы — нанесли по гитлеровцам сокрушительный удар и освободили Киев.

Так вот и вы начинаете штурмовать Студеную в первом эшелоне. Я не могу обещать вам скорых успехов и побед, золотых гор и легкой жизни. Но тяжелой работы, лютых морозов, летней жары и гнуса — обещаю вам в избытке. Все, что вы будете делать, будет первым: первая просека, первая палатка, первый дом, первый бетон. Потом все это станет историей, гордостью тысяч строителей и всей страны, но вам будет трудно. Я хочу, чтобы все вы знали это совершенно ясно и твердо и, как солдаты к бою, готовились самоотверженно, не щадя сил, сражаться с неподатливой, каменистой землей, с гиблыми болотами и тайгой, холодом, вечной мерзлотой, с могучей, своенравной и коварной рекой.

Все ли готовы к этому подвигу?

Костер ярко освещал сидевших вокруг людей, вверх одобрительно взметнулись десятки рук, раздались голоса:

— Все!

— Готовы!

— Слабаков среди нас нет!

— Знаем, на что ехали: не к теще на блины!

Правдухин одобрительно улыбнулся, в глазах его радостно блеснули отсветы огня.

— Рад, очень рад, товарищи десантники, что среди нас не оказалось слабых и робких. А теперь я хотел бы узнать, сколько среди нас членов партии. — Правдухин подсчитал поднятые руки и объявил: — Двадцать коммунистов. Крепкое ядро. А комсомольцев сколько? — Вскинулось так много рук, что Правдухин не смог их сосчитать. — Ого! И смена у нас хорошая. Еще я прошу поднять руку демобилизованных из армии воинов. Тридцать два человека, целый взвод! Спасибо, товарищи… Вижу, народ у нас замечательный, отличный народ… Нам по плечу любое дело: черту рога обломаем! А там и подкрепление начнет подходить… Так что объявляю приказ по управлению «Сибгэсстрой»: седьмого июля сего года приступить к строительству первой электростанции на Студеной!

Люди поднялись, зааплодировали, раздались одобрительные возгласы.

— Теперь, дорогие товарищи, у кого есть вопросы — я готов ответить.

— Есть вопрос, Валериан Николаевич, — выступив вперед, пробасил коренастый, грузный здоровяк с медно-красным лицом. — Иван Бутома, бригадир бетонщиков, — представился он и продолжал: — Когда можно будет семью сюда привезти?

Правдухин шагнул к нему навстречу, обрадованно заулыбался, протянул руку:

— Иван Романович, здравствуй, здравствуй, дорогой братчанин… Рад, что снова будем вместе работать… В первую очередь, Иван Романович, создаем поселок для строителей жилого городка энергетиков. Если в семье есть рабочие — могут приезжать хоть сейчас. А детям придется подождать: первая школа планируется только к будущей осени.

— Не дети, а уже внуки мои, Валериан Николаевич, хотят к деду своему приехать… Ну, пусть подождут… Им спешить некуда…

— Есть еще вопросы? — спросил Правдухин.

— Есть! Разнорабочий Пинегин, — поднял руку высокий, с курчавыми рыжеватыми волосами жилистый человек. — Как тут нам платить будут?

— Вопрос ясен. Отвечаю. С первого дня работы тарифный оклад умножается на районный коэффициент, равный один и семь десятых. Через каждые шесть месяцев работы дается северная надбавка десять процентов. Через три года надбавка составит один и шесть десятых. Четвертый и пятый годы дают еще по десять процентов. Через пять лет надбавка составит один и восемь десятых. Плюс квартальные премии за выполнение плана. Устраивают вас такие условия, товарищ Пинегин?

— Подходяще, жить можно, — Пинегин подмигнул стоящим рядом строителям зеленоватыми, с нагловатой хитрецой глазами.

— Еще вопрос, товарищ Правдухин, — спокойно, по-волжски окая, проговорил крепко сбитый пожилой человек в шоферском комбинезоне. — Какой у нас адрес, чтобы домой сообщить…

— Простите, как ваша фамилия? — спросил его Правдухин и подошел к нему. — Давайте сразу и познакомимся!

— Курбатов я, водитель…

Правдухин вынул блокнот, написал на листке адрес и протянул водителю:

— Наш адрес такой: Красноярский край, Усть-Ковдинский район, «Сибгэсстрой», поселок Створ.

— Спасибо, — Курбатов взял листок и положил в карман комбинезона.

— Разрешите спросить, — взмахнул рукой высокий светловолосый парень в берете с красивым интеллигентным лицом. — Степан Шешуков. Специальности пока не имею. Демобилизовался из воздушно-десантных войск. Был стрелком-парашютистом. Хотел бы узнать, для чего мы будем строить здесь такую громадную электростанцию, когда кругом безлюдье, никаких населенных пунктов?

— Для электрификации медвежьих берлог, — засмеялся, блеснув металлическими зубами, стоявший рядом с Шешуковым Пинегин.

— Ошибаетесь, товарищ Пинегин, — сказал Правдухин, опустился на траву рядом с Шешуковым, который ему сразу понравился, и стал объяснять: — Потребители есть, они давно ждут нашу энергию. Первый потребитель — месторождение нефти и газа, находящееся на севере района. Второй — завод по производству алюминия. Третий — лесопромышленный комплекс, который будет производить пиломатериалы, бумагу и целлюлозу. Четвертый — сельское хозяйство и быт. Город наш будет полностью на электричестве. А к тому времени, когда закрутятся первые агрегаты, геологи откроют не один подземный клад. Земля сибирская богата…

В разговор включились другие, стали расспрашивать Правдухина о стройке, о Сибири, он отвечал, и перед глазами строителей возникали многоводные реки, дикие горы, таежные дебри, и люди видели, что не одни они — маленькая горстка — в этот час сидят у костра, повсюду на сибирских просторах пылают костры, светятся окна палаток и дощатых общежитий, полыхают огни строек, повсюду кипит работа… Нефтяники бурят скважины в болотах Васюганья, добывают алмазоносный кимберлит горняки Мирного, возводят третью гидростанцию на Ангаре строители Усть-Илима, прокладывают дорогу в Сургут железнодорожники, вскрывают угольные пласты шахтеры Южной Якутии…

И всех охватила гордость за то, что они — из тех многих тысяч, из того молодого племени страны, что покинуло заросшие пряной сиренью деревенские палисадники, рабочие поселки, большие и малые города и смело двинулось в великий поход на восток, чтобы на холодной сибирской земле создать новую жизнь…

Разговор у костра прервало неожиданное событие. Огромный, с тяжелыми ветвистыми рогами сохатый и комолая сохатиха вышли из тайги на свет и направились к людям. Увидевшие их рабочие повскакивали и отбежали в сторону. Сохатые стояли, застыв, будто каменные изваяния; тут кто-то крикнул и замахнулся на них веткой, сохатые медленно повернулись и не спеша, с достоинством удалились в темноту.

Многие впервые видели лосей и были поражены появлением лесных гигантов. Федор и Тимофей, оказавшиеся единственными местными жителями, рассказали, что в здешней тайге обитают медведи, кабарга, лисы, барсуки, белка, соболь.

Бутома поинтересовался, какая здесь рыбалка, Федор и Тимофей ответили, что за рыба водится в реках и озерах, и разговор у костра затянулся надолго, пока сон не сморил людей. Первую ночь на стройке первые строители Сибирской ГЭС провели у костра, приткнувшись кто где.

2

Наутро Федор и Тимофей поднялись на заре и пошли к реке. Тяжелый, густой туман затопил низины и распадки, толстым одеялом застелил реку и скрыл баржи. Остановились на берегу. Вода прозрачная и спокойная, сквозь нее видны камни и галечник на дне.

— Тишина-то какая, Тим! — проговорил Федор.

— Даже в ушах звенит, — согласился Тимофей.

— До чего же у нас хорошо! Простор, свобода, красотища!

— Смотришь вокруг — и восторг захватывает!

Из тумана послышался сильный всплеск, будто поленом ударили по воде, и круговые волны пошли к берегу, к их ногам.

— Таймень. На хариусов охотится, — определил Федор.

— Надо кузнечиков наловить да порыбалить, — предложил Тимофей.

— Непременно!

Они сняли рубашки и умылись холодной, обжигающей водой.

— А теперь пойдем поищем место, где стояла палатка первых изыскателей, — предложил Федор.

Фиолетово-розовые, затянувшие небосклон облака разметало докрасна разогретое в небесном горниле солнце и обрызгало кроны сосен дождем сверкающих иголок. Среди медноствольных сосен заклубился туман, стал расползаться с поляны в чащу, в заросли ельника и черемухи.

Молодые люди шли по пояс в таежном разнотравье. Низина у берега была усеяна россыпью золотистых лютиков, а болотца закиданы ватными клочьями цветущей пушицы. Розовым огнем полыхали заросли багульника, белыми звездочками цвела брусника, а на полянах среди ярко-зеленой травы синели головки колокольчиков. Каждое растение тянулось к солнцу, спешило за короткое северное лето вырасти, расцвести и дать плоды — начало следующему звену нескончаемой цепи жизни.

Федор и Тимофей то перепрыгивали с одной кочки на другую, то их сапоги утопали в упруго-мягком густо-зеленом ковре таежных мхов. Прямо из-под ног выпархивали похожие на воробьев пуночки, желто-коричневые куропатки. Увидев, как лучистое солнечное копье пронзило ветви сосны, ударило в мочажину и зажгло воду жарким, дымящимся пламенем, они остановились, щуря ослепленные отраженным в воде солнцем глаза.

— Ну не чудо ли, Тима, наша тайга? — раскинув руки и с наслаждением всей грудью вдыхая пьянящий хвойный настой, заговорил Федор.

— Я никогда не смогу жить в другом месте… Только здесь, — взял руку Федора Тимофей.

После недолгих поисков Федор нашел место, где десять лет назад стояла палатка изыскателей и горел костер, на котором жена Радынова готовила на всех обед. Теперь это место густо заросло лиловым иван-чаем — спутником пожарищ, вырубок и гарей.

— Хорошо бы установить здесь памятник зачинателям нашей гидростанции, — предложил Тимофей.

— Верно. Но это дело будущего, — ответил Федор.

А пока, чтобы не затерялось это место, они вкопали столб с доской и крупно написали на ней синей масляной краской:

«Здесь летом 1960 года находилась палатка первой партии изыскателей Сибирской гидроэлектростанции, возглавляемой профессором И. С. Радыновым».

Закончив работу, они молча постояли у столба, слушая легкий праздничный шум деревьев, звонкое гуденье пчел, золотистыми молниями чертившими освещенную утренним солнцем поляну.

— Удивительное чувство я испытываю, Тимоша, — тихо проговорил Федор. — Десять лет назад для меня, пятнадцатилетнего мальчишки, — да, наверное, и для всех изыскателей — электростанция была лишь мечтой, чудесной сказкой. Разве мог я тогда предполагать, что сегодня своими руками начну строить эту станцию? Но мечта эта все годы была мне как путеводная звезда…

— И мы еще увидим твою мечту осуществленной…

— Конечно, увидим! По-моему, самое большое счастье для человека — увидеть свою мечту воплощенной в жизни. Давай пообещаем, Тимоша, что после института будем работать здесь, не уедем отсюда, покуда не закончим станцию…

— А как же иначе? Только так!

Они посмотрели друг другу в глаза, обнялись и постояли, глядя на доску с надписью о первых изыскателях.

После завтрака Федор и Тимофей вместе с геодезистами начали провершивать трассу первой просеки для палаточного городка.

Просека начиналась у берега, где стояли баржи, и от реки уходила в тайгу. Подчиняясь командам геодезиста, с топографической рейкой в руках Федор переходил с одного места на другое, а Тимофей в отмеченной точке устанавливал высокую жердь — вешку.

На следующий день начали валить деревья. Федор и Тимофей знали это дело — работали вальщиками в Улянтахе, свалили не одну тысячу сосен. Под их начало дали бригаду из пятнадцати человек. Оба с наслаждением взялись за работу.

Прежде всего надо убрать опасные деревья — гнилые, зависшие, ветровальные и другие. Затем расчистить подход к стволу от подроста и валежника. Учесть, куда дует ветер, и определить, в каком порядке валить деревья, чтобы не зависли на соседних стволах и упали в нужную сторону. Подойдешь к сосне-великану, посмотришь на крону, что зеленым кружевом рисуется в голубом небе, и жаль рубить такую красавицу — ведь, наверное, сотню лет росла, — да нечего делать! Погладишь рукой ее шершавую, с потеками липкой живицы — слез дерева, кору — прости, мол, меня, — зайдешь с той стороны, куда надо свалить дерево, сделаешь косой подпил. А потом подходишь к стволу с другой стороны и снова включаешь бензопилу. Гудит, воет мотор, обдает тебя теплым, приятно пахнущим бензином дымком, пильная цепь струей выбрасывает из пропила желтые, пахучие, горячие опилки.

Чутье вальщику требуется особое, которое дается только работой, опытом: правильно определить, какой надо оставить недопил. Большой оставишь — не столкнешь дерево с пня, а перепилишь — жизнью рискуешь. Тут гляди в оба: надо чувствовать, когда дерево тронулось. Тогда хватай пилу и отходи поживей, не считай ворон на сосне, покуда комлем она тебя не пришибет. Еще строже следи, чтобы случаем дерево на тебя не пошло; зажмет тогда пилу, изуродует ее.

А бывает, остановил пилу, вынул шину, а дерево свечой стоит, как стояло. Тогда в рез вставляешь гидроклин и включаешь гидронасос — и затрещал комель, испуганно вздрогнула вершина, дерево начинает клониться со все убыстряющейся скоростью; вот оно уже неудержимо валится, задевая и с треском обламывая ветви соседних деревьев, и наконец с тяжким, глухим ударом, похожим на последний выдох, срезанный ствол падает, и ты чувствуешь, как под твоими ногами сотрясается земля.

Все. Столетний великан повержен.

Отвыкшие в институте от физической работы, Федор и Тимофей в первые дни так уставали, что, кончив работу, не могли разогнуть спину, выпрямиться, даже не хотелось ужинать и, не умываясь, осыпанные пахучими опилками, с запутавшимися в волосах иголками хвои шли в палатку и падали на топчаны. Утром ни рукой, ни ногой не можешь пошевелить, все тело болит и ноет от усталости, как будто тебя палками избили. Но по гудку сирены, которую запускал дежурный по кухне, Федор и Тимофей вскакивали, окатывались до пояса водой из реки и шли на просеку. В работе начинали понемногу разминаться. Постепенно втягивались в рабочий ритм, учились равномерно дышать, экономно расходовать энергию мускулов, мышцы твердели, наливались силой. Через неделю по утрам от усталости не оставалось и следа и после смены еще хватало силы, чтобы сыграть в волейбол или порыбалить.

По обеим сторонам просеки сложили низкие, в два-три бревна, срубы, над ними натянули большие утепленные палатки — с расчетом зимовать в них. На палатках огромными буквами написали названия местностей, откуда приехали жильцы, разрисовали: рядом с надписью «Донбасс» был изображен шахтный копер, вологодцы воспроизвели голову лося с великолепными рогами, белорусы — зубра, а девушки украсили свою палатку разноцветными розами и сделали на ней озорную надпись: «Не проходите мимо!» Вдоль палаток настелили дощатые тротуары, установили столбы с электрическими фонарями — получилась первая улица будущего города. Посредине улицы установили столб с указателями расстояний от поселка Створ до разных городов, причем тут были не только города нашей страны, но и Париж, Токио, Нью-Йорк и даже Рио-де-Жанейро.

Хотя улица была временная, Степан Шешуков, избранный секретарем комсомольской организации стройки, всех взбудоражил: надо дать название улице! Ведь это самая-самая первая, историческая улица!

Сразу подходящего названия не придумали, решили объявить конкурс и повесили ящик для предложений. Когда жюри вынуло записки и стало разбирать, каких только названий не оказалось в них: улица Первопроходцев, Электрическая, Счастливая, Солнечная, Таежная, Комсомольская, Сосновая, Студеная, Светлая, Строителей, а некоторые даже предлагали просеку наименовать проспектом Энтузиастов, Космонавтов, Маяковского, Радости, Майским.

Большинством голосов решили назвать просеку улицей Первопроходцев, и Степан изготовил доски с названиями и укрепил по обеим сторонам просеки.

По случаю появления первой улицы в обеденный перерыв провели митинг. Строители собрались в центре палаточного городка, где возвышалась мачта с укрепленным внизу щитом. На щите с одной стороны было написано:

ОТСЮДА НАЧИНАЛСЯ ГОРОД СИБИРСК 7 ИЮЛЯ 1970 ГОДА,

а на другой — это тоже была выдумка Степана — стихи:

Я знаю —

город

будет,

я знаю —

саду

цвесть,

когда

такие люди

в стране

в советской

есть!

Владимир Маяковский

Правдухин поздравил строителей с первой победой и приказал поднять флаг. Степан Шешуков, стоявший у мачты, потянул трос, и вдоль мачты поползло вверх красное полотнище с серпом и молотом. Люди пристально следили за поднимающимся в небо флагом, и, когда он дошел до верха мачты и легкий ветер подхватил и развернул его, все захлопали в ладоши, закричали «ура», в воздух полетели кепки и береты.

Шешуков выбежал из толпы с фотоаппаратом и попросил всех повернуться к нему:

— Надо увековечить этот исторический момент, друзья! Эту фотографию через десять лет вы будете рассматривать как самую дорогую музейную реликвию!

Сделав несколько снимков, Степан передал аппарат другому парню, а сам стал в толпу:

— Я тоже хочу иметь этот исторический документ!

3

Управление строительства временно размещалось в Усть-Ковде. Оттуда же катером возили для строителей хлеб, продукты и почту.

Рабочие на стройку все прибывали, их стало уже больше тысячи. К осени собрали полтора десятка щитовых общежитий, построили столовую, пекарню, баню и магазин, расчистили площадку для вертолетов. Первый вертолет привез киноленту Сергея Герасимова «У озера».

Киносеанс состоялся в тайге, когда стемнело. Экран укрепили между сосен. Зрители расположились на просеке стоя, но ни один человек не ушел. В картине играл Василий Шукшин. Его книги и фильмы были дороги Устьянцеву глубоко правдивым, без умиления и сюсюканья изображением народной жизни и тех тружеников, среди которых Федор родился и вырос и чьими руками создается все на земле.

Стрекотала передвижка, в коническом луче проектора мелькали ослепительно белые от света жуки и ночные бабочки, отбрасывая на экран свои громадные тени, но никто этого не замечал: строителям гидростанции была понятна и близка киноповесть о преобразовании Сибири, о Байкале.

Когда двухсерийный фильм закончился, изголодавшиеся по духовной пище люди не расходились. В разных концах толпы раздавались крики:

— Давай еще раз показывай картину!

— Сначала крути!

— Запускай вторично!

— Не всё поняли с первого разу!

И киномеханик, заправив проектор лентой, второй раз начал показывать фильм.

Тем же чувством, что и стоявшие вокруг него строители, был охвачен и Федор, он спросил Тимофея:

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, почему люди так страстно тянутся к искусству? Я где-то читал, что свою собственную повседневную жизнь человек ощущает как хаотическую, неустроенную, ненастоящую, и ему кажется, что подлинная жизнь, какой она должна быть — разумная, гармоничная, и волнующая, — существует в произведениях искусства.

— Чепуха! Идеализм! — не согласился с Федором Тимофей. — Искусство всегда было тенью, отражением реальной действительности.

— Не знаю, не знаю, Тим…

Накануне их отъезда открыли баню, и они вымылись перед дорогой. Но видно, ребята, обслуживавшие «пэ-пэ-ушку» (передвижную паровую установку), которая временно подавала горячую воду в баню, еще не научились регулировать установку, и из сетки душа временами вместо горячей воды шла то совершенно холодная, ледяная, то клубами с шумом вырывался острый пар и ошпаривал тело — тогда моющиеся выбегали из кабин и на чем свет стоит ругали банщиков.

Улетали Устьянцев и Шурыгин на аэродром, а затем в Москву второго октября.

С океана дул резкий, колючий сиверко, в воздухе кружились редкие белые мухи, на вершинах горного хребта лежал снег.

Они увидели с вертолета первую просеку, ряды палаток и щитовых домов, над которыми флагами развевались дымы, возвещавшие, что люди здесь укоренились прочно. Федор толкнул Тимофея и прокричал, указывая вниз:

— Посмотри, наш плацдарм живет!

В грохоте мотора Тимофей не расслышал его слов, стал переспрашивать, но Федор только улыбнулся и махнул рукой: ладно, мол, все равно не услышишь.

Вертолет пересек Студеную, кипевшую белой пеной на черных обнажившихся камнях Чертороя, а потом под ним на сотни километров потянулась зелено-бурая, припорошенная снегом тайга, безлюдная, однообразная, бескрайняя.

Часть четвертая

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Глава двенадцатая

1

Так шла жизнь Федора Устьянцева, пока не встретил он Катю Аверину, и с этого времени ко всему, что не имело отношения к Кате и что он делал и чем жил до сих пор — институт, работа на стройках, научные занятия на кафедре Радынова, книги, друзья, — он потерял интерес, теперь это тяготило и раздражало его, и он удивлялся, как мог свои силы отдавать таким ничтожным вещам.

Встречи с Катей стали для него единственной и величайшей ценностью, смыслом существования. Только находясь рядом с ней, видя ее, он жил, дышал, был счастлив. Да и перерывы между свиданиями занимали воспоминания о них и мучительное их ожидание. Он не мог сосредоточиться ни на каком деле, все валилось у него из рук. Читая книгу, с огромным усилием заставлял себя постигать смысл написанного, потому что в голове помимо воли непрерывно проносились мысли о Кате и перебивали, оттесняли и путали все другие. Собравшись делать какое-нибудь задание, часто останавливался и часами сидел над раскрытой тетрадью, в рассеянной задумчивости изрисовывая чистые листы изображениями Кати. В конце концов бросал попытки работать и начинал ходить по комнате, выкуривая одну сигарету за другой, и покорно погружался в сладостный, пьянящий дурман воспоминаний.

Федор представил, как в последнюю встречу был с Катей в Театре Вахтангова. Он совершенно случайно купил билеты на спектакль «Антоний и Клеопатра».

В заполненном до отказа огромном зале полумрак, глубокая, благоговейная тишина, слышно каждое, даже произнесенное шепотом, слово Ульянова и Борисовой. Федор глядел на мягко освещенное спереди светом сцены сосредоточенное лицо Кати, ловил в глазах отблески чувств, которые вызывала в ней пьеса о великой, трагической любви, такая близкая и понятная ему.

— Сейчас уже не бывает такой любви, — тихо сказала Катя, повернувшись к нему, и он почувствовал на своей щеке касание ее волос.

Что она говорит? Значит, не догадывается, какой силы чувство одолевает его! Он с огромным трудом удержался, чтобы не поцеловать сейчас же мучительно-любимое лицо.

— Бывает, — возразил Федор. — Люди мало переменились со времен Шекспира.

— Может быть, чисто физиологически. Но как-то измельчали, стали рассудочными, расчетливыми.

— Это пока человек не полюбит. Огонь страстей сжигает все соображения и расчеты!

Оба говорили о спектакле, но знали, что за их словами скрывается другой, тайный смысл, относящийся к ним, и оттого каждое, даже в шутку сказанное, слово приобретало огромное значение.

В антракте они гуляли в фойе, освещенном сверкающими хрусталем люстрами. В новом платье из золотистой шерсти, с пышной прической и сияющим, праздничным лицом, Катя была еще красивее и желаннее, чем всегда, на нее заглядывались мужчины, и Федор гордился, что был с такой замечательной девушкой. И в то же время чувствовал себя неловко и стесненно оттого, что на нем был старый грубошерстный серый пиджак, и тут же решил во что бы то ни стало купить себе хороший костюм.

Когда возвращались из театра, была морозная ночь, дыхание прохожих клубилось белым паром, липы на Садовом кольце с обледеневшими, сверкающими ветвями казались прозрачно-стеклянными. В автобусе, когда они проезжали мимо уличных фонарей, на расписанных ледяными узорами стеклах вспыхивали голубые, зеленые, фиолетовые, желтые и красные искры, похожие на разноцветный фейерверк праздничного салюта.

Катя была уступчивая и ласковая, когда в подъезде дома, где она жила, он распахнул ее шубу и прижал к себе, с волнением ощущая тепло ее тела, пропитанное тонким, свежим запахом духов. А он так и не решился сказать, что она значит для него.

И еще в следующий раз надо непременно договориться, когда и где они встретятся, чтобы не маяться ожиданием и неизвестностью…

Он непрерывно вел этот мысленный разговор с Катей, обдумывая, что скажет при встрече, что ответит на ее слова.

Такое было с ним лишь однажды, когда он любил Светлану. С тех пор прошло много лет, а он все не мог забыть знойных грозовых дней, клубящегося черно-фиолетового неба, расколотого яростными стрелами молний и под грохот громов падающего на землю, постоянно ощущал в себе не проходящую с годами и ничем не утолимую тоску по женщине чистой, прекрасной, совершенной. И его успехи в ученье, в научной работе не давали ему полного удовлетворения, потому что не было у него любимой, которая радовалась бы вместе с ним, — женщины чуткой, отзывчивой, какой можно рассказать, что тебя волнует и мучает, чтобы она поняла и простила бы и твои недостатки, и твои ошибки, — ее ты полюбил бы безоглядно, преклонялся бы перед нею…

Иногда ему казалось, что он встретил такую женщину. У него были знакомства на стройках, в институте, на короткое время близость создавала видимость, иллюзию счастья, но увлечение проходило, он испытывал скуку, тоскливое чувство ненужности встреч. Он никогда не пытался снова увидеть бывших подруг, чтобы не переживать ненужного и болезненного чувства стыда за свою ошибку. Если же случайно встречался и женщины упрекали его за то, что он забыл их, приглашали к себе или просили хотя бы посидеть с ними в кафе, он неизменно отказывался.

— Ничего хорошего у нас не получится. Только испортим наши воспоминания. Пусть все останется в зыбком, обманчивом тумане прошлого.

Он хотел бы видеть Катю ежедневно и вообще не расставаться с ней, но каждую встречу приходилось у нее выпрашивать.

Заходить к ней в группу уже не было предлога — ее курсовой проект он закончил. А после занятий Катю редко можно было застать дома. На его телефонные звонки мать или отец отвечали, что дочь уехала по каким-то делам, вернется поздно, или вообще не знали, где она. Когда же заставал Катю, та обычно оказывалась занятой: то уже обещала быть в какой-нибудь компании, то ей предложили билеты в театр, то она в тот вечер себя плохо чувствовала — невинные, но уважительные причины, в основательности которых нельзя было сомневаться, но и проверить их реальность также было нельзя — это оставляло в нем неприятный осадок разочарования и досады.

Он догадывался, что у нее была своя, неизвестная ему жизнь. Она любила развлечения, у нее было много приятельниц, поклонников, и его мучило то, что она веселится без него и он не имеет представления, где она бывает, с кем встречается, что делает в те дни и часы, когда он ее не видит, и эта скрытая от него часть ее жизни ему казалась непорядочной и разгульной.

Когда Федор провожал Катю домой, она всегда первой говорила, что им пора прощаться. А Федору расстаться с нею даже до утра каждый раз было трудно, и он удивлялся, что она так спокойно прогоняет его.

— Ну еще немного… Хотя бы полчаса.

— Нет, нет… Ну что дадут тебе эти полчаса? Я снова не высплюсь, весь день буду ходить с головной болью, буду плохо выглядеть.

— Когда же мы увидимся?

— Позвони, сговоримся.

— Катюша, милая, дорогая, как ты не можешь понять, что я не могу жить в непрерывном ожидании встречи с тобой, это все равно что находиться в каком-то неопределенном, подвешенном состоянии!

— Миленький, а я не могу заранее на неделю расписать все вечера! У меня много подруг, друзей, звонит один, другой — то вечеринка, то встреча в ресторане — выбираешь, где интереснее.

— А мне никого, кроме тебя, не нужно.

— Не можем же мы все время быть только вдвоем. Ты хочешь очень многого.

— Значит, тебе со мной неинтересно, скучно. Скажи, ты хоть немного любишь меня?

Катя со смехом обнимала его и начинала целовать, приговаривая:

— Немножечко. Совсем чуть-чуть. А может быть, и совсем не люблю.

Говорила она это всерьез или шутила, Федор не мог понять, но что значили какие-то слова, когда он целовал ее смеющееся, разрумянившееся на морозе лицо — самое дорогое на свете.

— Милая, давай закатимся завтра в ресторан.

— Завтра не могу. У Варвары, этой толстой дурочки, день рождения, группа собирается у нее дома. Я еще должна купить ей подарок.

— Катюша, пойми же, я не могу быть спокойным, не зная, когда увижу тебя. Я не нахожу себе места, нервничаю…

— Зачем же нервничать?

— Поразительно! Ты даже не понимаешь, что я не могу без тебя. Нет, видно, ты просто не хочешь со мной встречаться. Скажи об этом прямо, и я не побеспокою тебя ни одним словом, ни одним звонком!

— Боже, Федик, зачем же сразу делать такие далеко идущие выводы!

— Не называй меня Федиком! Федик, Эдик, Гарик — это не имена, а собачьи клички!

Катя захохотала, снова стала целовать его.

— Но ведь Федор — это грубо! А Федечка, Феденька — это еще надо заслужить!

Уходил Федор и осчастливленный, и измученный, раздираемый противоречивыми чувствами к Кате — любовью, преклонением, нежностью, обидой, недоверием и ревностью, — но он ни на что не променял бы эту изнурительную маету и назавтра снова звонил Кате.

2

«Колокола звонят, скоро рассвет. Чудесные волны звуков струятся в прозрачном воздухе. Они доносятся издалека, вон из тех деревень… Позади дома глухо рокочет река. Кристоф видит себя: он стоит, облокотившись, у окна на лестнице. Вся жизнь, подобно полноводному Рейну, проносится перед его глазами. Вся его жизнь, все его жизни, Луиза, Готфрид, Оливье, Сабина…»

Федор долго неподвижно сидит за столом, снова и снова перечитывая последние страницы «Жана-Кристофа».

Медленно закрывает книгу.

Жан-Кристоф… Великий, неистовый бунтарь… Сколько он перетерпел: потери близких, травля врагов, заблуждения, непонимание его музыки, одиночество… Сочувствие родных душ, любовь были единственными проблесками радости в его жизни… Но он неустанно, через все препоны шел вперед, к свету…

Он стал близким Федору, как брат брату…

Прочитав такую книгу, будто напьешься живительной воды. И твои трудности уже не кажутся непосильными. Пусть Катя его забыла, пусть его несет и кружит водоворот всяческих дел и забот — он выгребет, непременно выгребет к твердому берегу.

Федор оглядывает стены тесного вагончика-прорабской на стройке, где работает ночным сторожем. Поднимается, решительно расправляет затекшие мышцы и выходит из вагончика. Глубоко вдыхает морозный воздух и обходит территорию стройки, заваленную штабелями кирпича, бетонных плит, досок, труб и арматуры. Громада строящегося дома-башни с пустыми провалами окон вздымается в звездное небо. На крюке монтажного крана повис лунный круг, отбрасывая от дома и штабелей на изрытый машинами снег изломанные черно-синие тени. Сюда, на окраину, издалека доносится приглушенный шум города — Москва еще не спит, небо над нею освещено тусклым багровым заревом огней.

Федор возвращается в прорабскую, шагает из угла в угол.

В зимнюю сессию он редко видел Катю: надо было штурмом наверстывать пропущенные лекции, непрочитанные учебники, несданные лабораторные работы. Он звонил ей после каждого экзамена, узнавал, как она сдает сессию. Они договорились в каникулы вместе ходить на каток, на лыжах, в театр.

Сдав последний экзамен — все предметы он сдал на «отлично» и будет получать повышенную стипендию, — он позвонил Кате, закончившей сессию накануне. Он, Тимошка и Вадим договорились пригласить своих девушек в кафе, чтобы разрядиться, сбросить с себя напряжение целого месяца непрерывной зубрежки.

В тот вечер он не застал Кати и, отметив с ребятами в общежитии окончание сессии, завалился спать и проспал десять часов подряд.

Проснулся со свежей, ясной головой, в отличном настроении и долго валялся в постели, жмурясь от солнца, заглядывавшего в окно.

После обеда побрился, надел новый костюм и позвонил Кате. Подошла мать и сказала, что Катя сегодня утром уехала в дом отдыха. В какой, она не знает, где-то под Москвой, кажется, около Рузы — Катя собралась и уехала неожиданно.

— А мне она что-нибудь передавала?

— Нет, ничего не передавала.

— Когда она вернется?

— Через две недели.

Повесив трубку, Федор долго, в состоянии какого-то отупения осмысливал, что же произошло. Уехать на все каникулы, ничего не сказав, не пригласив приехать к ней, даже не оставив адреса, чтобы он мог хотя бы написать ей… Это было невероятным, так поступают с человеком, когда хотят порвать с ним. Неужели она решила сделать это? Но почему так неожиданно и таким грубым способом?

Он долго ходил по улицам, испытывая унизительное чувство обиды и возмущения. Может быть, какие-то неизвестные ему обстоятельства помешали ей сообщить об отъезде, успокаивал он себя. Ведь дозвониться в общежитие невозможно, а может быть, она и дозвонилась, но его там не было. Но тут же подумал: он сам никогда не поступил бы так, в крайнем случае попросил бы ребят из комнаты передать ей записку. В конце концов, он не будет видеть ее всего две недели. А потом они будут вместе, все пойдет по-прежнему.

Нет, прежние отношения уже невозможны.

А вдруг это в самом деле конец, разрыв?

Все его чувства взбунтовались против такого предположения. Представил свою будущую жизнь, в которой не будет Кати, и эта жизнь показалась унылой, безрадостной, лишенной всякого смысла и оправдания. Только одна Катя — единственный человек на земле — могла волновать его, заставить страдать или сделать счастливым, вызвать в нем переживания, которые и создают в человеке чувство полноты жизни.

Федор зашел в дымное, набитое шумной молодежью кафе, поужинал, выпил бутылку крепкого вина.

В доме отдыха Катя имеет, конечно, успех, веселится там без него и не вспоминает о нем. Наверное, она поехала туда не одна, а с каким-нибудь из многих своих так называемых друзей — вот почему она ничего не сказала Федору: чтобы он ненароком не приехал и не помешал ей развлекаться!

С чувством горечи и неприязни к Кате подумал: «Ну и пусть развлекается там хоть со всеми своими Стасиками, Феликсами, Гариками и другими подобными им подонками! Пусть не беспокоится, он ей не будет мешать! Отныне и навсегда!»

Схватил со стола металлическую пепельницу и в бешенстве свернул ее пальцами в трубку.

— Официант! Еще бутылку Аштарака! И включи в счет стоимость этой железки!

Общежитие опустело, студенты разъехались на каникулы. Вадим улетел домой в Вологду, в комнате остались Федор и Тимофей — у них не было денег на далекую, дорогостоящую поездку. Последние из заработанных летом денег, которые в этом году таяли, как снег на сковородке, Федор истратил на шикарный финский костюм. Теперь он с ненавистью рассматривал обновку: ведь он купил его ради Кати, чтобы рядом с такой изысканно одетой красавицей не показываться в своем лохматом сером пиджаке.

Голодный, злой на весь мир, засунув руки в пустые карманы, проходил он мимо столовых и закусочных, из которых неслись острые, раздражающие запахи наваристого грузинского харчо, а может быть и солянки, жареного мяса, пирожков и еще черт знает чего необыкновенно вкусного.

Как нельзя кстати в это время пришла посылка из дому.

Раза два или три за годы ученья в институте Федор получал от матери посылки. Он строго-настрого запретил ей присылать что-либо, но разве запретишь материнскому сердцу любить сына, каждодневно тосковать по нему, жалеть его, одного, без материнской заботы живущего в огромном далеком городе?

Адрес на фанерном ящике и перевод написаны рукой сестры Любы: посылки принимались только в районном отделении связи в Усть-Ковде, где жила Люба. Федор представил, сколько хлопот стоило матери, чтобы из Улянтаха в пору зимнего бездорожья, со случайной, редкой оказией переправить посылку Любе!

Он вытащил из ящика сверток, зашитый в старое, обветшавшее от многократных стирок полотенце из грубого льняного полотна с вышитыми по концам красными елочками. Полотенце это, помнит Федор, висело за печкой рядом с жестяным умывальником. От него еще и сейчас исходили волнующие домашние запахи родной избы, его далекого детства…

Да и что могла мать оттуда послать?

Плотно упакованные в целлофан соленые хариусы (их, конечно, отчим Григорий наловил), брусок свиного сала (наверное, купленный матерью у кого-нибудь в Улянтахе), связка сухих, отдающих ароматом осенней тайги белых грибов, мешочек кедровых орехов да рассыпчатые, засохшие в дороге коржики — материно печево.

Растроганно, с помокревшими глазами Федор развертывал посылку. И виделась ему в немыслимой вьюжной дали тусклая керосиновая лампа с надтреснутым закопченным стеклом, мать, Григорий, Алешка, Танюшка и Николка вокруг стола за ужином… Вспомнил интернат в Усть-Ковде, плачущего Юрку Заикина, у которого Банщиков и Шебалин отняли материнскую посылку, свою схватку с ними…

На следующее утро он пошел на кафедру Радынова и взялся вычертить схемы для лекций Ивана Сергеевича. Эта работа даст ему сто восемьдесят рублей. Разложив в комнате на столах листы ватмана, с яростным ожесточением с утра до вечера чертил один лист за другим. И еще вместе с Тимошкой нанялся работать по очереди, через день, ночным сторожем на стройплощадке. Все равно вечера у него теперь будут свободными.

Прошли каникулы, начались занятия.

Со стройки Федор уходил в восемь утра, когда съезжались рабочие. Если были важные лекции, сразу ехал в институт — невыспавшийся, голодный, злой, но многие лекции пропускал и, позавтракав, спал в общежитии два-три часа.

3

Послышался стук в калитку. Федор краем глаза заметил — на часах половина девятого. В недоумении вышел из вагончика. В такое время некому приходить на стройку. Цементный раствор привозили в пять или шесть утра. Он открыл калитку и увидел Тимошку с какой-то странной, напряженной гримасой на лице.

— Что случилось? Что-нибудь от матери? — испугался Федор.

— Нет, ничего не случилось. Просто решил навестить тебя, скрасить твое одинокое дежурство.

— А-а! Это хорошо! Спасибо, Тимка! Сейчас мы срежемся с тобой в шахматы, дружище! — заулыбался Федор и стал закрывать калитку, но в этот момент из-за спины Тимошки показалась Катя.

— Ха-ха-ха! — закатился идиотским смехом Тимка. — Здорово мы разыграли тебя!

Федор оторопело смотрел на Катю, но лицо его было неподвижным, угрюмым.

— Ну что же ты стоишь на дороге, как пень, не пропускаешь гостей! — Катя перешагнула через порог и подала руку Федору, улыбаясь той сияющей, счастливой своей улыбкой, которая всегда волновала его. — Или ты не рад, что я пришла?

— Признаться, никак не ожидал увидеть тебя здесь.

— Это потому, что у тебя бедная фантазия. Но я думаю, ты все же не прогонишь меня?

— Пожалуйста, входи.

В прорабской Катя протянула руки к горячей чугунной печке.

— Какая сказочная печурка! Федечка, а у тебя здесь тепло, очень уютно и романтично!

Ухмыляясь и сощурив в щелки свои узкие раскосые глаза, Тимка выложил из портфеля на стол вино, колбасу и батон.

— Чтобы вы не умерли с голоду. А теперь, когда мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

— Разве ты не останешься? — удивился Федор. «Что это еще за комедия?»

— Нет, он только помог мне разыскать тебя, — за Тимку ответила Катя и нетерпеливо помахала ему рукой: уходи, мол, скорее, не тяни резину.

Прислонившись к стене, Федор стоял, заложив руки за спину, и с неприступным выражением на лице глядел на Катю.

Она подошла к нему.

— Может быть, ты все-таки поможешь мне раздеться?

Федор молча стал снимать с нее шубу, а она продолжала тем же ироническим тоном:

— Хотя смешно ждать от тебя вежливости, ты никогда не отличался изысканными манерами.

Катя села за стол и указала Федору рукой на место напротив:

— Садись.

Лицо ее стало серьезным. Федор увидел, что Катя утомлена, печальна и расстроенна.

— Я знаю все, что ты мне скажешь. Да, я виновата, что не предупредила тебя. Правда, один знакомый предложил мне путевку неожиданно, и я как сумасшедшая моталась весь день, чтобы все оформить и не опоздать. Но я конечно же могла тебе позвонить, послать записку, оставить адрес и тому подобное. Просто в тот день я была так безумно рада, что уезжаю, и мне было не до тебя, признаюсь откровенно. Но теперь уже три недели, как я дома, а ты не позвонил мне.

— Я и не собирался тебе звонить. Мне кажется, тебя всегда тяготили мои звонки…

— Тебе кажется! Какой ты… чурбан!

— Ладно, не ругайся. Лучше расскажи, как отдыхала. Наверное, ходила на лыжах…

— Какие там лыжи! — досадливо махнула рукой Катя. — Беспрерывные вечеринки, новые знакомства, танцы до утра и тому подобное. А потом валялись в постелях, на завтрак не успевали, снова собирались. В общем, все дни в суете, в диком напряжении. Я очень устала, издергалась. Все опротивело.

— Странно. Насколько я знаю, тебе всегда нравилось такое времяпровождение.

Катя сердито, хмуро поглядела на Федора, отвернулась и, подперев подбородок руками, задумалась, а губы ее напряженно ломались в тоскливой, виноватой усмешке. Короткие пряди волос падали с затылка и вились по шее колечками, было в них что-то детски наивное, беспомощное.

Медленно подняла на Федора широко раскрытые глаза — в них поразило предельно искреннее, обнаженное выражение боли, тоски, подавленности и беззащитности. В эту минуту Катя была похожа на порывистую, хрупкую, полную необъяснимого, таинственного очарования мадонну с картины старого итальянского мастера фра Филиппо Липпи из Флоренции. Федор не мог знать, что случилось с Катей в той, неизвестной ему, сложной и запутанной ее жизни; наверное, она пережила какое-то потрясение, обиду, тяжелое разочарование и до сих пор ощущает во рту ее терпкую горечь, которая сводит ей губы вымученной улыбкой.

— С тобой что-то случилось?

— Знаешь, вдруг в тебе что-то надломится, и ты перестаешь верить в людей, — едва слышно прошептала Катя.

Он почувствовал, что вот такой, искренней, печальной, нуждающейся в помощи, она стала ему в тысячу раз дороже той насмешливой, задиристой, самоуверенной и беспечной прежней Кати.

Федор пересел к ней на скамейку, она порывисто повернулась к нему, и он поцеловал приоткрытые, ждущие губы. Катя положила голову ему на плечо:

— Вот так бы сидеть с тобой — и ничего больше не надо. Знаешь, Федя, мне хочется бросить всю эту суету и нервотрепку и уехать куда глаза глядят, где тишина, покой… Расскажи мне о Сибири. Я ведь совсем не знаю, как ты жил там.

Федор подложил дров в печку, поставил чайник.

— Зимой в Улянтахе вот так же в печи жарко пылают дрова. Наша семья ужинает. Трещит керосин в лампе. За крайними избами поселка во все стороны на десятки километров лежит безлюдная, занесенная снегом тайга. А черное ночное небо временами озаряется сполохами полярного сияния; ночь от этого кажется таинственной и страшной. Стоит полное, не нарушаемое ни единым звуком таежное безмолвие…

Или проснешься утром: метель улеглась, волнистыми сугробами укрыла землю, деревья застыли в мохнатых навесях, снег полыхает голубым огнем.

Федор описал, какие бурные, шумные весны в Сибири, как реки ломают двухметровый зимний лед, как буйно растет трава и распускаются деревья. Рассказал о своей работе на лесоучастке, как гонял плоты по Студеной, работал на стройках, — рассказал в самых общих чертах, умалчивая о трудном, — зачем Кате знать это? Она может подумать, что он хочет вызвать жалость к себе.

— Поедем, Катюша, летом на Сибирскую ГЭС. Тебе у нас понравится. Отдохнешь, успокоишься. Знаешь, оттуда мелкими и ничтожными кажутся все наши тщеславные заботы, вся эта борьба самолюбий и честолюбий.

— Я очень хочу посмотреть Сибирь. Но боюсь, что не приспособлена к простой, деревенской жизни. Я не умею топить и стряпать в печи, не представляю, как можно жить без электричества, без холодильника!

— К тому времени, когда мы окончим институт, в Сибирске уже будут построены двенадцатиэтажные дома-башни, так что тебе не надо будет топить печь!

Федор не смел сказать прямо, что просит ее стать его женой, — он не был уверен, что Катя согласится. Но потерять всякую надежду? Пусть лучше будет неизвестность… Катя угадала его мысли и засмеялась:

— «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам. Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам» — так, кажется, поется в песне? Федя, дорогой, ты говоришь так, будто я уже твоя жена!

Федора смутила ее проницательность и откровенность, но тут же он обрадовался, что Катя сама заговорила о том, о чем он боялся сказать, и тоже будто в шутку, хотя сердце его колотилось от ожидания ответа, сказал:

— А разве ты не согласна быть моей женой?

— О, это, как говорят, надо еще посмотреть!

Он обнял Катю, зацеловал лицо, руки.

— Ну говори, говори же — ты согласна? Да?

С пылающим, гневным лицом она резко оттолкнула его:

— Пусти! Ты с ума сошел! Думаешь, если я пришла сюда, так тебе все позволено?

Увидев, что Федор расстроен, Катя стала ластиться к нему:

— Ну не сердись на меня, милый. Хорошо? Ты завтра свободен от ночного дежурства?

— Да. Я работаю через день.

— Ну так вот, — Катя взяла его руки и положила себе на колени, — давай пойдем вечером куда-нибудь.

— Спасибо. Только скажи, куда ты хочешь пойти?

— Нет — теперь решай ты. Мне хочется сложить руки и отдаться течению — куда вынесет!

Она взяла со стола бутылку вина, прочитала наклейку.

— Да что же ты не угощаешь меня? Я ведь пришла к тебе в гости!

Они пили вино, закусывали колбасой и батоном, пили чай с конфетами, которые нашлись у Кати в сумочке, и снова жизнь казалась Федору великолепной, и только в двенадцать часов ночи он проводил Катю на автобус.

Глава тринадцатая

1

Март, апрель, май, июнь.

Всего четыре спокойных месяца знал Федор с Катей. Эти месяцы можно считать самыми счастливыми в их любви.

Федор видел Катю почти ежедневно.

Ложился в постель, блаженно улыбаясь, переполненный радостными ощущениями от встречи с Катей, уверенный в том, что завтра снова увидит ее, и сразу проваливался в сон, как в черную яму.

Теперь он без стеснения заходил к ней в группу, и это уже никого не удивляло, студенты принимали его посещения как нечто само собою разумеющееся. Теперь не Станислав, а он провожал Катю из института домой, а хмурый, злой Стасик тоскливо смотрел им вслед.

Не имело значения, куда они шли — в кино, в театр, в кафе, на вечеринку или просто гуляли по улицам — с ним Катя, и ему больше ничего не надо было.

Федор вспомнил, как впервые пришел к Кате домой. Позвонил, чтобы сговориться о встрече, а она вдруг пригласила его к себе.

Приглашение Кати было так неожиданно, так ошеломило его — хотя об этом он втайне мечтал как о чем-то желанном, но недостижимом, — что после небольшой паузы переспросил переменившимся, сдавленным от волнения голосом:

— Приехать к тебе домой?

— Ну да. Ты же знаешь, где я живу.

— Да, конечно, знаю.

— Приезжай часам к семи. Мне никуда не хочется выходить сегодня.

В радостном нетерпении он помчался в Кузьминки.

Вот и ее подъезд. Здесь они всегда расставались. Федор спускался по лестнице, запрокинув голову вверх, где на третьем этаже у перил стояла Катя и махала ему рукой. У выхода останавливался и слушал, как щелкал замок двери, за которой находилось таинственное жилище Кати.

И вот Федор впервые нажимает кнопку звонка в ее квартиру. Вместо звонка за дверью раздается мелодичный перезвон, будто заиграли маленькие куранты.

В тесном коридорчике его встречает Катя. Он ловит выражение ее глаз, хочет узнать, рада ли она встрече. Катя улыбается, глаза сияют. Обласканный Катиной улыбкой, Федор забывает о своих сомнениях, напряжение исчезает, чувствует он себя легко и раскованно. Ее улыбка имела необыкновенную власть над Федором: он думал, что Катя так счастливо улыбается оттого, что видит его, оттого, что они вместе; значит, он и в самом деле любим. И она выделила и выбрала именно его из числа многих людей. И Федор сам себе начинал казаться таким, каким его, должно быть, считает Катя: и умным, и добрым, и мужественным, и привлекательным; сознание этого наполняло его уверенностью в себя, придавало силы.

Катя произносит самые обыденные слова: «Свою дубленку вешай вот сюда», а Федору представляется, что она оказывает ему величайшую милость.

— Кстати, где ты достал эту шикарную вещь? — спрашивает Катя, поглаживая цигейковый воротник.

— Это не дубленка, а обыкновенный овчинный полушубок. Получил как спецодежду на стройке в Дивногорске, — улыбается Федор.

Катя прикладывает ладонь к его губам:

— Не улыбайся во весь рот. На твоем лице сияет такое откровенное, телячье обожание, что если родители увидят тебя, подумают бог знает что.

Над дверью, рядом со звонком, висит домовый знак, который вешают на улицах: треугольный фонарь с горящей лампочкой, а под ним белый эмалированный полукруг с надписью «Кречетниковский пер., 5». В ответ на недоуменный вопрос Федора Катя смеется: они раньше жили по этому адресу, а когда стали прокладывать Калининский проспект, все дома в переулке сломали, а жильцов переселили сюда. Но Катины домашние до сих пор не могут забыть столетний деревянный домишко, в котором выросли, и старший брат Герман повесил на память фонарь с их прежнего дома. Недавно он уехал отсюда: получил от завода квартиру.

Они входят в комнату Кати. Она садится на тахту, покрытую пестрым черно-красным ковром, и взмахом руки приглашает Федора сесть рядом.

Наконец они одни, и Федор может и улыбаться, как ему хочется, и целовать, и обнимать Катю.

В конце концов она вырывается из рук Федора и садится на низенький пуф к трельяжу, заставленному флаконами разной формы и размеров, коробочками с парфюмерией и пудреницами.

— Боже! Ты меня всю растрепал. И лицо у меня красное как свекла!

Она распускает длинные пышные волосы, сверкающим потоком падающие на спину, Федор влюбленно перебирает их, зарывает в них свое лицо, Катя со смехом отталкивает его, чтобы он не мешал ей, расчесывает пряди гребенкой — при этом в волосах потрескивают электрические разряды — и, встряхнув волосы резким движением головы, собирает их на затылке в тяжелый узел, снова подкрашивает губы, вставляет в уши маленькие сережки с изумрудными камешками.

Встав из-за трельяжа, одергивает платье и спрашивает:

— Ну как? На мне все в порядке?

— Ты всегда великолепна! — Федор хочет снова обнять ее, но Катя увертывается:

— Все, все, все! Посиди здесь спокойно. Я пойду на кухню, приготовлю ужин.

— Я пойду с тобой. Ну что я буду делать здесь без тебя?

— Нет! Там собрались все наши, и тебе совсем ни к чему торчать среди них.

Оставшись один, Федор разглядывает комнату. Над тахтой висит большой, писанный маслом поясной портрет Кати. Портрет сделан претенциозно, в модной условной манере, Катя на нем совершенно непохожа: какая-то грубая, вульгарная и старообразная. Он присмотрелся к подписи в углу: «В. Козюрин — 72 г.». Это, наверное, работа Валерия, студента художественного института, о котором говорила Катя.

У входа стенной шкаф, на стене гипсовая голова Дианы-охотницы.

Справа от тахты в углу до потолка поднимается стеллаж, беспорядочно заваленный книгами, иллюстрированными журналами, тетрадями, пластинками для проигрывателя. Напротив окна — вишневого цвета полированный письменный стол на высоких тонких ножках, на нем старинные бронзовые часы, хрустальная ваза с только что срезанными красными и белыми гвоздиками. Как досадно, что он впопыхах не догадался купить цветы, когда ехал сюда. Слева на стене репродукция с картины Гогена из таитянского цикла «А, ты ревнуешь?», изображающая обнаженных женщин. У трельяжа две акварели, окантованные тонкими латунными рамками, а в простенке у двери сделанное синим мелком изображение бородатого святого с нимбом вокруг головы — это работы Кати. Она мечтала поступить в архитектурный институт, но срезалась на экзамене по рисунку, и ей пришлось пойти в строительный.

Все предметы и их расположение говорили, что в комнате живет молодая, беспечная и праздная женщина, любящая искусство и имеющая хороший художественный вкус. Вещи сами по себе были обыкновенные, стандартные, тысячами продающиеся в магазинах, но оттого, что они соприкасались с Катей, они будто впитали в себя частицу ее души и теперь излучали невидимое, но реально ощущаемое Федором обаяние, которое, будто озон после грозы, возбуждало его.

Катя на жостовском расписном подносе принесла ужин и остановилась у двери, улыбаясь:

— Как я тебе нравлюсь в роли домашней хозяйки?

Голова ее кокетливо покрыта цветным платком, на Кате пестрый фартук, очень идущий к ней и делающий ее простой, домашней и милой, — и Федор залюбовался ею.

— Тебе идут все наряды. Но в этой роли ты мне нравишься больше, чем в любой другой!

— А! Как все мужчины, ты хочешь видеть женщину рабой кухни и стиральной машины!

Ловкими, свободными движениями открытых до плеч рук Катя расставляет тарелки на столе, потом, весело болтая, они садятся ужинать. Федор с восхищением смотрит, как она ест, каждый ее жест кажется красивым, необыкновенным, полным непринужденного изящества.

И надо же было в тот вечер оконфузиться!..

Катя спросила, налить ли чаю, и он, увлеченный своими мыслями, ответил: «ну», что у сибиряков означает «да». Вообще-то, он давно избавился от сибирского произношения, но изредка, в минуты волнения, у него вырывались сибирские словечки, Катя однажды уже отчитала его за нуканье, и теперь снова напустилась:

— Федечка, когда же ты перестанешь произносить свои «ну», «однако», «чего» и прочее? Ты же не в тайге! Ведь это говорит о некультурности человека!

Но Федор не обижается: он сознает, что в сравнении с Катей он и неотесан, и груб, и резок; она хочет сбить с него острые углы, пошлифовать, чтобы не краснеть за его манеры, а это уже о многом говорит! Впрочем, все женщины считают, что именно они лепят характеры мужчин, — заблуждение, происходящее, очевидно, от врожденных материнских инстинктов женщины — воспитательницы детей.

И чай, который Катя подала в расписанных золотом, вычурной формы чашках, показался необыкновенно ароматным и вкусным.

Федор подумал, каким бы счастливым был, став мужем Кати.

Утром из таких вот красивых чашек они будут пить кофе, просматривая свежие газеты. Потом он поможет Кате одеться, и они вместе пойдут на работу. Он будет нести ее сумку или портфель. Он не позволит ей ничем себя утруждать, будет выполнять все ее желания, даже прихоти, оградит от всяких забот: она ведь не привычна к будничному труду. Возвращаться с работы тоже будут вместе. Но не сразу пойдут домой, а побродят по улицам, посмотрят новый фильм или зайдут поболтать к приятелям. Раза два в месяц будут ходить на спектакли или концерты: в Сибирске строится великолепный киноконцертный зал на тысячу зрителей. Зимой возьмут абонементы на каток, который намечают оборудовать на Студеной. А в выходные на лыжи — и в тайгу! Будут возвращаться усталые, но удовлетворенные, надышавшиеся таежным воздухом. В прихожей он поцелует разрумянившееся, пахнущее морозом лицо Кати. Вечера посвятят чтению журналов и художественной литературы. Будут смотреть интересные телепередачи или просто ничего не делать, только глядеть друг на друга и говорить — ему казалось, что это никогда им не надоест. Иногда будут приглашать к себе друзей. Бутылка хорошего вина, легкая закуска, кофе, беседы об искусстве. Или же пойдут с друзьями в ресторан, чтобы послушать музыку и потанцевать.

Федор решил, что сейчас подходящий момент, и снова заговорил с Катей о том, что они должны пожениться.

— Я не знаю, что тебе ответить. Я еще не решила, — как всегда уклончиво ответила она.

— Да это и не решают умом, не взвешивают все плюсы и минусы, как на весах в магазине! — загорячился Федор. — Это просто чувствуют всем своим существом! Если любишь — значит, да, и какие бы то ни было другие соображения не имеют никакого значения! Не любишь — говоришь нет, и все абсолютно ясно!

— Какой ты ужасно наивный, Федя! Ну просто ребенок! — насмешливо качнула головой Катя. — А ты подумал, где и как мы будем жить?

— Как где? В Сибирске, конечно! Мы получим прекрасную квартиру с громадными окнами на Студеную. Представь: с нашего балкона ты можешь потрогать укрытые снегом сосны…

— Выходит, ты за меня решил; оказывается, я должна ехать в тайгу… Для тебя это естественно и понятно, потому что ты родился и вырос в глуши, там твоя мать, братья и сестры, друзья детства…

— Пойми, Катюша, я еду туда не ради себя, не для того, чтобы жить рядом с родственниками, а чтобы строить гидростанцию, которая нужна многим тысячам незнакомых и неизвестных мне людей…

— Да, я понимаю, это цель твоей жизни. И ради нее я должна пожертвовать собой, отказаться от самой себя, от Москвы, от всего дорогого, привычного, от семьи, от привязанностей. Ты даже не спросил, чего же хочу я. Это же самый настоящий эгоизм, Федя!

— Прости меня, но ты никогда не говорила, к чему стремишься, — растерялся Федор.

— Зачем выдумывать себе какую-то цель в жизни? Надо просто жить, жить, как живут все. Ты, видно, не понимаешь меня. Я не такая, какой ты меня выдумал: идеалистка, готовая самоотверженно трудиться в тайге и идти за тобой хоть на край света…

Все это Федор с горечью понимал, но вопреки этому чувствовал, что только Катю, какая она есть, со всеми недостатками, он любит и не сможет отказаться от нее.

— Да, конечно, ты имеешь право жить, как хочешь… Если ты иначе не можешь, хорошо, я согласен остаться в Москве… Для меня это огромная жертва: я должен отречься от своей мечты, от того, что составляет смысл моей жизни… Но ради тебя я согласен на все… на все!

— Вот теперь я вижу, что ты любишь меня по-настоящему! — радостно воскликнула Катя, положила руки на плечи Федора и поцеловала его. Она не обратила внимания, как трудно произносил он последние свои слова, какое горькое, безнадежное выражение было на его лице.

— Значит, теперь нам ничто не мешает быть вместе, да? — неуверенно спросил Федор.

Катя со смехом вцепилась руками в его волосы и стала раскачивать голову:

— Какая наивная, глупая у тебя башка! Где же мы будем жить с тобой в Москве?

— Разве нам нельзя первое время пожить в твоей комнате? — робко поднял Федор глаза на Катю.

— Ты с ума сошел! — расхохоталась Катя. — Шесть человек в трехкомнатной квартире! Мы все здесь невероятно устали друг от друга, терпеть не можем один другого! Пойми, нудные разговоры и поучения родителей и бабки, насмешки моих братьев, все эти страшные мелочи будней убьют нашу любовь. Да ты и сам очень скоро убедишься, что не сможешь здесь жить. Я жду с нетерпением того дня, когда уеду из этого бедлама!

— Вот видишь, — ухватился Федор за слова Кати, — ты сама понимаешь, что нам надо ехать в Сибирск, и там, в новом доме, одни в квартире, мы будем жить свободно, как нам хочется!

Катя перебирала рукой волосы Федора, уговаривала:

— Не будем сейчас решать. До выпуска у нас еще есть время подумать обо всем.

— Ты так легко все откладываешь! — сжал ее руки Федор. — А я не могу так, пойми! Из-за тебя я заболел бессонницей, не могу ни работать, ни учиться…

— Ты снова думаешь только о себе! Ты, ты и только ты! — горячо возразила Катя, и к лицу ее сразу прилила кровь. — Мне тоже нелегко! Ты меня измучил своими беспрерывными требованиями!

— Хорошо, хорошо, Катюша, успокойся! Я буду молчать. Я не буду надоедать тебе, — поспешно сдался Федор. Когда Катя в чем-то не соглашалась с ним, чтобы не вызывать ее недовольства и не раздражать, Федор каждый раз или уступал ей, или же прекращал спор, старался делать все, чтобы она не сердилась на него.

— Ну вот, такой ты мне больше нравишься, — сказала Катя, удовлетворенно улыбаясь.

2

Катя в пестром купальнике лежит на траве лицом к солнцу, раскинув руки. Глаза прикрыты огромными круглыми очками с голубыми стеклами. Разморенный жарой, Федор лежит рядом, тоже загорает. Они уже не первый раз приезжают на Москву-реку в Филевский парк, и тело Кати успело покрыться легким загаром. Внизу в горячем июньском мареве слепит глаза сверкающая солнечными бликами река. Слева, на пригорке, недвижно застыли огромные двухсотлетние липы, дубы, клены.

Сессия идет к концу, и они решают, как провести лето. Катя после производственной практики хочет отдохнуть в Гурзуфе, где знакомые родителей предлагают на лето комнату. Хорошо, если бы Федор поехал с нею. Но у Федора нет денег на поездку в Крым. На производственную практику он едет в Сибирск, как и все прошлые годы. Там же останется работать в летние каникулы, чтобы потом спокойно делать диплом. Да и семье надо помогать. Заработки у отчима и матери небольшие.

— Федя, но ведь тебе надо когда-то отдохнуть, — настаивает Катя. — Ты весь год работал, как каторжник!

— Я отдыхаю от института на стройке, — натянуто усмехается он. — Академик Павлов говорил, что отдых — это перемена занятий!

— Я-то полагала, что ты будешь рад моему предложению, — расстроенно говорит Катя. — Представь, мы лежим на берегу Черного моря, шумит прибой, печет южное солнце. А поездки по Крыму, скажем, в Севастополь, в Бахчисарай, на Ай-Петри…

— Катюша, ты же знаешь, я очень хочу поехать с тобой! Я не видел настоящего моря. А в искусственных морях на сибирских реках вода ледяная, не искупаешься…

Потом, вдруг неожиданно для себя, решил:

— Знаешь, Катя, к черту все: я еду с тобой!

Катя поднялась, сняла очки и зацеловала Федора, разукрасив его лицо отпечатками губной помады.

— Феденька, милый! Как я рада!

Размахивая руками, Федор горячо объясняет Кате, как собирается решить денежный вопрос. На дорогу туда деньги есть. А там найдет работу на стройке. Может быть, даже устроится прорабом.

— Значит, мы сможем быть вместе только вечерами, после твоей работы? — разочарованно протянула Катя.

— А два выходных в неделю? Они целиком в нашем распоряжении!

Катя заметила, что поблизости может не оказаться стройки, но это соображение не остановило Федора: в крайнем случае он будет мыть посуду в ресторане — классическая работа студентов в каникулы!

— Вопрос решен! Лето мы будем вместе! Я чертовски рад! Идем купаться! — Веселый и довольный, Федор взял Катю за руки, поднял ее, покружил, поставил на землю, и они побежали к реке.

3

В то самое время, когда Федор и Катя с воодушевлением рисовали себе отдых в Крыму, далеко от Москвы, на реке Студеной произошло событие, которое помешало их планам сбыться. Федор вспомнил, как возмущался и все не мог примириться с трагическим стечением обстоятельств в то лето.

Почему, почему, спрашивал он себя, всего в жизни он добивается тяжелыми усилиями, непрерывным трудом, преодолевая множество препятствий? Ведь есть же счастливчики, баловни судьбы, которым счастье падает с неба прямо в руки. Жизнь их течет гладко и безоблачно, без всяких потрясений.

Только позже Федор понял, что ошибался. Никакого предопределения, судьбы и тому подобной чертовщины не существует, все это лишь слепая игра случая, как формы проявления необходимости. И только со стороны кажется, что все, исключая тебя, живут легко. Нет людей, вся жизнь которых — от начала до конца — счастливая. У каждого бывают и потери близких, и горе, и неудачи, и трудности.

Недаром, видно, говорят: «Чужую беду руками разведу, а к своей и ума не приложу».

На другой день после того, как было решено ехать с Катей в Крым, Федор получил от матери телеграмму, которая перевернула всю его жизнь:

«дорогой сынок Григорий Петрович расшибся на плотах отняли правую ногу состояние тяжелое срочно прилетай непременно надежда устьянцева факт несчастного случая шалагиновым григорием петровичем заверен главврачом усть-ковдинской районной больницы».

Федор держал в дрожащих руках голубой листок, перечитывал скупые телеграфные фразы. Григорий Петрович без ноги… Калека… Может быть, и ходить не сможет… Какое несчастье…

Федор почувствовал, как острая, внезапная жалость перехватила ему горло. Потом постепенно лицо его исказило подобие горькой усмешки: что-то должно было случиться, чтобы он не смог поехать с Катей, — уж слишком хорошо, как в сказке, все это было бы…

Мать не сообщила, где произошло несчастье. Наверное, на Черторое — на нем почти каждый год разбиваются плоты…

Лесоруб без ноги — уже не работник. Другую специальность отчим не осилит — он бросил школу в тринадцать лет. Значит, отныне вся семья — пять человек — на нем, Федоре.

Он посмотрел на часы: семь часов вечера, двадцатое июня. Сел за стол, стал писать на листе бумаги, что должен сделать.

Первое — послать телеграмму матери, что немедленно вылетает.

Второе — позвонить Кате.

Третье. Двадцать седьмого последний экзамен — организация и управление строительством. Не возвращаться же из Сибири, чтобы сдать экзамен и снова улететь! А улететь, не сдав экзамен, нельзя: неизвестно, на сколько он задержится в Сибири. Значит, надо сдать экзамен завтра и завтра же улететь.

Четвертое. Сегодня надо взять билет на самолет.

Пятое. Завтра получить стипендию.

Он пошел на почту, послал телеграмму в Улянтах, из автомата позвонил Кате.

— Мне очень жаль тебя, Федя. Невезучий ты какой-то, — грустно ответила она. — Мне будет очень скучно без тебя. Когда ты вернешься?

— Не знаю. Я оттуда тебе сообщу. А ты пришли в Улянтах свой крымский адрес. Может быть, мне все-таки удастся приехать к тебе.

С почты поехал в агентство Аэрофлота на площади Дзержинского и по телеграмме вне очереди купил билет на самолет, вылетающий из Домодедова в пятнадцать часов.

Из агентства позвонил домой преподавателю по организации строительства. Тот долго не мог понять, чего хочет от него Федор, а поняв, отказался, потому что экзамен принимает не он один, а и заведующий кафедрой.

— Если вы согласитесь, то с завкафедрой я договорюсь сам. Дайте мне его телефон, я сейчас же ему позвоню, — сказал Федор.

Преподаватель долго мялся, искал телефон и в конце концов сказал, чтобы Федор приходил в институт к одиннадцати утра, к этому времени заведующий должен быть на кафедре.

Вернулся он в общежитие в половине десятого. Показал телеграмму Тимке и Вадиму. Собрал конспекты и учебники, расположился в читальне и стал яростно листать их. Он еще не начинал готовиться к экзамену, и надо было за одну ночь проштудировать весь предмет. Правда, Федору помогло то, что организацию производства он познал на практике, работая на строительствах гидростанций.

В пять часов утра, отупевший от зубрежки, он завел будильник на восемь, потихоньку вошел в комнату и улегся на кровать.

В десять часов он был в институте, к двенадцати сдал экзамен, получил стипендию и вместе с Тимошкой, который привез его чемодан в институт, поехал в аэропорт.

Глава четырнадцатая

1

Только когда самолет поднялся в воздух и взял курс на восток, Устьянцев отдышался после напряжения и суматохи последних суток.

Грандиозными, ослепительно белыми горами громоздились в бескрайнем чистейшем голубом пространстве неподвижные кучевые облака. В огромных разрывах между ними открывалась земля. Крылатая тень самолета стремительно неслась по мохнатой шубе лесов, по зеленым и желтым прямоугольникам посевов, пересекала тоненькие ниточки шоссе и железных дорог.

Но не привлекает внимания Федора проплывающая внизу, освещенная солнцем прекрасная, спокойная и мирная земля. Мысли его, опережая самолет, умчались далеко вперед, в Сибирь, где лежит раненый отчим его Григорий Шалагинов. Теперь у Федора есть время, чтобы обдумать все происшедшее.

Сколько тяжелого, жестокого, мучительного и постыдного пережил он в детстве по вине отчима! Как ненавидел его тогда Федор! Но сейчас он не чувствовал к нему ни злобы, ни вражды. Была только жалость, сострадание к попавшему в беду человеку. А ведь из-за него, Григория, Федор даже мать свою возненавидел — родную мать! — убежал из дому и мог погибнуть в тайге!

Это было самое страшное, самое трагическое событие в его жизни.

…В тот день Григорий долго не возвращался с работы. Бывало это нередко, в доме привыкли к тому, что он приходил поздно, выпивший: то глупо ухмыляющийся, болтая разную несуразицу, то хмурый, злой, без всякой причины набрасываясь на мать, на детей.

Мать, сердито гремя чугунками и кастрюлями, ворчала:

— Опять где-то шлёндает, лешева скотина!

Уснувшего Федю ненадолго пробудил какой-то шум. В полумраке северной ночи он различил темные фигуры отчима и матери, стоявших на коленях около открытого люка в подпол. Отчим сердитым шепотом на чем-то настаивал, а мать, жалобно всхлипывая, возражала ему. Федя уловил тихое позвякивание стекла.

Утром мальчик проснулся, когда взрослые уже ушли на работу. Сразу же бросился к подполу: на крышке люка висел замок, хотя раньше подпол никогда не запирали. Там хранили зимой картошку да квашеную капусту. И ночная возня, и спор отчима с матерью, и замок — все это показалось Феде странным, подозрительным.

Возвращаясь из школы, увидел возле магазина возбужденных, громко переговаривающихся людей. Подошел, прислушался. Оказывается, ночью обворовали магазин, взяли много спирта и консервов, которые накануне вечером доставил баркас.

— Чудеса в решете! Замки и бломбы целы, а спирту нет!

— Может, сама Тонюха-продавщица его и припрятала, а валит на экспедитора!

— Тот клянется и божится: режьте меня, на кресте распинайте, а я весь товар по накладной выгрузил сполна!

Высокий, костлявый, с редкой зеленовато-седой бородой старик Чекрыжов, согнув ноги, хлопнул ладонями по острым коленям:

— С баркаса товар, может, и выгрузили, а довезли ли его до магазина — вот тут и вопрос!

— А кто перевозил товар? — выкрикнул кто-то.

— Известные шоша да ероша: Мартемьян Дико́й, Назарка-гармонист с Гришкой Шалаем! — обвел собравшихся прищуренными, сверлящими глазами Чекрыжов.

Федю будто ледяной водой окатили: значит, отчим возил продукты! Вот какое стекло ночью звенело: бутылки со спиртом! Вихрем закружились мысли: неужели ко всему отчим еще и вор? Да, он пьет, скандалит, но человек он честный, когда трезвый — и заботливый, и добрый… Не мог он пойти на воровство. Вот Мартемьян с Назаркой — могут, в этом Федя не сомневался… В лихорадочном нетерпении дожидался Федя возвращения матери. Пришла она без отца, мрачнее черной тучи.

— Что вы прятали ночью в подполе? — подбежал к ней Федя.

Лицо матери переменилось, она будто глотнула комок упругого воздуха и задохнулась. Федя видел, что вопрос застал ее врасплох, мать не знает, что ответить, и лишь после долгого молчания, проглотив застрявший в горле ком воздуха, деланно спокойно, хотя голос ее дрожал и срывался от волнения, проговорила:

— Тебе приснилось, сыночек! Мы спали!

— А замок зачем повесили?

— Замок… Замок… он давно висит…

По ее растерянному лицу, испуганному взгляду он видел, что против своей воли, мучаясь этим, мать говорила неправду! Горячая краска стыда обожгла лицо Феди, будто не мать, а он говорил неправду. Тогда он бросил ей в лицо:

— Магазин обворовали!

— Это дело нас не касается. Милиция пусть ищет вора, — заторопилась уже справившаяся с волнением мать. Она наклонилась к сыну и проговорила горячим шепотом: — А ты ничего ни видом не видал, ни слыхом не слыхал! — И, больно сжав его руку и в упор глядя ему в глаза, добавила многозначительно: — Понял?

Федя вышел из дому будто оглушенный, бесцельно закружил по двору. Было ясно, что в подполе спрятано краденое. Заявить об этом — засудят отчима. А утаишь — пострадают невиновные — экспедитор или тетя Тоня. Она добрая. Когда приходишь в магазин, всегда даст в придачу к купленному конфету, пряник или баранку. А сын ее Илька — первейший друг Феди. Так что никак нельзя промолчать. Значит, пусть отвечает отчим? И жаль его Феде, и боится он его — насмерть забить может.

Вернулся отчим поздно, в сутемень и, не зажигая света и не ужиная, сразу же улегся спать.

Всю ночь продолжался безостановочный бег мыслей по заколдованному кругу, который никак не разорвать было детскому уму Феди. Утром, вместо того чтобы идти в школу, он побежал к магазину. Около закрытой двери слонялось несколько мужчин. Из их разговора Федя узнал, что продавщицу повезут в район — подозревают, что она сама припрятала товар.

Из магазина вышла тетя Тоня. Лицо красное, волосы растрепаны. Распухшими от слез глазами обвела зевак:

— Чего буркалы пялите? Пропойцы, вонь толченая! Грому на вас нет!

За нею вышли милиционеры. Пожилой усатый старшина, которого Федя знал давно, с невозмутимым, официально-строгим лицом запер дверь и стал опечатывать, а другой, молоденький, с малиновым румянцем во всю щеку, по виду добрый и простодушный, направился к реке на баркас. Федя пошел за ним и, когда тот миновал последние избы, догнал его:

— Дяденька милиционер!

— Чего тебе? — удивленно остановился тот.

Задыхаясь от волнения и страха, Федя рассказал, что видел ночью дома.

— Молодец! — Милиционер одобрительно потрепал его вихры, задумался: — А не боишься, что тебе достанется на орехи?

— Боюсь… Так ведь тетя Тоня, может, и не виновата!

— Правильно! Ради правды ничего бояться не надо!

Он пошел с Федей в дом, топором взломал запор, спустился в подпол и стал поднимать оттуда ящики со спиртом и мясными консервами.

Вылез, отряхнул пыль с кителя, пересчитал бутылки и банки.

— Что-то мало. А где же остальное?

— Не знаю, — ответил Федя.

— Беги за старшиной, — начал было милиционер, но, внимательно взглянув на дрожащего мальчугана, заколебался, видно, не хотел выдавать его, передумал: — Нет постой. Я сам схожу. А ты запрись и никого не впускай!

Первой прибежала продавщица, потом подошли милиционеры с экспедитором. Тетя Тоня так и бросилась к ящикам, стала перед ними на колени, все пересчитывала найденное, говорила без умолку:

— Мой товар! Я же говорила, что не виновата! Ах, пропойцы, вонь толченая! А я-то им доверяла, водку подносила! Только здесь не все…

— Ничего! — успокаивал ее суровый усатый старшина. — Коготок увяз — всей птичке пропасть!

Отчима милиционеры привезли с лесосеки на телеге. Сразу же пошли в сарай и в углу, заваленном сеном, нашли все спрятанное. Во дворе собрались люди. Милиционеры составили протокол, свидетели подписали его, и ящики увезли в магазин.

Подбежала Надежда, обняла Григория, запричитала:

— Да неужто тебя в тюрьму? Как же я без тебя останусь, родной ты мой?

— Дал оплошку я, — тяжело выдохнул Григорий.

— Брали трое, а отвечать один будешь?

— Этих варнаков не ухватишь — склизкие, как харьюзы!

Старшина тронул Григория за плечо:

— Кончай, Григорий, прощайся, ехать надоть!

Григорий отталкивал от себя повисшую на нем Надежду и говорил примиренно и печально:

— Ладно, Надь, ладно… Увидимся. Я дам знать, где буду.

Проходя мимо дрожащего в нервном ознобе Феди, он остановился перед ним, и лицо его передернулось в горькой усмешке:

— Спасибо тебе… сыночек!.. За все добро мое ты мне отплатил с лихвой! Спасибо!

Рывком уронил голову на грудь, так же резко вскинул ее и, глядя прямо перед собой, пошел со двора.

Соседи долго не расходились, обсуждали случившееся.

— Жаль Григория: и попользоваться ему спиртом не пришлось!

— Легко воровать, да тяжело отвечать…

— А все приемыш его Федька наделал!

— Неродная кровь — потому и выдал!

— Как волчонка ни корми — кусать будет!

— Мать родную — и ту не пожалел, мужа лишил!

«Это что же такое? Почему находятся люди, что жалеют отчима, а винят его, Федю, будто он совершил кражу? Они ведь взрослые, все понимают, они не имеют права поступать несправедливо! — хотелось закричать Феде. — Вы учите нас, детей, быть честными, а сами что делаете?»

Соседи разошлись, двор опустел.

— Ты чего забор подпираешь? — крикнула вдруг стоявшая у крыльца мать. — А ну иди в избу!

Сердце мальчика оборвалось. Он медленно пошел в дом. Проходя мимо матери, вобрал голову в плечи, весь сжался и почувствовал, как острые, колючие мурашки побежали по спине, — ожидал, что мать ударит его, но она не тронула, пропустила, а когда вошел в избу, заперла дверь на засов.

Дрожа всем телом, напряженно расширившимися глазами следил, как к нему приближается мать, заложив руки за спину и медленно выговаривая:

— Ну-ка, иди, иди сюда, праведник!

— Мама! Как же я мог молчать? Это нечестно!

— А ты подумал, кто тебя кормить будет?

— Я уйду жить к бабушке Дусе…

— Значит, отец тебе не нужен, да? Не нужен? — с каждым словом голос матери все повышался, и под конец она выкрикнула истерически: — А мне он нужен, мне!

В этот момент она выхватила из-за спины кнут и хлестнула сына:

— Выкормила гаденыша!

Тот в ужасе отпрянул: ни разу в жизни мать не била его! Ни она, ни отец пальцем не трогали! А тут — кнутом из толстого сыромятного ремня, которым погоняют лошадей!

— Мама, не надо, не надо!

— Не надо? — крик сына еще сильнее распалил Надежду. — Не надо было доносить на отца!

Она снова замахнулась кнутом.

— Ой, мамочка, не бей, ой, больно, родненькая, прости меня, прости! — дико кричал Федя, кричал не столько от боли — физическая боль была ничто в сравнении с той болью от обиды, несправедливости, отчаяния, которая разрывала его иссеченную кнутом, окровавленную детскую душу.

2

Ничего не видя от слез и боли, захлебываясь от рыданий, Федя выскочил из дому и побежал, не понимая куда бежит, напролом в тайгу.

Ветки разодрали на нем рубашку, исцарапали лицо, валежник до крови изранил ноги, а он все бежал, бежал до тех пор, пока, обессилевший, упал, но и тогда не мог успокоиться, катался по земле, рвал руками жесткую траву и рыдал от того, что произошло страшное и непоправимое.

Был у него самый дорогой, самый близкий ему, единственный на земле человек — мать! Как одинокая, слабая травинка, обвился он вокруг нее — она была ему и опорой и защитой. Ей одной поверял самые глубокие и тайные движения своей души — и первые чистые радости, и кажущееся неутешным мальчишеское горе, и под взглядом ее незамутненных, цвета вечернего неба глаз все трудное и сложное становилось ясным и простым, прикосновение ее теплой, ласковой руки утоляло боль, успокаивало и утешало…

Теперь у него нет матери!

У него не было отца, теперь и матери нет. Он круглый сирота.

Она сама засекла кнутом, убила все его чувства к ней, разрушила окружающий мир; все впитавшиеся в кровь мальчика незыблемые и святые понятия честности, справедливости, долга оказались пустыми, лживыми словами.

И теперь он один, совсем один на всей земле…

Где-то в лесной чащобе раздавался безумный хохот, наверное, кричал ушастый филин с круглыми огненными глазами, поблизости слышались какие-то шорохи, треск сучьев: видно, бродили невидимые в темноте таежные звери.

Но страха у Феди не было. Он теперь ничего не боялся — ни темноты, ни филина, ни зверей.

Потому что не боялся смерти.

И хотел умереть.

Пусть он погибнет от медведя или росомахи, умрет от голода или его заедят комары и пауты — ему все равно. Он не хочет жить, потому что родная мать исхлестала его за то, что он сказал правду.

Он никуда отсюда не пойдет. Будет лежать на сырой, холодной земле, пока не умрет.

Что он передумал и перечувствовал в эту ночь, как пережил страшную душевную катастрофу — не помнит. Временами сознание его мутилось, он впадал в забытье, но потом ночной холод снова пробуждал его к жизни.

Когда над вершинами сосен небо посерело, он ползком стал искать воду, чтобы залить палящий жар в груди. Напился из мочажины коричневой торфянистой воды и снова без сил повалился на землю.

Поднялось над горами солнце. Хоть и нежаркое было тусклое осеннее солнце, а пригревало, и, разморенный его теплом, мальчик задремал, чутко прислушиваясь к лесному шуму. Какие-то необычные звуки его насторожили. Приподнялся. Доносились далекие человеческие голоса. Кричали сразу в нескольких местах.

«Меня ищут!» — догадался мальчик.

Он знал, как ищут заблудившихся в тайге детей — на его памяти был не один такой случай. Группы людей идут цепью и в разных направлениях прочесывают тайгу, перекликаясь между собой.

Вскочил на ноги и быстро пошел в глубь тайги, удаляясь от голосов. «Не поймать вам меня! Уйду от всех, буду один жить в тайге. А вырасту — всем отплачу!» — с ожесточением и мстительной радостью думал он. Голоса постепенно слабели в отдалении, и, когда совсем перестали быть слышными, он замедлил шаг.

Погоня была далеко, он успокоился. Почувствовал голод, стал жевать черемшу — таежный лук, уже созревшую красную бруснику и черные с сизо-голубым налетом ягоды голубицы, рассыпанные на розово-багряных кустах.

Чем выше поднималось солнце, тем больше появлялось мошкары. Он яростно отбивался от нее ветками, но ее было так много, что не мог справиться с нею, и скоро лицо, руки и ноги стали невыносимо зудеть от укусов. Вспомнил рассказы о том, как от гнуса погибали в тайге люди, и испугался. Это было страшнее смерти от голода. Представил себя умирающим, сплошь облепленным отвратительным комарьем, и никого не было рядом, кто бы помог, и никто не узнает, где останутся лежать его обглоданные добела кости. Ему стало жаль себя, и он заплакал, соленые слезы потекли по распухшему, исхлестанному ветками лицу.

Сквозь заплывшие веки увидел речку. У воды вместе с мошкой на него набросились гудящие тучи паутов — от их жал вздувались красные болезненные волдыри. А у него не было даже кепки на голове — когда убегал из дому, было не до нее. Попробовал воду — ледяная. Даже летом вода в реках холодная, а сейчас сентябрь.

Умылся в реке, сполоснул иссеченные кнутом ноги, боль утихла. Снял майку, которая была надета под курткой. Обвязал голову и лицо, оставив узкую щель для глаз. Теперь незащищенными были только руки и ноги, отбиваться от мошкары и паутов стало легче.

Постоял на берегу, раздумывая, куда идти дальше. Перебираться через реку не решился: течение сильное, а дна не видно. Да и жутко идти туда: бабушка Евдокея говорила, что за рекой, в непролазных, сумрачных урманах и гибельных ма́рях, хозяйничают лешие, упыри и всякие лесные да болотные чудища. Решил идти вдоль берега — наверное, это речка Говоруха, она приведет к Студеной. А там доберется до пристани, ночью прокрадется на пароход, спрячется в трюме — он маленький, много места не надо, в любую щель между бочками или ящиками втиснется, и не увидишь его — и уплывет в какой-нибудь большой город, где его никто не найдет.

Медленно шел берегом реки, преодолевая завалы и топкие места, и к вечеру набрел на заимку — охотничью избу. Долго стоял в отдалении, укрывшись за кустами ольхи и наблюдая, нет ли людей на заимке. Подкрался к ней и заглянул в окно: внутри никого не было. С трудом открыл тяжелую, пронзительно завизжавшую дверь. Видно, с прошлой зимы сюда люди не заходили. Обшарил полки, нашел несколько ржаных сухарей, пшено, соль и спички, по таежному закону оставленные охотниками. С этими продуктами можно добраться до пристани! Разводить огонь в печке не решился, чтобы по дыму из трубы его не обнаружили, а стал грызть окаменевшие сухари, размачивая их в воде. От еды стало клонить ко сну, и он, заперев дверь на крючок и положив под голову ржавый нож, уснул на топчане, покрытом каким-то тряпьем.

Разбудило его солнце, заглянувшее в окно избушки. Испуганно подхватился, выбежал в тайгу и огляделся, нет ли поблизости людей.

Нет, он был один. По стволу засохшей сосны стучал дятел с красной шапочкой на затылке. Посторонних звуков не слышно. Ночной заморозок осыпал стволы сосен, брусничник, кусты багульника белым сахаристым инеем. Долина Говорухи затоплена густым синеватым туманом, из которого на том берегу поднимались освещенные солнцем величественные кроны сосен, а снизу доносилось невнятное бормотанье бегущей по камням невидимой в тумане реки. Свежий, напористый ветер-полуночник нес над землей глухой, тревожный шум осенней тайги, и Федя завороженно вслушивался в такой знакомый, но не до конца понятный и таинственный многоголосый хор деревьев. Шум тайги вошел в него и вызвал в нем ответное чувство печали, сожаления и еще чего-то волнующего и трогательного, что он не мог выразить словами. Стало горько оттого, что люди заставляют его покидать родные места, эту реку, тайгу, где ему дорого каждое дерево. Смотри, думал он, сколько разных растений, насекомых, зверей и птиц живет в тайге, а она спокойна, величава и прекрасна. Почему же, почему, спрашивал он, среди этой мирной, доброй природы встречаются плохие люди?

Он вернулся в избу, дровами, заготовленными жившими на заимке охотниками, разживил сложенную из камней печку — дыма он уже не боялся, так как уходил из избы навсегда. Сварил в котелке пшена и поел. Забрал остатки продуктов, обернул израненные ноги тряпками и тронулся в сторону Студеной, которая текла там, где восходило солнце.

Пройдя совсем немного, сильно вспотел и почувствовал слабость и ломоту во всем теле. Подумал, что это от усталости и голода, и пошел дальше. Силы уходили из него с каждым шагом, тело охватил жар, голова кружилась, перед глазами мелькали огненные пятна. Он не понимал, что происходит с ним, и торопился поскорее добраться до пристани. Наверное, заболел, а там, среди людей, болезнь не страшна. Все чаще приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть и набраться сил. Но подниматься и снова идти с каждым разом становилось все труднее.

Сидя на мшистой кочке, сквозь звон в ушах услышал отдаленный голос, будто кто-то аукался. Но на зов отклика не было, значит, человек тот один. Кого же он зовет?

Федя пошел на звук и скоро различил протяжный, замирающий среди деревьев женский голос:

— Ау-у-у! Ау-у-у-шеньки!

Он вздрогнул: ему показалось, что женщина произнесла его имя. Если это мать, не выйдет к ней. Раздвинул скрывавшие его кусты черемушника и увидел то появляющуюся, то исчезающую между сосен одинокую женскую фигуру. Затаился: кто же это? На мать непохожа… Идет с корзиной, опираясь на палку, наклоняется, видно, грибы подбирает. Вот женщина остановилась, подняла голову, огляделась окрест и, приложив ладонь ко рту, произнесла:

— А-у-у-у! Фе-е-дя-а! Фе-дя-ша-а!

Федя обмер: это же бабушка Евдокея! На плечи накинута ее красная клетчатая шаль… Кого он больше любил — мать или бабушку Дусю — не мог сказать. Тихая, добрая, потерявшая двух сыновей, она всю любовь тоскующего материнского сердца перенесла на своих осиротевших внучат.

Еще раз поглядев во все стороны, бабушка пошла, сгорбившись и тяжело опираясь на палку. Да это же та самая клюка, которую Федя вырезал ей из орешника!

Какое-то мучительное и вместе с тем радостное чувство жалости и любви к бабушке подняло его будто на крыльях, он бросился к ней и, рыдая, обнял.

— Ну, окстись, родимый, ну, уймись, — торопливо гладила его голову бабушка. — Да ты горишь весь! Никак у тебя лихорадка! Присядем, ноги что-то отнялись, от радости, видно…

Сели на упавшую сосну. Бабушка развязала узелок, разложила на коленях яйца, хлеб, щепотку соли в клочке газеты.

— Я знала, что к чужим людям ты не выйдешь, потому и отправилась тебя искать, — не сводила с внука счастливых глаз бабушка.

Глотая политый слезами хлеб, Федя выплакал ей свои обиды.

— Куда же ты уйдешь — тебе девять годков только. Вот подрастешь, начнешь работать — тогда иди на все четыре стороны света! А пока надо терпеть, милый, что же делать! Каждый несет крест свой. Поживешь у нас, сердечко твое отболит, а там видно будет…

Солнце поднялось над лесом, пригрело, разогнало туман, растопило иней, и на траве, на деревьях и на мизгиревой паутине празднично засверкали бусинки воды. Так и бабушкина доброта растопила горе и отчаяние в детском сердце Феди, он глубоко, облегченно вздохнул, поднял бабушкину корзинку, полную боровиков, и, взявшись за руки, они потихоньку побрели к дому, а за ними тащились длинные, усталые тени.

К вечеру Федя разболелся, заметался в лихорадочном жару. Стонал и кричал в бреду, куда-то рвался, умолял отпустить его.

Отварами таежных целебных трав, горячим молоком с медом, растиранием домашними мазями выходила бабушка Евдокея внука.

Когда он первый раз вышел во двор, ноги подкашивались от слабости, голова кружилась, изба падала и валилась на него. Бабушка, собиравшаяся доить корову, всплеснула руками, бросилась навстречу, поддержала его.

— Поднялся, роднуша ты моя!

Федя погладил добрую, смешную морду Марфы, та признательно лизнула его лицо мокрым шершавым языком. После долгой, тяжелой болезни мальчик с каким-то новым чувством умиления и любопытства разглядывал давно знакомое и привычное: и затравеневшее дворище, и стайку с кучей навоза у открытых ворот, и телегу с поднятыми оглоблями, на одной из которых сидел красногрудый сеголетний петушок и, комично вытягивая шею и широко разевая клюв, надтреснутым, дребезжащим голоском пробовал петь.

И дом свой Федя увидел другими глазами.

Все в нем было на месте, все вещи были те же, но исчезло что-то дорогое, живое, близкое, вещи стали мертвыми, посторонними, как вещи в чужом доме. Раньше он всеми своими чувствами воспринимал незримо присутствующую во всем, даже разлитую в самом воздухе избы материнскую доброту, любовь.

Теперь дом был пуст.

Это был холодный, чужой дом.

И Федя был один в этом доме.

3

Прошло два года, два трудных, печальных года. Но жили мирно, спокойно, дружно. Федя и Люба уже помогали матери по дому, да и Леша подрос, его можно было оставить в избе одного.

Федя втайне надеялся, что Григорий не вернется к матери, хотя она ездила к нему в колонию, отправляла посылки.

Но как-то по весне, приехав из интерната, Федя неожиданно застал отчима. Он похолодел от страха: неужели снова придется жить с ним?

За столом, уставленным бутылками и дорогими городскими закусками, вместе с Григорием сидело несколько лесорубов, а мать, раскрасневшаяся, счастливо улыбающаяся, наседкой увивалась вокруг отчима, потчевала его:

— Гришуня, пироги бери, с мясом испекла. Поди соскучился там по домашнему печеву!

Отчим располнел, лицо стало чистое, белое, выглядел помолодевшим.

Приятели его смеялись:

— Отъелся ты, Гришуха, на казенных харчах!

— Везде можно жить, если котелок варит! — хвастливо отвечал отчим, постукивая себя пальцами по лбу.

В колонии он работал старательно, его перевели поваром на кухню и срок сократили.

— Оставался бы там насовсем, раз хорошо устроился!

— Холодно больно в тех местах! Да и по Надюхе своей соскучился! — смеялся Григорий, обнимая мать.

С возвращением отчима вернулась в дом прежняя скандальная жизнь. Федя и Люба упрашивали мать разойтись с Григорием. Мать плакала, но не соглашалась.

— Поживете с мое, изведаете лиха, тогда сами все поймете.

Федор глубоко вздохнул и задумался:

«Что мы тогда могли понять в отношениях матери с отчимом, глупые несмышленыши? Маленькие слепые эгоисты, непримиримые к чужим ошибкам и слабостям, мы хотели, чтобы мать жила только для нас, была нашей матерью и кормилицей, превратилась в человеко-муравья и перестала быть женщиной».

Только много лет спустя, уже взрослым, Федор постепенно узнал историю жизни матери и отчима, понял, что не только они виновники своей семейной трагедии — их судьбы изломала война, жизненные неудачи.

Поняв это, Федор оправдал и простил за свое безрадостное детство и мать и отчима.

…Саперный батальон, в котором воевал отец Федора, в конце войны проводил сплошное разминирование местности на Брянщине. Огромные пространства земли, по которым дважды — с запада на восток и с востока на запад — прокатился фронт великой войны, стали мертвой зоной, скрывали в себе смертельную опасность: они были нашпигованы нашими и немецкими противотанковыми и противопехотными минами, неразорвавшимися снарядами, авиабомбами, фугасами и прочей взрывчаткой. На них подрывались люди, коровы, лошади, тракторы, автомобили и телеги. Саперы очищали многострадальную землю от всяческой скверны и возвращали ее людям.

Весной сорок пятого года старший сержант Михаил Устьянцев ехал верхом по густо заросшей молодой травой деревенской улице — только по стуку подков о камень он слышал, что под ним мощенная булыжником дорога. На обочинах торчали изрубленные и расщепленные снарядами березы, но деревья не погибли, они жили, на стволах пузырилась розовая пена, от корней поднимались новые побеги. По сторонам чернели заваленные обгоревшими бревнами, заросшие крапивой и лебедой пепелища с одиноко торчащими среди них печными трубами. Среди развалин в землянках ютились люди. Чем они жили здесь — неизвестно. В огороде рылась одетая в отрепья девушка. Михаил сошел с коня, спросил ее:

— Ты что ищешь?

Девушка подняла бескровное, землисто-серое лицо, на котором лесными подснежниками цвели печальные синие глаза.

— Картошку. Может, прошлогодняя где осталась.

— Давай помогу.

Михаил взял из исхудавших, слабых рук девушки лопату и стал переворачивать землю, а девушка с разрумянившимся, радостным лицом подбирала гнилые, почерневшие картофелины.

— С кем же ты живешь тут?

— Одна.

— Почему?

— А никого у меня нет. Одна я на всем белом свете.

— Где же твои родные?

— Отца с матерью немцы убили. В партизанах они воевали. А меньшие брат и сестренка от голоду померли. Одна я из всех спаслась.

— Как зовут тебя?

— Надей.

— Надежда, значит.

— Да, Надежда.

— Сколько же тебе лет?

— Девятнадцать исполнилось.

Они сварили на костре картошку, Михаил открыл банку тушенки, нарезал солдатского хлеба, и они тут же у костра поели.

Так в разрушенном брянской лесной деревушке отец Федора встретил мать.

Приехали они в Улянтах как муж и жена.

Недолгим было семейное счастье матери. После убийства отца у нее не осталось на свете ни одной близкой родственной души — только трое детей-малолетков, но не может же человек жить в молчании и тоске, чтобы не было с кем словом перемолвиться. Поэтому мать рада была и Григорию, тоже одинокому и обездоленному войной.

4

Григорий Шалагинов пришел в сознание после операции на рассвете.

Первым его ощущением была боль, жгучая, нестерпимая боль: все тело его, побитое камнями на Черторое, стало одним комком боли, а там, где была отрезанная правая нога, казалось, приложили раскаленное железо. И он ничего не мог сделать, чтобы унять эту боль. У него не было сил ни повернуться, ни даже поднять руку, чтобы смахнуть пот, щекочущими змейками сбегавший с разгоряченного лица.

Он, видно, снова потерял сознание, потому что, когда очнулся, увидел возле себя старушку санитарку в белом халате.

— Ну вот и опамятовался, слава богу! — говорила бабушка Фекла, вытирая корявым вафельным полотенцем его лицо. — Рана-то болит, Гришуха?

— Болит, — тихо ответил он.

— Так и должно быть. Наркоз кончился, значится. Надо терпеть. Главное, жив остался.

— Я разве чего говорю? Я буду терпеть, — покорно сказал Григорий. — Вот только попить бы мне… Все нутро горит…

— Пить тебе нельзя. Терпи, пока доктор посмотрит.

— Я потерплю, — виновато согласился он.

Санитарка ушла.

По светящемуся прямоугольнику, падавшему из окна на коричневый крашеный пол, Григорий определил, что солнце поднялось высоко, значит, время к полдню.

В палате он был один. Две застеленные белым койки пустовали.

Вот лежит он, беспомощный, безногий инвалид.

Как жить дальше?

Кому он нужен такой?

Отец его в войну сгинул. Недавно и мать Григорий схоронил.

А Надежде одной не под силу четверых поить-кормить. Алешка все заработанное на себя расходует, Танюшке еще школу кончать надо, Николка только в четвертый класс пошел… Правда, Федор помогает, хоть ему и трудно, он на инженера учится… У Любы тоже доброе сердце. Но не заслужил он помощи и любви своих приемных детей, нет, не заслужил…

И почему так несуразно, в пьяном угаре и скандалах прошла его жизнь?

Наверное, с войны это началось.

Отец ушел фашистов громить, мать осталась с оравой ребятишек мень-меньшого. Григорию, самому старшему, пришлось бросить школу и пойти работать, чтобы помочь матери выходить младших братьев и сестер. Так и остался он неучем, без специальности. А тут еще дружки втянули молодого парня в свою компанию, и пристрастился он к проклятому зелью. Наломаешь спину, намерзнешься в лесу так, что с ног валишься, а хватишь стакан, побежит горячая струя по жилам, одурманит голову, с дружками поругаешь судьбину, обидчиков своих, душу отведешь и вроде забудешь о своей нескладной жизни, будто ты не хуже других людей…

Плоше его, пожалуй, мало кто жил. И слава о нем шла худая. Гришкой Шалагой прозвали его в поселке.

А ведь не может человек жить, не уважая себя. Даже самый последний, никчемный хочет и жизни хорошей, и дружбы товарищей, и любви ближних. Сызмальства, уставши от непосильной для подростка работы лесоруба, Григорий мечтал разбогатеть в одночасье, схватить сказочную жар-птицу, скажем, найти чемодан, набитый деньгами, или дореволюционный купеческий золотой клад, и потом уже не работать, а жить на это свалившееся с неба богатство.

Вот зажил бы он тогда!

Ешь, пей сколько хочешь!.. Уехал бы он в теплые края, к морю. Говорят, там какие-то диковинные деревья растут, пальмами называются.

Решил он попытать счастье на Алдане, откуда один старичок лесоруб родом был. Вспоминал тот, как в его молодые годы старательская артель за лето намывала по пуду золота на брата. Оказалось, все враки пустые: золото там машинами-драгами добывали, рабочие его и в глаза не видели.

Прислушивался Григорий к рассказам людей, побывавших на больших стройках, которые в то время повсеместно зачинались в Сибири. Там, говорили, разнорабочий без всякой специальности больше пяти тысяч в месяц зашибает. Махнул он в Норильск, на рудники, где медь и никель добывают. Работаешь под землей, в пылище. Холода там еще лютее, чем в Улянтахе. И солнце там по-чудному ходит. Зимой оно совсем не показывается — это называется полярная ночь. А летом круглые сутки висит на небе. Но заработки там хорошие. За год Григории скопил сорок тысяч рублей по-старому — тратить деньги было некуда, — и вдруг подкатился к нему один прохиндей, другом прикинулся, подпоил, уговорил в карты сыграть да за один присест карманы Григория дочиста и вывернул.

Из Норильска полетел Григорий на Сахалин, за селедкой на СРТ — среднем рыболовном траулере — ходил. Три месяца болтало его в океане, так, что ни есть, ни пить не мог, все кишки наизнанку вывернуло.

А океан тот будто в насмешку Тихим называется!

Много мест переменил Григорий, считай, всю Сибирь исколесил, но нигде, как гонимый ветром шар перекати-поля, долго не задерживался: или сам расчет брал, или увольняли его за прогулы и пьянство. Поскитавшись и не нажив богатства, понял он, что нигде даром денег не дают, и вернулся в свой Улянтах.

После всех мытарств, кажется, человек должен бы поумнеть, а он еще одну несуразицу отмочил и в тюрьму попал.

Показалось дураку, что выпадает ему фарт — хоть и не жар-птицу, а только одно перо из ее хвоста да схватить. Но раз человек не рожден в счастливой рубашке, то ни в чем не будет ему удачи…

Случилось это поздней осенью, когда пришел в Улянтах последний баркас, привез в магазин продукты на зиму. Григорий часто отирался возле магазина, искал случая выпить. Продавщица Тонюха иногда поручала ему поднести товар со склада к прилавку. За это стакан нальет да еще банку консервов закусить даст. А в тот день Григорий и его дружки Назарка и Мартьян сговорились с Тонюхой перевезти груз с берега. Григория десятник отрядил с лошадью, и он, с утра ожидая у магазина баркас, нетерпеливо похлопывал кнутом по голенищам:

— Запаздывает карбаз. Эдак сегодня и не разговеешься.

Прибыл баркас к вечеру. Григорий с приятелями переносили товар на телегу и везли в магазин, где его принимала Тонюха.

Поднимая ящики, Назарка кряхтел и все подмигивал Григорию:

— Добрища-то сколько! На многие тыщи! Вот разжиться бы нам!

Тот не понимал его намеков, и в одну из последних ездок, уже в темноте, Назарка предложил напрямик:

— Свалим груз в кусты, а потом поделим. Гляди, спирт в бутылках. Девяносто шесть градусов.

Григорий опешил:

— Ты что, рехнулся?

Мартьян остановил лошадь, подошел к Григорию и зашипел:

— Дура, никто не докажет, что мы взяли. Без счету берем, без счету и сваливаем. Экспедитор с Тонькой подотчетные люди, им и отвечать.

— Нет, не пособник я вам в этом деле, — начал Григорий, но Мартьян исчез в темноте. Григорий понял, что Мартьян с Назаркой заранее сговорились. Нет, на грабеж он не пойдет. Но при мысли о спирте по телу разлилась горячая истома. «А чего, в самделе, не рискнуть? Ночь, темень, никто не увидит. Отчего же не взять бутылку-другую, когда вон их сколько — не перечтешь!»

Мартьян завернул телегу с дороги и стал с Назаркой переносить ящики в кусты. Григорий-то думал, что они возьмут по бутылке, а тут целыми ящиками тащат!

— Чего стоишь, Шалага, работай! — толкнул его кулаком в бок Назарка.

Григорий ухватил ящик и снес в кусты.

— Давай, шевелись! — подгоняли остановившегося Григория дружки. Его трясло как в лихорадке.

— Все! Поехали! — дернул вожжи Мартьян.

Оставшиеся ящики сгрузили в магазине и вернулись к баркасу. Сделали еще две ездки и весь груз перевезли.

— Пошли за своим добром! — скомандовал Мартьян. По дороге он решил: — Все уберем к тебе в сарай, Григорий! Потом поделим!

Григорий стал возражать, но приятели и слушать не стали:

— Не понесем же мы ящики в общагу, дура! Или за проволоку хочешь?

Григорий понял, что попался как кур во щи, теперь нельзя отступать, и уже сам торопился перенести краденое в сарай и завалить сеном. Мартьян и Назарка рассовали по карманам бутылки и консервные банки. Уходя, Мартьян пригрозил:

— Если найдут покражу — знай, мы ни при чем! Все бери на себя! Иначе, — и поднял над головой сверкнувшую в темноте лезвием финку.

А Назарка хихикнул:

— Мы тебя не оставим, Шалай! Передачи будем носить!

Вот так и облупили его как луковку Мартьян и Назарка. Закадычные дружки, называется…

Надо было жить ему с Надюхой мирно, спокойно, и все было бы по-хорошему. Ведь какая чудная женщина, молодая, красавица, пошла за него, а он не оценил того.

Когда после всех своих скитаний возвернулся Григорий в Улянтах, он уже пятый десяток разменял. А жил все старым обабком в бараке: ни семьи у него, ни дома своего, вся одежда его на нем — спецовка брезентовая, да и та казенная.

И приткнулся он к Надюшке, чтобы избавиться от своего постылого одиночества. Хоть в чужой семье, но среди живых людей, которым ты нужен, ему бы жить и радоваться, да застарелая привычка к вину губила его.

К тому же мать Степанида все подзуживала его, душу растравливала:

— Экой ты, Гринюшка, тюха-пантюха безмозглый: трех щенят от чужого кобеля кормишь!

А того не разумела мать, что никакая другая самостоятельная женщина не потерпит его, пьянчугу и дебошира. Ни за что забижал он Надюшку. Все сносила она, как святая. И никто не понимал, что это он себя казнил и терзал за свою незадачливую жизнь.

И Федька прав, что возненавидел его: не за что его, Григория, было любить. Что дети видели от него: скандалы да подзатыльники! Особенно Люба переживала. Понятно, девушка уже, принарядиться хочется, а он ни разу не порадовал ее обновкой или подарком.

— Мне, — говорила она, — зазорно на улицу показаться в своем отрепье!

Чувство стыда обожгло лицо Григория. И поделом тебе! И виноватых искать не надо: ты, ты сам, один, своими руками изломал и свою жизнь, и Надежды, и детей!

Глава пятнадцатая

1

В Красноярске Федор с московского самолета пересел на Як-40, летавший на местной линии. Над Сибирском самолет вошел в полосу дождя, и Федор увидел необыкновенную радугу: не в форме арки, какой она бывает на земле, а в виде сплошного цветастого кольца. Сидевшая рядом с Федором старушка испуганно закрестилась:

— Сколь чудна лепота небесная!

На попутном катере Федор по Студеной добрался до Усть-Ковды.

Районная больница находилась в том же старом рубленом здании, что и в те годы, когда он учился в интернате. Заведующим и хирургом был тот же Василий Федотович, которого помнил Федор, только от старости поседевший и будто вылинявший: лицо его стало белым и прозрачным, как пергаментная бумага. Да еще отпустил он широкие, обвисшие усы, делавшие его похожим на сердитого моржа.

— Пренеприятная история приключилась с твоим отчимом, — хриплым, задыхающимся голосом начал Василий Федотович, сняв очки и устало глядя на Федора блеклыми глазами. — С первыми плотами по сильной воде он поехал. Ну, а ты знаешь, как лихо отчаливают наши плотогоны. А Григорий набрался до положения риз. На Черторое он не удержал гребь-то, и она швырнула его в воду. Добро еще, что на камнях очутился, а то пошел бы ко дну — он ведь сознание потерял. Пришлось ампутировать правую ногу выше колена.

Водка! И жизнь Григория она загубила, и она же сделала его инвалидом!

В палате Федор впервые увидел Григория тихим, присмиревшим, в белой больничной рубашке, с необычно чисто выбритым лицом. Встретил он Федора робким, виноватым взглядом и попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, страдальческая.

— Здравствуй, отец!

— Здравствуй, сынок, здравствуй… Спасибо, что навестил… Не ждал я, что ты скоро из такой дали доберешься.

Федор сел на стул, взял заскорузлую, узловатую, в шрамах и мозолях руку Григория и спросил, как случилось несчастье.

К удивлению, отчим сказал не то, что говорил хирург.

— Нынче весной мало воды было, плот на камни сел, бревна разошлись, я и провалился…

Федор не стал опровергать версию отчима. Какое это имело сейчас значение?

— Ничего, батя. Василий Федотович сказал, что с протезом будешь ходить.

— Ходить по-всякому можно. И на костылях люди ходят. Нет, кончилась моя жизня… Инвалид, куда я теперь? В богадельню только, — безнадежно вздохнул Григорий.

Федор понял его состояние.

— Не беспокойся, батя, не оставим тебя. Будешь у нас жить, как жил.

Это были именно те слова, которых ждал Григорий, размышляя в тоскливом одиночестве. Лицо его озарилось слабой благодарной улыбкой, и он заторопился высказать, что он тут надумал насчет себя.

— Ты не сумлевайся… Я в обузу не буду… Руки-то целы. Вполне могу на рыбалку ходить. И по домашности со всем справлюсь, там, скажем, дров нарубить или еще чего. Можно и хозяйство завести: скажем, поросенка или курей…

— Ты не думай ни о чем. Главное — поправляйся. Я скоро кончаю учиться, буду больше помогать. Так что не пропадем, батяня! А там начнет нам смена подрастать: Танюшка и Николка! — улыбаясь, Федор потряс руку Григория, и тот, растрогавшись и стесняясь отереть не ко времени помокревшие глаза, сурово задвигал бровями:

— Ты, Федюша, с Лексеем сурьезно поговори. Разбаловался он, ни мать, ни меня не признает…

Федор стал выкладывать из портфеля на тумбочку привезенные из Москвы гостинцы, и в пропитанной лекарствами палате разнеслись свежие запахи лимонов, апельсинов, копченой колбасы, острого сыра.

— И для чего ты потратился? Куда это мне? Ты все свези домой, ребят угости, — стал отказываться Григорий. — Меня тут мать обихаживает, что надо приносит. Она приютилась покаместь у бабки Феклы, которая санитаркой здесь.

— Так я пойду к матери, — поднялся Федор. — К тебе буду захаживать, не скучай.

Увидев сына, Надежда Устьянцева упала ему на грудь, Федор почувствовал, как под его руками спина ее задергалась от рыданий.

— Ну будет, будет, мам… Я был у отца. Все обойдется…

Они сели за стол, мать рассказала, как все было.

И она, которая больше всех страдала и мучилась с ним, стала же и оправдывать его!

— Человек он добрый, смирный. Вино его губит. Как выпьет — себя забывает. А проспится — опять хороший, ласковый. Все, что порушил, начинает складывать, склеивать. Теперь-то я возьму его в руки, лишнего не дам!

В какой уже раз мать преподала Федору урок бескорыстной, самоотреченной любви к человеку, который конечно же, беспристрастно рассуждая, не заслуживал такой любви.

— Давай подумаем, мам, как жить теперь будем. Денег у тебя небось нет?

Мать засуетилась, открыла кошелек, убрала его.

— На проводы отца поизрасходовалась… Я заняла красненьку… Да ты не беспокойся, я первого зарплату получаю…

И спрашивать нечего, подумал Федор. Он посмотрел на мать. Федор всегда преклонялся перед нею: какие бы трудности, лишения и невзгоды она ни переживала, никогда не унывала, не падала духом и не отчаивалась, а всю жизнь неутомимо, яростно и смело боролась с ними; не жалея себя, она все силы, всю себя отдавала и жертвовала собой, чтобы сохранить и вырастить детей своих…

Какое великое, героическое многотерпенье, какая поистине космическая воля к жизни!

Мать переменилась за последние годы. Ей сорок восемь, а выглядит старухой. Как же ты можешь оставить в таком положении мать и уехать в Крым, чтобы развлекаться там с праздной девушкой!

— Вот тебе семьдесят рублей. Лето буду здесь на стройке работать. Год мне осталось учиться. Потом всем нам легче будет.

— И не выдумывай! Без твоих денег проживем! — отказывалась мать, но Федор молча взял из ее рук кошелек, вложил в него деньги и вернул матери, которая продолжала: — Люба — плохо ли хорошо — с мужем живет. Ты бы Алексея к себе пристроил работать. Вымахал до потолка, а ума все нет. Связался на лесоучастке с дружками-шалопутами.

Договорились, что завтра-послезавтра Федор поедет в Улянтах, оттуда заберет с собой на стройку Алексея. По выходным будет приезжать к отцу.

А теперь им надо поужинать. Он привез кое-что из Москвы. Больше всего мать обрадовалась чаю и лимонам. Она очень любила чай с лимоном.

Взволнованная и осчастливленная приездом сына, Надежда улыбнулась, улыбнулась свободно и раскованно, и повлажневшие глаза ее заблестели молодо и просветленно.

2

Федор сошел с баркаса в Улянтахе один. Он постоял на причале, пока снова не затарахтел мотор, и баркас, прочертив по красной от закатного солнца воде плавную сверкающую дугу, вырвался на середину реки и помчался вверх по течению. Стрекот мотора затихал вдали. Волна от баркаса докатилась до берега и закачала две лодки, привязанные к мосткам.

По отлогому каменистому берегу мимо опрокинутых вверх просмоленными днищами рассохшихся лодок, похожих на черных уснувших коров, и закопченных бань Федор медленно пошел в поселок.

Вот и первые сосны. Тесной семьей стоят они на берегу, сколько Федор помнит себя, и, кажется, не изменились за все годы его жизни. Да и что значит время жизни человеческой для этих могучих гигантов? Они первыми встречают приезжающих в Улянтах и последними провожают тех, кто покидает его.

Он остановился подле сосен. Мерно и плавно помахивая ветвями, тихо и невнятно, будто в забытьи, шумели вершины.

И снова всплыли в памяти строки:

…На месте том,

Где в гору подымается дорога,

Изрытая дождями, три сосны

Стоят — одна поодаль, две другие

Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо

Я проезжал верхом при свете лунном,

Знакомым шумом шорох их вершин

Меня приветствовал…

Поразительное, самое гениальное стихотворение Пушкина! У Федора мурашки побежали по коже оттого, что он соприкоснулся с вечным и бессмертным.

На пологом взгорке кучка приземистых темных изб прижалась к встающей позади огромной молчаливой стене тайги.

Кажется, здесь ничего не переменилось с времен детства Федора, жизнь идет так же неспешно, лениво.

На лавке у ворот дымят табаком старики, наблюдая, как четверо лесорубов яростно стучат костяшками домино. Среди них Илья, друг его ребячьих лет. Дальше группа женщин, усевшись вокруг стола в палисаднике, играет в лото. Грудастая краснощекая Глафира Безденежных достает из мешочка бочонки и весело выкликает:

— Чертова дюжина! Кочережки! Двадцать семь! Дедушка!

Федор всех помнит, приветствует, но многие не узнают его и удивленно провожают взглядом чужого городского франта.

От вечернего солнца старые оконные стекла родной избы играют желто-фиолетовыми радужными разводами, как расплывшийся в луже керосин. Руки его дрожали, когда он открывал перекосившуюся, пропахавшую в земле глубокую борозду калитку. Его никто не встретил. Собачья будка была пустая, Шайтан давно подох от старости. В сенях стоял знакомый запах дегтя и конского пота от сбруи, когда-то хранившейся здесь.

Сестры и братья за столом ужинали.

Какой же поднялся радостный гвалт, когда он вошел! Все повскакивали с мест, восхищенно разглядывали его самого, его костюм, рубашку, штиблеты, портфель, наперебой расспрашивали и рассказывали, хотели, чтобы он немедленно разрешил все их споры и затруднения; в их представлении он был чем-то вроде спустившегося с неба инопланетного существа, обладающего чудодейственной силой и могущего все совершить.

Наконец Люба утихомирила всех и усадила за стол.

Вот все они и собрались, дети одной матери и двух отцов.

Старшая сестра Люба. Ей двадцать пять лет. Она рано вышла замуж за моториста в Усть-Ковду. Муж попался смирный, работящий, и Федор замечает, что сестра переменилась: стала спокойнее, увереннее. Да жаль, что такая умница окончила только восьмилетку, не имеет никакой специальности и мир ее интересов ограничен домашним хозяйством и детьми.

Алексей, второй брат, двадцатидвухлетний верзила, ленивый, беспечный, слабовольный, из-под нависшей на лоб светлой лохматой шапки волос — рассеянный, блуждающий взгляд человека, который скучает и не знает, чем занять себя в жизни.

Таня — восьмиклассница — похожа на мать. Прекрасные светлые волосы волнами падают на плечи. Чистые, родниковые глаза ее пытливо и восторженно распахнуты навстречу открывающемуся ей волнующему, полному таинств миру. Очень впечатлительная, легко ранимая, голос ее возбужденно дрожит, кажется, она вот-вот расплачется, но это у нее постоянно, от девической взволнованности. Она никогда не жалуется, не спорит, в доме первая помощница матери.

И последний, одиннадцатилетний Николка, Колюнчик, как зовут его в семье, черноволосый, смуглый как жук. Этому позднему и единственному сыну Григорий отдал все свое нерастраченное отцовское чувство. Слепой любовью Григорий испортил мальчишку, сделал его капризным эгоистом: все были у него на побегушках, любая прихоть Колюнчика исполнялась немедленно, самое вкусное полагалось только ему.

Вот сидят они перед ним, его единоутробные сестры и братья, наивные и простодушные дети таежного Улянтаха…

Ты, Федор, самый старший из них, первый в Улянтахе инженер, в долгу, в неоплатном долгу перед своими братьями и сестрами. Ты должен помочь им определить свое место в жизни, пробудить стремление к знаниям, любовь к искусству, чтобы раскрылись и засияли все грани их личностей. Таня очень способная, самозабвенно увлечена литературой, она непременно должна учиться дальше и получить высшее образование.

Твоим братьям и сестрам уже легче будет, чем было тебе. У них есть ты, Федор, который может предостеречь их от ошибок, наставить на верный путь. Они будут жить в новом, прекрасном городе — с телевидением, Дворцом культуры, где смогут смотреть спектакли лучших театров страны, слушать выдающихся артистов и музыкантов. Работать они будут на крупных современных предприятиях…

Да, ты, Федор, в ответе за все четыре родные жизни. Нет, не за четыре, ты забыл о матери и об отчиме, о бабушке Евдокее и деде Даниле, забыл о своем друге Илье и его матери Тоне, об учителях своих Полине Филипповне и Иване Гавриловиче Хоробрых и его жене…

Федор чувствовал в себе неосуществленные стремления и мечты отца, веселого жизнелюба, и самоотреченную любовь матери своей к детям, неукротимую ярость в работе лесоруба и плотовщика в третьем колене деда Данилы, тоску потерявшей двух сыновей бабушки Евдокеи, упорство и неуемную волю к жизни крутых и немногословных земляков своих из Улянтаха.

Он считал себя обязанным довершить дело своих далеких предков, сибирских казаков, что долго и упорно шли на восток в поисках сказочной, счастливой земли, но так и не нашли ее, и осели здесь, в таежной глухомани, и, чтобы не помереть со своими детьми и женами с голоду, стали с ожесточенным упорством корчевать тайгу, поднимать каменистую, глубоко промерзшую сибирскую землю, проклиная и ее, и забывшего их бога.

Не слишком ли ты самонадеян, Федор, не слишком ли тяжелую ношу берешь на свои плечи?

Да, ноша эта велика, но не один он ее несет, а многие тысячи приехавших строить Сибирскую станцию, и работа эта не на день, не на два, а на годы, на всю твою жизнь…

3

Федор остановил Алексея на высоком крутом мысу, откуда во все стороны открывалась перспектива строительства. Сжатая с обеих сторон береговыми участками плотины, исполосованная вздыбленными космами белой пены, река с яростным ревом мчалась в узком проране. На плотине маленькими юркими жуками сновали самосвалы, рядом с ними суетились совсем игрушечные фигурки людей: продолжалась укладка каменного ядра плотины в русловой части. Ниже плотины у берега стояла плавучая электростанция «Северное сияние», питавшая стройку.

Гремели взрывы в окрестных карьерах, скрежетали, вгрызаясь в породу, отполированные работой до зеркального блеска зубастые гребенки экскаваторных ковшей, пулеметными очередями стучали пневматические отбойные молотки, взламывая скалу, надсадно ревели дизели сорокатонных БелАЗов, с грохотом сваливавших камень из стальных кузовов в проран.

Стараясь перекричать оглушающий шум стройки, Федор с гордостью сказал:

— Смотри, Алеша, вот где ты будешь работать!

…Как пловец с разбегу бросается в море, Федор с первого дня окунулся в водоворот стройки. С рассвета до темна или же всю ночь он был на плотине, где работал начальником смены; плотину возводили круглосуточно.

На ветру и жарком солнце задубела его кожа, добела выгорели волосы и брови. Стал хриплым его голос; надо было кричать, чтобы рабочие слышали его команды в реве машин. От усталости, недосыпания и постоянного нервного напряжения глаза светились жестким лихорадочным блеском.

Но Федор любил эту забирающую все силы работу. Он любил шумную, разношерстную ватагу своей смены. На плотине снова встретил Федор старых друзей из первого десанта и очень обрадовался им. Люди, с которыми ты вместе работал, переживал трудности, спал у одного костра, вместе добивался успехов, навсегда становятся тебе дорогими и близкими, как родные братья. В смене Федора возглавлял бригаду старейший гидростроитель Иван Бутома, с ним работали его сын и двое внуков. Степан Шешуков стал водителем самосвала. Женился. У него родился сын, но Степан остался таким же энергичным вожаком комсомольцев на плотине. Нелегкое это дело — командовать сотней людей! Каждого надо обеспечить жильем, многие приехали с семьями, приходилось ожесточенно спорить с начальством и добиваться места в детском саду, который не мог вместить всех детей. Федор отвечал и за то, чтобы рабочие вовремя и хорошо были накормлены, должен был заботиться о машинах для перевозки людей на работу и с работы, согласовывать с проектировщиками все отклонения от чертежей, создать смене фронт работы, и чтобы все механизмы действовали бесперебойно, и заработки были высокие. Десятки, сотни проблем ежедневно, ежечасно возникали перед ним, и он с упоением бойца набрасывался на них, чтобы смести их с дороги. Ему доставляло огромное наслаждение вести свою смену, вооруженную мощной, ревущей техникой, на штурм не тронутых от сотворения мира горных пород, на укрощение могучей реки. Он часто садился за рычаги экскаватора или баранку самосвала, чтобы всеми мускулами своего сильного тела ощутить радостную дрожь преодоления сопротивления огромных каменных глыб, — это пробуждало в нем победное, вдохновляющее чувство покорителя косной, инертной природы, и он орал, хохотал и пел, переполненный ликованием.

— Лети, падай вниз, бесформенный, ленивый обломок диабаза, ложись в плотину, работай на пользу людям!.. Все! Плюхнулся!.. Да здравствует солнце, да скроется тьма!..

Вот она, та жизнь, о которой он мечтал: потная, соленая, захватывающая, героическая!

Как же сладко было после такой работы, вытянувшись на койке, чувствовать, как болят, отходят и расслабляются натруженные мышцы! Он проваливался в сон внезапно, будто падал с гребня плотины в черную реку беспамятства, и спал как бог, пока его не поднимал неистово задребезжавший будильник.

Поселился он в шоферском вагончике вместе с Алексеем. Брат поступил на курсы шоферов, и Федор ревностно наблюдал за его учебой, помогал разбирать электрические схемы, возил с собой в кабине самосвала, показывая, как надо орудовать рычагами управления. Заставил Алексея брать в библиотеке книги и требовал рассказывать о прочитанном. Водил его в кино и после расспрашивал об увиденном, учил разбираться в содержании фильмов. Строго следил, чтобы тот не связывался с шалопаями, занимался спортом. Непривычный к такому напряженному ритму жизни, брат ныл и жаловался, что просвета не видит, грозил, что сбежит домой, но Федор был беспощаден:

— Хочу сделать из тебя человека, дурья ты башка! Потом благодарить будешь!

Через месяц Григория выписали из больницы, Федор на катере отвез его домой. Отчиму сделали протез-бутылку, он стал учиться ходить, но долго не мог привыкнуть к нему, стеснялся показываться на людях, больше сидел на крыльце под навесом, тоскливым, потухшим взглядом уставившись в одну точку, и большим охотничьим ножом строгал сосновое полено, превращая в стружки, а сострогав полено до спички, выбрасывал, брал из кучи приготовленных на растопку дров новое полено и принимался строгать. Бессмысленное, отупляющее занятие. Только для того, чтобы отвлечься от безотрадных, гнетущих мыслей.

Катя лето провела в Крыму. Вначале она часто писала Федору длинные ласковые письма, постепенно письма приходили все реже, становились короче, небрежнее, суше. Федор не знал, чем объяснить эту перемену, тревожился, все сильнее тосковал по Кате, в августе даже хотел бросить работу и уехать к ней, но начальник строительства и парторг уговорили его не покидать стройку в самый ответственный период: надо было до начала зимнего ледостава сомкнуть береговые части плотины и перекрыть проран, вновь оградить котлован перемычками и отвести реку в строительную траншею. Не вызывать же из отпуска инженера, который впервые за три года уехал отдохнуть!

В конце сентября на стройку прилетел Тимка Шурыгин. Он защитил диплом, распределился на Сибирскую ГЭС, побывал дома и теперь был готов работать на стройке до конца. Собрались инженеры с плотины и совершили над Тимкой торжественно-веселый обряд посвящения в гидростроители.

Федор сдал Тимофею свою должность, ему же поручил брата Алексея и уехал в Москву.

Глава шестнадцатая

1

Вестибюль института был заполнен шумной, оживленной толпой студентов, съехавшихся после каникул и практики, загоревших и возмужавших. Пробираясь через толпу, Федор со всех сторон слышал радостные возгласы приветствий, поздравления, которыми обменивались молодые люди.

— Петро, здорово, дружище!

— Вовочка, милый, да тебя не узнать! Где же твои кудри черные до плеч?

— Оставил на стройке Хантайской ГЭС!

— А ты отпустил роскошную бороду!

— Поневоле пришлось, потому что в тайге нет парикмахерских!

— Осторожнее, Иван, ребра мне сломаешь!

— Это я, Ниночка, на кладке кирпича мускулы себе нарастил!

Катю Федор нашел среди ребят и девушек ее группы. Она смеялась и что-то увлеченно рассказывала. Белое с зелеными поперечными полосами платье очень эффектно оттеняло ее шоколадные от крымского солнца руки и колени, выгоревшие волосы отливали бронзой. Когда он подошел к ней, она протянула руку и сказала весело:

— А, Устьянцев, привет! Как ты здорово загорел!

Он взял ее руку и не выпускал из своей ладони, а сам беспокойно смотрел на ее лицо, которое неотступно стояло перед ним все лето: не переменилась ли она к нему, почему редко писала?

— Тебе надо было ехать в Сибирь, тогда и ты так бы загорела!

Рядом с Катей стоял Станислав и почему-то с нагловато-насмешливой улыбкой на бледном, обложенном черными бакенбардами лице сквозь очки смотрел на Федора. Как всегда, высокопарно и с претензией на многозначительность он произнес:

— Не беспокойся, Катюша отлично знает, куда надо ездить в каникулы!

Задребезжал звонок, оповещая о начале нового учебного года, студенты стали расходиться по аудиториям, Федор пошел с Катей.

— Ты выглядишь великолепно. Видно, хорошо отдохнула.

Да, Крымом Катя осталась очень довольна. Погода была прекрасная, купалась по нескольку раз в день, жарилась на солнце, объедалась персиками и дынями.

— А ты как? — Катя стала подробно расспрашивать Федора об отчиме, о братьях и сестрах, сколько каждому лет и кто чем занимается.

— Какая обуза на тебя свалилась! — сожалеюще вздохнула она, выслушав Федора.

— Я уже привык к этой ноше и не чувствую ее тяжести. Мне только очень недоставало тебя. Почему ты так редко писала?

Катя затараторила: подобралась веселая компания, весь день на пляже, каждый вечер ходили на танцы в санаторий, ездили на экскурсии, так что не оставалось ни минуты свободного времени.

Федор предложил Кате пойти в ресторан, отметить начало их последнего учебного года.

Катя ответила, что она только что приехала, еще не успела встретиться и переговорить с друзьями и не знает, когда у нее будет свободный вечер.

«Странно, — расстроенно подумал Федор. — Меня она, видно, не причисляет к тем друзьям, с которыми должна встретиться и поговорить».

— Разве ты забыла, что послезавтра исполняется годовщина нашего знакомства?

Катя удивилась, она конечно же не помнила этого.

— Неужели прошел целый год? Боже мой! Может быть, ты хочешь сказать, что нам уже пора расставаться? — засмеялась она. Увидев, что Федора обидели ее слова, Катя взяла его за локоть и прижалась к нему: — Ну хорошо, хорошо, не сердись! Ты совершенно не понимаешь шуток!

— Сегодня-то я проводить тебя могу?

Нет, нет, сегодня Катя торопится на вечер в Дом дружбы. Там будет встреча с делегацией из Болгарии. Федор удивился: какое она имеет отношение к болгарам? Катя объяснила, что ее отец случайно встретил фронтового друга, который работает в Обществе советско-болгарской дружбы, он и прислал им пригласительные билеты.

Федор проводил Катю до метро. Прощаясь, Катя нахмурилась и, запинаясь, напряженно проговорила, видно, ей почему-то было неловко это говорить:

— Знаешь, Федя… Ты, пожалуйста, больше не приходи ко мне в группу…

— Почему? — удивился Федор. — Ты стыдишься знакомства со мной?

— Нет, что ты? Но не надо давать повода болтать о нас всякие гадости…

— А где же мы будем видеться?

— Позвонишь, договоримся…

Странно, очень странно она себя ведет, недоуменно размышлял Федор, возвращаясь в общежитие. И это после того, как они не виделись целых три месяца! А он так истосковался по ней! Как наваждение мучило его желание обнять и расцеловать ее, почувствовать тепло ее тела, вдохнуть тонкий, свежий запах духов, отдающий горьковатой степной полынью…

2

Через несколько дней Федор позвонил Кате, и она пригласила его к себе. Ну вот, оказывается, ничего не случилось, а ты уже думал черт знает что, радовался он. Ты слишком мнителен. Нельзя быть таким подозрительным и недоверчивым.

Он купил большой букет белых и красных роз, бутылку вина и помчался к Кате. К его величайшему изумлению, у Кати были гости.

— Ко мне зашли поболтать приятели, так что ты будешь кстати, — с невинно-беспечной улыбкой сказала она, принимая в прихожей букет.

Федор пришел в ярость: да она издевается над ним! Она же отлично знает, что он хочет видеть ее одну, без посторонних. Хотел тут же швырнуть ей свой букет и уйти, но с трудом сдержал себя и, раскрасневшийся и дрожащий от возбуждения, вошел в комнату Кати. Трое сидели вокруг низкого столика с тарелками и пустой винной бутылкой.

Первым поднялся навстречу Федору высокий, спортивного вида молодой человек, назвавшийся Константином. Он красив, этот парень, сразу отметил Федор. Правильный нос, небольшой рот, маленький, округлый, похожий на яблоко подбородок с такой же, как у яблока, ямкой посредине. Каштановые с медным отливом волосы уложены крупными волнами. Худощавое, удлиненное лицо играло уверенной, небрежно-иронической улыбкой человека, знающего себе цену. На нем строгий темно-серый костюм, белоснежная рубашка, оригинальный галстук, отличные тупоносые полуботинки и красные носки. Все вещи дорогие, модные, подобраны со вкусом, но все вместе они говорили, что Константин придавал чересчур большое значение своей внешности. Похож на эдакого счастливого, преуспевающего красавчика из журнала мод, насмешливо подумал о нем Федор.

В кресле, вытянув поперек комнаты длинные тонкие ноги в потертых брюках из желтого рубчатого вельвета, сидел, развалясь, длинноволосый брюнет в замшевой куртке. Темное, болезненное лицо и жиденькая козлиная бородка делали его похожим на Христоса.

— Валерий, — протянул он Федору слабую, детскую ладошку.

«Это тот самый студент суриковского художественного института, который рисовал портрет Кати», — догадался Федор.

Рядом с Валерием, прислонясь к его плечу, сидела некрасивая, ярко накрашенная девушка с завитыми темно-рыжими волосами. Из-под короткой замшевой юбчонки торчали острые, жалкие колени. Она прищурила на Федора подведенные голубым глаза и, пустив на него струю дыма сигареты, фамильярно кивнула:

— Здравствуй, Федечка!

— Привет, Риммочка! — так же приятельски ответил Федор: он знал ее, она училась в Катиной группе.

Константин опустился на тахту рядом с Катей, на место, которое раньше обычно занимал Федор, когда бывал здесь, и тому пришлось занять единственный свободный стул подле Риммы. Костя и Катя составляли необычайно редко встречающееся сочетание красивых мужчины и женщины. Они это знали и с гордостью и чувством превосходства над присутствующими глядели друг на друга.

— Значит, ты и есть тот самый сибиряк со Студеной, о котором мне рассказывала Катюша? — спросил Костя, бесцеремонно разглядывая Федора насмешливыми светлыми глазами.

Федору стало неприятно, что Катя говорила о нем Косте, и он сердито пробасил:

— Когда же она успела рассказать обо мне?

— В Крыму, где мы познакомились!

Костя взял руку Кати и с улыбкой посмотрел на нее продолжительным, заговорщицким взглядом, та согласно кивнула ему.

Вот оно что! Так вот почему Катя редко писала! Наверное, она и пригласила его, Федора, затем, чтобы показать своего нового поклонника.

— Оказывается, мы с тобой коллеги, — продолжал Костя. — Я из «Гидропроекта». Групповой инженер проекта организации работ на плотине Сибирской ГЭС! Константин Сергеевич Осинин!

— Рад познакомиться. Припоминаю, я видел на стройке твою подпись на чертежах. Выходит, я осуществляю твой проект.

— Естественное в наш индустриальный век разделение труда, — Костя сделал широкий жест рукой, и из рукава пиджака показалась манжета со сверкающей запонкой из какого-то голубоватого камня. — Одни творят идеи, другие их реализуют.

Видно, ты сам, своими холеными руками не строил плотин, не ворочал камни и бревна, не держал ни лопаты, ни топора, подумал Федор, и ему захотелось сбить самоуверенность с этого вылощенного франта.

— Ну, прямо скажем, удельный вес тех и других неодинаков. Знаменитый кораблестроитель академик Крылов говорил, что во всяком практическом деле идея составляет от двух до пяти процентов, а остальные девяносто восемь — девяносто пять процентов — это исполнение!

Федор со злорадством заметил, что приведенное им высказывание Крылова задело Костю, но тот не нашелся, что ответить, лицо его застыло в растерянности, и он пробормотал:

— Каждый делает, что может…

— Федя, скажи, пожалуйста, где находится эта речушка Студеная? Я что-то не слышала о ней, — небрежно-удивленно протянула Римма. У нее был очень высокий, капризно дребезжащий голос, каким говорят дети, когда хотят чего-нибудь добиться от взрослых.

— Речушка? — В Федоре внезапно вспыхнуло горячее чувство протеста: «Эта пигалица так пренебрежительно говорит о стройке, которая преобразит регион, равный по площади европейской стране!» — Да это даже не река, дорогая Риммочка, а огромная речища, побольше Волги! Впадает она в Енисей, о котором ты, конечно, должна знать хотя бы из школьного учебника географии! И таких «речушек» в Сибири десятки!

Валерий вступился за свою подругу:

— Сейчас на человека обрушивается такой огромный поток информации, что он просто не в состоянии переварить его. Как говорил Козьма Прутков, нельзя объять необъятное!

— Но есть вещи, которые не может не знать человек, считающий себя образованным! — сердито доказывал Федор.

Костя, видно, решил дипломатично остановить разгорающийся спор. Он откупорил бутылку вина, принесенную Федором, и по-приятельски подмигнул ему:

— Что ж, друзья мои, давайте выпьем за необъятную Сибирь и нашего дорогого сибиряка!

— А я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такого города — Москва! — опрокидывая бокал, с пафосом продекламировал Валерий.

— Вот с этим я согласна, Валера! — поддержала его Катя и многозначительно спросила Федора: — Как ты считаешь, Федя?

Федор знал, почему Катя задает ему этот невинный на посторонний взгляд, чисто риторический вопрос: она всегда удивлялась и не одобряла решения Федора после института ехать в Сибирь. Но ведь она знает, что это очень важный для него вопрос, он не раз это объяснял ей, здесь совершенно неуместно его обсуждать, и он отделался ничего не значащей фразой:

— Прекрасный город Москва. Великий город.

Но Катя продолжала допрашивать Федора с необъяснимым женским упрямством: видно, ей важно было выяснить, не передумал ли он.

— Так почему же в таком случае ты рвешься в Сибирь?

— Видишь ли, Катя, я считаю, человек должен быть не там, где ему легче и лучше жить, а там, где он нужнее. Да и простора в Сибири больше.

Все посмотрели на Федора снисходительно, с сожалением, как на человека наивного, несовременного, которого за глаза называют «чайником» или «дураком с мороза».

Начался бессвязный разговор о преимуществах жизни в столице. Замелькали незнакомые Федору фамилии знаменитых закройщиков и портних, которые одевали не менее знаменитых артистов и певиц. Валерий, у которого какой-то родственник играл в оркестре Большого театра, стал рассказывать последние новости из интимной жизни солисток театра, художников и писателей. Все это Федору было неинтересно, он не принимал участия в разговоре и с неприязнью думал, как мелочны эти разговоры в сравнении с тем большим, важным и трудным делом, что совершали тысячи людей на гигантской стройке, откуда Федор приехал.

Катя принесла кофе, кубики льда и графин с водой.

— Сейчас принято кофе запивать водой со льдом, — объяснила она и, признательно взглянув на Осинина, добавила: — Меня научили этому в одном доме.

За кофе заговорили о кино. Костя восторгался фильмом Феллини, который он видел недавно с Катей на каком-то просмотре.

— Да, после итальянцев не хочется смотреть серые, бездарные фильмы, вроде фильмов Шукшина! — с пренебрежительной улыбкой произнес Костя, как не подлежащий обжалованию приговор, делая рукой брезгливый жест, будто отбрасывал что-то ненужное, пачкающее руку.

Его поддержал Валерий:

— Да и у самого Шукшина нет никаких актерских данных: заурядная внешность, надтреснутый, глухой голос. Он везде играет самого себя!

— А герои его фильмов? Примитивные деревенские бабы и мужики, какие-то странные люди, чудаки, — пропищала своим птичьим голоском Римма.

И Катя, даже Катя, которую Федор считал неизмеримо умнее и выше ее друзей, присоединилась к ним:

— Я просто не понимаю героев Шукшина. Они мне неинтересны, несимпатичны. Я бы не нашла, о чем с ними разговаривать.

Нападки на Шукшина глубоко задели Федора. Его, видно, тоже относили к провинциальным простакам. Он почувствовал, что должен, просто обязан защитить и Шукшина, и себя, и свою мать, и всех тех, кто ворочает бревна на лесосплаве, — защитить от нападок красивого молодого человека, который держится так свободно, самоуверенно и умело подкрепляет свои фразы красивыми артистическими жестами белых холеных рук и которого Катя слушает с восхищением, не спуская с него глаз.

— А я считаю, что все мы должны низко поклониться Василию Макаровичу Шукшину за то, что он показал нам подлинных людей из народа! На таких людях земля держится, и все мы перед ними в неоплатном долгу!

— Ха-ха-ха! Нет, Устьянцев, эти люди безнадежно отстали от эпохи научно-технической революции! — захохотал Костя и в небрежной картинной позе откинулся на тахте. Когда Осинин смеялся, он приоткрывал два ряда мелких острых зубов, они почему-то напоминали Федору крысиные зубы.

— Просто не каждому дано понять высокое искусство и уметь отличить его от примитивной лубочной картинки! — понимающе переглянулся Валерий с Костей, явно имея в виду его, Федора.

— Костик, Валера, перестаньте! Федора не переубедишь! По любому вопросу у него всегда особое мнение!

Катя говорила с иронией и пренебрежением, которые поразили Федора.

После этого разговор шел вяло, натянуто, было ясно, что все чувствовали себя скованными присутствием Федора, и он с тоской думал, что он лишний, чужой среди этих людей. Он молчал и хмуро разглядывал комнату Кати. Теперь и гипсовая голова Дианы-охотницы, и репродукция Гогена, и акварели Кати, которыми он еще недавно так умилялся, казались ему безвкусными, случайными, выставленными в подражание крикливой моде в искусстве. Он с чувством горечи и разочарования раздумывал о Кате. Он не узнавал ее. С каким нескрываемым раздражением и неприязнью она отзывалась о нем, Федоре, и как горячо защищала Костю! Поначалу Федор с любопытством приглядывался к нему, хотел понять, что скрывается за его такой яркой, броской внешностью. Теперь Костя стал ему ясен. Это был очень недалекий, самовлюбленный и в сущности пустой человек.

И красота его кукольная, пошлая! Какая смешная у него ямка на подбородке!

Неужели Катя не видит и не понимает этого и Костя будет человеком, ради которого она оставит его, Федора?

Федор не стал дожидаться конца застолья и ушел первым. Его никто не удерживал, даже из вежливости или для виду, и он ушел, не зная, встретится ли еще с Катей.

3

Несколько дней Федор обдумывал происшедшее.

Сначала он решил больше не встречаться с Катей. Звонить ей, просить о свидании — это значит понапрасну унижаться перед ней. Ведь ясно же: она пригласила его к себе именно для того, чтобы он понял, что между нею и им, Федором, все кончено. Весь тот вечер она не сводила глаз с Кости, улыбалась ему, защищала его. Конечно, Костя красив, хотя и недалек, но именно такие мужчины и нравятся женщинам. Наверное, Катю привлекает и то, что он, как говорят, человек с положением: Федор узнал от Лины, что отец Осинина — директор научно-исследовательского института в области строительной техники.

Но когда Федор представил, что больше не увидит Катю, не коснется ее рук, не услышит ее голоса, почувствовал, что не сможет расстаться с ней. Он любит ее, она единственная желанная на земле! Он тосковал по такой женщине всю свою жизнь, подобной он никогда не встретит и знает, что после нее никого больше полюбить не сможет и в одиночестве будет мучиться и тосковать по ней. Ведь и он был небезразличен Кате, он в этом уверен. Они встречались целый год, ради него она оставила Станислава, Валерия и других неизвестных ему поклонников, которых у нее было много. И все переменилось только из-за этого нелепого несчастного случая с его отчимом Григорием. Если бы он поехал с ней в Крым, она не встретила бы там Костю и сегодня была бы с ним, с Федором. Но Костя — банальное и пошлое курортное знакомство, которое скоро забудется.

Катя умная, честная, глубоко чувствующая, она бесконечно выше Кости, сейчас она просто увлеклась им, ослеплена и не видит, что он ограниченный, мелочный, себялюбивый человек, но это будет недолго, она скоро разуверится в нем. Она и сейчас еще ничего не решила, колеблется — она не прогнала Федора и не сказала ничего непоправимого, когда он уходил от нее, наоборот, сказала, чтобы он звонил ей. А если он отступится от нее, не позвонит, она может истолковать это как его нежелание встречаться с ней, а она гордая, обидится, и тогда все пропало. Нет, он не даст ей повода так думать. Надо непременно встретиться с нею и сказать ей все это.

Он сегодня же должен увидеть ее.

Приняв такое решение, он сразу же начинает торопливо собираться.

Первое — побриться.

В зеркале увидел свое осунувшееся лицо, напряженно застывшие, тоскливые глаза.

Да, брат, плохи твои дела!

Электробритва жужжит, надрывно воет, как бьющийся о стекло глупый, упрямый шмель.

Оделся, открыл кошелек: четвертная бумажка есть. Это на всякий случай, скорее всего она сегодня не потребуется. Двухкопеечные монеты для автомата: одна, две, три, четыре. Хватит. Похлопал по карманам: сигареты и спички на месте; когда звонишь Кате, всегда нервничаешь, без них не обойтись.

Из общежития звонить невозможно: у телефона постоянно толпится очередь, говоришь в присутствии знакомых ребят, а при них об интимных вещах не скажешь, приходится изворачиваться и изъясняться каким-то эзоповским языком.

Будку около продмага он проходит: не раз убеждался, что аппарат в ней безвозвратно глотает монеты. Следующая будка тоже не годится: в ней выбиты стекла, и грохот трамвая на Госпитальном валу заглушает разговор. Федор сворачивает в тихий двор, где, он знает, есть автомат. В будке — парень с сияющим лицом: ясно, говорит с девушкой, значит, будет говорить долго. Ничего не поделаешь, придется подождать. Поздно он собрался звонить, уже шесть вечера. Катя или ушла, или же сговорилась с кем-нибудь о встрече. И ему придется объясняться с кем-то из ее домашних, называть себя, а это всегда тягостно и неприятно.

Наконец парень вышел из будки и зашагал, счастливо улыбаясь.

Набирая номер, Федор с отвращением заметил, что пальцы его дрожат. Щелчок — произошло соединение. Он до боли прижал трубку к уху и услышал противный частый писк — телефон занят. У будки уже стоит модно одетая, накрашенная молодая женщина и сквозь стекло нетерпеливо смотрит на Федора. Придется выходить.

Снова позвонил — снова занято. Катя говорит подолгу, иногда ждешь полчаса, а то и больше, пока она наговорится. И о чем только она может столько болтать — непостижимо!

На третий раз в трубке послышался хриплый мужской голос:

— Алльо, вас слушают!

Это ее отец, он всегда алльокает.

— Попросите, пожалуйста, к телефону Катю…

Федор весь сжимается в напряженном ожидании: что ему ответят — дома Катя или нет?

— А кто ее спрашивает?

— Федор. Устьянцев.

— Сейчас узнаю, дома ли она.

Федор не знаком с Катиной семьей, но, судя по тусклому, тягучему голосу, отец ее нудный, неприятный педант.

Где-то далеко в проводах слышится приглушенная мелодия скрипки, похожая на зуд комариного роя. Федор бессознательно повторяет знакомую мелодию: та-ра-ра-рим-та, та-ра-ра-рим-та… Рондо каприччиозо Сен-Санса… Изумительная музыка… Страстная, ликующая… Слушал бы ее без конца…

— Я слушаю!

Голос Кати заглушает скрипку. Федор вздрагивает и вспотевшей ладонью сжимает трубку. Он чувствует, как радость горячей волной разливается по его телу.

— Катюша, это я, Федор… Добрый вечер… Ты что поделываешь?..

Он силится говорить спокойно, беспечно, но во рту уже пересохло от волнения, в висках гулко стучит кровь.

— Только что из института. Голова разваливается от этих идиотских лекций.

Эти простые и, наверное, искренние слова о будничных делах немного успокаивают Федора: вот видишь, никакой трагедии не произошло, жизнь идет, как обычно.

— Давай встретимся, погуляем, это пройдет.

Когда Федор произносит эту фразу, сердце его замирает: он ждет ответа в таком крайнем напряжении, как приговора суда, который должен решить, жить ему или умереть.

— Сегодня? Нет, сегодня исключается. Я очень устала.

Значит, нет… Он это предчувствовал… Противная обессиливающая слабость охватывает его, он едва стоит на ставших ватными ногах… Но не могут же они расстаться, даже не поговорив! Не могут! Он понимает, что просить Катю бесполезно, но уже теряет рассудок и продолжает унизительно умолять:

— Я так истосковался по тебе. Так хочу видеть тебя. Просто места себе не нахожу. Давай встретимся хоть на полчаса, погуляем около твоего дома…

— Не понимаю, к чему такая нервотрепка! — голос Кати нетерпеливый, раздраженный. Она грубо, обидно разговаривает с Федором, потому что ее счастье не зависит от него. Сейчас она бросит трубку, и он торопится хоть по телефону разрешить свою судьбу, чтобы не душил его горло застрявший в нем нервный комок.

— Наверное, мне вообще не надо было тебе звонить.

— Почему? Что случилось?

— Видишь ли, когда я был у тебя, я понял, что был там лишним… рядом с Костей…

— Ну и что же? Костя — мой приятель, я познакомилась с ним в Крыму. У меня много друзей.

— Ты же знаешь, я хотел бы быть не одним из твоих многих друзей, а единственным. Как ты для меня.

— Федечка, милый, ты всегда был максималистом. Все — или ничего, так?

Слова, слова, пустые, ничего не значащие слова… Какая она лукавая, ускользающая. Ну почему она никогда не захлопывает дверь, а всегда оставляет узкую, сияющую манящим светом щелку для надежды?

— Да. Именно так. И все-таки я хочу встретиться с тобой. Если не сегодня, то в другой день. Мне так много надо сказать тебе, — уже безнадежно канючит Федор, чтобы только продлить разговор, только слышать голос Кати. Уже от этого ему станет немного легче. Какую удивительную силу имеет над ним ее голос, даже искаженный телефоном, похожий на птичье щебетанье!

— В ближайшее время я не смогу с тобой видеться, Федя.

— Ты уезжаешь?

— Нет. Другая причина.

Тут Федор неожиданно для себя задает Кате вопрос, самый главный вопрос, он один имеет значение в потоке пустых слов.

— Ты выходишь замуж за Костю?

Минуту в трубке тихо, даже скрипка затихла. Мертвая, зловещая тишина, как перед ударом грома.

— Этого я еще не решила. Я думаю.

Так это же прекрасно! Федор выпаливает:

— А ты, не думая, выходи замуж за меня, Катюша!

— Я уже слышала это, Федечка! — видимо, настойчивость Федора развеселила Катю, в трубке слышен легкий хохот. — Я отвечаю: нет! Слышишь? Нет!

Ну вот, все твои вопросы и разрешены. Полная ясность и определенность, которой ты так добивался. Надо что-то сказать на прощанье.

— Катя, еще я хочу тебе сказать… — рот его стянут жестким вкусом железа, он с трудом раскрывает губы, — что по-прежнему люблю тебя… Очень люблю…

— Спасибо, милый Федечка! Я знаю, ты очень хороший, добрый и честный…

Он слушает Катю с таким огромным напряжением, что чувствует, как на голове шевелятся волосы… Но трубка затихла и молчит.

Спасибо — и это все?

— Значит, мы больше не увидимся, Катя?

— Почему же? Федечка, пойми меня и не сердись. Я думаю, мы останемся добрыми друзьями, правда? Ты звони мне.

— Нет, Катя. Я так не могу. Я не буду больше тебе звонить.

Не дождавшись ответа, Федор вешает трубку и, вспотевший от волнения, ничего не видя перед собой, идет поперек улицы. Когда дошел до середины мостовой, на него вдруг стремительно стала надвигаться освещенная изнутри громада автобуса, он услышал душераздирающий скрежет тормозов, его обдал черный дым и запах горящей резины. И в этот момент в двух шагах от него красный венгерский автобус «Икарус», набитый интуристами, остановился. Водитель открыл дверцу кабины и заорал на Федора:

— Ты что лезешь под колеса, идиот! Залил буркалы и ничего не соображаешь?

4

Сказать женщине, которую ты любишь так, как никого не любил, что больше не будешь ей звонить, трудно. Очень трудно. Но смириться с этим и жить, зная, что никогда не увидишь ее, — это выше человеческих сил. Тем более, когда остается еще какая-то, пусть совсем ничтожная надежда, что, может быть, что-то еще изменится: ведь Катя еще не вышла замуж. И сама предложила ему остаться друзьями, просила звонить.

Нет, звонить ей он, конечно, не будет.

Но он втайне надеялся и ждал, что какой-нибудь случай сведет их. Они ведь ежедневно ходили в один институт. Или Катя передаст ему приглашение через Лину. Да они могут неожиданно встретиться и на улице, и в метро, и в трамвае. Каждый день, придя в институт, Федор испытывал напряженное, тоскливое ожидание, что сегодня, вот сейчас, в толпе идущих по коридору студентов он встретит Катю. Он представлял, как она в своей группе с кем-то болтает, смеется, живет своей, теперь уже отдельной от него, Федора, жизнью, и это постоянное присутствие рядом с ним Кати, которую он не мог видеть, мучило его.

Шли дни, недели, но ничего такого не происходило. Правда, однажды Федор издали, всего минуту или две видел Катю. Он вышел с Вадимом из института и обратил внимание на черную «Волгу» у клуба, возле которой стоял Осинин. Тот был в расстегнутом коротком темном плаще, с непокрытой головой, и его волосы, освещенные солнцем, отливали бронзой, как пожелтевшие листья на тополях, что росли перед институтским клубом.

«Готовая сценка для рекламного плаката. „За 30 копеек вы можете выиграть автомобиль! Покупайте билеты денежно-вещевой лотереи!“» — с неприязнью подумал Федор.

Из ворот показалась Катя. Увидев Костю, она заулыбалась, заулыбалась так радостно и счастливо, как никогда не улыбалась Федору, помахала Косте поднятой рукой и побежала к нему. Костя взял ее руку и поцеловал, затем открыл дверцу, они сели на заднее сиденье, шофер включил мотор. Уехали… Наверное, это была служебная машина Костиного отца.

— Смотри, какого богатого жениха подцепила Катерина! — сказал Вадим, провожая неодобрительным взглядом машину.

— Теперь это меня абсолютно не трогает, — с насильственной улыбкой ответил Федор, а сам почувствовал, как сердце его, в котором застряла эта ослепительная, счастливая улыбка Кати, больно заныло.

Но Вадим конечно же знал, как изводится и не спит ночами его самый близкий друг, самый дорогой ему человек, и, чтобы утешить Федора, сказал ему:

— Она не стоит того, чтобы ты так мучился из-за нее. Помнишь, когда ты познакомился с ней, я говорил тебе, что она не та, за какую ты ее принимаешь…

Да, наверное, Вадим прав, подумал Федор. Катя, видно, не такая, какой ты создал ее в своем воображении. Изголодавшийся за многие годы по близкому человеку, ты считал ее существом исключительным, не похожим на всех других женщин, наделил ее и глубоким умом, и добротой, и необыкновенной душевной чуткостью и отзывчивостью, и способностью любить горячо и страстно, и самоотреченно хранить верность и преданность, надеялся, что она разделит все твои стремления…

Прильнув к ее губам, ты испытывал небывалое ощущение безграничной свободы и ликования, чувствовал себя гордой птицей, парящей между небом и землей, в солнечной огневетровыси, потому что верил, что человек создан для счастья, как птица для полета…

Нет, наверное, это только красивая сказка, неосуществимая мечта, и тебе пора это понять и избавиться от иллюзий…

Федору пришлось еще раз увидеть Катю. Теперь уже в последний раз. Это было уже не нужно, он не хотел ехать на день рождения Кати и потом жалел, что поехал: лучше бы ему не видеть того, что он там увидел. Но Вадим и Лина буквально потащили его с собой: вечер устраивает группа, и группа приглашает его. Чтобы сломить глупое упрямство Федора, Лина сунула ему в руки коробку — подарок, который он должен вручить Кате. В ней была большая шерстяная шаль с кистями — крупные алые розы по черному полю.

Они электричкой доехали до Усова и пешком пошли в деревню Колчуга, где была дача Костиного отца — добротный рубленый дом, окруженный березами в желтом осеннем убранстве. Было двадцатое октября, а дни стояли теплые и ясные.

Катя не удивилась приезду Федора. Подарок ей понравился. Она накинула шаль на плечи и весь вечер была в ней.

Народу собралось человек тридцать. Кроме знакомых Федору студентов Катиной группы были Костя, Валерий, два неизвестных ему парня и еще три девушки. Одна из них, веселая хохотушка с выкрашенными красной хной, высоко взбитыми волосами, оказалась его соседкой за столом, который накрыли на большой застекленной веранде, выходившей в сосновую рощу.

Осинин с гордым видом играл роль хлебосольного хозяина: всех угощал, провозглашал один тост за другим, щедро выставлял из холодильника бутылки спиртного, сыпал анекдотами, покровительственным тоном поучал будущих инженеров, что надо делать, чтобы добиться успеха на службе. Он восторженно цитировал статью английского юмориста Норткота Паркинсона «Закон Паркинсона, или пути прогресса», напечатанную в журнале «Иностранная литература».

— Армия чиновников растет в соответствии с законом Паркинсона, совершенно независимо от того, увеличится, уменьшится или сведется к нулю объем работы! А, как вам это нравится? Или еще: удельный вес должностного лица определяется: первое — количеством дверей, ведущих к его кабинету; второе — количеством заместителей и третье — количеством телефонных аппаратов. Слушайте, слушайте, самое главное дальше! Эти три числовые величины, будучи помножены на толщину ковра в сантиметрах, дадут нам простейшую формулу, безотказно действующую в большинстве стран земного шара! — и сам первым закатывался смехом.

Все, что делал и говорил Осинин, вызывало у Федора протест. «Убогие остроты! Ничтожные интересы! Да плевать мне на армию чиновников и удельный вес должностного лица!»

Катя, заметил Федор, в тот вечер была в каком-то необычайно нервном возбуждении: много пила, смеялась чересчур громко, пела под гитару старинные романсы, не пропускала ни одного танца, даже сплясала цыганочку.

Федору только один раз удалось потанцевать с ней. Костя не отходил от нее.

— Ах, Федя, милый Федечка! — говорила она грустно, танцуя с ним. — Я знаю, я поступила с тобой нехорошо. Но ты не осуждай меня, прости меня, бога ради. Ты лучше пожалей меня!

— Ты сама выбрала свою судьбу!

Катя подняла на него тоскливые глаза и проговорила надрывно:

— Как у тебя все просто! Реальная жизнь так далека от мечты!

— Ты предала нашу мечту!

— Что ж, значит, я не героиня, а обыкновенная земная женщина.

Как всегда в студенческих компаниях, веселились шумно, всю ночь. На рассвете опьяневшие и уставшие гости стали разбредаться: одни пошли в лес, другие к Москве-реке встречать восход солнца, третьи разошлись спать по комнатам — Костя великодушно предоставил в их распоряжение всю дачу.

За Федором увязалась его красноволосая соседка по столу Нонна и не отпускала его. Она притворилась очень пьяной, хотя Федор видел, что она пила мало, и, повиснув на его руке, капризно требовала, чтобы он отвел ее в какой-нибудь «укромный уголок», так как она очень, очень хочет спать. Чтобы отделаться от нее, Федор поручил ее Лине, а сам стал разыскивать выход из дачи.

В полумраке он то и дело натыкался на парочки, расположившиеся на кроватях, диванах, а то и просто на полу. Он уперся в какую-то дверь и хотел открыть ее, но она оказалась запертой. Он уже повернул было назад, но тут услышал за дверью голос Кати: «Костик, ты запер дверь? Там кто-то ходит…» Костя ответил: «Успокойся, Катенька, дверь заперта!»

«А я-то, болван, считал, что она любит меня… Как я обманулся в ней!» — с ненавистью подумал Федор о Кате. Он несколько раз сильно постучал в дверь: «Пусть они переполошатся!» — круто повернулся и вышел на улицу.

Позади дома из утренней дымки смутно проступали темные сосны, а с невидимых в тумане крон осыпались и падали на Федора крупные холодные капли. По тропе, забросанной пестрыми опавшими листьями, он углубился в лес. Какой волнующий, тоскливый запах стоял в пустом осеннем лесу! Пахло разрытой сырой землей, грибами, увяданием и тленом. Спустился к речному берегу. Тихая, спокойная река дышала легким, прозрачным туманом. Он прислонился к стволу дерева и стал глядеть на ту сторону реки, где широко расстилались скошенные луга с копнами сена и черные прямоугольники пашни, постепенно исчезавшие в тумане.

Бело-сизые чайки бесшумно и плавно скользили над водой и кричали пронзительно и тоскливо, их крик был похож на скрип ржавых железных петель, и Федор вдруг вспомнил, что уже слышал такое же хватающее за душу стенанье чаек-поморников на Северной Земле, на краю света, куда он уехал, чтобы забыть Светлану…

Когда от тебя уходит один лишь человек, вся земля, населенная миллионами людей, превращается в огромную пустыню, где нет живой души, которая может понять тебя, и среди людской толпы ты такой же одинокий, как среди этих кричащих скрипучими металлическими голосами птиц, языка которых не понимаешь…

Поднялось солнце, с реки потянул легкий ветер, и сосны зашумели, заговорили между собой: шу-шу-шу, листья на осинках задрожали, залепетали тревожно, и Федор вспомнил знакомый и дорогой ему голос тайги. Он вскинул голову к вершинам деревьев, на которых засверкали бусинки росы, с трудом разнял судорожно сведенные челюсти, и на его лице медленно распространилась странная, горькая и безотрадная улыбка.

Сосны, милые сосны!

Всегда спокойные и величавые, они мужественно и непреклонно встречают и леденящую стужу, и черные вихри, и палящий зной… Главное, надо пережить это, перетерпеть самые трудные несколько месяцев, и острота боли притупится, тебе станет легче… Ведь с тобой уже бывало, когда тебе казалось, что отчаяние твое непереносимо, и тебе хотелось умереть, но, как видишь, ты живешь и не собираешься умирать… Главное, дождаться, когда сегодняшнее станет вчерашним, а вчерашнее позавчерашним, тогда там, в необозримом черном провале исчезнувшего времени, все события твоей жизни — победы и поражения, радость и тоска, счастье и горе — смешиваются и сливаются в сплошное мелькание дней и ночей, времен года, прожитых лет, называемое твоим прошлым, которое уже не волнует тебя и о котором ты можешь вспоминать спокойно, равнодушно, даже иногда с улыбкой превосходства… Главное, дождаться, когда настоящее станет прошлым…

Он медленно побрел вдоль берега, по крутому склону поднялся наверх, пересек лес и вышел на шоссе. Оглядевшись, повернул в ту сторону, где за лесом поднимались белые, освещенные розовым утренним светом дома огромного города.

Скоро его нагнала легковая машина. Шофер, молодой простодушный парень, открыл дверцу и спросил:

— Друг, у тебя найдется закурить?

Федор дал ему сигарету, чиркнул спичкой и поднес огонь.

— Спасибо! Ты куда топаешь? В Москву? Садись, подброшу!

Они поехали. Шофер насмешливо посмотрел на Федора:

— Пёхом-то ты будешь весь день топать! Двадцать восемь километриков! Откуда ты в такую рань прешь?

— Так. Небольшая пьянка тут была, — неохотно отозвался Федор.

— Видно, ты крепко тяпнул! Башка трещит, да? — глядя на хмурое лицо Федора, решил словоохотливый водитель и дал ему практический совет: — Ты, главное, водку с красным не мешай! Это самое последнее дело!

Видя, что Федор не расположен к разговору, он включил приемник, машину заполнили звуки органа.

— Церковная музыка! — поморщился водитель и хотел переключить приемник на другую волну, но Федор попросил оставить прежнюю и сделать погромче.

Раздался мощный вздох самых низких труб, за ним потекли тягучие, вибрирующие звуки среднего регистра, а высоко над ними одинокими человеческими голосами зазвучал жалобный речитатив. Людям тяжело, больно, они скорбят, стонут и плачут, жалуются на неумолимую судьбу. Но вот среди стенаний прорываются раскаты мужественного, гневного голоса: человек преодолел свою боль, слабость, уже не жалуется, а стоически противостоит гнетущим его силам рока. Да, жизнь нелегка, говорит голос, но надо стойко нести ее бремя, упрямо идти вперед, туда, где за горными вершинами лежит страна света и радости.

Постепенно все звуки замирают, и в полной тишине возникает спокойная, чистая и прозрачная, как родниковая вода, мелодия. Уже нет ни боли, ни страданий, ни радости, есть только безграничный простор, заполненный сияющим светом, говорит голос женщины-утешительницы.

Водитель увидел, что по лицу молчаливого попутчика одна за другой скатываются слезы, и, пораженный, остановил машину и потряс его за плечо:

— Ты что, друг? Расстроился от музыки? Вот чудак-то! Да мы ее выключим к чертовой бабушке — и делу конец!

Часть пятая

ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ

Глава семнадцатая

В тот вечер, когда Федор Устьянцев прилетел из Сибирска в Москву и ходил по городу, вспоминая студенческие годы, свое прошлое, Катя Аверина, в замужестве принявшая фамилию Осининой, возвращалась после работы домой, в ту же родительскую квартиру, где бывал Устьянцев, тогда еще студент.

Как всегда, она возвращалась вместе со своим мужем Константином. Оба они работали в институте «Гидропроект» — его двадцативосьмиэтажная стеклянная коробка возвышается на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе у метро «Сокол». Чтобы добраться до своей квартиры в Новых Кузьминках, Осинины должны были с северо-запада на юго-восток пересечь всю Москву. По пути они заходили в продовольственные магазины, покупали продукты.

От напряженной работы в институте, длинной дороги Катя устала, была раздражена и весь путь молчала. В прихожей муж помог ей раздеться. Она вошла в столовую, служившую одновременно и спальней младшего брата Виктора, и вытянулась на диване, на котором на ночь Виктору стелили постель. Тоскливым, враждебным взглядом она обводит стены комнаты, где все вызывает в ней досаду и протест. Она останавливает глаза на эстампе в тонкой латунной потускневшей окантовке — на нем изображен букет пестрых георгинов. Какая жалкая, убогая картинка! Ее давно следует выбросить, но тогда на выгоревших желтых обоях на месте эстампа останется темное пятно.

На потолке между плитами вывалилась штукатурка и обнажила щель. Квартиру надо ремонтировать, но, когда Катя представляет себе, с какими это связано хлопотами — перетаскивать мебель из одной комнаты в другую, жить в тесноте и грязи целый месяц, а потом еще месяц все убирать и мыть, — ей ничего не хочется делать: наплевать, пусть все будет как есть! Да и к чему это? Гости у них не бывают, а для самих и так сойдет.

В открытую форточку врываются рев машин и автобусов, голоса людей, проходящие по улице троллейбусы освещают комнату вспышками синего ослепительного света — это тоже нервирует Катю.

Тихонько входит мать.

— Катюша, ты уже пришла? Я не слыхала, как ты отпирала дверь. Наверное, Задремала.

Говорит она неуместно громко, нараспев тянет слова. Катя не отвечает матери, молчит.

Поняв, что дочь не в духе, и боясь рассердить ее — последнее время она стала очень раздражительной, безо всякой причины может вспылить и надерзить, — мать, снизив голос, робко спрашивает:

— А где Константин?

— На кухне.

С удивленно-испуганным лицом мать бесшумно выходит из столовой, осторожно притворив за собой дверь. Катя провожает ее хмурым взглядом.

Уже переодевшийся в синий спортивный костюм, Костя вносит вскипевший чайник. До сих пор дремавшая в углу овчарка вскакивает и, поскуливая, ластится к нему.

— Альма, Альмочка, хорошая, умница, — играет с нею Костя, почесывает ей голову за ушами, от чего собака довольно закрывает глаза и вытягивается перед ним на полу.

Возвращается мать, гремит посудой, накрывает на стол.

— Мамаша, отец, идите ужинать!

Шаркая теплыми тапочками и держась руками за стены и стулья, пересекает столовую бабка Неонила и опускается на диван, на свое постоянное место. Глядя в окно мутными, как забеленное водой молоко, глазами, она всплескивает сухими, детскими ручками:

— Что за зима нынче! Новый год будем без снега встречать. Помню, я в девичестве была, так к рождеству, бывалыча, снегу вровень с крышами навалит, из избы не выйдешь, суседи откапывали…

— Бабушка! Какой тебе Новый год, когда только октябрь! — раздраженно поправляет ее Катя.

Живет бабка Неонила как в полусне: путает времена года, дни недели, день с ночью. Она так долго живет на свете — ей уже за девяносто лет, — что в ее помутившемся сознании события прошлого — бесконечная череда весен и зим, рождений и потерь близких, семейных праздников, печалей и войн — давно смешались с настоящим в один бестолково запутанный клубок.

— А, покров, значится… В нашей деревне на покрова был престольный праздник… Богомольцев съезжалось тьма-тьмущая…

За бабкой появляется отец с газетой в руках, высокий, костлявый, с усеянным лиловыми склеротическими жилками лицом. Сверкая очками в тонкой золоченой оправе, он раскрывает газету и с возмущением цитирует:

— Послушайте! До чего разложились люди на Западе! «Студенты Дюссельдорфа на соревнованиях разбили рояль за четырнадцать минут сорок секунд и победили команду Мюнхена». Это же ужас один: ради забавы уничтожают материальные ценности!

Катя поднимается, окидывает взглядом стол, и лицо ее перекашивает гримаса отвращения:

— Боже! Снова кефир и творог! Уже не лезет в горло!

В разговор немедленно встревает отец: он всех поправляет, поучает, его самоуверенность педанта просто непереносима.

— Молочнокислые продукты предотвращают склероз! Вообще ужин должен быть легким. Следуйте правилу древних: завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу!

Рациональное питание в старости — это его конек. Он читает об этом брошюры, посещает лекции в красном уголке ЖЭКа, обсуждает секреты долголетия во время прогулок с приятелями-пенсионерами, поэтому в доме постоянно на столе треска, она содержит много йода, а йод помогает при склерозе, различные каши, винегрет, потому что они стимулируют пищеварение.

— Не знаю, чем и кормить вас, — ворчит мать. — Отцу готовь вегетарианское, вам мясное… — Обернувшись к Косте, она сердито говорит ему: — Не угождаю я вам — питайтесь отдельно, покупайте себе что хотите!

Косте осточертели бесконечные попреки тещи, будто никто не ценит того, что она всех обслуживает, и в его мгновенно посветлевших глазах стальным блеском отливает с трудом сдерживаемое холодное бешенство.

— Я абсолютно всем доволен, Прасковья Павловна… Я никаких претензий к вам не имею…

Он пытается успокоить жену: в холодильнике есть яйца, можно сделать глазунью, если она хочет.

— Сделай, — коротко бросает Катя, и Костя уходит на кухню.

Задетая тем, что дочь и зять недовольны ее столом, мать продолжает оправдываться:

— Хорошо иметь бы столько денег, чтобы не считать их. Покупать, чего душа захочет…

И по этому вопросу в газете, которую, тщательно пережевывая ужин, читает отец, встречается соответствующий комментарий:

— Для этого надо выиграть по лотерее! Извольте, сообщение из Пензы: «Водитель такси В. Н. Мехоношин в очередном тираже денежно-вещевой лотереи выиграл одновременно автомобиль „Москвич“ и мотоцикл Иж с коляской!» Подчеркиваю, о-дно-вре-менно!

— Везет же людям, — завистливо качает головой мать. В это время Костя приносит на сковородке яичницу, и мать обращается к нему: — Сейчас, в магазине слыхала, какая-то новая лотерея появилась, «спортлото». Купили бы вы билеты, а вдруг выиграете!

Костя не отвечает ей. Это ее мания — завидовать более удачливым людям и постоянно попрекать Костю (как всю жизнь упрекала мужа) в том, что он не продвигается по службе, не делает карьеру, как другие. Приходится ответить Кате: родители обижаются, когда молодые с ними не разговаривают.

— Мне в лотерею никогда не везло. Поэтому я перестала покупать билеты.

Чтобы разрядить тягостную, взрывоопасную атмосферу за столом, Костя, сидящий на диване рядом с Катей, игриво целует ее в щеку:

— Не огорчайся, Катенька! Кому не везет в игре, тому везет в любви!

Поморщившись, Катя с досадой на лице увертывается от мужа: нашел время приставать со своими нежностями, слюнтяй!

— Это очень дорого, Константин, что ты любишь жену, — нравоучительно замечает мать. — Но ты тоже должен ценить, что тебе досталось такое сокровище! Молодая женщина хочет и одеться модно, и иметь приличную квартиру, и мебель, и посуду, чтобы она могла как полагается принять гостей…

Если мать не остановить, она будет крутить свою шарманку до тех пор, пока Костя не взбесится, и начнется скандал.

— Мама! Перестань, пожалуйста! Это же невыносимо! — сорвавшись, кричит Катя и швыряет вилку на пол. Костя поспешно наклоняется и поднимает ее.

— А что я такого сказала? — обиженно защищается мать. — Ничем не угодишь вам… Все не так…

Не желая больше участвовать в препирательствах за столом, Костя включает телевизор, пересаживается в кресло и сосредоточенно следит за игрой хоккейных команд. Катя раскрывает книжку журнала «Москва» и устраивается в уголке дивана: хочет отвлечься чтением новой повести Солоухина «Приговор», которую в институте все очень хвалят.

Тишина длится недолго: влетает взлохмаченный, запыхавшийся Витька.

— Мам, ты выгладила мою кремовую рубашку?

Как сумасшедший, носится он из ванной в столовую, умывается и переодевается.

Отец с нарастающим раздражением смотрит на его беготню. Он спрашивает Виктора язвительно-ироническим тоном:

— Куда, позвольте спросить, собираетесь, молодой человек?

— На мальчишник, друг из армии вернулся! — на ходу отвечает Витька.

— Ночевать вернешься или дверь можно запирать? — продолжает допрашивать отец.

Поступив на завод после армии, Витька завел новых друзей, дома не живет, на замечания отца огрызается: «За то, что вырастили меня, спасибо! Теперь я самостоятельный человек и имею право не отдавать отчета, где бываю и что делаю!»

— Приду, приду, никуда не денусь! — ворчит Витька, завязывая огромный пестрый галстук. Он останавливается на секунду перед телевизором и небрежно бросает:

— Ха! Опять промазал Мальцев! Верный гол был.

Ему возражает Костя:

— Он же бросал с неудобной руки. Соображаешь?

— Тоже, нашел игрока: с двух метров по воротам не попал! Вот Саша Якушев — это бомбардир! Он еще покажет сегодня твоему «Динамо»! Ну ладно, я отбыл! — Так же стремительно, как и пришел, Витька уходит, оглушительно хлопнув дверью.

Толпа на стадионе заревела: забита долгожданная шайба! Оглушающий гул телевизора выводит Катю из равновесия:

— Костя! Сделай звук потише! Не всем же интересно смотреть твой дурацкий хоккей!

— Пожалуйста, пожалуйста. Я не знал, что он тебе мешает! — покорно соглашается Костя.

Но Катя уже не может выносить ни телевизора, ни домашних и уходит в спальню, где в постели продолжает читать журнал.

Когда заканчивается хоккей, Костя приходит в комнату и сокрушенно докладывает жене:

— Проиграла команда «Динамо»!

— Это меня не интересует, — безразлично бросает Катя.

Повздыхав, помявшись и не найдя подходящей темы для разговора, Костя вспомнил, что сегодня слышал в отделе: из Сибирска в институт приезжает группа специалистов, среди них Федор Устьянцев. У строителей есть возражения против проекта организации работ на плотине.

— Что-нибудь серьезное? — не отрываясь от журнала, спрашивает Катя, хотя на самом деле новость взволновала ее, и она глядит в журнал, чтобы муж не заметил этого.

— Очень серьезное. Спор этот тянется давно. Строители предлагают укладывать экран плотины не только летом, как предусмотрено проектом, но и зимой, при отрицательных температурах.

— Узнаю Федора! Он по любому вопросу всегда имеет свое особое мнение. Человек тринадцатой страсти, как говорил Фурье! — усмехается Катя. — А какие мотивы?

— По расчетам строителей, это на год сократит сроки строительства и даст десять миллионов рублей экономии.

— Так это же здорово!

— Чему ты радуешься? — возмущается Костя. — Да понимаешь ли ты, что летит к черту наш проект! Главный инженер проекта рвет и мечет: это пощечина всему институту!

— Что ты хочешь делать?

Костя нервно заходил по комнате.

— Мы еще поборемся! Целый институт работал несколько лет, а тут какие-то прорабы со стройки хотят его перечеркнуть одним махом! У нас есть поддержка сверху: главный консультант проекта Василий Васильевич!

— Смотри, Костя, стоит ли лезть на рожон?

— Ну да, по-твоему, вот так просто взять и согласиться, что твой проект никуда не годится и ты как инженер — тупица и бездарь!

Он вдруг остановился перед женой и смущенно проговорил:

— Знаешь, Катя, придется пригласить Устьянцева к нам.

— Это еще зачем?

— Во-первых, хочу поговорить с ним с глазу на глаз. Попробую убедить, что их предложение рискованное: укладывать грунт в сорокаградусный мороз — это же авантюра! Правда, они предлагают мерзлый грунт оттаивать, обогревать, но как это все проконтролировать? А мерзлый грунт в плотине — это неизбежная фильтрация, размывы и в итоге — катастрофа! Наш проект хотя и более дорогой и требует для осуществления большего времени, но зато абсолютно надежный. Ну, а во-вторых, как-никак Устьянцев твой друг студенческих лет. Тебе, я думаю, приятно будет увидеть его.

Произнося последнюю фразу, Костя ревниво смотрит на Катю: он два года не может решить вопроса, по любви или по расчету она вышла за него замуж. Это не дает ему покоя и мучает его.

— Устьянцев меня совершенно не интересует, — подчеркнуто твердо ответила Катя. Костя сел к ней на кровать.

— Видишь ли, если мы не пригласим его, он подумает, что мы боимся его. — Он с вызовом вскинул голову. — Пусть он увидит, что ему здесь не на что рассчитывать.

Катя отбросила журнал, натянуто улыбнулась:

— Смешно, Костик, что ты до сих пор ревнуешь меня к нему!

— Да, я думаю, я даже уверен, что в его стремлении опорочить наш проект не последнюю роль играет его личная неприязнь ко мне как ведущему инженеру проекта!

— Ваше соперничество давно беспредметно, просто бессмысленно!

— Но вначале ты отдавала предпочтение Устьянцеву!

— Но выбрала-то я тебя, глупый!

— Хорошо, не будем продолжать этот старый разговор. Так как насчет приглашения Федора?

— Ты хочешь пригласить его в нашу жалкую квартиру? Ни за что! Ведь обои — позор! — давно сменить надо! — За дверью послышалось повизгивание овчарки, затем собака стала царапать дверь лапами. — Костя, ты что, не слышишь? Выведи пса!

— Может быть, пойдем вместе, прогуляемся?

— Не пойду! Собака твоя, ты и выводи!

— Хорошо, хорошо, успокойся. — Костя стал одеваться.

— И вообще пора избавиться от этого единственного полученного тобой наследства, — презрительно-насмешливо цедит сквозь зубы Катя.

— Как будто я виноват, что отец умер… — оправдывается Костя, уходя из комнаты.

Да, все очень рассчитывали на отца Кости, когда готовилась свадьба. Катя сразу понравилась свекру. Он знал настоящую цену своему недалекого ума сыну и в глубине души считал, что Костя недостоин Кати. На свадьбе от радости свекор плясал с невесткой, с гостями, а ведь он уже перенес инфаркт и ему надо было беречься. И вот смерть в пятьдесят семь лет. Вместо обещанной свекром кооперативной квартиры молодым пришлось довольствоваться комнатой в квартире Кости. Конечно, тесно, но жить было бы можно, если бы не свекровь.

О, это штучка!

Она никогда не работала, только и знала, что обихаживала мужа, нянчила детей, — кроме старшего Кости было еще двое, девочка и мальчик, — да вылизывала квартиру. После смерти мужа для нее и младших детей пенсия стала единственным средством к существованию. Косте пришлось помогать им. Чтобы сэкономить на питании и хозяйственных расходах, свекровь захотела Катю превратить в кухарку, прачку, домашнюю работницу. Не могла же Катя, в самом деле, вскакивать чуть свет и становиться к плите, чтобы приготовить завтрак! Она любила поспать, поваляться в постели. Или же свекровь требовала, чтобы Катя сразу после обеда или ужина, когда хочется спокойно отдохнуть, перемыла всю посуду и убрала кухню. С первого дня свекровь возненавидела Катю, придиралась к каждому пустяку. В конце концов Косте и Кате пришлось переехать к ее родителям.

Свое недовольство и раздражение Катя срывает на муже, но тот безропотно сносит ее беспричинные нападки, а та за это еще меньше уважает Костю, еще больше третирует его.

По правде говоря, она никогда и не пылала к нему страстью.

Первая, безоглядная и мучительная любовь ее была в девятнадцать лет. Он был намного старше Кати, но она наделила его всеми мыслимыми человеческими достоинствами. Что было с нею, когда человек этот сказал, что не может жениться на ней, так как у него есть жена и дочь! После этого она стала осмотрительной и недоверчивой ко всем словам о любви.

Костя сразу же по уши влюбился в нее — Катя никогда не обманывалась в чувствах, которые вызывала в других, — и стал добиваться ее согласия выйти за него замуж. На носу было распределение, к тому же родители ахали и охали: одиночек посылают прорабами на самые отдаленные стройки…

Ах как она ошиблась, как ошиблась!..

Безотрадный взгляд Кати мечется между стен тесной комнатушки — это пустая, холодная, не оживленная ни большой, захватывающей целью, ни горячим чувством любви или дружбы душа ее мечется и изводится от одиночества, неудовлетворенности собой, мужем, мышиной возней домашних будней…

Как она ошиблась, думая, что преданный муж, устроенный семейный быт, материальный достаток могут сделать ее счастливой!

Нет, если в самой тебе не горит любовь, ничто не согреет, не наполнит жизнью твою душу…

Вообще правильно ты поступила или нет, сказать в момент совершения поступка невозможно. Только потом, со временем, выясняется подлинное значение того или иного события, когда увидишь, как оно повлияло на твою жизнь, но эта запоздалая истина уже ничего не стоит, она как невыигравший лотерейный билет после тиража, потому что никому не дано повернуть события вспять.

И что это она сегодня вспомнила свадьбу, свекровь и разнюнилась над своей незадачливой жизнью, недовольно подумала Катя. Неужели это в связи с приездом Устьянцева? Да, он нравился ей больше других… Может быть, ты жалеешь, что не связала себя с его огромной семьей и не уехала с ним к черту на кулички, усмехнулась она.

От всех этих мыслей расходились нервы, началось сердцебиение. Чувствуя, что не сможет уснуть, она приняла таблетку снотворного, беспомощно вытянулась на постели и закрыла глаза.

Глава восемнадцатая

Катя стояла за чертежной доской с кульманом — механическим чертежным прибором — в большом зале, где находилось еще три десятка таких же досок, за которыми не видно было людей, рассчитывала на логарифмической линейке и вычерчивала на листе ватмана, укрепленном на доске, железобетонную балку перекрытия автогаража для Сибирской ГЭС.

Но все-таки сегодняшний приезд Устьянцева в институт — он с утра вместе с Константином сидел у начальника отдела — вызывал в ней беспокойство, не давал сосредоточиться, и работа не клеилась, а задание срочное, график сдачи чертежей истекал, и от этого она еще больше нервничала.

Дура, ну что ты психуешь, ругала она себя, ведь от встречи с Устьянцевым ничего не изменится: ты мужняя жена, даже фамилия твоя уже не Аверина, а Осинина. Правда, Федор не женат, но вы не виделись два года, и глупо предполагать, что в нем осталось какое-то чувство к тебе, тем более что ты поступила с ним по-свински.

Катя подозвала работавшую рядом подругу и попросила взглянуть на чертеж: как, по ее мнению, надо считать эту балку — как разрезную или неразрезную на двух опорах?

Лиля откинула с лица темные, расчесанные на пробор волосы и, покусывая губы, уставилась на чертеж: она думает, что это неразрезная балка. Но она не уверена в этом. Кате лучше спросить главного специалиста по железобетону.

— Я и так слишком часто обращаюсь к нему за помощью. Нет, видно, не получится из меня проектировщика, Лилька! До смерти надоело считать эти головоломные балки. Два года все одно и тоже…

Темные умные глаза Лили с пониманием и жалостью смотрели на подругу.

— Слушай, Катрин! У меня на завтра билеты на «Миллионершу». Пойдем, развлечемся!

— В Вахтанговский? Лиличка, милая, конечно, иду, иду непременно! — Катя обняла Лилю, зацеловала. — Я давно хотела попасть на эту вещь, там Борисова играет! Да билетов не достанешь!

— Вот и чудесно! А то я уже собиралась кавалера подцепить в театре. А твой благоверный отпустит тебя?

— Он у меня не имеет права голоса.

— А вот и он, легок на помине! — отступила с прохода Лиля, пропуская Осинина и Устьянцева.

— Федор! Здравствуй! Какой ты здоровый! И бородатый! — воскликнула Катя, выходя из-за доски ему навстречу.

— Бородами мы летом от комарья защищаемся, а зимой от холода! — пошутил Федор, взял ее руку в свои большие горячие ладони, а сам смотрел ей в глаза спокойно и твердо, без тени смущения или робости.

— Да с такой бородищей и целоваться невозможно! — засмеялась Катя.

— Почему же? Я сейчас докажу это тебе! — озоровато улыбнулся Федор, облапил Катю своими медвежьими руками и поцеловал.

Ревниво следивший за женой и Устьянцевым Осинин вдруг неожиданным комичным движением, похожим на прыжок, стал между ними и с деланно-веселым смехом, чтобы показать, что он понимает шутки, потряс кулаками, грозя Федору:

— Это при живом-то муже? Не позволю!

По его бегающему взгляду, напряженной улыбке, суетливым движениям Катя видела, что он досадовал и нервничал. Она невольно сравнила с ним стоящего рядом Устьянцева. Тот очень переменился. В его крепкой фигуре в отличном, хорошо сидящем костюме, в спокойных, непринужденных движениях видны были сила, уверенность и смелость. Говорил он неторопливо, сдержанно, как-то особенно серьезно и веско, его словам хотелось верить, верилось, что человек он надежный, что на него во всем можно положиться. Ее задело и вызвало в ней чувство унижения и протеста то, что Федор, который два года назад робел и терялся перед нею, жалко упрашивал ее о встрече, которого она могла одним своим словом осчастливить или заставить мучиться, теперь так смело разговаривал с ней.

— Ты надолго в Москву? — спросила Катя.

— Пока не добьемся изменения проекта, который разработал твой муж! — насмешливо, но твердо ответил Федор.

— Это еще бабушка надвое сказала! — с вызовом вскинул подбородок Костя.

— Боюсь, Костя, ты окажешься плохим пророком! — спокойно обронил Федор и обратился к Кате: — Командировка у меня на две недели. На днях прибудут основные ударные силы — главный инженер строительства со специалистами. Прилетает Тимка Шурыгин, ты его знаешь, мой друг.

— У меня идея! — неожиданно предложила Катя. — Давайте соберем ребят нашего выпуска. Многие работают в Москве. Варвара Молошникова — помнишь, с такой коровистой фигурой? — недавно из Парижа вернулась.

— Согласен! Рад встретить друзей студенческих лет! — поддержал Федор.

— Организацию беру на себя, — сказала Катя. — А теперь рабочий день кончился. После шести часов начинается наша личная жизнь. Константин, ты сам зайди сегодня в магазин и купи что-нибудь на ужин. А я немного прогуляюсь с Федором. Надеюсь, ты не откажешься проводить меня? — не спрашивая, а утверждая, сказала она Устьянцеву.

— Дела свои я на сегодня закончил и до утра свободен, — явно с желанием позлить Костю весело ответил Федор.

— Хорошо. Но долго не задерживайся! — хмуро согласился Костя, не ожидавший такого поворота событий, но не мог же он в присутствии Устьянцева выдать, что ревнует к нему жену. Кроме того, может быть, Катя уговорит его отказаться от своих предложений.

— Куда же мы пойдем? — спросил Устьянцев Катю, когда они оказались на заполненном людьми и мчащимися машинами Ленинградском проспекте.

— Поедем в центр. Не могу забыть места, где родилась и выросла.

Они вышли из метро на Арбатской площади и влились в густую толпу, которая понесла их по широкому Калининскому проспекту, мимо ярко освещенных витрин магазинов, кафе, парикмахерских. Около магазина «Москвичка», где на манекенах была выставлена женская одежда, Катя остановилась.

— Посмотри, сколько соблазнов! Какая женщина устоит перед ними! А мода без конца меняется: то мини, то макси, то снова мини или миди, то брюки зауженные, то клеш, воротники то из норки, то из лисы или песца — голова кругом идет! И мы из последних сил стараемся не отстать от моды. Это как непрерывный, изматывающий бег по эскалатору в попытке подняться, в то время как он отбрасывает тебя вниз. Но вот что обидно: как ты не лезешь из кожи, всегда увидишь людей, у которых больше возможностей одеться, чем у тебя, и ты никогда с ними не сравняешься и всегда будешь чувствовать себя человеком второго сорта.

— Ты преувеличиваешь свои трудности.

— Может быть. Да, я не бедна, не голодаю, у меня есть телевизор, холодильник, стиральная машина. Но ведь это теперь есть у всех!

— Понимаю. А ты хочешь иметь то, чего ни у кого нет. Извини, но какое пустое, ничтожное тщеславие!

— Все женщины таковы. Ты, видно, одичал в тайге. Здесь же — вавилонское столпотворение и ты обязана делать то, что все. Иначе тебя заклюют, как белую ворону.

Федор держал Катю под руку, пытливо смотрел на ее лицо, попеременно освещаемое желтым, голубым или розовым светом реклам, и анализировал свои чувства, которые вызывала в нем эта женщина, — это было главное, в чем он должен сейчас разобраться.

Она не то чтобы постарела за эти годы, а как-то поблекла, потускнела, во всем ее облике появилось что-то обыденное, будничное. Лицо ее, всегда восхищавшее его необыкновенно гладкой, белой, ослепительно сияющей кожей, подернуто серой тенью усталости, он заметил на нем следы тщательно и рассчитанно наложенной косметики: накрашенные голубые веки, подведенные тушью брови и ресницы, по-восточному удлинявшие разрез глаз, пудру и румяна на щеках. И вместо беспечной, счастливой, торжествующей улыбки — напряженное выражение возбуждения, которым она хотела скрыть и разочарование, и затаенную печаль, а в глазах проскальзывало что-то настороженное, упрямое и жесткое, и Федор подумал, что, наверное, и раньше она была такой же, но он просто не замечал этих черт, потому что любил ее. Он уже не испытывал прежнего радостного и окрыляющего волнения, которое захватывало его при встрече с нею, и она уже не казалась ему похожей на порывистую, хрупкую, полную необъяснимого, таинственного очарования мадонну с картины старого итальянского мастера фра Филиппо Липпи из Флоренции; это была вполне земная, современная женщина, такая же, как и сотни других, проходивших рядом в толпе, женщина, имеющая мужа, очень ординарного человека, и тот конечно же не находит ничего необыкновенного в том, что живет с нею.

Наверное, Катя почувствовала на себе трезвый, оценивающий взгляд Федора, захотела узнать, что он о ней думает, и спросила, рад ли он, что снова в Москве.

— Еще бы! Стосковался по театрам, музеям!

— Помнишь, как мы бегали на премьеры, на художественные выставки, на концерты? Ты не жалеешь об этом времени? — многозначительно спросила Катя.

Катя бросала в Федора свои фразы — такие упругие резиновые мячики, — чтобы заставить его раскрыться, высказать свои чувства, но видела, что ее фразы-мячики безрезультатно отскакивали от брони замкнутости и отчужденности, в которую был закован Федор, он отвечал уклончивыми, ничего не значащими словами.

— Студенческие годы… Это самое светлое время в моей жизни.

Тогда Катя высказалась более определенно:

— А обо мне ты вспоминал в своей глуши? — и посмотрела на него пытливо и ожидающе.

Федор вынужден был ответить на ее прямой вопрос.

— Разве тебя это интересует?

— Интересует — не то слово…

— Откровенно говоря, старался не вспоминать.

— Жаль.

— Почему?

— Мне было бы приятно знать, что ты не сердишься на меня, думаешь обо мне так же, как и прежде.

— Слова, слова, Катюша. Ты все такая же лукавая, скользкая. Ну а ты-то как живешь? Счастлива?

Катя грустно и виновато посмотрела на Федора и вдруг заговорила серьезно, горячо:

— Хорошо. За откровенность — откровенно. Как ты думаешь, может ли быть счастливой женщина, которую ежедневно поднимает будильник, и, невыспавшаяся, часто не позавтракав, так как времени на завтрак не хватает, она выходит из теплой квартиры, сломя голову бежит к автобусной остановке, а потом восемь часов стоит за кульманом и изо дня в день делает одно и то же: считает какие-то дурацкие железобетонные балки? И так неделя за неделей. Месяцы. Годы!

Вот как я живу. А молодость проходит… И я спрашиваю: неужели вся моя жизнь пройдет серо, скучно, неинтересно?

Исповедь Кати удивила и взволновала Федора: почему она так откровенно, искренне рассказывает ему о своих трудностях? Неужели у нее нет близкого человека, которому она могла бы все это сказать? Наверное, она не счастлива! Но почему? Все, о чем она говорила, пустое, это не может быть причиной ее неудовлетворенности жизнью: это обыкновенная жизнь, так живут все. Наверное, она не нашла счастья в замужестве — в этом дело!

Мысль эта вызвала в нем не жалость к Кате, а грустное чувство своей правоты: он ведь наперед знал, что Костя Осинин не тот человек, который ей нужен! Значит, она вышла замуж не по любви и теперь расплачивается за это. Но Федор не был уверен, что догадался о настоящей причине Катиной драмы, и спросил:

— Я не совсем понимаю, почему жизнь тебя не удовлетворяет. У тебя красивый муж, интересная работа, живешь ты в столице. Да тебе позавидовали бы многие! Скажи, чего же недостает тебе, чего же ты хочешь?

— О, я хочу очень многого! Но это недостижимо, несбыточно, как мечта, — вздохнула Катя.

— Просвети же меня. Может быть, я заблуждаюсь и впустую трачу свою жизнь?

Катя ответила не сразу. Она показала Федору место, где стоял дом с мезонином в уже не существующем Кречетниковском переулке. Теперь здесь возвышались огромные дома, похожие на раскрытые книги.

— Когда я бываю здесь, у меня возникает какое-то странное чувство, будто я брожу по пепелищу… Здесь был дом, в котором я родилась, улицы, на которых выросла. Это была моя родина, как у тебя Улянтах в Сибири… Теперь ничего этого нет…

Они свернули с проспекта, пересекли старый Арбат и вышли на Сивцев Вражек. Катя сама взяла Федора под локоть и стала говорить:

— Прежде всего я хочу уехать из мерзкой квартиры, где живу. Я задыхаюсь в ней от тесноты, от вида дешевых обоев и убогой мебели, от постылых лиц и одних и тех же нудных разговоров моих домашних, от которых мне некуда укрыться.

— И ты воображаешь, что новая квартира разрешит все твои жизненные проблемы? — удивился Федор, услышав от Кати совсем не то, что ожидал.

— Но ведь в своей, отдельной, просторной квартире человек чувствует себя совсем по-другому!

— Пойми же, Катя, личные удобства, комфорт, то есть сытость и покой, не могут быть целью всей жизни человека, не могут! Кроме непосредственных нужд и забот у человека должна быть высокая общечеловеческая цель, ради которой он перенесет любые трудности и лишения, потому что только такая цель дает смысл существованию человека на земле!

— И у тебя она есть?

— Да, есть.

— Какая же?

— Тебе это трудно понять. Потому что ты не жила в глухом таежном поселке лесорубов, не испытала того трудного, что испытал я… Я решил стать строителем гидростанций на могучих сибирских реках, все свои силы отдать преобразованию Сибири.

Катя несколько раз порывалась поговорить с Федором о просьбе Кости, чтобы он не настаивал на предложении строителей, но сейчас, после его слов, поняла, что ее просьба будет мелочной, эгоистичной, постыдной, и так ничего и не сказала ему.

— Понимаю тебя. Такая цель может наполнить смыслом жизнь, — задумчиво и серьезно проговорила Катя. — Завидую тебе! А я мечусь, путаюсь, всем недовольна, все ищу чего-то. Наверное, поэтому жизнь мне кажется скучной, бесцельной…

— Жизнь не может быть скучной, Катюша, дорогая! Она неповторима, прекрасна, волшебна! Все зависит от того, как относиться к ней! Вот ты говорила, что работа тебе в тягость. Это потому, что ты, считая свои железобетонные балки, видишь в них только кусок бетона, не задумываешься, для чего они предназначены. А если бы ты представила, что твои балки — это часть, необходимейшая деталь Сибирской электростанции, которая преобразует огромный край, изменит судьбу тысяч людей, ты бы чувствовала себя участницей великого дела, и такая работа увлекла бы тебя!

Довольно ныть, Катюша! Знаешь что, давай-ка зайдем в «Прагу» и отметим нашу встречу. Кто знает, увидимся ли мы еще? Согласна?

— С удовольствием, Федечка! Я так люблю бывать в ресторане: хоть на время забываешь о буднях. Может быть, в ресторане есть черная икра — я обожаю ее! Я не разорю тебя, а?

— Возьмем и икру, и шампанское, и все, что ты захочешь.

— И напьемся, да?

Глава девятнадцатая

— Да ты сиди, Федор, сиди! Знаю, бедному строителю надо иногда отдохнуть! — Радынов положил руку на плечо Устьянцева, который хотел было подняться: ему было неловко сидеть в глубоком кожаном кресле, в то время как Иван Сергеевич расхаживал по своему кабинету. — Я сейчас работаю за письменным столом, а отдыхаю на ногах, как ломовая лошадь.

— Мы почему хотим зимой возводить экран? — продолжил свой рассказ Устьянцев. — Чтобы к весеннему паводку успеть поднять его до тридцатиметровой высоты и на год раньше срока пустить первый агрегат. Материал для экрана мы уже заготовили — начальник строительства принял такое решение на свой страх и риск.

Радынов взял со стола, заваленного книгами, рукописями, образцами горных пород, пачку бумаг и стал на ходу перелистывать, разглядывая их сквозь очки.

— Письмо твое я прочитал, материалы просмотрел. Предложение ваше хорошо обосновано, проверено. Зубами буду за него драться. А послание твое я немного подправил и отдал печатать в декабрьский номер нашего журнала.

Устьянцев поднялся, смущенно поблагодарил Радынова и сказал, что теперь вся надежда только на него, потому что вчера на совещании в «Гидропроекте» предложение строительства начисто зарубили. Вначале некоторые еще колебались, но после выступления Василия Васильевича, который назвал предложение безграмотной авантюрой, большинство присоединилось к нему.

Радынов остановился посреди комнаты и раскатисто захохотал.

— Представляю, как злорадствовал Васюха! Он не может простить нам, что мы добились отклонения его проекта бетонной плотины!

— Как же можно обижаться, когда сама жизнь доказала, что каменно-набросная плотина позволила на два года сократить сроки строительства, дала громадную экономию цемента!

— Но ведь это не плотина Василь Васильича — вот где собака зарыта! — объяснил Радынов. Он нахмурил густые седые брови, и в его темно-серых глазах вдруг появилось недоброе, пронзительно-жесткое, какое-то волчье выражение. — О, дорогой мой, наивный Федя, ты еще плохо знаешь Василь Васильича! Да ему наплевать на труд тысяч людей, на народные миллионы! Для него главное — не рисковать своими титулами и должностями и спать спокойно! Я воюю с ним двадцать лет. Это же не ученый! За всю жизнь ни одной новой идеи, ни одной плодотворной мысли не родил. Это пустоцвет, кастрат в науке!

А после Студеной я с ним окончательно порвал.

Выбранное мной место створа плотины Сибирской ГЭС показалось неподходящим начальнику технического отдела главка…

— Я помню его, Иван Сергеевич. Был вашим заместителем в изыскательской партии. Еще тогда все спорил с вами. И не хотел брать меня в партию. Косоруков, кажется, его фамилия.

— Не Косоруков, а Косолапов, — добродушно заулыбался Радынов. — Ну да это неважно. В общем, человек с перекосом. А перекос его состоит в болезненном самолюбии. Инженер он бесталанный, узколобый чиновник, начисто лишенный творческого воображения, но болезненно переживает свою бездарность и всю жизнь тщится доказать, что и он чего-то стоит. Так этот Косолапов предложил перенести створ на двести километров ниже, в пойменное место. Сразу же вдвое увеличилась бы площадь зоны затопления при том же объеме водохранилища. Он считает, что в масштабах нашей огромной страны это, мол, пустяки.

Неверно и преступно! Я, конечно, не мог согласиться с этим головотяпством. Нельзя плодороднейшие наши земли, богатейшие леса затапливать и уничтожать без крайней нужды. Дети и внуки наши не простят нам этого расточительства!

Министерство создало комиссию, чтобы на месте оценить варианты и определить створ. А во главе ее Косолапов поставил Василь Васильича, который давно служит ему по принципу «Чего изволите?». Да, летим мы в Ил-18 из Москвы, а Вас-Вас и говорит мне: «Вы, Иван Сергеевич, неверно понимаете задачу комиссии. Мы едем не затем, чтобы сопоставлять варианты и выбирать оптимальный. Есть один вариант, Косолапова, и мы на месте должны понять, почему он интуитивно, своим глубоким инженерным чутьем выбрал именно это место, и научно обосновать решение Косолапова, подвести под него, так сказать, фундамент науки!»

Тут Радынов уже не мог говорить спокойно. Он сорвал очки, взъерошил волосы и сердито загремел своим низким басом, от которого в кабинете стало тесно:

— Ты понимаешь, что он предлагал! Данные науки подгонять под мнение начальства! Ведь первейшее достоинство ученого — абсолютная честность! Я обозвал его лжеученым, хамелеоном, подлецом и с тех пор руки ему не подаю. Даже на официальных заседаниях не разговариваю с ним! — Радынов поднял сжатые кулаки над головой и грозно потряс ими. — Да ведь самоуспокоенность, трусость — это смерть для ученого как творческой личности! «Человек — это единственное существо, которое отказывается быть тем, чем оно является». Великолепно сказал Альбер Камю, а?

— Замечательно, Иван Сергеевич! В его словах вечное фаустовское стремление человека возвыситься, стать чем-то большим, чем он есть, преодолеть свои слабости и недостатки, стать лучше, чище, сильнее!

Федор глядел на Радынова и любовался им: у него великолепно вылепленная красивая голова с высоким лбом мыслителя. Лицо с крупными, резкими чертами. Зоркие глаза под массивными надбровными дугами кажутся темными и суровыми, волчьими, когда он сердится, но когда он радуется, они отливают наивной синевой и ты видишь, что взгляд их понимающий, добрый, детски застенчивый и беззащитный.

Федор любил своего учителя, преклонялся перед ним. Он был для него идеалом человека: богатырский рост, громовой голос, огромная работоспособность и энергия, широчайшая эрудиция, ясный, проницательный ум, открытая, добрая русская душа, прямота и смелость и, главное, самоотверженная, подвижническая преданность своему делу. Радынов сделал для него больше, чем кто-либо другой: он определил его призвание, его судьбу. Быть достойным его доверия, дружбы, сделать хоть одну десятую часть того, что совершил за свою жизнь Иван Сергеевич, было самым страстным желанием Федора. Но ничего этого Федор никогда не говорил Радынову да, наверное, никогда и не осмелится сказать.

Федор вспомнил вчерашнее совещание, выступление Василия Васильевича.

Розовощекий, пышущий здоровьем коротконогий толстяк в дорогом костюме с необыкновенной для его фигуры живостью и ловкостью двигался по возвышению у доски, где были развешаны чертежи, и, сверкая очками в золоченой оправе, со снисходительной улыбкой орудовал указкой, сыпал остротами, ироническими сравнениями, самодовольно смеялся.

Каким же ограниченным, мелочным показался он в сравнении с Иваном Сергеевичем! «Клоун, шут гороховый в балагане!» — подумал о нем Федор.

Радынов сел за свой рабочий стол напротив Федора и стал говорить спокойно и сдержанно:

— Министр наш — умнейший человек, с громадным опытом. Уверен, что он поддержит нас на научно-техническом совете министерства. Так что выше голову, Федор: мы уже не один раз побивали Василь Васильича!

— Эх, поскорее бы пустить нашу станцию! До зарезу нужна она и нефтепромыслам, и алюминиевому заводу, и лесопромышленному комплексу, да и всем таежным жителям!

С задумчивой, все растущей улыбкой слушал Радынов Устьянцева, потом подался к нему, положил перед собой на стол большие ладони и с оттенком гордости в голосе сказал:

— Как просто ты перечисляешь крупнейшие стройки — и все они только в районе одной станции! Побываешь в Сибири — и каждый раз поражаешься: в тех местах, где ты еще двадцать, десять лет назад пробирался на утлой лодчонке, на оленьих или собачьих нартах, а то и пешком с проводниками эвенками или якутами, стоят новые города!

— Да, все это уже в прошлом, Иван Сергеевич. У нас на стройке только одна пара лошадей работает. Авиация, вертолеты, «Ракеты», самосвалы, экскаваторы, буровые, вездеходы — вот с какой техникой мы наступаем на тайгу! Вся Сибирь сегодня — гигантская стройка!

— Учти, Федор, Сибирь мы только сверху копнули, да и то кое-где, местами. А если забраться в землю поглубже? Да там же откроются несметные богатства! В Сибири все громадно: и необъятные пространства, и леса, и могучие реки, и крупнейшие в мире гидростанции, и запасы нефти, газа, угля, железной руды… Там будущая сила наша… Но и проблемы и трудности, которые надо решить, чтобы взять богатства Сибири, тоже велики… Вот где требуются люди сильные, смелые, с богатырским русским размахом!

Увидел бы все это Владимир Ильич! Как страстно мечтал он о преобразовании России на основе промышленности, электрификации.

Помню, меня, только что окончившего Томский технологический институт, в двадцатом году вызвал в Москву Кржижановский. Представь себе: страна в огне гражданской войны, разруха, тиф, а мы сидим в нетопленных помещениях, без хлеба — и разрабатываем план ГОЭЛРО! Мечтаем зажечь в России десятки электрических солнц, чтобы электрические реки потекли на заводы, фабрики, в глухие селения, принесли туда современную технику, культуру.

Но нас поддерживал и вдохновлял Владимир Ильич. Помогал нам всем чем мог. Помню, входит стремительно, откинув борт расстегнутого пиджака и заложив левую руку за жилет. Энергичными жестами правой руки сопровождает свою речь. Взгляд глубокий, проницательный, понимаешь, что за его огромным сократовским лбом скрыто куда больше, чем он высказывает.

— Скажите, Иван Сергеевич, что вас больше всего поразило в Ленине? Какая главная черта его личности?

Сощурив глаза и глядя перед собой невидящим взглядом, Радынов задумался, возвращаясь мысленно в далекие годы.

— Главное в Ильиче — страстная нетерпимость ко всему, что угнетает, душит, унижает рабочего человека, — медленно, взвешивая слова, начал Радынов. — И такое же неукротимое стремление освободить простого человека от всяческих пут, возвысить его. Все, кто противился этому, были его заклятыми, личными врагами. Их он ненавидел яростно, бескомпромиссно. И это давало ему глубочайшую убежденность в правоте дела, за которое он боролся. Эта его вера увлекала и покоряла всех, кто слушал его, с кем он работал.

— Да, это главное, Иван Сергеевич. Если человек страстно верит в свое дело, тогда он все может вынести, все преодолеть, — также негромко и взволнованно проговорил Федор и почувствовал, как от него через Ивана Сергеевича протянулась к Ильичу какая-то незримая живая ниточка. Будто вот только что прошел через кабинет крепким, энергичным шагом, заложив левую ладонь за жилет, сосредоточенный, лобастый Ленин. Его уже нет, он ушел, но перед внутренним взором Федора навсегда запечатлелась стремительно идущая фигура.

Он спохватился, достал из портфеля фотографии и стал показывать Радынову: плотина, перемычки, котлован, машзал, распредустройство. Первые дома нового города.

— А вот место, где пятнадцать лет назад стояла ваша палатка, — не забыли, Иван Сергеевич? В память о ней сооружаем обелиск.

Радынов вышел из-за стола, нетерпеливо повел сильными плечами.

— Растревожил ты меня, Федор. Пожалуй, прилечу я к вам будущим летом. Погляжу, чего вы там наворотили…

Вошла жена Радынова — с той же спокойной, приветливой улыбкой на лице, которую помнил Федор, — и, услышав последние слова мужа, подозрительно посмотрела на него:

— Куда это ты собираешься, Ваня?

Тот растерянно посмотрел на Федора — у него были такие беспомощные, детские глаза, — потом на жену, видно придумывая выход из положения; тогда Федор сказал, чтобы помочь своему учителю, не подозревая, что этим самым выдает его:

— К нам, на стройку, Елизавета Александровна!

— Но ему же врачи категорически запретили летать самолетом! — строго сказала она.

— Другого транспорта к нам пока нет, — развел руками Устьянцев.

Радынов обнял жену и виновато проговорил:

— Лизанька, это же наша родина… Тоскую я по ней, во снах вижу… Помнишь заимку Агафонова? А прииск Заветный?

Устьянцев впервые видел учителя тихим, покорным и грустным. Радынов стоял в луче солнца, падавшем из окна, и его седая голова казалась усыпанной молодым сибирским снегом, а рядом с нею прозрачным пепельным нимбом светилась высокая пышная прическа его жены. Оба сохранили и красоту, и достоинство, и обаяние, и нежность друг к другу. И Федор подумал: «Значит, бывают счастливые семьи, бывают!»

Елизавета Александровна освободилась из рук мужа и улыбнулась:

— Если полетишь, то только со мной! Одного не пущу!

— Лизанька, да это же великолепно, просто расчудесно! — Радынов закружил жену по кабинету, та отбивалась от него, наконец он остановился и поцеловал ее. Довольный и веселый, он приказал Федору:

— За две недели до пуска первого агрегата присылай нам телеграмму! А скажи, как там охота? Белка не перевелась?

— Есть! — весело ответил Федор. — И соболь есть! Каюром на стройке работает эвенк Афанасий, заядлый охотник — мой друг, знает отличные места!

— Да ну? — радостно удивился Радынов. Он снял со стены старое охотничье ружье, осмотрел его и сокрушенно покачал головой: — Это же надо! Заржавело без употребления! Чувствую, что и сам я в тихом московском переулке ржавчиной покрылся. Надо в Сибирь ехать, непременно надо ехать!

Глава двадцатая

В один из вечеров, уже после того, как из Сибирска прилетел главный инженер с Тимофеем и другими специалистами и на научно-техническом совете министерства предложение строителей было одобрено, в ресторане гостиницы «Советская» собрались однокурсники Федора.

Федор и Тимофей из «Гидропроекта», где они оформляли и согласовывали документацию и чертежи по предложению строительства, поехали в ресторан вместе с Осиниными.

За накрытым столом их ожидали Вадим, Лина и Станислав.

— Это мой сюрприз тебе, — обращаясь к Федору, кивнула в их сторону Катя. — Узнала, что они в Москве в командировке, разыскала их и притащила сюда!

— Федька, Тим, чертовски рад вас видеть! — обнял друзей сияющий Вадька.

Он совсем не изменился, был такой же непосредственный, добрый малый, как и в те годы, когда они втроем жили в комнате студенческого общежития, и Федор вновь почувствовал к нему горячую симпатию. Лина располнела, но это не портило ее, а сделало более женственной, привлекательной. По ее спокойной, счастливой улыбке Федор видел, что она довольна и мужем, и своей жизнью.

— Ну, где же вы трудитесь? — спросил Федор.

— О, я, Дима и Станислав строим Нововоронежскую атомную электростанцию! — с гордой улыбкой ответила Лина.

Вадим взял Федора и Тимофея под руки:

— Наверное, читали в газетах? Одна из крупнейших в стране! Уже пустили первые агрегаты!

— Блок атомного реактора — интереснейшее с инженерной точки зрения сооружение! — добавил Станислав, солидно поправляя массивные очки и миролюбиво и дружески обращаясь к Устьянцеву. — Его размеры должны быть выдержаны с точностью до миллиметра! И учти — при любой температуре!

Тимошка уважительно качнул головой:

— Да, задачка трудная! У нас такой точности не требуется. Но зато масштабы, объемы — миллионы кубов! Тысячи египетских пирамид! Огромное дело!

Подошли Валерий и Римма.

Федор пожал слабую руку Валерия, вспомнил, как он ревновал к нему Катю, и его тогдашнее чувство показалось ему смешным: как он не понимал, что этот тщедушный, узколицый парень с козлиной бородкой, похожий на Христа, уж никак не мог нравиться Кате!

— Моя жена, — представил Валерий Римму.

«Это другое дело, — подумал Федор, — они подходят друг другу». Римма была одета модно и ярко, по-прежнему сильно накрашена, только волосы ее, когда-то темно-рыжие, стали голубовато-седыми, и на правах старой знакомой стала расспрашивать Федора, рассказывать о себе. Она проектирует торговые здания, а Валя работает художником по интерьеру — дизайнером.

— Бросьте вы очки втирать и хвастаться! — захохотал, перебивая Римму, Вадим. — Римка пивные палатки проектирует, а Валька оформляет витрины магазинов!

Видно, Вадим был коротко знаком с супругами Козюриными и не боялся обидеть их своей подначкой.

Как это бывает с людьми, лишенными таланта, но самовлюбленными, Валерий считал себя непонятым и обиженным:

— Ты попробуй пробейся на выставку. В Союзе художников все посты захватили старики, бесплодные, яко засохшая евангельская смоковница, и не дают ходу молодым!

Еще издали Федор увидел молодую пару, которую официант вел к их столу. Крупная, полная, с круглым красивым лицом, женщина принадлежала к тому коренному русскому типу, который в наш век, когда все женщины стараются похудеть и походить на субтильных западных дочерей Евы, считается «не модным». Она была в брючной паре из серовато-голубой ткани, каштановые волосы завиты крупными локонами. Сопровождавший ее мужчина был под стать ей: высокий, широкоплечий блондин с прической под скобку, в модном пиджаке в талию.

Катя поднялась им навстречу.

— Знакомьтесь, ребята: супруги Молошниковы! Только что из Парижа!

Женщины обступили Молошникову, восхищенно разглядывали ее наряд.

— Ну, Варвара, ты нас убила своим костюмом!

— Наверное, у самого Диора заказывала?

— Что вы, девочки! — добродушно улыбаясь и растягивая слова, ответила Молошникова. — Купила в самом обыкновенном магазине! За границей у хороших портных позволяют себе шить одежду только миллионеры!

— А где ты сделала такую шикарную прическу?

— Да это же парик, глупые девчонки! Только не выдавайте мою тайну мужчинам! — тихонько ответила Варя. Она взяла за руку мужа и подвела к столу: — Девочки, вы невежливы, совсем не обращаете внимания на моего мужа! Рекомендую: Кирилл Игнатьич Молошников. Дипломат. — Тут она слегка насмешливо посмотрела на мужа. — Но предупреждаю: не сметь за ним ухаживать! Имеет слабость к женскому полу — сказалось влияние Франции!

Кирилл поцеловал ей руку и, ласково глядя на нее, протянул солидным, раскатистым баском:

— Это она на всякий случай говорит. Для профилактики! Ревнива, как тысяча кошек!

— Ребята! — Катя захлопала в ладоши. — Опоздавших ждать не будем! Прошу рассаживаться!

Зазвенели рюмки, замелькали вилки и ножи.

С бокалом в руке поднялся Вадим и долго теребил пятерней лохматые светлые волосы, будто готовился произнести длинную речь, но кончил тем, что произнес одну фразу:

— За наш выпуск, дорогие однокашники!

Тимофей. А ведь счастливые были наши студенческие годы, ребята!

Римма (с сожалением). Да, как легко, беззаботно мы жили!

Вадим. Я готов быть вечным студентом, только бы экзамены не сдавать!

Лина. Не верится, что прошло уже почти два года!

Катя (грустно, разочарованно). Да, годы летят, а многое из того, о чем мы тогда мечтали, так и не сбылось.

Кирилл. В молодости каждый мечтает принести пользу всему человечеству, стать знаменитым, героем.

Константин. Разве у кого-нибудь сбываются глупые мечты молодости?

Федор. Да ведь мы все еще очень молоды, черт возьми!

Тимофей. Ну нас еще все впереди!

Варя. Боже мой! Соленые огурцы! Федечка, немедленно передай мне всю тарелку! Не смейтесь, ребята! Вы не представляете, как трудно жить за границей. Я даже во сне видела русские щи, наш ржаной хлеб, селедку. Ведь ничего подобного там нет. Едят главным образом салаты, рыбу и сыры. В Париже я похудела на семь кило!

Федор. Что-то незаметно, Варя. Ты и сейчас похожа на молодую купчиху с картины Кустодиева «Чаепитие»!

Кирилл (смеется). На родине она ускоренными темпами наверстывает потерю.

Катя. Варя, неужели французы живут впроголодь?

Варя. В общем-то, французы действительно едят меньше нас. Питание там очень дорого. Мясо просто недоступно. За такой вот бифштекс, который нам подали, в парижском ресторане надо уплатить стоимость дамских туфель!

Кирилл. Да, да, не удивляйтесь! Средний француз живет, рассчитывая каждый сантим. Я уже не говорю о миллионе безработных.

Тимофей. Вот тебе и общество изобилия! При избытке товаров — безработица, кризис!

Станислав. Хотя современный уровень производительных сил в мире уже сегодня может дать обеспеченную жизнь каждому человеку на земле.

Федор. Да, но при одном условии: если будет уничтожен капитализм как система!

Кирилл. Этот процесс идет непрерывно и неотвратимо. Классовая борьба разгорается. Даже буржуазные ученые признают, что вряд ли капитализм доживет до двухтысячного года.

Катя. Мужчины! Отставить политику! Вы забываете о нас. Расскажи, Варя, где вы бывали, что видели.

Валерий. Скажи, Варя, это правда, что в парижских кафе демонстрируют стриптиз?

Варя. Стриптиз? Это уже считается пресным зрелищем. Перед нашим отъездом в солидном парижском театре показывали представление «О, Калькутта!», где все актеры — и мужчины и женщины — выступают совершенно голыми!

Тимофей. Не может быть! Невероятно!

Лина. Кажется, там люди с ума посходили.

Кирилл. О, это совсем не глупо! Это очень хитрая политика. Сексом хотят растлить бунтующую молодежь, отвлечь ее от борьбы. А пропагандой по телевидению и в кино насилия и крови сделать из человека зверя. И во многом это удается. Западному обывателю нет дела до общественной системы, лишь бы он жил хорошо. Мой дом — моя крепость — вот его кредо.

Варя. Люди живут там в дикой погоне за деньгами, наживой, новыми автомобилями, за самой дорогой одеждой.

Федор. Кажется, это заграничное поветрие и у нас кое-кого заразило.

В это время пришел Никита Ромоданов, флегматичный светловолосый крепыш, учившийся в архитектурном институте. Его встретили шумными приветствиями, объятиями и усадили рядом с Варей, за которой он долго ухаживал в студенческие годы, но все тянул со свадьбой. А тут Кирилл, случайно познакомившийся с Варей у своего друга, сразу же влюбился в нее и сделал ей предложение.

Константин. Ну понятно, что Варя опоздала — женщины всегда долго собираются, но ты-то, Никитка, холостяк!

Никита. Как раз самый занятой человек — холостяк! Девушки требуют очень много времени.

Тимофей. Когда же ты женишься, чертушка?

Константин. В двадцать лет ума нет — и не будет, в тридцать не женился — и не женится, в сорок карьеру не сделал — и не сделает!

«Боже! Какие банальности он говорит! И считает, что это остроумно!» — недовольно подумала о муже Катя и даже раскраснелась от стыда за Костю.

Тимофей. Вот один из виновников того, что у нас падает рождаемость. Читали данные переписи населения?

Вадим. Нам с Линой приходится отдуваться за таких типов: у нас родилась сразу двойня!

Валерий. Ученые, пресса трубят, что на земле слишком много людей. Их нечем кормить. В Африке за время засухи погибли от голода сотни тысяч людей.

Тимофей. Нам опасность перенаселения пока не грозит. Сибирским просторам нужно много рабочих рук.

Федор. Какие же выдающиеся сооружения архитектуры ты построил в Москве, Никитка?

Никита. Я не строю, к сожалению. На домостроительном комбинате готовые кабины санузлов делаю.

Федор. Для архитектора ли это?.. Скажи, ты знаешь, где сейчас Иван?

Никита. Иван уехал в Сирию. На Евфрате огромную гидростанцию строит в Ас-Саура.

Федор. Так уж и огромную! Уверен, что она меньше любой нашей сибирской станции. Приезжай к нам, посмотри! Вот где действительно большое дело!

Тимофей. Наша гидростанция преобразит территорию, равную европейской стране!

Кирилл. На Западе не представляют ни наших расстояний, ни масштабов нашего строительства. Всю Францию на автомобиле можно пересечь за полдня.

Римма. В Сибири, наверное, очень красиво и романтично: тайга, полярные сияния, медведи…

Федор. Чепуха, Римма! Никакой романтики! Эта дребедень для инфантильных мальчиков. У нас просто тяжелая, будничная, требующая воловьего терпения и самоотверженности работа. Но работа очень необходимая стране и дающая тебе огромное удовлетворение. Поэтому серьезно говорю, Ник: давай к нам на стройку. Позорно архитектору нужники делать!

Никита (задумался). А как там с бытом? Небось в палатках да землянках живете? Обед из концентратов на костре варите? Ездите на собаках да оленях?

Тимофей (смеется). Вспомнил бабушкины сказки! Сегодня даже аборигены — эвенки и якуты — друг к другу в гости на самолетах и вертолетах летают! «Копай-городов» теперь нет! Стройки в Сибири начинаются с капитального жилья.

Федор. Возводим современный город на пятьдесят тысяч жителей. Дома в девять — двенадцать этажей. Есть где развернуться архитектору.

Никита. Да, перспектива заманчивая… А что, в сам-деле… Махну-ка я в Сибирь! Пока молодой, неженатый, надо мир посмотреть!

Федор. Правильно, Никитка, молодец! Давай твою честную лапу!

Никита. Вы когда уезжаете?

Тимофей. Наверное, дней через пять.

Никита. Все, ребята! Решил. Лечу с вами!

Федор (поднимает бокал). Товарищи, выпьем за нового отважного сибиряка. А ну, ребята, кто еще хочет участвовать в великом походе на восток? Это пограндиознее походов Ермака!

Вадим (расстроенно). А еще жизнь хороша тем, что можно путешествовать, сказал великий Пржевальский! Эх, Ник, завидую я тебе!

Лина. Ну да, с нашей двойней только и путешествовать!

Вадим (поднимается с бокалом). Ребята! Еще один тост предлагаю. Надо поздравить наших сибиряков с победой: их проект принят!

Лина (толкает мужа). Дима, в присутствии Константина твой тост неуместен!

Вадим. Почему же неуместен? Мы все должны радоваться, что наши друзья сэкономили государству десять миллионов и на год сократили сроки строительства!

Никита. Вадька прав! Отбросим личное самолюбие. Не обижайся, Костя! Будь объективным. Выпей с нами за победу нового, смелого решения!

Константин (натянуто). Пожалуйста, я выпью…

Катя. И еще один тост — персональный — за Устьянцева! Фортуна прямо-таки осыпает своими милостями Федечку: профессор Радынов предлагает ему должность на своей кафедре!

Голоса. Неужели? Вот это прыжок: Сибирь — Москва! Поздравляю, Федя!

Федор. Тише, ребята, отставить тост! Рано еще мне учить других, прежде надо лет двадцать на стройках поработать.

— Как? Неужели ты отказался? — удивилась Катя.

— Отказался, — подтвердил Федор.

— Вот не ожидала! Отказаться от блестящей научной карьеры, от Москвы — это же… Это же глупость, несусветная глупость!

Катя говорила горячо, взволнованно, и Федора удивило, что она так заинтересованно воспринимала его отказ: какое ей дело до него?

Вадим. А я считаю, что он поступил правильно!

Константин. Еще бы! А кто же будет осуществлять его предложение? Не я же!

До того молчаливый и хмурый, Костя вдруг оживился, заулыбался, видно, решение Федора обрадовало его. Но почему, почему, не понимал Федор.

Тимофей. Нам с Устьянцевым надо Сибирскую станцию достроить до конца, пустить ее!

Федор. Верно, Тим! А за нею только на Студеной будем строить еще три ступени каскада!

Никита. Значит, и мне достанется начинать стройку с первого колышка?

Федор. Достанется, Ник, достанется… Не только нам, и детям нашим работы в Сибири хватит!

Варя. Ребята! Давайте-ка споем по этому поводу нашу студенческую.

Главное, ребята, сердцем не стареть,

Песню, что придумали, до конца допеть.

В дальний путь собрались мы, а в этот край таежный

Только самолетом можно долететь.

Все стали подпевать Варе, постукивая в такт вилками и притопывая, а потом неожиданно Римма поднялась на эстраду, поговорила с музыкантами, взяла микрофон и под музыку оркестра запела начатую Варей песню. К удивлению всех, голос ее, усиленный микрофоном, был ничуть не хуже, чем у многих известных эстрадных певиц. Федор первым встал из-за стола и пригласил Варю танцевать под песню Риммы, за ним пошли другие.

— Я ведь тоже сибирячка, Федя, — заглядывая Устьянцеву в глаза, сказала Варя.

— Да? Я так и подумал, когда увидел тебя сегодня: такие русские красавицы сохранились еще в Сибири! Откуда же ты?

— Из Илимска! Где Радищев ссылку отбывал!

— Варенька, дорогая, так мы же с тобой земляки! Я из Усть-Ковдинского района!

— Знаю. Это на север от нас!

Варя нравилась Федору: она естественна, жизнерадостна, видно, добрая, и совсем не глупа, и непонятно, почему Катя пренебрежительно называла ее «толстой дурочкой».

Когда Федор отвел Варю на место, к нему подошла Лина, и они закружились между столиками.

— Я пригласила тебя, чтобы позлить Катьку! — шепнула она Федору.

— Ты думаешь, это ее тронет?

— О, я ее знаю! Она всегда и везде хочет быть первой! Ты не танцуй с ней, пусть побесится!

Федор так и сделал: проводив Лину, стал пробираться к своему месту за столом, но тут Катя позвала его, и по досадливому выражению ее лица Федор увидел, что это стоило ей больших усилий и больно задело ее самолюбие.

— Счастливчик ты, Федечка! Женщины приглашают тебя нарасхват! Да, ты можешь гордиться: герой, победитель!

Катя говорила беспечно и весело, но теперь Федор уже мог различить в этой веселости нарочитость и раздражение.

Федор. Не за себя я рад — за тех, кто меня послал. Жаль, что это неприятно тебе и Косте.

Катя. Да, карьера Кости теперь окончена! Всю жизнь прозябать ему рядовым инженером.

Федор. Карьера, прозябать… Не нравится мне это, Катя.

Катя. Но во всей этой истории больше всех потеряла я!

Федор. Не понимаю…

Катя. Ты всегда был тугодумом, мой милый! (Смеется.) Надо было мне за тебя замуж выходить!

Федор (пораженный). Как ты зло шутишь, Катя!

Катя. Нет! Я не шучу. Знаешь что: прими предложение Радынова. Возвращайся в Москву.

Федор. Ты снова о том же? Вопрос этот решен бесповоротно. Почему он тебя волнует — не понимаю…

Катя. Ты не понимаешь почему?

Танцуя, Катя увела Федора за колонну, где их никто не мог видеть, и, прижавшись к нему, поцеловала.

Она тут же освободилась от рук Федора и вышла из зала, наверное потому, что не хотела, чтобы видели ее пылающее лицо, и вернулась только минут через пятнадцать, уже спокойная и улыбающаяся.

Федор был взволнован до крайности. Рука его противно дрожала, когда он наливал себе боржом, и вода выплеснулась на скатерть.

Что все это значит?

Он ожидал увидеть Катю счастливую, успокоившуюся, как все женщины в замужестве, равнодушную к нему. Тогда было бы ясно, как он должен поступить: постарался бы не вспоминать о ней и со временем забыл бы ее.

Но произошло совсем другое.

Катя снова приоткрыла дверь для надежды, и в узкую щель тут же устремилась его мысль — рабская, подлая, скользкая и изворотливая, как змея. «Надо было мне за тебя замуж выходить», — сказала она. Неужели сказала только потому, что Костя потерпел поражение в споре со строителями? Но это же не может быть основанием, причиной для разрыва с мужем, не может! Наверное, она все-таки не любит его. В этом дело. За столом они почти не разговаривали между собой. И когда Катя исповедовалась Федору о своей жизни, ни одного слова не сказала о Косте, будто его и не существовало.

И еще она просила Федора остаться в Москве. Потом эти неожиданные поцелуи… Похоже, что ее слова, ее волнение были искренними…

Значит, она хочет вернуться к тебе?.. Неужели возможно то, чего ты так добивался?.. Она будет твоей женой!.. Да, он все еще любит ее, может быть, не так неистово, безоглядно, как два года назад, но любит, любит…

Но тут же поднялось другое чувство, злое, мутное чувство оскорбленного самолюбия. Как грубо, безжалостно, даже не поговорив, она бросила его. Ей, конечно, не было дела до того, что пережил он за эти два года. Временами он ненавидел ее за ту боль, которую она причинила ему. Никогда она не любила его. И не любит. А заигрывает с ним только потому, что Радынов пригласил его в Москву…

Федор улетел в Сибирь, так и не разрешив своего главного вопроса, не освободившись от мыслей о Кате, измученный и смятенный.

Часть шестая

ПЛОТИНА

Глава двадцать первая

Смерзшийся, твердый, как битые глиняные черепки, снег скользил и звенел под ногами. Федор поднялся по взгорку и остановился у первых сосен, неподвижных, молчаливых, опустивших ветви под тяжестью снежных навесей.

В воздухе мельтешила сверкающая слюдяными блестками снежная пыль. Он окинул взглядом ровную, нетронутой белизны поверхность Студеной, полого поднимающийся за нею берег, одетую белым кружевом тайгу, оконтуренные плавными, округлыми линиями снежных сумётов увалы и сопки, гряда за грядой уходящие в синеющую даль и сливающиеся там с однотонно-темным на фоне снега небом.

Все это знакомо, близко с детских лет. Федор знает тут каждую излучину реки, каждый мыс, таежное урочище, сопку, но почему же, почему каждый раз, вернувшись в родные места, он испытывает невыразимо волнующее чувство тихой радости и светлой печали и никогда не устает восторгаться этим до боли дорогим ему миром?

Какой простор!

И тишина, первозданная, нерушимая тишина! В ней тонет, глохнет и замирает каждый звук.

В немыслимой дали осталась дождливая осенняя Москва, городской шум и сутолока, напряженные дни работы в «Гидропроекте», совещания и заседания в министерстве, встреча с однокурсниками, с Катей…

Как легко дышится в чистом, морозном, застывшем огромной, до самого неба, прозрачной хрустальной глыбой воздухе. Вместе с холодным воздухом в грудь входят спокойствие, ясность, ощущение полной свободы. Душа твоя как бы улетает легким облачком дыхания и бесследно растворяется в этом огромном, молчаливом пространстве.

Федор повернулся и направился в поселок, к избам, накрытым белыми, курившимися снежным дымом шапками.

Первой повстречалась Федору соседка Глафира Безденежных. С ведрами на коромысле, в темно-синем бобриковом пиджаке, черных пимах, закутанная клетчатым полушалком, не спеша спускалась она к проруби за водой.

— Здравствуй, тетя Глаша! — приветствовал ее Федор. Женщина остановилась. На ее свекольно-красном от холода лице вокруг рта резко выделялась белая бахрома заиндевевших, обычно незаметных, волосков.

— А, Федюшка, здравствуй, здравствуй, милый! Редким гостем в родительском доме стал! — веселые карие глаза женщины заиграли солнечными искорками.

— На стройке работаю, Глафира Андреевна!

— Правильно! Нечего здесь молодым делать!

— Скоро все отсюда уедем!

— Скорее провалился б на дно морское, в самые тартарары наш Улянтах! Уж как хочется пожить по-городскому! Не таскать воду с реки, не знать забот с дровами, и чтобы от электрического света все тараканы разбежались! Верно я говорю, Федя?

— Верно, верно, тетя Глаша!

Посреди улицы несколько подростков обступили Митяя, высокого темноволосого мужчину с голубями в руках и за пазухой. Тут же вертится младший брат Федора Николка.

— Что за шум, а драки нету, дядя Митяй?

Доброе, простецкое лицо Митяя расплылось в наивной улыбке:

— Дружок твой Илья голубей моих приманивает и не отдает!

— Я ночью заберусь в его голубятню и всем турманам головы сверну! — вытирая ладонью мокрый нос, грозится Николка.

Федор засмеялся:

— Я-то думал, что у вас какое серьезное дело! А это ерунда на постном масле!

— Ну нет, это не ерунда! — рассерженно гудит Митяй. — Ты только погляди, какие голуби! Трубачи! Красавцы! А какой полет!

Одного за другим он запускает голубей, ребята поднимают головы и, прищурив глаза, следят за стаей белых, кружащихся в поднебесье птиц.

— А в Москве, Митяй, давно перестали кормить голубей, — говорит Федор. — Перевели их на самообслуживание, на подножный корм. Говорят, они какие-то болезни разносят.

Лицо Митяя вытягивается в презрительном выражении.

— Враки! Корму жалко стало! Известно, городские — народ жадный, каждый для себя только старается. А голубь — не воробей, сам не может корм на помойках добывать.

— Да, после этого голубей в Москве сильно поубавилось. Раньше на некоторых улицах из-за них проехать было невозможно, везде надписи: «Осторожно, голуби!»

Митяй сердито рубит воздух широкой ладонью:

— Давай уничтожай голубей! Потом за кошек и собак примемся, их изведем. Неужто мы так обнищали? Да как же мы будем жить одни, без наших меньших братьев? — Митяй ласково потрепал голову преданно смотревшей на него сибирской лайки. — К примеру, скажем, никто так человека не любит и не понимает, как собака!..

Федор улыбнулся: вспомнил, что жена Митяя стыдит и прилюдно поносит его за увлечение голубями, за то, что водит дружбу со шпингалетами. Да и в поселке смеются над ним, придурком считают, хотя человек он непьющий и безобидный, работник безотказный.

— Пошли, Николка! — кивнул Федор брату.

По дворищу на деревянном протезе-бутылке с охапкой дров в руках ковылял Григорий.

— Здорово, батя! — окликнул его Федор.

Григорий обернулся, растерянно заулыбался, уронил дрова и пошел навстречу.

— Вот нежданка-то! Вроде самолета я не слыхал сегодня…

— С почтой на вездеходе приехал, — объяснил Федор.

— Со стройки аль прямо из Москвы?

— Из столицы, батя!

Пропустив Федора и Николку в избу, Григорий подобрал брошенные поленья и суетливо заспешил по ступенькам, стуча деревяшкой по мерзлым доскам.

В избе поднялась радостная суматоха.

— Федя, Федечка приехал! — запрыгала вокруг брата Танюшка.

Федор обнимает мать и видит, как лицо ее заливает румянец волнения, она озабоченно оглядывает его:

— Похудел ты, сыночек… Видно, дела да хлопоты одолевают… Сердце мое как чуяло, что ты приедешь: твоих любимых налевошных шанежек напекла я нынче…

— А я тебе подарок привез, — Федор открывает чемодан, подает матери шерстяную кофту.

— Федечка, да куда мне такую нарядную? — рассматривая подарок, растроганно говорит мать.

— Ты у нас еще молодая, мама, и принарядиться тебе не грех, — отвечает Федор. Окончив институт, он велел матери оставить работу, сказал, что свое в жизни она отработала, даже с лишком. Дома мать отошла, поправилась, посветлела лицом и похорошела — в молодости она была красивой.

Танюшке Федор привез голубую мохеровую шаль. Сестра накинула шаль на плечи, покрыла голову, так и эдак примеривает ее перед зеркалом, обнимает и целует брата.

— Ой, Федечка, огромное спасибо! Это же мой цвет, мой!

— А это тебе, батя, — Федор подал Григорию добротную цигейковую шапку. — А старую в печке сожги!

— Нет, эта у меня выходная будет, — бережно поворачивая шапку в руках и поглаживая мягкий мех, говорит Григорий. — Разве ж в такой можно поросенка кормить иль, скажем, в курятник влезть?

Николка получил теплые ботинки и вместе с Таней книги. Таня умница, очень серьезная, книги — главное ее увлечение в жизни. Она восторженно листает их, щеки ее горят, глаза сияют, брови, губы находятся в непрерывном движении, лицо ежесекундно меняет выражение.

— Гляди, Колюнчик, какие замечательные книги: «Спартак», «Война и мир», «Плутония», «Русская поэзия»! Мы обернем их, и, чур, грязными руками не брать!

В это время в другом углу избы Григорий, боязливо оглядываясь, говорит матери вполголоса:

— Ты, мать, того… дай-ка красненьку… Пол-литра надо взять… да закусить того-сего…

— Пожалуй, одной-то бутылки мало будет? — вопросительно посмотрела на него мать.

Федор догадался, о чем они шепчутся, и выставил на стол две бутылки «Экстры».

— Вот это удружил, сынок! Столичная водка отличная! Ну, тогда я пойду пару курей зарежу. Я мигом! Одна нога там, другая здесь!

Григорий нахлобучил старую, замусоленную шапку, взял топор, попробовал пальцем зазвеневшее лезвие и, стуча протезом, заковылял к двери. Скоро он принес кур и снова ушел. На этот раз его долго не было, вернулся он, когда стол был уже накрыт, и пришел не один, а с Алексеем. Тот уже перенял на стройке городскую моду: в красной нейлоновой куртке, широченных брюках клеш, на непокрытой патлатой голове снег.

— Здорово, братан! — добродушно улыбаясь во весь рот, ударил Федора по плечу Алексей.

— Лешка? Ты почему здесь? — удивленно поднялся из-за стола Федор.

— Да так… Отгул у меня, — Алексей строго поглядел на мать и отчима и опустился на табуретку.

Мать торопливо пододвинула ему тарелку. Григорий разлил водку и поднял стопку:

— Ну, сыночки, поехали! Со встречей!

Его никто не поддержал, и он, поколебавшись, недовольно опустил стопку.

— Давно он здесь? — кивнул на Алексея Федор.

— Да… как сказать… вот… недавно, — часто заморгав, ответила мать.

— Ой, вижу, не чисто дело, Лешак! Говори, что случилось! Ведь приеду на стройку, все узнаю! — допытывался Федор.

Григорий крутнул головой с таким страшным выражением на лице, будто хватил стакан уксуса, и вперил глаза в Алексея:

— Не темни, Лексей, не темни. Повинись, лучше будет. Уволили его за прогулы, вот что! — Григорий стукнул кулаком по столу.

— Уволили? Как же это получилось? — спросил Федор Алексея. «На две недели всего уехал со стройки, и вот… история».

— Обыкновенно, — неохотно, хмуро, опустив глаза, проговорил Алексей. — Аванс получили, пошли обмыть. Свои бригадники уговаривают, не откажешься…

— Здорово получается: вы, значит, гуляете, а самосвалы ваши стоят! А стройка задыхается без транспорта! — рассердился Федор.

— Стройка, все стройка! — с вызовом сказал Алексей. — Все вкалывай да вкалывай… А я человек, не трактор!

— Да какой же ты человек, Лешка? Дерьмо ты, а не человек, — тяжело вздохнул Федор. — Что ж делать будешь?

— Не знаю… Тебя ждал…

— Ну да, чтоб я просил помиловать моего братца-прогульщика. Пойми же, стыдно мне за тебя! Стыдно!

Мать заплакала, вытирая глаза полотенцем.

— Федя, да ты уж смирись, поклонись начальникам, в последний раз похлопочи… Без дела Алешка совсем с панталыку собьется…

И Григорий стал просить за Алексея, пообещал, что в случае чего сам ему пониже спины кнутом пройдется.

Да, без надзора брата оставлять нельзя, задумался Федор. А на стройке ни одна бригада уволенного не возьмет. Остается одно: под свою ответственность принять его к себе на плотину. И глаз с него не спускать.

Федор объявил свое решение и погрозил брату кулаком:

— Ну, Лешак болотный, подведешь меня — пеняй на себя!

Григорий обрадовался, вскинул застоявшуюся на столе стопку с вином:

— Вот и порешили! Вот и хорошо! Теперь за благополучие Лексея на новой работе!

— Ты хоть женился бы, что ли, орясина непутевая, — сокрушенно сказала мать Алексею. — Может, остепенился бы…

Тот ухмыльнулся:

— Еще чего придумала!

— Ну ладно, мать, перестань зудить, — поморщился Григорий. — Давайте, сынки, за мир и согласие!

— Куда спешишь? — остановила его мать. — Федя с дороги, дай человеку закусить.

— Ничего-то ты не понимаешь, мать! Радость у нас — сыновья приехали! Гляди, орлы какие! Один инженер на огромадной стройке, другой шофер-водитель, самосвал у него на сорок тонн. На нем нашу избу можно зараз увезти. Можешь, Лексей?

— Могу, батя, с курятником твоим в придачу увезу, — гордо заулыбался Алексей.

Федор спросил о старшей сестре Любе. Хорошо живет Люба с мужем, мирно, ответила мать. Правда, зарабатывает Петр немного, дети выросли, расходов прибавилось, да и соблазнов всяких теперь в магазине много появилось. Пусть переезжают к нам на стройку, посоветовал Федор. У нас Петр больше заработает, в гидроцех требуются мотористы на катера. Ребят устроят в детский сад, и Люба на стройку пойдет, специальность получит.

Таня услышала разговор Федора с матерью и робко спросила, хотя глаза ее горели нетерпением:

— Федечка, а мне можно к тебе на стройку? Десять классов я закончила. Райком дает мне комсомольскую путевку на строительство ГЭС.

— Правильно, Танюша! — согласился Федор. — А потом поедешь учиться в педагогический институт, как мы с тобой договорились.

— Ну вот, еще одна птица крылья навострила, из гнезда лететь хочет, — обиженно глядя на младшую дочь, промолвила Надежда. — Останемся мы, дед, скоро с тобой одни в избе…

Григорий обнял Николку, своего любимца:

— Колюнчик батьку с маткой не бросит… Наш поскребыш хозяином в доме будет.

Но и Колька капризно протянул:

— Скукота здесь. Кино нету, мороженого не продают…

Григорий обиженно оттолкнул сына.

— Да, никто в тайге жить не хочет… Зашебуршился народ, как тараканы на печке… Все на стройки, в города кинулись…

— И верно делают! — с вызовом сказала мать. — Кому охота горбом бревна ворочать?

— Это верно, — язвительно заметил Григорий. — Все образованными стали. Тяжелую работу никто делать не хочет. Механизацию подавай, чтобы сигаретку покуривал да кнопки нажимал! Обленился народ. Все легкой да сладкой жизни захотели. В тепле чтобы и комары чтобы не кусали… Потому наш леспромхоз план и не выполняет!

— А я не держу тебя, Танюшка, — продолжала мать. — Мы с отцом жизнь прожили, а что видели в лесу дремучем? Уезжай, ищи светлой жизни. Останешься и захряснешь в девках. Парни-то теперь из армии в Улянтах не возвертаются, на стройки вербуются.

— Спасибо, мамочка! — обняла ее Таня. — Как хочется побывать везде, все увидеть!

— В следующий раз в Москву поеду — тебя возьму, — пообещал ей Федор.

— Ой, Федечка, неужели? И я увижу Кремль, Красную площадь, Дворец съездов, Третьяковку?

Со скрытой завистью и недовольством слушал Григорий детей, которые так легко покидают дом, родителей.

— Конечно, Москва не наш Улянтах — столица!

— Дай срок, отец, — успокоил его Федор. — Скоро все в город, в Сибирск переедем. Белокаменные дома, улицы в огнях разноцветных. А в квартирах центральное отопление, горячая вода, ванны, телевизоры. Для готовки электрическая плита.

Григорий озабоченно посмотрел на Федора:

— Значит, туды, на этажи, поросенка иль курей не затащишь? Опять же, огорода нет. Что же мы с матерью делать там будем? От безделья затоскуешь.

— В городе и жизнь будет совсем другая, новая! — заулыбался Федор. — Телевизор смотри, в кино иди или газеты да книжки читай!

— Ой, Федя, ты как сказку рассказываешь! — недоверчиво проговорила мать. — А куда ж поселок наш?

— Улянтах, Подъеланка и Рыкачево на дно моря уйдут.

Надежда оглядела избу: хорошего мало видала она в этих стенах, а все ж родное гнездо. Всех детей здесь родила и вырастила…

— И порог Черторой, где ты разбился, тоже уйдет под воду, — неожиданно сердито сказал Федор Григорию. — На двадцать метров вода над камнями поднимется.

— Это хорошо… Много жизней погубил этот Черторой. Как подъезжаешь к нему, увидишь черные камни, белую кипящую воду — душа в пятки уходит: и верно, будто и в самом деле черти воду роют…

«А у меня эти камни отняли Катю», — подумал Федор. Но ни Григорий, ни мать не знали этого и не понимали, почему так ненавидит Федор Черторой и почему так страстно хочет затопить его.

Глава двадцать вторая

— Сюда, сюда давай! — Федор размахивал рукой и хриплым голосом старался перекричать оглушающий рев бившей в землю широкой струи раскаленных газов, а сам пятился от медленно двигавшегося на него, окутанного дымом трактора с турбореактивной установкой.

Когда установка дошла до края карты — участка плотины, где укладывали экран, — Федор наклонился и быстро зашагал по участку, в разных местах втыкая в суглинок стальной прут. Обойдя карту и убедившись, что суглинок прогрет на нужную глубину и на поверхности не осталось снега, льда, мерзлого грунта и камней, он подошел к цистерне, на подножке которой стоял Шурыгин.

— Тимка! Давай рассол!

Цистерна двинулась, поливая из гребенки грунт соляным раствором. Федор шел за нею и следил, чтобы не оказалось необработанных мест: раствор хлористого кальция предотвращал быстрое замерзание грунта, а морозы уже две недели держались под сорок градусов.

Федор остановился, чтобы перевести дыхание. Воротник полушубка, ушанка с опущенными наушниками, борода, усы, брови и ресницы были обметаны белым мохнатым инеем, и, поглядев со стороны, он мог бы сравнить себя со сказочным Дедом Морозом, но он страшно устал, глаза слипались от постоянного недосыпания, не чувствовал ног, хотя был в валенках, закоченел от свирепого ветра, задувающего вдоль реки, расстроен медленными темпами укладки экрана, и такие посторонние, отвлекающие от дела, несерьезные мысли не приходили ему в голову.

Котлован плотины был заполнен густым морозным туманом, огромными клубами катившимся от невидимой реки, стиснутой верховой перемычкой у правого берега; слышно было, как она с грозным гулом неслась в узком водосбросном канале.

Низкое солнце не могло пробить плотный слой белой мглы и светилось едва заметным, тусклым, иногда совсем исчезавшим пятном, и котлован круглые сутки освещался прожекторами. Их свет голубыми мечами пронизывал туман и эллипсообразными пятнами падал на плотину.

«Можно начинать отсыпку», — решил Федор и сказал стоявшему рядом бригадиру Ивану Бутоме, чтобы тот подавал грунт.

Из тумана показалась громадная махина белого от инея сорокатонного БелАЗа. Рабочие сняли брезент, укрывавший грунт, водитель включил гидродомкрат, и кузов стал медленно подниматься, сваливая теплый, дымившийся паром на морозе суглинок. Самосвал выпустил из выхлопа струю синего дыма и скрылся в тумане; к куче суглинка подбежали рабочие и накрыли ковром из полиэтилена. Минут через пятнадцать подошел новый самосвал. Рабочие замешкались с ковром, раскатывая его, и Шурыгин подошел к бригадиру:

— Скорей, скорей накрывайте, Батя! Не упускайте тепло!

— Да мы ж понимаем, Тимофей Афанасьевич. Сами замерзаем, а этот треклятый грунт пеленаем, как новорожденного ребенка! — оправдывался Бутома.

Бульдозеристы не раз подходили к Тимофею, просили отпустить их обедать.

— Курсак урчит, есть хочет, — строил страдальческую рожу бригадный ёрник и заводила Шаталов, приплясывая и постукивая одним валенком о другой.

— Пока не закончим карту, никто никуда не уйдет, ясно? — отрубил Шурыгин. — Вы пойдете обедать, а тут грунт замерзнет, и мы же будем убирать его и сбрасывать в отвал!

К часу дня вся карта была завалена грунтом и укрыта пленкой.

— Убрать пленку! — скомандовал Тимофей.

Четыре бульдозера ринулись на кучи суглинка и стали разравнивать его по карте.

— Быстрее, быстрее! — подгоняли бульдозеристов Федор и Тимофей, бегая по участку и проверяя их работу. Обнаружив в грунте валуны и мерзлые комья, приказывали водителю корчевателя убрать их, но часто им не хватало терпения, и они сами хватали камни и глыбы земли и отбрасывали их в сторону.

Сразу же за бульдозерами на карту въехали груженные камнем МАЗы и начали ездить по ней вперед и назад, укатывая и утрамбовывая суглинок колесами. Федор на ходу вскочил на подножку машины и стал указывать водителю неукатанные участки. На краю карты уложенный вчера и замерзший комьями грунт не поддавался колесам, и Федор приказал Тимофею разморозить его. Подъехал смонтированный на тракторе тепловой генератор и пламенем форсунки стал оттаивать края участка.

— Теперь поехали! — скомандовал Федор водителю, и машина стала заравнивать края.

В тумане, в поднимавшихся от разогретого грунта клубах пара и дыму выхлопных газов, прорезанных светом прожекторов, двигались машины, суетились рабочие, надрывно завывали моторы, яростно ревело пламя форсунки, но в этой напряженной суете и оглушающем шуме Федор чувствовал необычайный подъем, работа захватывала его своим темпом, он забывал и об усталости и о голоде и в азарте кричал: «Хорошо, хорошо, ребята! Пошевеливайтесь, орелики! Еще немного осталось!», потому что нельзя было ни на один час остановить работу, надо успеть до весны поднять экран до тридцатиметровой отметки и задержать Студеную, которая в паводок затопит котлован и разольется от одного берега до другого, невидимых сейчас в тумане.

Укатку успели закончить до конца первой смены, и Федор был очень доволен. На короткое время пересмены остановились машины, разошлись рабочие, в котловане наступила непривычная тишина.

— Теперь зови сюда свою Машу, — сказал Федор Шурыгину. Жена Тимофея заведовала геотехнической лабораторией, которая контролировала плотность уложенного в экран грунта, его температуру, состав и количество солевых растворов.

Крепко сбитая, круглолицая, с темными смешливыми глазами, Маша явилась с ящичком — радиоизотопным плотномером в руках.

— Когда ты следишь за работой, Федя, и проверять не надо, брака не бывает, — улыбнулась Маша.

— Его никогда не должно быть, Машенька. Попадет мерзлый грунт в плотину — катастрофа!

Они пошли по карте. Федор пробивал ломиком в грунте шпуры, а Маша опускала в них зонд прибора и записывала показания стрелки.

— Два шестьдесят пять! Два пятьдесят! Два семьдесят! — называла она Федору цифры. — Плотность в норме.

Теперь можно пойти пообедать, решил Федор, но в это время к нему подошел начальник второй смены Кипарисов. Вместо валенок, которые выдавали как спецодежду работающим на плотине, у него были великолепные, выше колен собачьи унты, и Федор, увидев Кипарисова, каждый раз удивлялся: где он мог их достать? Такие унты носят только полярные летчики. Ловкач, да и только!

Зябко передернув плечами и жалко сморщив лицо, Кипарисов проговорил:

— Ну и адский холод! Да еще этот промозглый туман с реки! Метеорологи обещают к вечеру сорок пять. Может быть, прекратим работу, сактируем смену, Федор Михайлович?

— Ни в коем случае! Вы же знаете, через два-три часа уложенный грунт закаменеет, его придется отогревать!

— И зачем мы связались с зимней укладкой? — недовольно протянул Кипарисов. — Сами себе же создали трудности! А теперь вот преодолевай их: коченей на морозе, не спи ночами… Вот канадцы и шведы умные люди: на севере работают только летом, а на зиму работу прекращают и уезжают в города к своим женам!

— Радий Викторович! Мне надоело ваше нытье! Или работайте, или уезжайте… к канадцам и прочим шведам, ко всем чертям!

— У меня не вышли два водителя. Без них я не могу работать, — продолжал волынить Кипарисов.

— Почему не вышли?

— Они мне не докладывали.

— Вы начальник смены и должны знать, где ваши рабочие!

— Ну вот еще! Я не мальчишка, чтобы бегать за каждым прогульщиком!

— Приступайте к работе! Шоферов разыщу и пришлю! — приказал Федор и пошел в прорабскую.

Войдя в вагончик, он ощутил лицом сухое тепло, скрюченными, негнущимися пальцами стал сдирать лед с усов и бороды, но никак не мог развязать ушанку и расстегнуть пуговицы задубевшего на холоде полушубка.

— Разрешите, Федор Михайлович, я помогу вам! — подошла к нему Жанна, инженер участка, ведущая всю техническую документацию.

Ее молодое, нежное, без всякой косметики лицо совсем рядом с его лицом, он ощущает теплое, чистое дыхание, прозрачные серые глаза смотрят на него заботливо и преданно. Когда она улыбается, в уголках губ появляются детские ямочки. В лице, в стройной, обтянутой голубым свитером фигуре, во всем ее облике скромность, бесхитростность, девическая наивность. Работа на стройке — первая работа после института, она относится к ней очень добросовестно и ревностно, делопроизводство у нее в идеальном порядке.

— Вы совсем не щадите себя, Федор Михайлович! Так нельзя! — выговаривает она Устьянцеву, хотя знает, что это бесполезно: в ответ он всегда только добродушно улыбается или машет рукой.

— Спасибо, Жанна!

Федор тяжело опускается за стол, закуривает.

— Какие у нас неотложные дела?

Первое — надо подписать наряды. Второе — из техотдела прислали срочное изменение в чертежи. Третье — заявка на горючее и хлористый кальций. Четвертое — просил позвонить главный инженер. И последнее — Федора ожидают два водителя, пришли с заявлениями об уходе.

— Это, наверное, из смены Кипарисова. Пригласите их, — сказал Федор, подписывая бумаги.

Вошли два парня, очень похожие один на другого: коренастые, черноволосые; глаза узкие, цепкие, плутоватые; сухие, обтянутые темной морщинистой кожей лица кажутся не по возрасту старообразными. Это братья Макогоненко, Петр и Андрей. У младшего, Андрея, щека забинтована. Хорошие ребята, неутомимые, напористые, технику знают. Правда, счет деньгам ведут строго: лишний час не проработают. Жаль их потерять.

Петр положил на стол два одинаковых тетрадных листа с черными пятнами от замасленных пальцев.

— Увольнительные. Подпишите, товарищ старший прораб.

— Вы что же, совсем хотите уволиться или переходите на другой объект?

— Зовсим, — сурово отвечает Петр. — Возвертаемось до дому, на Кубань.

— Хороший край Кубань, — говорит Федор, мучительно раздумывая, как бы удержать этих ребят. — Я, правда, не был там, всю жизнь в Сибири живу. Но слыхал, что там тепло, арбузы и дыни растут.

На лицах ребят появляется улыбка.

— Там усякая фрукта растеть, товарищ прораб! — говорит Петр. — И черешня, и абрикос, и персик…

— Не сравнить с Сибирью — одна сосна да елка, — поддерживает его Андрей.

Вдруг спохватившись, Петр снова хмурит лицо:

— Вы нас, товарищ прораб, не уговаривайте. Мы порешили крепко.

— Да, не тратьте время понапрасну, — поддакивает Андрей.

— Петро, Андрей, может быть, вы хоть до весны поработаете? Самое ответственное время сейчас.

— Нет, не останемось. Поедем, пока руки да ноги не поморозили, — твердит Петр.

— Я уже уши поморозил, — трогает повязку Андрей.

— Или в речку свалишься: холод такой страшенный, тормоза не держуть.

— И запчастей нема. А ремонт делать невозможно: только взял в руки железяку — кожу с мясом с ладоней срывает.

— Да, ребята, трудно здесь. Всем трудно. А мне, думаете, легко? Но ведь дело-то наше важное, нужное для страны…

— Дело это до нас не касается. Мы прыихалы заработать, щоб хату построить да экипироваться, а получилось, що гроши тут дуже важко достаються, — нагло смотрит на Федора Петр.

Федор возмутился: и не стыдится такое говорить в глаза! Подмахнул листки, сдвинул на край стола.

— Рвачи и шкурники стройке не нужны! Скатертью дорога!

Федор расстроился и задумался. Он хотел понять психологию, движущие мотивы жизни братьев Макогоненко, приехавших в Сибирь не станцию строить, а за длинным рублем, — и не мог!

Конечно, они не преступники, стремление людей к лучшей жизни естественно, но не может же человек запереться в узкий, тесный мирок своекорыстных интересов. Ну, предположим, братья заработают много денег, а для чего? Они смогут много есть, пить, иметь много разной одежды, купят мотоцикл или автомобиль… И это все?

Какая ничтожная цель!

Федор представил себя далеко от Сибири, где-то на благословенной земле Кубани, живущим в достатке в доме, окруженном фруктовым садом, где растут и черешни и абрикосы, но лишенным своего главного дела — строительства электростанции, которое наполняет его существование высоким горением, и понял, что жизнь его была бы лишена всякого смысла, почувствовал, что не сможет так прозябать, убежит из этого обывательского рая земного сюда, где трудно, холодно, неустроенно, и будет все это снова терпеливо переносить…

Он поднялся и стал одеваться.

— Я пойду обедать, Жанна. И зайду в общежитие. Вернусь часа через два.

— Как, вы еще не обедали? — жалостливо проговорила Жанна. — Федор Михайлович, это же просто невозможно!

В столовой сидело несколько запоздавших рабочих. От обеда остались только гороховый суп и котлеты. Федор жадно проглотил обжигающую рот желтую жижу, сжевал остывшие котлеты, запил двумя стаканами компота.

Теперь надо идти в общежитие, искать замену братьям Макогоненко.

Одни комнаты пустовали — их жильцы ушли на работу, в других спали пришедшие со смены. Федор услышал голоса за дверью и открыл ее.

Трое, усевшись вокруг стола, тихо разговаривали, четвертый, раскинувшись на кровати, громко храпел — это был брат Федора Алексей.

— Привет, товарищи! Чего поделываем? — обратился к рабочим Устьянцев.

— Да так, про жизнь зашел со своими ребятами потолковать, — широко, добродушно улыбнулся Бутома.

— А я дежурю, моторы гоняю, — ответил, поднявшись, высокий, поджарый шофер Шаталов. Зимой на стройке двигатели автомобилей прогревали круглые сутки, безостановочно: остановишь, сольешь воду — потом на морозе не заведешь.

Федор спросил третьего, спокойного, медлительного волжанина Курбатова, в какую смену он работает.

— Завтра в первую, — ответил тот.

— А брат мой? — кивнул Федор на Алексея.

— Со мной выходит, — раскатисто окая, протянул Курбатов.

— Вот и хорошо, — Федор подошел к брату, растолкал, объяснил, что двум водителям надо выйти сейчас, заменить уволившихся.

Неохотно поднявшись на кровати, Алексей лениво зевнул, затянулся сигаретой, усмехнулся:

— Раз начальство приказывает, придется идти.

— Я тоже пойду, Федор Михайлович, — с готовностью сказал Курбатов и начал одеваться.

— Спасибо, Петр Трофимович, что выручил, — поблагодарил его Федор и одобрительно подумал о нем: «Есть же честные труженики: идет из тепла в холод, в темень, не считаясь с тем, что устал, что ему надо спать…»

— Прижимистые эти братья-разбойники, — вспомнил Алексей. — Все на дармовщину выпить норовили. А свою деньгу за гашник прятали!

— А я считаю, дурачье эти Макогоненки! — сказал Курбатов. — Полгода не проработали — и драпанули. А самое трудное, первую зиму на Севере, считай, пережили. Там стало бы легче, пообвыкли бы.

Алексей и Курбатов направились к выходу.

— Поезжайте сразу на карьер за грунтом, — напутствовал их Федор.

— Верно Петр Трофимович говорит, — обратился к Федору подвижный, смешливый Шаталов. — Кто на Севере побывал, тот на всю жизнь душой прирастет к нему. Это точно, на себе испытал! Я сам из Алушты. Женился и поехал со своей Галиной в Якутию на алмазы. Подзаработать решили да приодеться. Договор заключили на три года. А там уже надбавки пошли, большие деньги стали получать — решили еще остаться. Работа у меня отличная: на БелАЗе голубой кимберлит из карьера трубки «Мир» на обогатительную фабрику возил. Город Мирный при нас построили, квартиру мы получили да так восемь лет и оттрубили. Двое детей на Севере у нас появилось. И заныла тут Галина: хватит, надоели холода, никаких денег не надо, хочу к маменьке с папенькой. Я долго сопротивлялся, но раз баба чего захочет — на своем настоит! Ладно. Взяли билеты на самолет и через сутки — в Алуште.

А в доме отцовском, куда мы вернулись, народу расплодилось, теснотища, ногу поставить некуда, да еще летом две комнаты дикарям сдают — ну прямо дышать нечем! В сезон этих дикарей в Крым наезжает видимо-невидимо, заполоняют они все, как саранча, к морю искупаться не подойдешь — даже на асфальте загорают! Ну это все еще можно перетерпеть. Стали работу искать. А какая работа на курорте? Одна обслуга, сервис, ничего серьезного. Дали мне драндулет, пикапчик разбитый, белье в санаторий возить. Разве ж это работа? Игра в бирюльки, а не работа! И командует тобой баба — сестра-хозяйка, кастелянша! Галя в Мирном на фабрике алмазы сортировала, а тут с трудом устроилась продавщицей в овощной палатке. А сезон кончился — палатка закрылась. Деньги, что с Севера привезли, текут как вода. Стали копейки считать. Ссориться стали из-за этого с Галей, потому что привыкли жить на широкую ногу, ни в чем себе не отказывать. Фрукты в Мирном круглый год. Мясо, овощи, разную бакалею брали по потребности. А в отпуск, бывало, поедем, так для нас истратить тысячу рублей — не разговор! Надоела мне вся эта мура и нервотрепка, затосковал я. Даже во сне вижу тайгу, снег, свой карьер. И решил вернуться на Север. Жена ни в какую: незачем возвращаться, надбавки за стаж потеряли. Я на своем стою: северный коэффициент с первого дня будем получать! Она упирается, вплоть до развода. Разругались мы, и махнул я сюда — из газет узнал, что стройка начинается. Вскорости пишет Галина: соскучилась, забирай всех к себе. Теперь, говорит, до северной пенсии буду работать. Дошло наконец до дурехи!.. Летом приедут, когда дом наш отстроят и квартиру получу…

Бутома, слушавший Шаталова с понимающей, отечески ласковой, снисходительной улыбкой, задумчиво проговорил:

— За свою жизнь на стройках я много разного народу перевидал. Давно наблюдаю и думаю: почему люди на Север едут? Не за большими деньгами, нет, таких единицы, и они долго не задерживаются… Тянет людей в Сибирь совсем другое…

— Точно, точно, Иван Романович, — оживился Шаталов. — Я почему вернулся? Сорокатонник свой люблю! Это какая же богатырская машина! Безотказная, напористая, она же как вернейший друг твой! Изучил ее до последних потрохов, как самого себя. Знаю все повадки мотора, по звуку определяю, какое у него настроение, сколько можно нагрузить, где можно газануть, а где надо сбавить скорость…

— Вот! Работа! Труд! Вот это и есть то главное, дорогой Гена, ради чего люди к нам едут! — Бутома обрадованно похлопал Шаталова по плечу. — На стройке чувствуешь себя нужным человеком, на стремнине живешь. Труд твой на виду у всех. Хорошо работаешь — тебе уважение, почет от коллектива, а забарахлил — свои же ребята тебя и прищучат. А то, что трудно у нас, так это тоже хорошо: ломаешь скалу, плотину возводишь, город строишь — видишь, как на глазах дело рук твоих растет, поднимается, и душа радуется, победителем, героем себя чувствуешь!

«О, какой мудрый человек, философ этот Бутома, — с уважением подумал о бригадире Устьянцев. — Недаром на плотине все любовно зовут его нашим Батей».

Федору стало легко и весело, бегство братьев Макогоненко уже не казалось ему тяжелым, гнетущим событием.

— Очень верно ты сказал, Иван Романович, — влюбленно посмотрел на бригадира Устьянцев. — В труде человек свои силы узнает, обретает веру в себя, самоуважение. Вот что прежде всего человеку надо!

— А то как же, — согласился Шаталов, — труд превратил обезьяну в человека!

Устьянцев улыбнулся наивной непосредственности шофера:

— А ты, Геннадий, оказывается, Энгельса читал!

— Политшколу высшей ступени посещаю, — открыл в улыбке ровные красивые зубы Шаталов.

— И еще людей в Сибирь тянет, — продолжал свою мысль Бутома, — простор, свобода, тайга, то, что нет здесь городской тесноты и суеты… А человеку иногда надо одному побыть в тишине, подумать, помечтать…

— Я последние годы даже в отпуск в Крым не езжу, — сказал Шаталов. — По первой пороше ружье за спину, свистну лайку — и в тайгу на белку да на соболя… Месяц бродишь, спишь в охотничьей заимке, дышишь сосновым воздухом — такого нигде нет! За отпуск молодеешь на десять лет!

— А я люблю с удочками на берегу посидеть, — мечтательно проговорил Бутома. — Это какое же необыкновенное удовольствие хариуса подсечь или тайменя… Или бродить по осенней тайге, грибы и ягоды собирать…

Устьянцев поднялся и стал прощаться.

— В общем, други мои, мы решили правильно: лучше нашего края на свете нет!

Из темноты на Федора налетел ветер, толкнул в грудь, забил рот упругим комом. Федор наклонился и, преодолевая напор тугого воздуха, зашагал по снегу, исполосованному глубокими колеями: решил пойти на плотину, проверить, как идет работа в смене Кипарисова.

Над котлованом тяжело нависли озаренные снизу отсветами прожекторов волнистые багровые облака. В густом тумане движутся мутные пятна автомобильных фар, оттуда доносится слитный гул невидимых самосвалов и бульдозеров: работа на плотине идет круглосуточно, без перерывов и выходных. По металлическому мосту, переброшенному через водосбросной канал, Федор побежал — ревущая внизу река закидывала настил брызгами и пеной.

На плотине Федор Кипарисова не нашел. Где он, рабочие не знали. Федор обошел участок экрана, где велись работы, и во многих местах увидел огромные комья смерзшегося грунта.

Он напустился на бригадира:

— Ты почему это допускаешь, Пинегин?

— Нам что везут, то мы и укладываем, — недовольно ответил бригадир. Ему не хотелось переделывать работу: за это не платят.

— Да ведь ты же отлично знаешь, ты расписывался в технологической карте, что мерзлый грунт класть недопустимо! Немедленно гони бульдозер, убери комья, разогрей поверхность!

Очередной самосвал тоже доставил мороженый грунт.

— Свези грунт в отвал и не смей такой принимать! — приказал Федор водителю.

— Какой грузит экскаватор, такой и везем, — заворчал водитель. — Да и где там, впотьмах, разберешь, какой грунт… Нам кубы надо давать, мы за кубы деньги получаем…

Какая безответственность, думал Федор. На плотине нарушается технология, а начальника смены нет! Особенно возмутило его то, что и рабочие и бригадир так спокойно, безразлично относятся к нарушениям. Они или не понимают, или просто не знают, как важно не допустить попадания мерзлого грунта в плотину. Значит, Кипарисов не требует строго соблюдения технологии. Надо собрать его смену и еще раз проинструктировать. А что же разгильдяй Мишка Поленов, прораб карьера, смотрит, отгружая на плотину мороженый грунт? Придется поехать к нему, потребовать, чтобы не подводил нас.

Организовав работу на плотине, Федор пошел в прорабскую. Отряхивая в коридорчике снег с валенок, за дверью своего кабинета услышал голос Кипарисова, нараспев читавшего стихи:

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,

Из сочных гроздий венки свивать.

Хочу упиться роскошным телом,

Хочу одежды с тебя сорвать!

Федор в ярости рванул дверь.

Кипарисов, снявший полушубок и шапку, сидел за столом, напротив Жанны, и помешивал в стакане позванивающей ложечкой крепкий, красно-коричневого цвета чай. В помещении стоял аромат хорошего чая и свежего лимона.

— А вы очень уютно устроились, — со злой усмешкой медленно проговорил Федор, с трудом разжимая сведенные холодом губы.

Кипарисов встревоженно посмотрел на заиндевевшего, обнесенного снегом, достающего головой до потолка низкого вагончика Федора и, приняв его слова за одобрение, предложил ему выпить стаканчик чая.

— К черту чай! — взорвался Федор. — На плотине преступление творится, а вы здесь чаи распиваете!

Кипарисов нахально, с вызовом посмотрел на Федора:

— Разве я не имею права отлучиться в туалет?

Глаза его были с очень светлой, какого-то водянисто-голубого цвета радужной оболочкой и черными, сверлящими точками маленьких зрачков. «Рыбьи глаза. И рыбья водянистая кровь у него», — с неприязнью подумал Федор.

— А что, собственно, вызвало ваш великий гнев, позвольте узнать? — продолжал ломаться Кипарисов.

— Ваши рабочие укладывают в экран замороженный грунт — вот что!

— Знаете, в сорокаградусный мороз, в кромешной тьме выдержать технологию просто немыслимо! Это выше человеческих сил!

— Но это надо делать, надо! В этом и моя и ваша обязанность! Не вам мне это объяснять!

Из всех своих подчиненных, кроме Жанны, единственной женщины на участке, Федор только к Кипарисову обращался на «вы». Общая работа на плотине, где и выполнение плана, и заработки определялись усилиями всего коллектива и каждого рабочего в отдельности, где все вопросы, скажем, ударная помощь отстающему участку, прием и исключение из бригады, распределение премий, квартир, решались сообща, где и трудовой вклад, и поведение, и семейные дела рабочего были на виду у всех, сплачивала рабочих, бригадиров, мастеров духом трудового товарищества в единый организм, и между ними устанавливались близкие, дружеские отношения, при которых смешно и неестественно было бы называть друг друга на «вы».

Кипарисов же с самого начала держался в коллективе особняком, интересы участка, борьба за план были чужды ему, и это стало причиной того, что между ним и Устьянцевым не возникло единомыслия, их отношения были отчужденными, натянутыми и ограничивались служебными делами. Поэтому и внешность Кипарисова вызывала у Федора неприязнь. Не по годам полное, одутловатое лицо, курчавая рыжеватая шевелюра, вьющиеся бакены и маленький чувственный рот с иронически выпяченной нижней губой придавали ему самоуверенный, напыщенно-претенциозный вид человека, во что бы то ни стало желающего казаться оригинальным.

— Идемте на плотину! — сказал ему Федор.

Одеваясь, Кипарисов преувеличенно-скорбно жаловался:

— Видите, Жанночка, вместо того, чтобы наслаждаться стихами Бальмонта, приходится коченеть на морозе! Собачья жизнь!

Глава двадцать третья

1

На передке саней, укутанный в оленью доху, в рыжем лисьем малахае лениво подергивает вожжи Афанасий Шурыгин. Он курит самодельную трубку из березового корневища. Сидящих позади него Федора и Тимофея обдает горьким едучим махорочным дымом, смешанным с резким запахом конского пота; низкорослые якутские лошади упорно месят глубокий, местами доходящий им по грудь, нетронутый снег, их потные лохматые крупы клубятся паром.

Снега, глубокие снега укрыли землю, а снег все падает, летит, плетет в воздухе затейливое белое кружево. Небывалые февральские снегопады завалили дорогу на карьер, из которого брали суглинок, укладка экрана плотины прекратилась, бульдозеры вторые сутки пробиваются сквозь сугробы, и Федор решил воспользоваться вынужденным простоем, чтобы съездить на карьер: случаи доставки промороженного грунта повторялись.

Сюда не доносился день и ночь не смолкающий грохот стройки, и Федор радовался мягкой, ничем не возмутимой тишине, разлитой в лесу, вслушивался в убаюкивающий скрип покачивающихся на сугробах саней, мелодичный, обрываемый ветром звон болтающегося под дугой у коренника колокольца и протяжное гортанное пение Афанасия.

— О чем поет твой отец? — спросил Федор Тимофея.

— Это не песня, — улыбнулся Тимофей. — По привычке охотника, который всю жизнь в одиночку бродит в тайге, отец просто нараспев разговаривает сам с собой. Он жалуется, что нынче худой год — в эту зиму выпало много снега, и белка ушла на север, где снега меньше, и охотники возвращаются домой без добычи.

— А твой отец очень упрямый, — Федор вспомнил, как Афанасий появился на стройке.

— Да, что втемяшится в его башку — колом не вышибешь! На своей шкуре испытал! — беззлобно подтвердил Тимофей.

Афанасий Шурыгин нежданно-негаданно приехал на стройку на паре своих лошадей и сказал, что будет работать здесь, чтобы быть рядом с сыном и Федором, которого он считал своим спасителем, после того как Федор подобрал его со сломанной ногой в лесу. И Федор и Тимофей отговаривали старика: ему нечего здесь делать со своими лошадьми; на стройке сотни мощных самосвалов, экскаваторов, бульдозеров, кранов, — но Афанасий и слышать не хотел о возвращении домой.

С мудрой снисходительной улыбкой на темном сухом лице, усеянном мелкими веселыми морщинками, он терпеливо объяснял, почему должен быть на стройке.

— Машина — хорошо, а лошадка лучше! Машине дорога нужна, а лошадка везде пройдет!

Пришлось уступить старику, и его зачислили каюром в отдел рабочего снабжения. Он возил продукты и готовые обеды в термосах на отдаленные объекты — на карьеры, на лесосеки, на трассу линии электропередачи. И ни разу не подвел: исполнительный, добросовестный до педантизма, он всегда появлялся в точно назначенное время и, приветливо улыбаясь, говорил:

— Здравствуйте! Приехала машина в две лошадиных силы!..

Афанасий вдруг торопливо выскочил из саней и подбежал к сыну:

— Ружье давай! Соболь!

Тимофей подал отцу лежавшую в ногах двустволку, тот ловко вскинул ее в сторону ветвистого кедра на кромке просеки. Громыхнул выстрел, и темный, окутанный снежной пылью комок упал в снег. Проваливаясь в сугробах, Афанасий побежал к дереву и подобрал добычу. Круглоголовый усатый зверек с короткими, широко расставленными ушами был еще теплый, черно-коричневая шерсть отливала шелковистым блеском.

— Баргузин! Самый дорогой мех!. — определил Афанасий.

Федор не увидел на зверьке раны и удивился.

Старый эвенк хитро прищурил узкие глаза:

— Думаешь, соболь испугался Афанасия и свалился? — Он развел шерсть на голове соболя и открыл маленькую ранку. — Шкурку ковырять нельзя!

— Вот это стрелок твой батя! — восхищенно улыбнулся Федор.

Афанасий поправил на лошадях сбрую, легко вскочил в сани и протянул:

— Э-э-э, глаза старые, плохие… А молодой был — много-много зверя приносил… Часы, ружье, грамоты получал… Твоя шкурка будет, Фэдэр.

— Нет, Афанасий Дорофеевич, зачем она мне.

— Жена воротник сделает!

— Нет у меня жены! — засмеялся Федор.

— Сейчас нет, скоро будет… Без жены нельзя, худо… Наталья красивая баба, хорошая жена будет…

Их препирательство остановил Тимофей:

— Не спорь, Федор, с отцом. Бесполезно. Как сказал, так он и сделает.

Афанасий напомнил Федору о Наташе, его юношеском увлечении. Она работает на карьере учетчицей. Когда Федор уехал из Улянтаха, она сошлась с местным парнем, родила девочку, но парень оказался непутевым, и Наташа оставила его.

На стройке Федор несколько раз случайно встречался с Наташей. Она жаловалась на одиночество, говорила, что не забыла его, просила заходить к ней, Федор отказывался. Но как-то ранней зимой прошлого года — Федор тогда вернулся из Москвы — они столкнулись лицом к лицу в кино, она зашла к Федору домой и осталась ночевать. С того времени они стали видеться то у него, то у нее на карьере. Встречаться с ней Федору каждый раз и неловко, и стыдно, и чувство давней собственной вины не дает ему покоя.

Показался карьер.

На пологом, очищенном от мелколесья склоне возвышались бурты — огромные, высотой в пятиэтажный дом, длинные насыпи суглинка для экрана плотины. Оттаявший грунт заготавливали летом и с наступлением холодов укрывали искусственным пенольдом и обогревали электротоком: откосы буртов были густо утыканы прутьями арматурного железа, соединенными проводами. В стороне находился плоский дощатый барак, где жили рабочие карьера и согревались водители самосвалов. Людей на карьере не было видно, экскаваторы стояли безжизненно, электростанция не работала, и занесенный снегом карьер казался покинутым и заброшенным.

Афанасий остановил сани у барака, приехавшие вошли в контору — маленькую комнату (стол, три табуретки, чугунная печка, на стене плакат по технике безопасности: «Работать под напряжением запрещается»), где за шахматной доской с расставленными фигурами сидел прораб карьера Поленов, худощавый беловолосый молодой человек в очках.

— Ты что же, Мишуха, сам с собой в шахматы играешь? — усмехнулся Федор, подавая ему руку.

Тот снял очки и, обрадованный приездом инженеров, заулыбался:

— Решаю шахматную задачу. В этой позиции надо сделать мат в два хода.

— Я вот тебе дам мат в один ход! — пригрозил ему Федор. — Ты почему на плотину мороженый грунт отправляешь?

— Этого не могло быть! Я слежу за этим.

— Значит, плохо следишь, Мишук. Почему выключил электрический обогрев?

— Только сегодня выключил, потому что грунт не возят, — стал оправдываться Поленов.

— Все равно грунт надо держать в оттаявшем состоянии, — поддержал Федора Тимофей.

Поленов признался, что у него дизельного топлива не хватает, чтобы беспрерывно гонять электростанцию. Федор обещал добиться в отделе снабжения топлива. Ведь экран сейчас — главная работа на стройке. От его укладки зависит — примет плотина весенний паводок или его придется сбросить.

— А сейчас идем немедленно запускать станцию! — потребовал Федор.

Все вышли из барака. Поленов разыскал заспанного, заросшего черной щетиной дизелиста, и тот начал готовить станцию к пуску.

Инженеры направились к буртам. Федор взял лопату и полез по откосу, там и здесь втыкая лопату в грунт. В том месте, где недавно экскаваторы брали грунт и искусственный пенолед был убран, суглинок уже успел схватить мороз, он закаменел.

— Почему ты не обогреваешь забой? — возмутился Федор.

— Приказывал электрикам. Значит, не сделали, — оправдывался Поленов. — Вообще столько канители с этой зимней укладкой: обрабатывай грунт солью, укутывай пенольдом, оттаивай электричеством, вози в обогреваемых кузовах, укрывай одеялами — не уследишь за всем, хоть разорвись!

— Один, конечно, не уследишь! Надо, чтобы каждый рабочий понимал, для чего это делается, и строго соблюдал режим! Давай соберем твоих рабочих и еще раз растолкуем технологию, — предложил Федор.

— Ладно, соберем! — согласился Поленов и, услышав, что станция заработала, сердито сказал: — А сейчас давайте-ка подальше от электродов — буду ток включать! А то как попадешь под напряжение тысячу вольт — на электрическом стуле окажешься! И ничего уже тебе не надо будет: ни грунта, ни плотины.

— «Ни тебе аванса, ни пивной», как говорил Маяковский, — подхватил Федор его слова. — «Пустота… Летите, в звезды врезываясь…»

Поленов подошел к металлическому ящику и резко повернул рукоятку. Станция сразу сбавила обороты и загудела тяжело, натужно. Затрещали, запрыгали голубые искорки на электродах, вокруг них потемнел тающий снег, вверх стали подниматься струйки пара.

Собрав машинистов экскаваторов, электриков, дизелистов, обсудили претензии строителей к карьеру, выяснили, что мешает работе.

Афанасий тем временем нажарил мяса с картошкой. Ужинали в комнате Поленова. Собственно, для приехавших это был и ужин и обед. И за ужином Федор и Тимофей продолжали вдалбливать рассеянному, беспечному Поленову свои требования.

— Знаешь ли ты, Михаил, в чем суть человеческой деятельности на земле? В природе царствует страшный закон энтропии: все естественные процессы ведут к беспорядку, к однообразию, к рассеянию энергии, а человек борется с хаосом, концентрирует энергию в двигателях, электростанциях, создает упорядоченность в мире вещей, — растолковывал ему Федор.

— А ты на своем карьере не можешь навести порядок! — популярно объяснил слова Федора Тимофей.

Без стука в комнату вошла Наташа. Она жила в этом же бараке и прибежала раздетая, накинув цветастый платок, который успели испятнать звездочки снега. Это была уже не девочка, а женщина в расцвете жизни. Ее полное, крепкое, в вишневом платье тело было налито бившей через край воспламеняющей чувственной силой, которая волновала и пьянила Федора, стоило ему увидеть Наташу. После пробежки по морозу Наташа раскраснелась, глубоко дышала, на лице играла задорная улыбка. Подошла к Федору, обвила шею руками, дурашливо взлохматила его волосы:

— Приехал, миленький, все совещаешься, а ко мне, видно, и не собираешься зайти?

— Здравствуй, Наташенька! — Федор усадил ее за стол подле себя. — Поужинай с нами… Только что закончили дела…

Наташа нетерпеливо откинула платок с начесанных огромным шаром темных волос, подняла маленький граненый стаканчик:

— Плесни-ка мне чуток, Федечка! Ну их к лешему, ваши дела! Все отговорки, миленький. Захотел, так нашел бы время. А ты все стороной меня объезжаешь… Знаю…

Говорила Наташа резко, уверенно, ее полные накрашенные губы насмешливо кривились. Нелегкая жизнь матери-одиночки превратила робкую, молчаливую девушку в энергичную, смелую женщину, умеющую постоять за себя.

— Да нет, Наташа, Федор правду говорит, — стал защищать друга Тимофей. — На плотине у нас запарка, нам спать некогда!

— Молодые, здоровые мужики — и спать захотели! — глубоким грудным смехом закатилась Наташа. — Отоспитесь, когда будете, как дедушка Афанасий Дорофеевич!

Афанасий довольно заулыбался, польщенный тем, что Наташа заговорила с ним, достал из мешка соболя.

— Твой соболь будет, Наташа. Федор застрелил, дарит тебе. Выделаю шкурку, привезу.

Федору пришлось примириться с хитростью старого охотника.

2

После ужина Федор пошел к Наташе. У нее была крошечная комнатка с одним маленьким, похожим скорее на форточку окном. Федор подложил дров в чугунную печку, закурил и прилег на тахту, застеленную оленьей шкурой — подарком Афанасия. Наташа села к нему и молча стала перебирать его волосы. С нее сошла напускная веселость и резкость — это был лишь способ защитить от окружающих сокровенное, дорогое и мучительное чувство, что таила в себе, и лицо ее, освещенное дрожащими отсветами из топки, было серьезным и печальным, а за спиной на стене и на потолке над ней нависла огромная, молчаливая тень.

— Сколько дней я тебя ждала… Все глаза проглядела… Ты уж извини, что ворвалась к вам: боялась, что уедешь, не повидав меня…

— Ну что ты, что ты! Я непременно пришел бы к тебе.

— Живу здесь на отшибе. Ни дочурки не вижу, ни тебя. Часы до выходного считаю. А тут дорогу замело. Теперь, думаю, долго не приедешь. Тоскую ночами, слушаю, как сосны шумят, метель воет.

— Я третьего дня был в Улянтахе. Мать хворает, сердце схватило. Возил лекарства ей да продуктов. Видел твою Полюшку. На санках с горы каталась. Разрумянилась, довольна, смеется. Я прокатился с ней.

Наташа забеспокоилась:

— Одна каталась? Бог мой! Ведь сшибить ее мальчишки могут! Как же это бабка глупая ее отпустила? А в чем она была одета? Шарфик на шее был? Красненький такой, с кистями?

— Вот насчет шарфика не помню. Не обратил внимания.

— Эх, ты… Ничего-то ты не замечаешь! Потому что своих детей нет… И долго еще бобылем жить будешь?

— Не знаю.

— Все ее любишь?

— С Катей все кончено. Она замужем.

— Меня не обманешь. Вот ты рядом, обнимаешь меня, целуешь, а чувствую, спокойный ты, холодный…

И не со мной твои мысли. И в глазах твоих тоска… Бедный ты, мой бедный…

— Любовь прошла, Таша. Какое-то другое, обидное и горькое чувство мучает меня.

— Это не любовь, Федя, а гордость твоя уязвленная терзает тебя. Знаю, ты гордый! Мне, Федору Устьянцеву, и вдруг отказала как мальчишке! И на кого променяла: на какого-то пижона, чистоплюя! Видела я его прошлым летом, приезжал на стройку. Уж такой аккуратный! Идет по нашей грязище в блестящих полуботиночках и брючки руками поддерживает, чтобы не замарать!

— Нет, гордость моя тут ни при чем. Обидно, что обманулся я в ней.

— А полюби она тебя — и остыл бы ты к ней, и оставил, как меня. Все вы, мужчины, одним миром мазаны. Не цените того, кто покоряется вам. Любите тех, кто мучает вас. Не любви, не счастья спокойного вы ищете, а мук душевных, переживаний.

— Устал я от всяческих волнений, Ташенька. Покоя хочу.

— Забудь ее! Не даст она тебе ни покоя, ни счастья! Не любила она тебя никогда, только играла тобой.

— Знаешь, я только теперь понял, что это и неважно. Главное, что я ее любил. Свою любовь к ней я ощущал как величайшее счастье.

Наташа долго молчала. Она почувствовала, что не умерла в Федоре любовь к той далекой, неизвестной ей женщине, — такая великая любовь становится как бы частью самого человека и живет в нем, пока он жив.

Она тяжело выдохнула:

— Понимаю тебя, Федечка. Это верно: главное — любить самому. Даже если тебя и не любят. Вот как я — сколько лет не могу тебя забыть. И никогда не забуду!

Голос ее задрожал, она повалилась на кровать и заплакала. Федор поднялся, стал утешать ее:

— Милая, дорогая, успокойся. Прости меня. Я очень виноват перед тобой… Ну чем же я могу помочь тебе, скажи?

Наташа села рядом с Федором, они обнялись и стали смотреть на огонь.

— Теперь уже ничего нельзя исправить. Приезжай иногда. Мне больше ничего не надо. Только изредка видеть тебя. Тогда я оживаю. Счастлива, как в первую нашу весну… Помнишь, на соснах молодые побеги как свечки венчальные, а в овраге черемухи белой невестиной фатой одеты… Не сплю я здесь долгими зимними ночами и все чуда жду. Будто приезжаешь ты свободный, радостный, берешь меня на руки, как тогда, и кружишь так, что сердце заходится, и говоришь, что любишь меня одну. И тут, в ночи, встает солнце и растапливает снега, и среди зимы на глазах растут, поднимаются острые зеленые травинки, распускаются огненные жарки…

Федор заметался по тесной комнатушке.

— Наташа, нельзя так мучиться! Ты губишь себя! Нам лучше не встречаться. Я не стою тебя. Я не могу дать тебе счастья. Ты еще молодая, встретишь хорошего человека…

— Нет, Федечка, нет! — Наташа обняла, зацеловала Федора. — Пусть я буду мучиться, лишь бы быть с тобой!

Она отерла слезы, взяла Федора за руки, он положил голову ей на колени, она стала тихо напевать глубоким, надрывным голосом:

Клен ты мой опавший, клен заледенелый,

Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой…

Наутро Наташа вышла проводить Федора. Около барака стояли уже запряженные в сани лошади. Вокруг них, попыхивая трубкой, ходил Афанасий, подтягивал упряжь, что-то ласково гудел им. Тимофей тоже был одет и разговаривал с Поленовым, энергично указывая рукой в сторону глиняных буртов, смутно проступавших в снежной круговерти.

Федор держал руки Наташи в своих, с каким-то напряженным, виноватым выражением на лице смотрел в ее широко раскрытые, с опустошенным, безнадежным взглядом глаза — она будто навсегда прощалась с ним — и напряженно думал, что же сказать ей, чтобы утешить ее, чтобы не мучилась она. Вот так каждый раз: их встречи растравляют сердце и снова возникает вопрос, на который нет ответа: как же быть с Наташей?

— Надо ехать, Фэдэр, — Афанасий показал кнутом вверх, в темное, насупленное небо: — Буран сверху идет!

— Да, да, я сейчас, Афанасий… Ну что ж, Ташенька. До свидания.

— Приезжай, когда сможешь, — с трудом разжала горестно сведенные губы Наташа, и какое-то подобие мучительной улыбки появилось на ее лице: — Клен ты мой опавший…

Федор последний раз обнял Наташу, прижался губами к ее холодной щеке и побежал к саням.

Лошади резво тронули с места, заболтался, чисто и звонко побрякивая, колоколец, Федор помахал Наташе, та тяжело подняла и безнадежно уронила руку в ответ и застыла одна посреди широкой, вырубленной между сосен просеки, он видит ее неподвижную удаляющуюся фигуру в белом полушубке и цветастом платке, которую сечет, зачеркивает косой снежок, а в его ушах все звучит рыдающий голос Наташи, выводящий песню о бездомном клене.

Глава двадцать четвертая

Устьянцев сидел за баранкой тяжело нагруженного камнем МАЗа и укатывал грунт на плотине — он часто сам брался за дело, чтобы научить рабочих, как надо добиваться нужного качества укладки экрана, — когда увидел впереди машущего ему рукой Ивана Бутому.

Федор сбросил газ и нажал тормоз.

— Федор Михайлович, тебя там какой-то человек спрашивает, — подошел к машине бригадир.

— Что ему нужно? Пусть сюда идет!

— Да не наш он, не строитель.

— Снова какой-нибудь корреспондент или фоторепортер? Некогда мне интервью давать!

— Похоже, что нет, — Бутома сдвинул на затылок оранжевую каску. — Без руки он…

Федор распахнул дверцу и выскочил из кабины.

— Что же ты сразу не сказал? — Он завертел головой, оглядываясь и разыскивая того, о ком говорил Бутома. — Где он, этот человек?

Бутома указал на прилепившийся на береговом откосе желтый вагончик. В его окнах небо отражалось синим кобальтом.

— Вон, возле прорабской стоит.

Это был Хоробрых — Федор узнал его высокую худую фигуру в старомодном длинном пальто. Он приказал начальнику смены Погожеву заканчивать укатку и сразу же заливать грунт соляным раствором.

— Знаешь ли ты, Иван Романович, что это за человек? — говорил Федор сопровождавшему его бригадиру. — Это, брат, замечательный человек, художник!

— Как же он рисует? Левша он, что ли?

— В том-то и дело, что он не в состоянии рисовать. Гитлеровцы искалечили его на войне. Трагическая судьба у него.

Хоробрых издали заметил Федора, заспешил навстречу, и они встретились на гребне плотины.

— Иван Гаврилович, милый вы мой, как я рад вас видеть! — обнял его Федор.

— Я три часа ходил, пока тебя нашел! — сдержанно улыбаясь и похлопывая Федора по спине, сказал Хоробрых.

— Ну и как, понравилась вам наша стройка? — Федор обвел рукой огромную площадку строительства, освещенную ярким весенним солнцем, а сам растроганно смотрел на лицо своего школьного учителя рисования: постарел он за пятнадцать лет! На похудевшем лице впали щеки, выдались скулы, годы иссекли его резкими, темными морщинами. И глаза стали другими, взгляд их спокойный, задумчивый, добрый, видно, угас сжигавший его художнический порыв и он примирился со своим несчастьем.

Хоробрых вытянул перед собой левую руку:

— Великолепно! Вдохновляюще! Какая сила, какой богатырский размах! Знаешь, что меня больше всего поразило? Что эти гигантские сооружения возвели люди — маленькие, слабые существа, которые, как муравьи, копошатся там, внизу! Поистине беспредельна мощь коллективного труда человеческого!

— Да, да, именно вдохновляюще, Иван Гаврилович! Здесь чувствуешь себя участником великого дела, и это чувство удваивает твои силы! Вот смотрите, плотина, где мы стоим, уже поднята до отметки пятьдесят метров — полная ее высота будет вдвое больше. Строительную траншею мы перекрыли. И котлован выше плотины, отгороженный от реки временными перемычками, этой весной будет затоплен, начнется заполнение водохранилища.

Осенью мы пустим первый агрегат. Вон там, слева, в машинном зале монтируется спиральная стальная камера, похожая на огромную улитку, — это корпус гидротурбины. От генератора по кабельной галерее энергия пойдет к распредустройству — видите, на сопке поднимаются металлоконструкции? А от него потянутся провода линии электропередачи — вон по просеке ее опоры шагают в тайгу. Ну а когда даст энергию первый агрегат, нам уже будет легче. Полным ходом пойдет работа на всех объектах.

Хоробрых застенчиво улыбнулся:

— Когда видишь все это, как-то даже неловко обращаться к тебе со своей скромной просьбой…

Оказывается, Хоробрых пришел просить Федора помочь перевезти из зоны затопления памятники деревянного русского зодчества. Он, правда, плохо разбирается в структуре управления строительством и не уверен, что этим должен заниматься Федор, но на стройке Федор единственный близкий ему человек, поэтому он и обратился к нему.

— Очень правильно, что вы обратились именно ко мне! Спасибо за доверие, Иван Гаврилович. Мы ведь с вами занимались памятниками архитектуры, еще когда я учился в интернате! А с перевозкой надо торопиться: чувствуете, как солнце пригревает!

Из прорабской вышла Жанна и передала Федору, что его просит к телефону начальник производственного отдела. Поговорив по телефону, Федор сказал Хоробрых:

— Здесь нам не дадут потолковать. Пойдемте, Иван Гаврилович, ко мне — это рядом. Заодно посмотрите, как я живу.

Они поднялись на берег и пошли в поселок энергетиков.

Разговор с Хоробрых вызвал в памяти Федора знойное, грозовое лето, клубящееся черно-фиолетовое небо, расколотое яростными стрелами молний и под грохот громов падающее на землю…

Теперь при воспоминании о Светлане Федор уже не испытывал ни отчаяния, ни боли, было чувство преклонения перед нею за дарованную радость, чувство, окрашенное легкой, светлой печалью и сожалением, что ни один миг пережитого нельзя возвратить. Но все равно Федору было легче жить уже оттого, что где-то в мире была женщина с нимбом зажженных солнцем волос и дремотно-томными глазами.

От Ивана Гавриловича Федор узнал, что через год после Усть-Ковды Светлана Сергеевна познакомилась с офицером-подводником, который участвовал в первом плавании атомной подводной лодки под арктическими льдами. Лодка всплыла на Северном полюсе, экипаж водрузил на нем советский флаг. Офицеру было присвоено звание Героя Советского Союза. Из Москвы, где он получал награду, офицер заехал к родным в Красноярск.

Вскоре у моряка и Светланы состоялась свадьба, и они улетели на Северный флот, где служил моряк-подводник.

Федор был рад за Светлану: этот моряк, видно, умный и смелый человек, если понял, какая замечательная женщина Светлана, и без проволочек увез ее с собой.

По дороге Федор рассказывал, что живет в новом доме. Правда, пока на двоих с братом Алексеем одна комната, но к осени получит трехкомнатную квартиру — тогда заберет к себе всех из Улянтаха.

— Вот в этом доме будет моя квартира! — указал он на коробку дома-башни, выведенную до девятого этажа. — Обязательно прошу на новоселье! Пятый этаж, квартира двадцать третья!

Федор обратил внимание Хоробрых на большое здание без окон, мимо которого они проходили:

— Это киноконцертный зал на тысячу мест. Все по последнему слову техники: кондиционирование, радиофикация, поворотная сцена и так далее. Зайдемте, Иван Гаврилович, взгляните, как он выглядит изнутри.

По широкой парадной лестнице Федор и Хоробрых поднялись в фойе. На высоких лесах работали штукатуры, отделывавшие потолок. Сквозь застекленную стену помещение заливал теплый солнечный свет. Пахло сосновыми досками, известковым раствором, олифой.

Вошли в зрительный зал, освещенный слепящими бело-голубыми ртутными лампами. В огромном пустом помещении гулко раздавались голоса рабочих, устилавших наклонно уходящий к сцене пол рулонами коричневого пластика. Тут пахло горячим битумом и нитроэмалью.

Хоробрых с волнением оглядывал поражающий громадными размерами зал, темный проем сцены, уступами спускающиеся балконы. Он больше двадцати лет не выезжал из Сибири, не был в театре, не слышал симфонического оркестра… Не верилось, что в таежной глуши возник этот великолепный дворец. Теперь здесь можно будет увидеть и спектакли, и послушать музыку… Как будет рада Ольга… Ему до сих пор не давало покоя чувство вины перед нею: ведь ради него она оставила Москву, консерваторию…

Из боковой двери появился Никита Ромоданов с двумя неизвестными Федору людьми. Они подошли к Федору и Хоробрых, познакомились. Спутниками Никиты оказались молодой выпускник суриковского института Вострухов и его помощник, приехавшие из Москвы.

Федор насмешливо подмигнул Никите: не ругает ли он его за то, что затащил в Сибирь?

Никита, светловолосый крепыш, тоже с улыбкой на широком, добром лице ответил, что он в восторге от всего, что ему приходится делать. Ответственная, самостоятельная, захватывающая работа архитектора целого города, причем совершенно нового города! Он только здесь понял, что значит быть архитектором.

Он признательно обнял Федора:

— Если бы не ты, чертушка, я никогда не решился бы так круто повернуть свою жизнь!

— Когда заканчиваете? — спросил его Федор.

— Годовщину Октябрьской революции будем отмечать в новом зале!

— А мы к этому времени должны пустить первый агрегат!

— Вот видишь, у нас будет двойной праздник! — улыбнулся Никита.

Все вышли в фойе, и Никита с гордостью сказал, что он добился у начальника строительства денег для его оформления.

— Это любопытно! — заинтересовался Хоробрых. — Как же вы предполагаете это сделать?

Вострухов, худощавый, в очках, с длинным острым носом и хохолком темных волос на затылке, чем-то похожий на усердного дятла молодой человек, достал из большой папки два картона — эскизы росписей — и стал объяснять. Слева от входа в зал будет изображен отряд казаков-первопроходцев, на карбасах преодолевающий порог Черторой на Студеной.

Хоробрых внимательно рассмотрел эскиз и сказал Вострухову:

— Тут у вас неточно изображен карбас — это не семнадцатый век, а уже девятнадцатый. Приходите ко мне, я покажу вам рисунки тесовых ладей, кочей и шитиков того времени.

— Спасибо, Иван Гаврилович. Непременно воспользуюсь вашей любезностью, — поблагодарил Вострухов.

Справа художник намечал изобразить Студеную сегодня: плотину, здание ГЭС, Сибирское море, за ним новый город, а на переднем плане по взлобку поднимается группа людей — строителей гидростанции. Это будет групповой портрет передовиков строительства. Список уже утвержден парткомом.

— В нем есть и ваша фамилия, Федор Михайлович, — обратился к Устьянцеву Вострухов. — Так что готовьтесь позировать!

— Скажите, а в списке есть профессор Радынов? — спросил Федор.

— Как же, как же! — ответил Вострухов. — Я в Москве уже сделал его портрет! Очень выразительное лицо!

— Его надо изобразить идущим впереди всей группы, — сказал Федор. — Потому что место для нашей станции выбрал именно Радынов еще тридцать пять лет назад! — Он обратился к Хоробрых: — Как вы оцениваете замысел, Иван Гаврилович?

— Великолепная идея: украсить росписями этот дворец! Ведь самые великие произведения и Андрея Рублева, и Рафаэля, и Леонардо, и Микеланджело — это именно фрески, настенные росписи храмов и общественных зданий.

— По непонятным причинам почему-то незаслуженно забытая в наше время форма монументальной живописи, — поддержал его Федор.

— Совершенно верно! — сказал Вострухов. — Тысячи полотен пылятся в запасниках, а наши клубы, Дворцы культуры и другие общественные здания блещут голыми стенами! Тут мы только начинаем наверстывать упущенное. Великий пример нам дали Ороско и Сикейрос в Мексике.

— Очень верная мысль, очень верная, — обрадованно сказал Хоробрых. — Искусство должно выйти из тесных залов музеев к людским массам, на улицы и площади!

Когда Устьянцев и Хоробрых покинули концертный зал, учитель долго восхищенно повторял:

— Прекрасный дворец… Великолепный очаг культуры… Это именно то, чего нам больше всего здесь недоставало…

Федор понял, что душа учителя взволнована всем увиденным и, наверное, он расстроился, потому что разговор об искусстве снова напомнил ему о его беспомощности, и Федору захотелось чем-то успокоить художника, помочь ему забыть о своем несчастье.

Он взял Хоробрых под руку и сказал:

— Кстати, Иван Гаврилович! Мне пришла мысль: а что, если вам выступить в этом дворце с циклом лекций по истории искусства? Это было бы просто здорово! Как вы думаете?

— Еще и зала нет, а ты уже меня агитируешь лекции в нем читать, — растерянно нахмурил брови Хоробрых, но Федор догадывался: этим выражением тот хотел скрыть свою радость — он сможет поделиться с людьми своими мыслями об искусстве! — и тут же убедился, что был прав: нервно покашливая, Хоробрых сказал:

— Я подумаю… Подумаю…

Дома Федор прежде всего показал гостю квартиру, временно превращенную в общежитие. Они обошли обставленные новой полированной мебелью, залитые весенним светом, пахнущие чистотой и олифой комнаты, кухню, где уже стояла электрическая плита, пока бездействующая ввиду недостатка энергии.

— В этом отношении мы столицу перегнали, — с гордостью сказал Федор. — В Москве кухни пока на газе!

Но самый большой восторг у Федора вызывала ванная.

— Глядите, Иван Гаврилович! Прямо по Маяковскому:

Вода в кране —

холодная крайне.

Кран другой

не тронешь рукой!

Ну как после этого не сказать: очень правильная эта наша Советская власть!

Хоробрых в какой-то задумчивости ходил за Федором и одобрительно окал:

— Хорошо… Очень хорошо…

В своей комнате Федор усадил гостя в низкое кресло, дал альбом репродукций картин Русского музея, купленный в Москве в последнюю поездку, а сам стал собирать на стол.

— Я ведь еще не обедал, — соврал он, зная щепетильность учителя.

Они обедали и обсуждали положение с вывозом памятников архитектуры со дна будущего Сибирского моря. У краевого музея нет для этого ни сил, ни средств. Хоробрых по собственной инициативе добивается, чтобы все свезли пока в Усть-Ковду, которая стоит на высоком мысу и не затапливается. Вывозить надо срочно, до весенней распутицы, пока можно проехать по зимникам на тракторных санях. Нужны люди для разборки зданий, сани, тракторы. Работу можно начинать немедленно: разметку бревен и всех деталей Хоробрых уже выполнил с учениками интерната.

На строительстве сейчас самые напряженные дни — паводок на носу, транспорта не хватает, объяснял Федор. Но он добьется у начальника строительства тракторов. Сани подходящие есть — на них хлысты возят. А разобрать дома помогут молодые добровольцы. Комсомольский вожак на плотине Степан Шешуков, сам замечательный поэт, — горячий энтузиаст всяких культурных починов.

И еще одно дело было к Устьянцеву у Хоробрых. Но он боится, что тут и Федор не поможет. Когда Хоробрых ездил и ходил летом по зоне затопления, старый эвенк-оленевод указал ему диабазовую скалу с высеченными на ней первобытным человеком изображениями сцен охоты на мамонта, носорога, оленя. Это эпоха неолита, рисунки на крепчайшем камне высечены тоже камнем. Хоробрых раскрыл альбом, в который он перерисовал наскальные писаницы.

— Ты взгляни, Федя, с каким гениальным чувством формы, соразмерности, пропорций дикарь сделал эти рисунки! И единственными его учителями были природа и его художническая интуиция! Да по таланту он равен Дюреру! Но он сгинул безвестным во мраке тысячелетий. Неужели мы допустим, чтобы и его творения погибли, навсегда ушли под воду? Но как уберечь скалу от затопления — не представляю!

Федор вспомнил: академик Окладников нашел подобные наскальные рисунки в Приангарье, в зоне Усть-Илимского моря. Монолиты с изображениями взрывом отделили от скалы и перевезли в музей, в Братск. Так же надо сделать и здесь.

— Взрывом? Так он же раздробит скалу, и рисунки погибнут! — недоверчиво проговорил Хоробрых.

— Сделаем, Иван Гаврилович! У нас такие мастера взрывники и скалолазы — чудеса делают! С ювелирной точностью отрежут любой гранитный блок!

— Ну предположим… Но туда нет дороги, это глухая тайга… Как вывезти этот блок?

— Вертолетом! На стройке работает звено вертолетов, доставляет на трассу ЛЭП опоры и устанавливает их! Вот все вопросы и решены, дорогой Иван Гаврилович!

Хоробрых заулыбался:

— Ну, Федя, спасибо тебе! Я не рассчитывал на такую щедрую помощь!

— Я же понимаю, Иван Гаврилович, памятники материальной культуры аборигенов, нашей русской истории бесценны. Для их сохранения надо сделать все.

— Да, да, Федя. Это очень важно! А то ведь находятся, правда не у нас, за рубежом, деятели, которые утверждают, что здешние сибирские племена сами не способны были создать культуру и цивилизацию, а заимствовали ее от других народов. Это от орд Чингисхана и других завоевателей, с огнем и мечом прошедших по всему континенту? Представляешь!

Я и жену приохотил к сбережению древностей. Она собирает сибирские исторические песни, сказания, старинные обряды записывает, одежду и вышивки покупает. Великолепные, просто поразительные вещи рассказывают ей старики и старухи! Здесь в первозданной целости сохранились устные предания тех самых казаков-первопроходцев, которые вслед за Ермаком шли на восток!

И столько всяких сокровищ набралось, что в моем кабинете черчения и рисования уже не вмещаются.

— Музей краеведческий в Усть-Ковде надо организовывать — вот что надо делать, Иван Гаврилович! На стройке тоже есть экспонаты для такого музея: во время земляных работ экскаваторщики кости носорога откопали! И каменные орудия первобытного человека!

— Как же приступить к этому делу?

— Подготовьте письмо в крайисполком, я подпишу его у начальника строительства. А для музея перевезем в Усть-Ковду хороший дом из зоны затопления!

— Правильно, Федя, как я не додумался! Эх, старая, глупая башка! У меня на примете и дом такой есть — в Подъеланке хоромы купца-зверопромышленника. Больше ста лет им, но сохранились отлично: толстенные бревна из лиственницы!

— А директором музея попросим быть вас, Иван Гаврилович!

— Ну нет, интернат я не оставлю. Кто же будет учить ребят красоту понимать? Без чувства прекрасного человек превратится в динозавра!

— Для такого дела, Иван Гаврилович, нужен, во-первых, понимающий эту самую красоту человек, а во-вторых, радеющий за нее энтузиаст. Кроме вас, такого человека в округе я не знаю. Ну хотя бы на первое время, по совместительству возьмитесь!

— Ладно. Вижу, придется мне на первых порах взяться. Чтобы то, что уже собрано, не растерялось. А когда музей будет, тогда можно и передать его в надежные руки.

Обрадовался Устьянцев, что Иван Гаврилович согласился и лекции читать, и музеем заведовать. И не столько потому, что тот будет выполнять важную и нужную работу, а потому, что Хоробрых нашел наконец и горячо увлекся делом, в котором может проявиться и найти приложение его художнический дар, — ведь именно невозможность выразить себя из-за ранения и терзала всю жизнь Ивана Гавриловича. Самое страшное для человека — не иметь возможности делать то, к чему чувствуешь призвание, ради чего живешь на земле. Поистине иезуитскую жестокость проявил Николай Палкин, когда на приговоре о ссылке Тараса Шевченко в солдаты собственноручно начертал: «Под строжайший надзор, с запрещением писать и рисовать».

Радовался Федор еще и потому, что ему удалось впервые хоть чем-то помочь учителю, — это была как бы плата и благодарность Федора — пусть совсем малая и незначительная — за все то доброе, что сделал для него, мальчишки, учитель в интернате. Удивительно счастливым совпадением было и то, что помогло учителю приобщиться к жизни именно строительство электростанции. Он горячо и взволнованно поблагодарил Ивана Гавриловича.

— Потомки наши низко поклонятся вам за ваш бескорыстный, благородный труд!

— Да ладно, ладно, будет тебе елеем-то меня обливать! — сердито отмахнулся Хоробрых. — Не люблю я славословия. И не понимаю тех, кто его приемлет. Не возвышает оно человека, а унижает!

— Не подхалимничаю я перед вами, дорогой Иван Гаврилович, вы же знаете! Я никогда не говорил вам этого, а сейчас скажу: вы вывели меня на правильную дорогу в жизни! Пока я вас не знал, я как слепой блуждал в тайге, спотыкался…

— Что моя помощь в сравнении с тем великим делом, что вы, строители, в тайге сейчас творите! Вы дадите свет, который укажет путь многим тысячам людей! — нетерпеливо закончил Хоробрых неприятный и тягостный для него разговор о его заслугах. — Вот только тишины мне жаль, Федя. Оглушила меня сегодня твоя стройка: машины ревут, газом дымят, взрывы грохочут, экскаваторы скрежещут, самолеты в небе гудят… И в городе новом шум, суета. Все люди куда-то спешат, расталкивают других, рвутся вперед да вперед, все чего-то ищут, приобретают — видно, все чего-то недостает им для счастья.

Знаешь, что мне дороже всего? Проснуться поутру, увидеть, как снова над твоей головой облака несутся в вечном и безграничном пространстве, как река несет свои воды вот уже миллионы лет к океану, услышать, как птицы в тайге просыпаются, поют…

Видно, стар уже я, чтобы привычки свои менять. Не поеду я в новый город. Буду доживать в своей деревянной школе…

«Значит, уже наступила старость, если человек устал от жизни, хочет покоя, тишины», — подумал Устьянцев и посмотрел на Хоробрых: темное, изрезанное глубокими морщинами лицо, длинные серые волосы, узкие, сутулые плечи — да он же совсем старик! Но ему не так уж много лет: Федор вспомнил, что Хоробрых — одногодок его отца, значит, таким был бы сейчас отец, если бы остался жив! Какое-то острое, болезненное чувство сострадания и жалости к своему учителю охватило Федора.

Неожиданно раздался резкий, дребезжащий звонок будильника. Федор недоуменно взглянул на свой будильник на столе — тот молчал. Хоробрых с улыбкой извинился и объяснил:

— Это у меня в портфеле подает сигнал будильник. Взял его, чтобы не опоздать на машину, что в Усть-Ковду идет… Забывчив стал… Склероз, брат, старческий склероз…

Он достал звенящий никелированный будильник, остановил его и стал прощаться.

Часть седьмая

КОГДА РАЗЛИВАЕТСЯ МОРЕ

Глава двадцать пятая

По утрам, выходя из дому, Устьянцев с неприязнью смотрел на солнце: оно с каждым днем поднималось все выше, напоминало о приближении весеннего паводка. Впервые в жизни Федор не радовался приходу весны.

Правда, когда пойдет большая вода, никто не знает: может быть, в мае, а может, и в июне, но надо рассчитывать на самые ранние многолетние сроки, и строители плотины работали в бешеном темпе, наперегонки с весной, чтобы опередить ее.

Беспокоила Федора и надпись на большом красном щите у въезда на плотину: «До пуска первого агрегата осталось 156 дней». Цифры в рамке меняла Жанна со свойственной ей аккуратностью, и ни разу, придя на работу, Федор не заметил ошибки, количество дней на щите уменьшалось прямо-таки с катастрофической быстротой.

Каменное ядро плотины поднято на шестьдесят метров, этого достаточно, чтобы принять паводок, но укладка противофильтрационного экрана отставала. Надо было укладывать четыре тысячи кубометров щебенисто-дресвяного суглинка в сутки, а укладывали две-три тысячи: не хватало рабочих, машин, не спадали сильные морозы, сдерживавшие работу.

В начале марта на стройку прилетел Костя Осинин.

Большей частью он сидел в группе рабочего проектирования, которая находилась в управлении строительства. Что он там делал — одному богу известно, потому что Федор от него никаких указаний не получал. Изредка появлялся на плотине в дубленке с поднятым воротником и молча наблюдал, как идет работа, просматривал анализы геотехнической лаборатории — данные анализов были в норме, но он, видно, не доверял им, просил Марию Шурыгину отбирать новые пробы грунта и отправлял их в Москву.

Федор встречался и говорил с ним редко, только по сугубо служебным делам. Однажды, увидев Осинина на плотине, спросил:

— Ну как, по-твоему, Константин, у нас идут дела?

Тот пожал плечами:

— Сейчас ничего сказать нельзя: все покрыто мраком неизвестности. Придет большая вода и скажет, кто из нас прав, — закончил он многозначительно.

В конце мая начался паводок, был он средним по интенсивности, экран успели поднять до намеченной высоты, убрали временные перемычки, вода затопила котлован, и водохранилище начало постепенно заполняться. Строители радовались, что их предложение выдержало проверку.

После паводка прилетела Катя. Она должна была на месте внести изменения в проект автогаража, в разработке которого участвовала. Дело это было несложное, не отнимало много времени, и Катя на стройке отдыхала после напряженной работы в Москве: вставала поздно, в группе рабочего проектирования появлялась ненадолго, большей частью находилась на строительстве гаража, подальше от своих начальников, где можно было ничего не делать, бродить по стройке и после обеда уйти домой поспать.

Приехала Катя неожиданно для Кости и против его желания. Она несколько раз просила мужа устроить ей командировку в Сибирск, но тот под всяческими предлогами уклонялся: он не хотел, чтобы Катя встретилась с Устьянцевым. Тогда Катя в отсутствие мужа сама добилась командировки. Зачем рвалась в Сибирск? Определенно не знала. Наверное, потому, что жизнь в Москве ей опостылела до крайности. Ее отношения с мужем стали еще более натянутыми. Все, что он делал, говорил, даже его заботы о ней, его «телячьи нежности», вызывало в Кате глухое, нарастающее раздражение.

Ко всему добавились служебные неприятности Кости: должность ушедшего на пенсию главного инженера проекта, на которую рассчитывал Костя, отдали другому сотруднику отдела. Катя знала, почему это произошло: после провала Костиного проекта организации работ на плотине Сибирской ГЭС он уже не считался перспективным инженером, об этом открыто говорили в институте. Костя очень тяжело переживал свое поражение — с новой должностью у домашних было связано столько надежд и расчетов! — стал угрюмым, вспыльчивым. По каждому пустяку в семье разгорались скандалы, после которых никто не разговаривал друг с другом.

От всего этого Кате хотелось бежать, хотелось какой-то перемены в жизни. Она стремилась, наконец, увидеть далекую, неизвестную, таинственную Сибирь, о которой столько увлекательного рассказывал Федор, и понять, в чем же нашел он здесь смысл своей жизни, что давало ему уверенность в себе, спокойствие, ясность, которых так недоставало ей, — так она оказалась в Сибирске.

Она думала, что будет часто видеть Федора, что он станет добиваться встреч с ней — в последний его приезд в Москву ей казалось, что он все еще любит ее.

Ничего подобного!

Он ни разу не пришел к ней ни в группу рабочего проектирования, ни на строительство автогаража, ни домой. Раза три они случайно встретились: в столовой, на стройке, в городе. Но после пятиминутного разговора о самых банальных вещах: «Надолго ты приехала?», «Чем занимаешься?», «Как тебе нравится Сибирь?» — он желал ей всего доброго и прощался. Вежливо, корректно, холодно.

Просто поразительно!

Пришлось ей самой каждый раз говорить ему, что она была бы рада чаще встречаться с ним, приглашать его заходить к ней, но он так же учтиво, сдержанно отклонял ее приглашения: он очень занят на работе, круглые сутки на плотине. Пустые отговорки!

Он, видно, заметил, что говорила она с ним робко, заискивающе — просто терялась перед его неприступностью, а может быть, догадался, зачем она приперлась сюда, и это забавляло его, потому что отвечал он с какой-то насмешливой, снисходительной улыбкой.

Катя узнала, что на карьере у Федора есть женщина — совсем простая, из местных. У нее пятилетняя девочка, но не его дочь. Он живет с этой женщиной открыто, бывает с ней на людях. Катя видела их вместе в зоне отдыха на водохранилище, куда в выходной день на катере и баржах выехали сотни строителей. Одни ловили рыбу, другие играли в волейбол, третьи просто загорали. Федор и его возлюбленная вместе с немногими, самыми закаленными и отчаянными купались в прогревшейся у берега воде. Может быть, поэтому он так спокоен и равнодушен к ней, Кате? Но эта странная связь не может быть серьезной, прочной, не может!

А может быть, Федор не хочет с ней встречаться, потому что здесь Костя?

Как-то она возвращалась с Костей домой и увидела идущего по улице Федора; ей вдруг захотелось чем-то доказать тому, что она совсем не дорожит мужем. Она остановилась на крыльце своего дома и заставила Костю мыть ее грязные резиновые сапоги. Костя безропотно подчинился ей. Он смял газету, намочил в луже и в неудобной и смешной позе, опустившись перед Катей на корточки, стал смывать грязь с ее сапог.

Подойдя к ним, Устьянцев усмехнулся:

— А, супруги Осинины, привет! Какая трогательная семейная идиллия, не правда ли?

Костя тут же поднялся, отшвырнул газету и, не отвечая Федору и не глядя на него, покрасневший, пошел в подъезд, а потом закатил дикий скандал, возмущался, что Катя унижает его перед Устьянцевым. Она не стала слушать его истеричные выкрики: тут же ушла к женщинам из группы рабочего проектирования и у них ночевала. Наутро Костя как побитая собака приплелся к ней.

Вообще, на стройке Катя не нашла своего места. Она впервые была на большом строительстве и растерялась среди бесчисленных, разбросанных на громадной территории объектов, сотен грохочущих и ревущих машин, в многотысячном коллективе строителей, состоящем из множества участков, бригад, смен. Рабочие здесь были отличные мастера своего дела, уверенные, смелые, знающие себе цену — настоящие хозяева стройки. Они со снисходительной иронией выслушивали ее замечания и требования — и делали по-своему. Катя робела перед ними, тушевалась перед их грубыми остротами, не умела ответить на их шутки и подначки и чувствовала себя бесполезной, лишней среди них.

На стройке Костя подружился с Кипарисовым, начальником смены на плотине, которого Катя терпеть не могла за его цинизм, нахальство и за то, что он беззастенчиво ухаживал за ней. Видно, он считал себя неотразимым и удивлялся и злился, что Катя пренебрегает им. Раздражало Катю и отличное здоровье, завидный аппетит Кипарисова, всегда хорошее настроение и постоянно игравшая на его лице обезоруживающая улыбка убежденного эгоиста, который считает, что весь мир существует только для его удовольствия.

Разочарованная Сибирью, истосковавшаяся по Москве, она однажды предложила Косте вернуться домой, не дожидаясь конца командировки. Было это после работы, вечером. Костя брился, видно, куда-то собирался, хотя ей пока ничего не говорил.

Он выключил электрическую бритву и удивленно спросил:

— Что случилось? Ты так добивалась командировки!

— Мне здесь нечего делать. Я погибаю со скуки. Вокруг тысячи людей, но все они мне чужие.

— Это неважно. Командировочные деньги нам очень нужны. Мы хотели купить на них тебе демисезонное пальто.

— Не нужно мне ничего! Слушай, Костя, давай куда-нибудь пойдем, что ли, встряхнемся…

— Куда ты хочешь пойти?

— Куда глаза глядят. В кино, в кафе, в тайгу…

— Видишь ли, я договорился сегодня играть на бильярде, — Костя говорил неуверенно, неискренне, и Катя поняла, что он лжет.

— Каждый день бильярд! Обалдеть можно! Бессмысленная, глупая игра!

— Что ты! Игра замечательная! Но не для женщин, конечно, — улыбаясь, заметил Костя.

Подозрение Кати тут же подтвердилось: в открытое окно — они занимали комнату на первом этаже новой гостиницы — заглянул Кипарисов: значит, Костя с ним куда-то собирается. Кипарисов поднял руки в модных автомобильных перчатках-крагах — у него была собственная «Волга» — и, улыбаясь всем одутловатым лицом, весело проговорил:

— Катенька, Костинька — пламенный привет!

— А, Радька, дорогой, заходи, заходи! — позвал его обрадованный Костя.

Тот вошел, снял перчатки и церемонно раскланялся перед Катей, прищелкнул каблуками:

— Радий Кипарисов — сын собственных родителей!

У него была страсть к вычурным, глупым, бессмысленным словечкам, он, видно, считал их верхом остроумия.

— Сомневаюсь, — с издевкой ответила Катя. — У тебя слишком красивая фамилия, чтобы быть настоящей!

— Радик, ты очень кстати, — сказал Костя. — Катя как раз хотела рассеяться, куда-нибудь прокатиться.

— Так это же замечательно! Предлагаю прогулку на машине в наш районный центр, в ресторан «Комарик». Коньячок, деликатесы сибирской кухни, вокально-инструментальный ансамбль «Багульник» и прочие развлечения по расширенной программе!

С Костей Катя поехала бы в Усть-Ковду, но видеть весь вечер довольное, ухмыляющееся лицо Кипарисова, слушать его пошлости она не могла.

— Предоставляю эти удовольствия вам! — Катя оделась и хлопнула дверью.

Уходя из дому, она не знала, куда пойдет. Бесцельно брела по строящемуся городу и по дороге неожиданно для себя решила зайти к Федору в прорабскую. Скажет, что была на объекте, проходила мимо и заглянула к нему поболтать.

В тесной, полной табачного дыма прорабской оказалось много людей — начальники смен, бригадиры, рабочие. Сгрудившись вокруг стола с чертежами, за которым сидел Федор, все что-то горячо обсуждали.

Увидев Катю, Федор поднялся и удивленно спросил:

— Екатерина Аркадьевна… Ты ко мне?

— Да. Я вижу, ты занят, — неуверенно проговорила она, не зная, что же ей делать. — Может быть, мне подождать на улице, пока ты освободишься?

— Тебе долго придется ждать… Тут срочное дело… Ты посиди здесь…

— А я не помешаю вам?

— Нет, конечно! Секретов у нас никаких нет…

Кате и самой хотелось посмотреть на Федора в роли руководителя участка, и она пристроилась на скамейке рядом с Жанной.

Федор говорил собравшимся, что, по данным метеослужбы, в верховьях Студеной идут ливневые дожди. Количество выпавших осадков намного превысило многолетнюю норму. К тому же наступившая жара вызвала таяние громадных вечномерзлых таежных болот, которые питают притоки Студеной, пошли «черные воды». Все это привело к резкому подъему уровня воды в водохранилище, и он продолжает повышаться.

— За вчерашние сутки уровень воды в верхнем бьефе повысился на сорок сантиметров, — подтвердил слова Федора Тимофей.

Недостроенная плотина не рассчитана на такой небывалый летний паводок, продолжал Федор, поэтому принято решение ускоренными темпами наращивать ее высоту. Управление строительством дополнительно направило на плотину рабочих и машины. С завтрашнего дня вводится новый, уплотненный график работы.

Молодой парень с умным, интеллигентным лицом проговорил серьезно:

— Дело ясное, Федор Михайлович… Я собирался с понедельника в отпуск идти. Теперь вижу, обстановка такая, что отпуск мой придется отложить.

— Если можешь отложить, это будет очень хорошо, Степан. И поговори с нашими комсомольцами, — сказал Федор и обратился к начальнику смены Погожеву: — Как, по твоим данным, обстоит дело с фильтрацией воды через плотину?

— Ни капли не просачивается, Федор Михайлович. Нижний откос плотины сухой. Экран хорошо держит воду.

— Продолжай круглосуточно вести наблюдения. Вода поднимается, в работу включаются новые, верхние слои экрана, а в нем идет сейчас интенсивное оттаивание мороженого грунта, который мог случайно попасть в экран.

Грузный, с крупным волевым лицом пожилой человек в брезентовой спецовке хмуро сказал:

— Да, следить надо очень строго. «Черная вода» — это коварная стихия, разгильдяйства не прощает.

Катя спросила Жанну, кто это говорит.

— О, это наш Батя! Бригадир Иван Романович Бутома, сорок лет строит гидростанции! Устьянцев очень любит его, — ответила Жанна.

Эта совсем молоденькая, милая девчушка тоже участвовала в совещании: доложила о количестве рабочих и машин в бригадах, быстро давала Федору справки о наличии горючего и материалов, и Катя позавидовала ее уверенности и деловитости.

Федор поднялся и объявил, что планерка закончена.

— С утра всем быть на своих местах!

Люди поднялись, заговорили и пошли к выходу. В прорабской остались Федор и Катя. Федор открыл фрамуги:

— Надымили мы здесь…

Пока шло совещание, Федор все думал, зачем пришла Катя. Спросить же ее об этом считал нетактичным и чувствовал себя неловко. Катя сама объяснила свое появление.

— Шла я со своего объекта мимо и решила зайти к тебе, поболтать. Я месяц на стройке, а мы с тобой видимся на ходу, на людях…

— Да, я много работаю… Устал, издергался…

— А я завидую тебе, Федя! У тебя большое дело, ты всем нужен. Тебя тут ценят, я знаю. Я тоже хотела бы включиться в общую работу. Но что-то у меня не получается. Я потерялась среди тысяч людей, чувствую себя жалкой, ненужной. Завидую даже простым девчонкам, штукатурам и подсобницам, которые день работают, распевая песни, а вечером бегут на танцплощадку и потом гуляют с парнями до рассвета.

— Странно! Ты ведь тоже участвуешь в нашем строительстве…

— Чепуха! Стройка даже не заметит, если такая козявка, как я, исчезнет.

Она поднялась и протянула руки Федору:

— Что же мы сидим здесь в духоте? Проводи меня.

Они вышли из балка и направились в город.

— А ты не боишься Кости? — усмехнулся Федор. — Он ведь очень ревнив.

— Тебе-то чего беспокоиться? — с вызовом сказала Катя. — Это касается только меня. Уж не боишься ли ты его?

Федор не ответил, промолчал.

Они вышли на главную улицу города, обозначенную пока несколькими домами, изрытую траншеями, заваленную насыпями земли. Одни дома уже были заселены, в другие жильцы только въезжали. У подъезда молодые веселые парни сгружали с машины мебельный гарнитур. По временным деревянным тротуарам шли оживленные группы людей, женщины катили детские коляски.

«Обычная картина, какую увидишь в любом строящемся районе Москвы», — подумала Катя и с чувством раскаяния в голосе сказала:

— Ты был прав, Федя, когда решил ехать сюда. Я-то считала, что гидростроители живут в землянках, не снимают ватников и резиновых сапог и с утра до вечера глушат спирт. А тут такие же типовые дома, какие строятся в Москве! И одеваются все по самой последней моде, правда несколько утрируют ее. Мы там, в Москве, думаем, что настоящая жизнь только в столице, а в провинции люди влачат жалкое существование, прозябают! Какая несусветная чушь! Какое самомнение! Везде люди живут в полную силу своих способностей, в полный накал чувств, и везде у людей одни и те же проблемы, одни заботы…

— Я рад за тебя, Катя, что ты избавилась от своих предубеждений и увезешь отсюда это новое, более широкое и правильное понимание жизни, — сказал Федор, а сам подумал с горечью, что запоздалое прозрение Кати уже ничего не сможет изменить в его судьбе.

Они прошли мимо гостиницы, где жила Катя, но она не остановилась, а продолжала идти по дороге, поднимающейся на сопку, заросшую лесом; Федору было неловко спросить Катю, куда они идут, и он молча следовал за ней, держа ее под руку.

Вечер был жарким, душным. По небу громоздились тучи; они то сходились, то снова расходились, открывая палящее солнце, воздух был насыщен электричеством — уже несколько дней собиралась гроза.

На окраине больше стало мошки́. Они сорвали ветки иван-чая и стали отбиваться от нее.

— А цветы здесь такие же, как под Москвой, — сказала Катя и остановилась среди сосен. — Хорошо здесь. Тишина необыкновенная. Как в другой мир попала. Знаешь, Федя, живешь в суете, в толчее, в каких-то мелочных, никчемных заботах и забываешь, что есть небо, облака, звезды, полевые просторы, и шум леса, и запах травы…

Костя не понимает и не любит природу. Я иногда брожу тут одна. Я здесь будто оттаиваю. Чувствую себя девочкой — честной, смелой, чистой. И мечтаю о простой, обыкновенной жизни. Хочу жить, как живут здесь: спокойно, неторопливо, не завидуя другим. Знаешь, Федя, давай съездим в твой Улянтах. Я хочу все знать о тебе. Где ты родился, вырос, что тебя окружало. Хочу видеть твоих родителей, братьев, сестер.

— Боюсь, ты разочаруешься в них. Мне они дороги. Но ты не найдешь в них ничего возвышенного, романтического. Любая местная девушка — вот хотя бы моя младшая сестра Таня — была бы счастлива поменяться с тобой судьбой.

— О, это только потому, что они не знают моей жизни. Нет, Федя, жизнь моя не удалась. Тусклое, серое, никому не нужное существование.

Опустив голову, Катя шла и молча хлестала веткой голые ноги, отгоняя мошку. Они повернули назад.

У крайних сосен Катя вдруг остановилась и посмотрела Федору в лицо:

— Ты разве не хочешь меня поцеловать?

Глаза ее были такие беспомощные, умоляющие, испуганные, обнаженно-ранимые, будто она остановилась на самом краю речного обрыва, перед тем как через секунду сделать шаг, последний шаг в пустоту, во тьму, в бушевавшую под нею в пропасти ледяную воду…

— Не надо этого, Катя…

— Почему? Ты не веришь мне?

— Ни к чему это…

Какая-то спазма перехватила ей горло. Хотела глубоко вздохнуть, набрать воздуха, но не смогла. Резко повернулась и быстро пошла в город. Почувствовала, как жар охватил ее лицо. Унизиться так позорно, постыдно… Разоткровенничалась, рассказала о самом заветном, мучительном, о чем никому не говорила, а ему, оказывается, это не надо, это ни к чему…

Позади над сопкой, откуда они ушли, пробежала беззвучная молния и голубой вспышкой осветила землю. Они одновременно оглянулись на молнию, тут угрожающе загрохотал, раскатился по небу гром, и они пошли еще быстрее, молча и поспешно, будто убегали от чего-то опасного, враждебного им, от чего надо было уйти как можно скорее.

Когда они вошли в город, начался дождь. Катя с облегчением подняла к первым холодным каплям свое пылающее лицо.

— Хорошо, что мы успели уйти от дождя.

— Да, иначе промокли бы до нитки.

Они будто обрадовались, что начался дождь, и теперь есть предлог расстаться, и уже не надо будет произносить застревающие в горле горькие слова и мучиться, и торопливо распрощались.

— Спокойной ночи, Катя.

— Всего тебе доброго, Федя.

Глава двадцать шестая

1

Начавшийся вечером дождь лил всю ночь, день, еще ночь и еще день. Ливни охватили огромную территорию в бассейне Студеной, и почерневшая от болотной воды река вздулась, затопила берега. Узкий водосбросной канал не мог пропустить небывалый летний паводок, и уровень воды в водохранилище поднимался с каждым часом. Рабочие участка Устьянцева непрерывно наращивали высоту экрана, чтобы не дать воде прорваться через плотину.

На рассвете второго дня к Федору подбежал сменный инженер Погожев.

— Федор Михайлович! Что-то неладное там происходит! — сказал он, указывая на низовой откос плотины.

Из-под мокрого капюшона штормовки испуганно глядели его увеличенные очками глаза.

— Где? Что происходит? — сразу забеспокоился Устьянцев, по его глазам поняв, что случилось что-то серьезное. Погожев взял Устьянцева за руку, повел по откосу вниз.

— Вон там… Кажется, вода просачивается, — тихо сказал он, будто сообщал Федору тайну, которую никто не должен знать.

По каменному откосу плотины они спустились до площадки первой бермы, здесь Погожев указал на пенистые струи воды, что с шипеньем ползли, извивались злобными змеями меж камней.

— Вот, Федор Михайлович! Откуда эта вода?

Они облазили участок, где просачивалась вода, сбросили с откоса несколько крупных камней — под ними бежали мутные, глинистые ручьи.

— Может, это дождевая вода с гребня стекает? — высказал предположение Погожев.

— Для дождя многовато воды… И потом, в таком случае протечка должна быть по всей плотине, а не в одном месте, — лихорадочно размышлял Федор.

— Это верно, — согласился Погожев и удивленно спросил: — Тогда что же это значит?

Карабкаясь по откосу, он потерял очки, и теперь его близорукие глаза глядели на Устьянцева растерянно и беспомощно. Погожев догадывался, что произошло, но боялся произнести слово фильтрация. Это было самое страшное для строителей плотин явление — просачивание воды через плотину, и все усилия строителей были направлены к тому, чтобы не допустить фильтрации или же в крайнем случае свести ее к безопасному минимуму.

Это слово произнес Устьянцев.

— А это значит, Рюрик, что через плотину идет фильтрация воды! Видишь, какая мутная, глинистая вода?

— Выходит, наш экран пропускает воду? — в страхе проговорил Погожев.

— Выходит, так. Видно, фильтрация началась давно, но за дождем мы не заметили этого. Побудь здесь, я доложу начальству.

Вскоре Федор вернулся с главным инженером строительства Кузьмищевым. К этому времени вода уже хлестала из плотины мощным потоком.

Кузьмищев сразу определил:

— Это напорная фильтрация из верхнего бьефа. Но мы видим лишь малую долю фильтрующейся воды, большая ее часть стекает через каменную наброску к подошве плотины. Идемте, посмотрим, откуда начинается фильтрация.

Все трое поднялись на гребень плотины и на верховом откосе обнаружили большой размыв. Из огромного водоворота мутная, коричнево-черная вода с грозным гулом устремлялась в промыв, разрушая экран и фильтр и унося с собой суглинок, гравий и щебень. На глазах инженеров промоина увеличивалась, поток воды нарастал.

«Произошло страшное, непоправимое, — думал Федор, потрясенный катастрофой, почувствовавший себя слабым и ничтожным перед могущественными, враждебными человеку силами природы. — Как прав был Бутома, когда предостерегал об опасности „черной воды…“ Неужели причина катастрофы — наше предложение? И мы все совершили ошибку?.. Хотели поскорее пустить станцию, сделать доброе дело, а оно обернулось во зло… Как еще плохо люди знают законы, управляющие природными процессами, и как они бессильны перед яростными, слепыми стихиями землетрясений, засух, наводнений…»

Вокруг размыва столпились рабочие с плотины. Они стояли под неутихающим ливнем и, понурив головы, смотрели, как река рушит, уничтожает то, что они создали за шесть лет напряженного, самоотверженного труда, замерзая в лютые холода, истекая по́том в летнюю жару, перенося бытовую неустроенность, отказывая себе в отдыхе, в семейных радостях… И вот теперь вода уносила в пропасть их соленый пот, их бессонные ночи, мечты и надежды, отданные плотине годы жизни…

К Устьянцеву и Погожеву подошли запыхавшиеся от быстрой ходьбы Шурыгин и Кипарисов. Стоящих рядом четырех инженеров, руководителей участка возведения экрана, суровым, неприязненным взглядом окинул главный инженер. Он был без головного убора, дождь падал на его седеющие волосы, стекал по худощавому угрюмому лицу.

— Что ж, товарищи инженеры, выходит, просчитались мы с вами?

— Не понимаю, Николай Павлович, что произошло, — за всех ответил Устьянцев. — Русловые перемычки три года отлично стояли… Никакой фильтрации не было! А ведь мы возводили их по той же технологии, что и плотину, и тоже зимой, когда прекращается практически сток реки…

— Не понимаешь? — недовольно спросил Кузьмищев и тут же объяснил: — Я считаю, причиной протечки может быть только одно: оттаивание летом комьев смерзшегося суглинка в экране. В образовавшиеся пустоты и проникла вода. Она принесла в экран тепло и вызвала дальнейшее оттаивание грунта и усиление фильтрации.

— Но как мог попасть в экран мерзлый грунт? — Устьянцев обернулся к своим начальникам смен: — Вот мы, все четверо, поочередно были на плотине, руководили возведением экрана. Кто же из нас допустил, проглядел такое чепе?

Шурыгин и Погожев в один голос заявили, что они головой ручаются: в их смены этого не могло быть.

Кипарисов же по обыкновению произнес туманную, выспреннюю фразу:

— Вы как Христос на тайной вечере говорите: один из вас предаст меня!

Федора возмутила уклончивость его ответа, и он рассерженно бросил:

— Вы угадали мою мысль, Радий Викторович: один из нас Иуда! Вот только кто — этого я пока не знаю!

В толпе собравшихся на плотине людей были и Осинины.

— Какое несчастье, Костя… Какое страшное несчастье, — сокрушалась Катя.

— Авария лишь подтвердила то, что мне было ясно с самого начала. В конце концов инженерный расчет побеждает дилетантство и авантюризм! — с дрожью удовлетворения в голосе отвечал Костя.

— А мне жаль, Костик, очень жаль, что это случилось. Люди так самоотверженно работали, так хотели побыстрее пустить станцию…

— Странно, что их ты жалеешь. А то, что мой проект отвергнут, а я опозорен и уничтожен, тебя, видно, не трогает?

— Я, мой проект… Для строительства не имеет значения, чей проект.

— А я не хочу, чтобы по моему трупу кто-то забирался наверх: в кандидаты наук, руководители строительства, лауреаты! Я хочу, чтобы на Сибирской ГЭС стояла моя плотина!

— И тебе наплевать, что этот памятник твоему «я» обойдется государству в десятки миллионов рублей?

Тут на плотину на полном ходу въехала черная «Волга» и резко затормозила. Из машины вышли начальник строительства Правдухин, работники управления строительства, проектировщики.

Большой, грузный Правдухин решительным шагом направился к месту аварии, быстро осмотрел его, выслушал Кузьмищева и встревоженным, требовательным взглядом обвел окруживших его растерянных, подавленных катастрофой специалистов:

— Довольно глазеть! Что делать будем?

Вперед вышел начальник группы рабочего проектирования «Гидропроекта» Варфоломеев — небольшого роста, тщедушный, в больших темных очках. Лицо его было смятенным, страдальческим, как у человека, потерявшего голову от свалившейся на него беды. Высоким, нервозным голоском он сказал, что проектом института предусмотрена укладка экрана только в летние месяцы, когда суглинок находится в оттаявшем состоянии и никаких проблем с укладкой не возникает.

— Ваш проект обрекал строителей на простой в течение восьми месяцев в году с отрицательными температурами! — бросил ему реплику Кузьмищев.

Варфоломеев не ответил Кузьмищеву — споры эти велись давно, и все аргументы за и против были известны каждой спорящей стороне — и продолжал раздраженно, недовольный тем, что его перебили:

— Авария доказывает, что зимние работы не обеспечивают необходимой водонепроницаемости экрана. — Варфоломеев повернулся к размыву: — Поглядите, что творится! Река может вот-вот разрушить и снести плотину! А в водохранилище уже накоплены миллиарды кубометров воды!

Вниз со скоростью курьерского поезда покатится водяной вал, стена воды высотой в десятки метров, которая на протяжении сотен километров разрушит все на своем пути, смоет с лица земли все прибрежные селения. Будут человеческие жертвы, колоссальный материальный ущерб! Всю ответственность за эти страшные последствия будет нести только управление строительства!

— Короче, короче! — нетерпеливо перебил Варфоломеева Правдухин. — Что вы предлагаете?

— Чтобы спасти плотину и предотвратить ужасную катастрофу, институт предлагает немедленно взорвать плотину на участке строительной траншеи и через нее пропустить паводок и спустить всю воду из водохранилища. Дать экрану прогреться, заново его переработать и уплотнить. Все работы вести только в летние месяцы…

Кузьмищев энергично шагнул к Варфоломееву, возмущенно поднял руку:

— Взорвать плотину? Значит, вы предлагаете пустить насмарку всю нашу работу? Конечно, вы, проектировщики, будете спать спокойно, но подумали ли вы об интересах государства? — Кузьмищев, дрожа от негодования, обратился к Правдухину: — Валериан Николаевич, мы не можем принять предложение товарища Варфоломеева… Это перестраховка… Он хочет запугать нас девятым валом. — Кузьмищев указал на размыв: — Смотрите! Протечка произошла на участке в несколько метров. Но остальная часть плотины длиной восемьсот метров надежно держит воду! Значит, допущен в экране местный дефект — и только! Предлагаю немедленно заделать размыв и восстановить плотину!

Федор слушал спорящих, а сам смотрел на Правдухина: как тот относится к этим противоположным, взаимоисключающим предложениям? Большое, с крупными чертами, волевым подбородком и обвисшими седыми усами лицо много видевшего, много пережившего начальника строительства было суровым и сосредоточенным: видно, в Правдухине шла непрерывная, напряженная работа мысли — ведь именно он должен принять решение, которое определит судьбу плотины и всего строительства.

Попросил слова и Костя Осинин, непосредственный исполнитель проекта организации работ на плотине. Лицо его сияло: он не мог скрыть своей радости, считая, что авария реабилитировала его проект.

— Я предвидел с самого начала, что зимние работы приведут к катастрофе. Поэтому и возражал против предложения строительства!

Правдухин иронически усмехнулся:

— Какой провидец! Давайте я вас в штат зачислю вместо всей гидрометеослужбы: будете мне прогнозы погоды и паводков давать! Заодно и мою судьбу предсказывать!

Федор тоже включился в спор и поддержал предложение Кузьмищева, указал, на каких этапах работы в экран мог попасть замороженный суглинок, и признал, что это могло произойти только в результате нарушения технологии зимних работ, плохого руководства и контроля со стороны начальников смен.

— Тут товарищ Варфоломеев искал виновных в аварии. Я хочу помочь ему. Я, как старший прораб, несу за нее полную и персональную ответственность. А уж я спрошу со своих подчиненных!

Нахмурив брови, Правдухин объявил решение:

— Я взвесил все предложения. Взрывать плотину и опорожнять водохранилище не будем. Немедленно заделать промоину в экране, чтобы удержать все паводковые воды. Для этого объявляю аврал. Все силы и средства — на плотину! Начальник аварийного штаба — я. Мои заместители — главный инженер и начальник производственного отдела. Сейчас, товарищи секретари парткома и комсомольского комитета, мы втроем по радиотрансляционной сети обратимся с призывом ко всем рабочим, ко всему населению города с призывом пойти добровольцами на плотину, чтобы помочь обуздать взбесившуюся Студеную. Пока не ликвидируем аварию, с плотины никому не уходить. Питание будет организовано на месте.

Варфоломеев поднял вверх острый указательный палец, высоким, сорвавшимся голосом закричал:

— Вы не справитесь со Студеной, Валериан Николаевич! Вы понимаете, какую тяжелую ответственность на себя берете? Я доложу в Москву!

Правдухин добродушно усмехнулся:

— Не такие реки укрощали: Иртыш, Ангару, Нил, Енисей! А ответственности я не боюсь! Меня больше страшит безответственность некоторых людей!.. Кстати, возглавьте всю вашу группу, получите спецодежду — и на плотину, в распоряжение Устьянцева!

2

Аварийные работы начались под проливным дождем.

В штормовке защитного цвета с поднятым капюшоном, в резиновых сапогах Правдухин энергично распоряжался в самой гуще людей и машин, и только по красной нарукавной повязке начальника аварийного штаба его можно было отличить от рабочих.

— Кузьмищев! — кричал он в телефон, установленный в вагончике тут же на плотине. — Песчано-гравийную смесь грузи живее… Да потому что фильтрующаяся вода в первую очередь должна затянуть смесью пустоты и щели в каменной наброске!.. Машины буксуют, говоришь? И моторы глохнут в потоках воды? — Правдухин вышел из вагончика. — Устьянцев! Живо ко мне! — Федор подбежал к Правдухину. — Садись на трактор и жми на всю железку навстречу самосвалам: помоги им из грязи вылезти! Проклятый дождь! Все дороги расквасил, черт бы его побрал! — ругался Правдухин.

Окутанный белым облаком брызг от бивших в него струй дождя, показался на плотине первый самосвал.

— Сюда, сюда давай! — подняв руку, зычным голосом скомандовал выглядывавшему из кабины водителю Правдухин.

Машина задом подъехала к краю размыва, гидродомкраты стали медленно поднимать кузов, поток гравия с шумом обрушился в пенистую пучину, взметнув огромный столб воды, окатившей самосвал и стоявших вблизи людей.

— Следующий вали! — размахивает рукой Правдухин.

Подъезжает одна машина за другой, мощные самосвалы натужно ревут, буксуют в раскисшем от дождей суглинке, закидывают людей грязью, валят и валят в размыв песок и гравий, но все это бесследно исчезает в бурлящем у плотины водовороте.

Устьянцев подошел к Правдухину и расстроенно доложил:

— Валериан Николаевич! Река, как ненасытная прорва, глотает машины материала — и никакого результата!

— Пусть глотает! Это ничего не значит! — радостно и вдохновенно кричит в ответ Правдухин. — Проглотит десять, сто машин, но мы с вами, ребята, все-таки перехватим горло этой старой ведьмы Студеной!

Может быть, не все команды и возгласы Правдухина были нужны — рабочие и прорабы знали, что надо делать, — но, видно, стихия напряженного труда сотен людей захватила его, пробудила в нем душу молодого рабочего-бетонщика, каким он был, когда сорок лет назад начинал строить свою первую гидростанцию.

К вечеру из воды показывается коническая насыпь гравия.

— Видишь, Фома неверующий? — победно хохочет Правдухин, указывая Устьянцеву на верх насыпи. — Теперь подавай щебень в обратные фильтры. Щебня, говоришь, нет? Езжай на бетонный завод и забирай все запасы щебня. Сначала крупные фракции, потом мелкие.

Открылась дверь вагончика-штаба, и в освещенном проеме показалась коренастая фигура Толкунова, начальника производственного отдела.

— Валериан Николаевич! Москва вызывает! Из министерства!

Правдухин вошел в вагончик, взял трубку.

Говорил начальник главка, интересовался ходом аварийных работ.

— Здорово подвели вы меня, Валериан Николаевич! — недовольно гудел в трубке его голос. — Я-то понадеялся на вас, как на каменную гору, вместе с Радыновым поддержал ваше предложение на техсовете министерства.

— Я уверен, Георгий Федорович, что идея зимней укладки экрана правильная и проверенная. Очевидно, при укладке допущен какой-то локальный дефект, в месте промыва нарушена технология, — защищался Правдухин.

— Мало выдвинуть хорошую идею, ее надо и хорошо осуществить. А добрыми намерениями, знаете ли, и дорога в ад вымощена!

— Делаем все возможное для спасения плотины. Думаю, справимся с аварией.

— Какое бы решение вы ни приняли, учитывайте: ни в коем случае не рисковать жизнью людей. Вы лично отвечаете за это!

Правдухин положил трубку на аппарат и, тяжело опершись локтями на стол и устало сгорбив спину, сидел несколько минут, обдумывая разговор. «Лично отвечаете… За что только ни отвечает начальник строительства!..»

Нахлынули, тяжело заворочались мысли о десятках требующих его решения вопросах, всяких срочных и неотложных делах. Правдухин усмехнулся: за все десятилетия своей работы он не помнит дня, когда бы не висели над ним тучей и не давили его эти проклятые нерешенные вопросы и когда бы он чувствовал себя совершенно свободным от служебных дел. Видно, такова уж судьба руководителя…

Надо было идти на плотину, но в ногах и во всем теле он чувствовал такую тяжкую, непреодолимую усталость, что, казалось, уже не был в состоянии двинуться с места.

Услышал шум подъехавшего к размыву самосвала, раздраженные голоса людей и тут же одолел охватившее его расслабление, поднялся, сразу ощутив тяжесть своего грузного, уставшего тела, и вышел из штаба.

Первое, что он увидел, был груженный щебнем самосвал, медленно, буксуя в грязи, пятившийся задом к краю плотины. Вдруг машина заскользила облепленными глиной колесами, не удержалась на плотине, съехала по откосу и опрокинулась на бок. Это произошло на глазах работавших на плотине людей, но они ничего не могли сделать. Правдухин велел притащить длинную толстую доску, по ней спустились к машине рабочие, открыли кабину и вытащили водителя — им оказался Алексей Устьянцев. Он был жив, только разбил голову, когда падала машина, и по лицу его текла кровь. Рабочие хотели отнести его в медпункт, но он яростно растолкал их:

— Пустите меня! Руки-ноги целы! А кровь — это кожу содрало!

Он подбежал к стоявшему на плотине бульдозеру, подогнал к машине, зацепил тросом и вытащил ее наверх.

Алексея снова хотели отвести в медпункт, но он упрямо не уходил с плотины:

— Я должен дождаться брата!

Скоро Федор вернулся с бетонного завода. Выскочив из кабины, он увидел окруженного людьми брата со следами крови на лице и схватил его за плечи:

— Алеша, что с тобой?

— Ерунда! Кожу поцарапало! Машину я вытащил, — Алексей указал на искореженный самосвал. — Мне надо с тобой поговорить. Только без людей.

Федор отвел брата в сторону:

— Теперь рассказывай, как же ты свалился.

— Об этом потом! Скажи, Федя, отчего произошла авария на плотине?

— В экран попал мороженый грунт. Не понимаю только, как он мог оказаться в экране?

— Не понимаешь? Так я тебе скажу. Я аварию сделал на плотине! Я мороженый грунт возил! И вся наша смена! — Алексей схватился за голову руками и заплакал. — Сволочь я, Федя! Самая последняя сволочь, вот кто я! Лучше бы мне с машиной в воду свалиться — и на дно!

— Как же это допустил начальник смены? — поразился Федор. — Почему же ты молчал?

Немного успокоившись, Алексей рассказал, что в конце марта, когда стояли сильные морозы и работа шла медленно, заработки упали, Кипарисов собрал смену и сказал, что кровь из носу, а квартальный план надо выполнить, чтобы получить премию, и стал подгонять рабочих: надо поднять темпы, больше кубов класть, поторапливаться на укладке. Он ездил на карьер, ругал экскаваторщиков, что они ему план срывают, требовал грузить машины быстрее. Их смена в ту последнюю неделю марта была ночная, но Алексей заметил, что в его машину грузят много комьев промороженного грунта, и сказал об этом Кипарисову, но тот ответил, что это не имеет значения: в экране мороженый грунт смешается с оттаявшим, утрамбуется и все будет в порядке. В тот же день к нему подошел бригадир Митрофан Пинегин и сказал, что не его, Алешки, ума дело читать наставления прорабу, его дело быстрее возить, что грузят, и не подводить бригадников, если хочет в бригаде работать. Алексей тогда боялся, что его во второй раз уволят со стройки, и никому не сказал о мороженом грунте, и бригада возила его несколько ночей и укладывала как раз в том месте, где размыло плотину. Одна их смена выполнила тогда квартальный план и получила премию.

К удивлению Алексея, Федор не стал его ругать, а обрадованно затормошил:

— Спасибо тебе, Лешенька! Ты не представляешь, как ты всем помог!

Алексей обиженно и недоуменно посмотрел на брата:

— Ты смеешься… «Помог»… За что спасибо-то?.. Нет, я подам заявление, чтобы меня из комсомола исключили.

— Да как же ты не понимаешь: значит, мы делали все правильно, и причина аварии не наша технология, а ее нарушение! Это меняет все дело! Ты спас нашу плотину — вот что ты сделал!

— Лучше бы не надо было ее спасать…

Федор снова стал серьезным. Он сказал, что теперь надо сделать все по-умному, чтобы разобраться в этом деле, поэтому Алексей никому не должен даже заикаться об их разговоре. Он отвел Алексея в медпункт, где брата осмотрел и перевязал дежурный врач, — раны и вправду оказались поверхностными.

3

Федор вернулся на плотину в тот момент, когда место размыва было завалено щебенкой вровень с гребнем. Фильтрационный поток ослабел, вода мирными ручейками стекала по низовому откосу.

Упорная призма плотины восстановлена, главное дело сделано. Теперь надо обеспечить водонепроницаемость плотины, уложить размытый участок экрана.

Ночью, при свете прожекторов, машины стали сваливать в воду суглинок. Река не сдается, грызет плотину, размывает, уносит суглинок, но люди побеждают стихию: машины валят грунт непрерывно, и вот уже из воды показался верх экрана. Работа пошла быстрее. Уложенный в экран суглинок разравнивают бульдозеры, укатывают колесами нагруженные камнем МАЗы: слоеный пирог плотины должен быть монолитным, прочным, водонепроницаемым. Люди облепили участок размыва, копошатся, как мураши, лопатами и трамбовками окончательно выравнивают слои грунта, заделывают ямы, пустоты, щели, а сами тревожно оглядываются на черную, молчаливую, усеянную отражениями огней поверхность водохранилища: поднимается ли все еще вода, успеют ли они нарастить плотину и опередить реку?

Восстановленный экран надо быстрее защитить от воды: его прикрывают верховым надэкранным фильтром из песчано-гравийной массы.

— Устьянцев! — кричит, шагая по гребню экрана, довольный Правдухин. — Теперь вали рядовой камень!

На фильтр укладывают каменную пригрузку — это уже последний слой плотины!

— Уплотнить наброску гидромонитором! — дает команду Правдухин.

Подъезжает водяная пушка. Бригадир Иван Бутома пригнулся у рукояток, как артиллерист у орудия, поворачивает ствол, наводит на невидимого противника, мощная, белокипящая струя воды с грозным гулом вырывается из сопла, бьет в камни, ворочает их, утрамбовывает.

Это все. Конец штурма. Победа!

Плотина снова несокрушимой стеной уперлась в берега, перекрыла реку. За верховым откосом мелкими волнами мирно плещет спокойное, уходящее к горизонту Сибирское море. Укрощенная река злобно, устрашающе ревет в водосбросном канале и, выйдя из него, делает прыжок и вздымается белым, кипящим потоком на высоту пятиэтажного дома.

Но люди все еще не верят, что река побеждена, не расходятся, мокрые, уставшие, возбужденные, толпятся на плотине. Они впервые за много часов могут распрямиться, глубоко вздохнуть, набрать полные легкие холодного чистого утреннего воздуха, закурить и, любуясь тонкими струйками тянущегося от сигарет голубоватого дыма, почувствовать пьянящий запах табака.

Посмотрев вверх на хмурое, затянутое пепельно-серыми облаками небо, они с удивлением увидели, что дождь уже прекратился. На небритых, потемневших от усталости лицах, освещенных бледным, без теней, светом, появляются расслабленные, радостные улыбки, рабочие с каким-то новым чувством душевной открытости и дружелюбия смотрят друг на друга, обмениваются шутками и чего-то ждут: после того подвига, который они совершили, нельзя просто разойтись по домам и заняться своими будничными делами.

И когда в кузов высокого сорокатонного самосвала поднялись Правдухин, секретари парткома и комсомольского комитета, председатель постройкома, Федор Устьянцев, бригадир Иван Бутома и несколько рабочих, люди обрадовались, окружили машину, зааплодировали.

Правдухин откинул с головы капюшон штормовки и открыл митинг.

— Благодарю и низко кланяюсь всем за самоотверженный, героический труд!

Рукоплескания, крики «ура» прервали Правдухина, он поднял большие, тяжелые руки и, улыбаясь, захлопал вместе со всеми. Потом он говорил о великой, необоримой силе коллективного труда, о созидании нового, счастливого мира и, взмахнув рукой, воскликнул:

— Слава вам, герои, покорители Студеной!

Люди слушали выступающих с взволнованными, счастливыми лицами, пожимали друг другу руки: эта штурмовая ночь соединила их удивительной и возвышающей силой братства.

Солнце прорвалось сквозь тучи, раскидало их, расходящиеся потоки жаркого сияния хлынули на землю, осветили собравшихся на плотине людей, разлились на поверхности моря ослепительно сверкающей расплавленной медью.

После митинга к Федору подошла Катя. В измазанной глиной мокрой брезентовой спецовке, она казалась толстой и неуклюжей. Лицо ее разрумянилось и помолодело от работы на воздухе. Повязанная пестрой косынкой, Катя была похожа на одну из многих работающих на стройке девушек-подсобниц.

— Федя, Федечка, как я рада, что все страшное позади! Угощайся!

Она протянула ему кулек с черешней, только что доставленной самолетом. Правдухин распорядился черешню с аэродрома немедленно привезти на плотину и раздать всем участникам аврала. Федор и Катя доставали из одного кулька крупные, глянцевито блестящие красные ягоды, их руки, нашаривая ягоды, встречались, а Катя восторженно говорила:

— Я впервые в жизни работала плечом к плечу с сотнями людей! Какой здесь замечательный народ! Работа меня захватила, я чувствовала себя нужной и поняла, что труд может дать человеку и радость и счастье! Я горжусь тем, что участвовала в победе над стихией!

— Лучше бы этой победы не было.

— Я не понимаю тебя, — осеклась Катя и растерянно посмотрела в хмурое, неподвижное лицо Федора.

— Я говорю, лучше бы не было этой аварии.

— Ах да, конечно… Я сказала глупость…

Катя смешалась, лицо ее застыло в недоуменном выражении.

— Извини, Катя, я должен срочно идти к Правдухину. Как раз по поводу аварии.

Глава двадцать седьмая

1

Федор попросил начальника строительства принять его и рассказал ему о своем разговоре с братом.

— Виноват и я, Валериан Николаевич: плохо, выходит, контролировал работу Кипарисова, — расстроенно закончил он.

Правдухин был крайне поражен.

— Здесь не простая расхлябанность, а нечто другое, более серьезное. Кипарисов хотел опорочить всю нашу стройку! Но почему? Для чего это лично ему нужно?.. Не понимаю… Как он мог пойти на это? А если бы плотину снесло?

Он приказал секретарю немедленно собрать техническое совещание для выяснения причин аварии. Вызваны были Кузьмищев, Толкунов, секретарь парткома, инженеры с плотины.

— Вот теперь, товарищи, когда авария ликвидирована, можно спокойно разобраться, почему она произошла и кто в этом виноват, — сказал Правдухин, открывая совещание.

Прежде всего он потребовал установить, когда возводился экран в месте размыва.

Толкунов вместе с Устьянцевым, листая ежедневные сводки о ходе работ на плотине, выяснили, что на расстоянии ста пятидесяти метров от правого берега на отметке двадцать — двадцать пять метров суглинок укладывался в последнюю неделю марта, в основном в смену Кипарисова.

— Какая по метеосводкам была температура в эти дни? — спросил Правдухин.

— От двадцати до двадцати восьми градусов ниже нуля, — ответил Кузьмищев.

— Я помню, это был конец квартала, стояли сильные морозы, мы мучились с отогревом грунта и план квартала не выполнили, — сказал Устьянцев.

Толкунов посмотрел в отчет и поправил Устьянцева:

— Но одна бригада — Митрофана Пинегина в смене Кипарисова — план выполнила! И даже получила премию!

— Как же это вам, Радий Викторович, удалось обскакать всех? — удивился Правдухин.

— Работали зверски, себя не щадили, — улыбнулся Кипарисов и, скромно потупив глаза, добавил: — Ну, конечно, и четкая организация всех работ…

— А в погоне за планом не допустили ли вы упрощения технологии? — забросил крючок Кузьмищев.

— Что вы, Николай Павлович, качество для нас — первая заповедь. Можно сказать, святая заповедь! — уверенно ответил Кипарисов.

— А может быть, без вашего ведома рабочие нарушали технологию? — прищурился на него Правдухин и обратился к присутствующим: — Может быть, мы их спросим? Как ваше мнение, товарищи?

Совещание глухо загудело.

— Странно. Значит, вы мне не доверяете? — заволновался Кипарисов. — И вообще не понимаю, почему весь разговор сосредоточился на моей смене, когда у нас их на плотине три!

— Ты на что намекаешь, Радик? — взорвался Шурыгин.

— С больной головы на здоровую хочет все свалить! — вслед за ним возмутился Погожев.

Их остановил секретарь парткома Колмогоров и обратился к Кипарисову:

— Да хотя бы потому, Радий Викторович, что вы имеете два выговора за некачественную работу!

— У меня этих выговоров больше десятка. Не упомнишь, за что их наклепали. — Кипарисов кивнул на Устьянцева: — У меня начальник больно строгий!

Колмогоров спросил Шурыгина:

— Сколько выговоров вам дал Устьянцев?

— Ни одного! — ответил тот.

Цепкий, упрямый человек Колмогоров: уж если возьмется за какое дело, то непременно доведет его до конца.

— А вам? — обратился он к Погожеву.

— У меня вообще нет выговоров! — обиделся тот.

— Не сработались мы с Устьянцевым, — пришлось Кипарисову как-то объяснить раскрытую Колмогоровым картину. — Разные мы люди…

Правдухин снова вступил в разговор:

— Мы отвлеклись в сторону. Давайте все же дослушаем рабочих из вашей смены. — Он нажал кнопку звонка и вызвал секретаря. — Пригласите, пожалуйста, Алексея Устьянцева!

Кипарисов весь передернулся, будто его ударил электрический ток, обернулся к двери и не сводил глаз с Алексея, когда тот вошел.

— Ты как индус в чалме, — кивнул Правдухин на перебинтованную голову Алексея. — Как себя чувствуешь, герой?

— Ерунда это, Валерьян Николаевич, все в порядке, — улыбнулся Алексей и повторил то, что рассказал Федору.

— Что вы его слушаете! Он же пьян! — с демонстративным возмущением выкрикнул Кипарисов, но в глазах его замельтешил страх.

Алексей спокойно повернулся к нему:

— Нет, Радий Викторович, я как стеклышко. Авария сразу весь хмель из головы вышибла. И слова мои может бригадир подтвердить.

Правдухин снова вызвал секретаря.

Курчавый, жилистый Пинегин оглядел зеленоватыми, с нагловатой хитрецой глазами собравшихся, расстроенно хлопнул кепкой по колену, подмигнул Кипарисову:

— Вижу, главные подсудимые в сборе. Так что темнить бесполезно. Не буду. Возили и укладывали мы в конце марта замороженный грунт. И не размораживали его, и соляным раствором не поливали, и укатывали кое-как. В общем, гнали кубы. Думали: ночная смена, начальства нет, авось пронесет!

— Да как же ты смел нарушать технологию! — набросился на него Кипарисов.

— А, так вот вы как, Радий Викторович! — насмешливо протянул Пинегин. — Значит, хотите сухим из воды выйти, все на меня свалить? Нехорошо, товарищ прораб, стыдно! Вы ведь человек образованный, инженер… Нет, так не пойдет. Раз вместе фальшь допустили, вместе и отвечать будем. При вас, с вашего благословения все делали! И вы прилюдно, при всей бригаде говорили, что, мол, это не страшно, в плотине все смешается… И мы слушали вас. Как же: инженер, начальник смены…

— Почему же это безобразие проглядели вы, товарищ старший прораб? — жестко и резко спросил Правдухин Устьянцева. — Вы, который головой отвечает за технологию?

— Не для оправдания, а чтобы внести ясность, объясню, — ответил Устьянцев. — В ту неделю я был на плотине только днем, в ночную смену не оставался…

Тимофей Шурыгин не дал Устьянцеву договорить:

— Валериан Николаевич, да Устьянцев же тогда гриппом болел, с температурой тридцать девять ходил на работу! Я точно помню, я не раз прогонял его с плотины домой!

— Так. С Устьянцевым ясно. А что скажет заведующая геотехнической лабораторией? — обратился Правдухин к Марии Шурыгиной, круглое лицо которой сразу залила пунцовая краска.

— Наверное, при той интенсивной укладке мне надо было чаще брать пробы грунта… я просто не успевала…

Пинегин, жалостливо глядевший на Марию, недовольно крутнул головой и стал защищать Шурыгину:

— Товарищ начальник строительства! Не виновата Мария Тихоновна! Честнейший работник! Ее проверки мы боялись больше, чем вашей или главного инженера! Но не могла же Мария Тихоновна уследить за нами, когда мы сразу насыпали и укатывали слой грунта тройной толщины!

На лице Правдухина появилась натянутая, сконфуженная улыбка, он насмешливо кивнул Кузьмищеву:

— Вот и до нас очередь дошла, Николай Павлович… Нам с тобой этот урок надо учесть… Я понимаю, что у тебя, как и у меня, десятки объектов на разных площадках. Но видно, нам надо было чаще на плотине бывать, да и на карьер не раз съездить. Придется нам с тобой быстрее вертеться. И повысить требовательность к руководителям…

Правдухин обратился к Кипарисову:

— Ну так как, Радий Викторович? Нужны еще свидетели и доказательства?

— Нет. Как говорят юристы, необходимые и достаточные доказательства имеются.

— А самое неопровержимое доказательство — размыв плотины! — подчеркнул Устьянцев.

— Кстати, Николай Павлович, — наклонился Правдухин к Кузьмищеву. — Считаю необходимым произвести шурфование экрана по всей длине плотины. Мы не гарантированы, что и в других местах не уложен замороженный суглинок. Если обнаружим, его надо оттаить паровыми иглами, переработать и экран уплотнить.

Правдухин откинулся в кресле и испытующе посмотрел на Кипарисова:

— Последний вопрос. Чисто психологического, морального плана. Почему вы, инженер, нарушили технологию, зная, что это может вызвать катастрофу?

— Не дано смертному человеку предвидеть все последствия своих поступков! — с пафосом произнес Кипарисов. — Только боги все знают наперед!

Федор с неприязнью слушал его: даже в таком отчаянном положении тот не мог быть искренним и серьезным, все кривлялся, говорил выспренне и велеречиво. Легкомысленная бравада Кипарисова казалась Устьянцеву необъяснимой, притворной. Наверное, шутовство лишь маска, способ скрыть что-то в себе. Но что именно — Федор не знал.

— В переводе на общепонятый язык это означает: рассчитывал, что его преступление не раскроется, — сказал он.

— От должности я вас отстраняю, Кипарисов. И назначаю расследование. Никуда не отлучайтесь. Идите! — поднялся Правдухин.

Провожаемый недоуменными, осуждающими взглядами, Кипарисов пошел к двери, с деланно-веселым смехом напевая:

— Жил-был у бабушки серенький козлик…

2

Через несколько часов о том, что произошло в кабинете Правдухина, знала вся стройка.

Вечером Катя Осинина, возвращаясь с покупками из магазина домой, встретила на улице Кипарисова. Тот подошел к ней и по обыкновению начал было любезничать, острить, но Катя перебила его:

— Это правда, что вы укладывали замороженный грунт в плотину?

Кипарисов сразу смешался, вид у него стал побитый, жалкий.

— Уже и вам это известно… Да, к сожалению, в нашем дружном коллективе нашлись трусливые душонки — правда, тут сыграли роль и родственные чувства — и выдали меня на растерзание начальству!

— Но это же преступление, подлость! Вы мстили Устьянцеву, я знаю, вы его ненавидите. За то, что он честный, талантливый.

— Да, вы можете радоваться: он чист, как непорочная дева Мария, и его чело увито лавровым венком гениального инженера! — Кипарисов иронически обвел рукой вокруг головы.

— И вы еще издеваетесь! Ни совести, ни чести… Подлецы! Старайтесь сохранить и в подлости осанку благородства! — Катя посторонилась, чтобы уйти от Кипарисова, но тот преградил ей дорогу и протестующе поднял руку.

— Но, но! Это уж слишком! Какие все чистенькие! Ангелочки! Один Кипарисов негодяй! Ну, нет, я тоже могу цитировать Пушкина: если уж до петли дело дошло, как говорил монах Варлаам, я все скажу: у вашего дорогого Котика тоже рыльце в пушку!

— Объясните, что это значит! Иначе я вас ударю как низкого клеветника!

Кипарисов приблизился к ней, оглянулся по сторонам и проговорил многозначительно:

— А то, что я с его ведома и одобрения укладывал мороженый грунт!

— Этого не может быть… Вы, наверное, хотите отомстить мне…

Кипарисов взял Катю под руку:

— Здесь не место для таких опасных разговоров. Идемте ко мне, и я вам все изъясню.

Растерянная, испуганная Катя пошла за Кипарисовым. В его комнате, кроме кровати, маленького стола и двух канцелярских стульев, ничего не было. Да еще на стене висел огромный рекламный портрет наигранно улыбающейся киноактрисы.

Кипарисов помог Кате раздеться, повесил ее плащ на вбитый в стену гвоздь, усадил за стол.

— На обстановку не обращайте внимания. Это моя временная берлога, в которой я собирался только перезимовать. Увы, вопреки планам, приходится задержаться…

— Говорите же, зачем вы меня сюда привели?

Кипарисов расстроенно хлопнул себя ладонью по лбу:

— Ах, не в такой ситуации я мечтал принять вас, Катюша, в своей хижине! Проклятая судьба-индейка! С вашего разрешения, — Кипарисов закурил и, поддернув брюки на коленях, сел напротив Кати. — Для Константина я был просто находкой: он мог моими руками провалить предложение строителей и реабилитировать свой проект.

— Да, он был против зимних работ, Но это был честный технический спор… То, что вы говорите, просто невероятно…

— Но факт! И Костя обещал за эту услугу устроить меня в Москве, в «Гидропроекте».

— Если это правда, это страшно…

— Спросите его самого. Он уже вел переговоры с приятелями своего отца, меня обещали взять на должность старшего инженера. Квартиру, правда, не обещали, но это пустяки: деньги я имею, куплю кооперативную… Так что ваш Котик — соучастник преступления, и его должны судить вместе со мной.

Зазвонил телефон. Кипарисов смотрел на настойчиво дребезжащую коробку и долго не поднимал трубку. Он решал, отвечать ему или нет. Телефон все звонил, звонил. Тогда Кипарисов подошел к аппарату:

— Я слушаю. У телефона Кипарисов.

Он опустил трубку, криво усмехнулся:

— Услышав мой голос, кто-то молча положил трубку. Наверное, проверяют, дома ли я, не сбежал ли… Я ведь нахожусь под следствием…

Катя смотрела на Кипарисова и не узнавала: обычная ироническая, снисходительная улыбочка с его лида исчезла. Оно было решительным, жестоким, беспощадным. Да, он говорит правду. И эта страшная правда навалилась на нее непомерной тяжестью и раздавила ее. Она другими глазами увидела Костю и его поступки, и свою жизнь с ним — на все это как бы упала черная тень той лжи, бесчестия и преступления, которые он совершал здесь в тайне от нее, и поняла, что в этот час жизнь ее, прежняя, кончилась и возврата к ней уже не будет.

И тут все то, что она пережила сегодня, и давнее недовольство мужем, и неудовлетворенность своей участью, которые она долго подавляла, — все это вдруг поднялось в ней, подступило к горлу и прорвалось слезами — она чувствовала, как они скатываются по щекам, оставляя горячие следы, а сама сидела молча, сгорбившись, и невидящими глазами глядела перед собой.

Кипарисов решил, что Катя жалеет мужа.

— Какие искренние, трогательные слезы… Я завидую Косте… Но он не стоит ваших слез, Катюша… Мне больно, что вы не замечаете, как рядом с вами мучается другой человек… Катя, вы околдовали меня, — он осторожно прикоснулся к ее волосам, вкрадчиво погладил, Катя не двигалась, тогда он обнял ее и хотел поцеловать, но та поднялась и оттолкнула его:

— Да как вы смеете!.. А Костя считает вас своим другом…

Тогда Кипарисов с силой схватил ее и стал говорить, глядя ей в лицо:

— Довольно лирики! Слушай меня! Неужели ты не видишь, что твой муж — ничтожество! И такой изумительной женщине жить с этим слюнтяем! Брось его! Ты мне нужна! Уезжай со мной. У меня есть деньги, машина. Мы поселимся в любом городе, где ты захочешь: Москва, Киев, Рига, Ялта… Там нас никто не знает, и мы будем счастливы…

Катя с усилием освободилась из рук Кипарисова.

— И ты смеешь мне это предлагать?

— Не люблю слез. Это для гимназистов, — Кипарисов энергично зашагал по комнате. — Делаю тебе практическое предложение. Если уж Костя так дорог тебе, я могу и пощадить его. И за все ответить один. Ради тебя, Катя. Только ради тебя! Чтобы ты знала, что Кипарисов — великодушный человек… Подумай. Не торопись с ответом… Дай мне возможность надеяться, ждать…

— Я сама, сейчас же всем расскажу о подлости Константина!

Катя схватила плащ и выбежала из комнаты.

— Психически неуравновешенная личность. Дура… Черт с тобой, — вслед ей пробормотал Кипарисов.

3

— Какой-то Алешка — недоумок, примитивный, как неандерталец, который только и умеет крутить баранку, — и все опрокинул к черту! Работа строителей оказалась безупречной, а меня этот Алешка столкнул в пропасть, в тартарары, откуда мне уже никогда не выбраться…

Константин Осинин, не включая света, в темноте мечется в своей комнате. Стремительно бегущая среди дымных облаков луна бросает на пол смутно белеющий прямоугольник, и, когда Осинин пересекает его, лунный свет до пояса выхватывает из темноты нервно вышагивающую фигуру, но лицо остается в тени.

— И все глупый случай… Надо же тому быть, чтобы брат Федора Устьянцева оказался именно в смене Кипарисова, а не в другой… А говорят: борьба идей, борьба умов! Чепуха! Все решил нелепый случай!

Осинин остановился, вспомнил неожиданную смерть отца, ударил себя кулаком в голову: раз, другой, третий.

— Почему мне так не везет?

Новая мысль обдала его холодным ознобом:

— Постой, постой… А если Кипарисов откроет, что я знал об укладке замороженного суглинка?

Осинин вспомнил мартовский вечер в комнате Кипарисова. Радька был расстроен и мрачен, жаловался на морозы, которые срывают план. Рабочие недовольны низкими заработками, грозятся уйти на другие объекты.

Костя сказал ему, что всегда категорически возражал против зимней укладки экрана и даже имеет за это неприятности по службе.

Тут Кипарисов поднял на Костю встревоженные, растерянные глаза и спросил, допустимо ли попадание в экран небольшого количества замороженного грунта.

Костя сразу сообразил, что Кипарисов нарушил режим возведения экрана, и почувствовал, как в нем заиграла подлая радость: замороженный грунт может вызвать фильтрацию воды через плотину, и это неопровержимо докажет, что он, Константин Осинин, был прав, когда утверждал, что зимой невозможно получить требуемую водонепроницаемость экрана, но Костя подавил свою радость и как можно более спокойным, безразличным тоном ответил:

— Все зависит от того, сколько мерзлого грунта попало в плотину. Небольшой его процент неопасен. Летом грунт оттает, уплотнится. Может получиться небольшая осадка экрана — только и всего!

— Да, да, я тоже так думаю! — обрадованно ухватился за его мысль Кипарисов и признался, что в последние дни с карьера поступает суглинок с большим количеством комьев смерзшегося грунта, а рабочие гонят план, разморозить его не всегда успевают из-за неисправности турбореактивной установки, проклятых морозов и вечной спешки, и приходится поверх замороженного грунта укладывать новые слои. И вот теперь Кипарисов и не знает, как ему поступить. Вообще-то по правилам полагается доложить начальству и убрать весь замороженный слой. Но Кипарисов боится, что его обвинят в срыве плана, в нарушении технологии. Осинин успокоил колеблющегося Кипарисова, повторил утешительную фразу:

— Перемелется — мука будет… Летом грунт оттает, уплотнится…

— Спасибо, Костя! Я тоже думаю: авось, дай бог, пронесет! Давай выпьем за это!

Костя поднял рюмку и поддержал тост:

— Пью за то, чтобы ты был на коне…

Позже, когда Осинин наедине обдумал, к каким последствиям может привести мороженый грунт в экране, им завладел страх. Ведь неизвестно, сколько уложено этого грунта… А если произойдет размыв плотины? Ведь это же катастрофа!

Так и жил Осинин в непрерывном страхе, в напряженном ожидании весны, паводка на Студеной, когда все должно было разрешиться…

«Что делать? Что же делать? Надо предупредить Радьку: пусть не впутывает меня в эту историю!» Осинин набрал номер домашнего телефона Кипарисова. Послышались низкие продолжительные гудки.

Почему Радька не подходит? Где же он? Ведь ему приказано не отлучаться из дому… Осинин вздрогнул: в трубке послышался уверенный, энергичный, какой-то металлический голос Кипарисова… Нет, человек с таким голосом не сентиментален, он не знает жалости. Осинин осторожно опустил трубку.

Глупо раньше времени вмешивать себя в это дело. Надо находиться в стороне, как полагается абсолютно непричастному человеку. И все наветы Кипарисова начисто отрицать. Ведь свидетелей твоего разговора с ним нет, нет! Их нет и быть не может!

Осинин обрадовался, что нашел лазейку, в которой мог спрятаться, приободрился.

«А твоя дружба с Кипарисовым? Ведь все на стройке знают, что ты был очень дружен с ним, — услышал Осинин в себе чей-то чужой, ехидно-противный голос. — Значит, трястись от страха, что каждую минуту тебя могут назвать виноватым? А если пойти к начальнику строительства и рассказать обо всем?.. Поздно! Поздно! Ты молчал целых три месяца! Теперь поздно! Это уже не поможет тебе!»

Он повалился на кровать и стал прислушиваться к музыке, доносившейся из-за стены. У соседей был включен приемник. Слышалась медленная, певучая, завораживающая спокойствием мелодия, она говорила, что где-то есть мирная, честная и ясная жизнь, какой у тебя уже никогда не будет. Сделал один только неверный, ошибочный шаг — и горло удавкой захлестнуло безвыходное отчаяние…

Услышал стук открываемой наружной двери, вскочил, в страхе остолбенел посреди комнаты. Это за ним пришли! Что же делать?

Открылась дверь в комнату, и в освещенном из коридора проеме он увидел стоявшую на пороге Катю. Какой идиот! Забыл, что Кати нет дома и ключи могут быть только у нее. Катя подняла руку к выключателю:

— Почему ты в темноте?

Костя подбежал к ней, схватил за руку:

— Не зажигай свет!

— Почему? Что с тобой?

Он закрыл дверь на ключ.

— Меня нет дома. И тебя тоже нет. Никого нет дома. Не подходи к телефону. Понятно?

— Предельно понятно. Пусти меня! — Катя повернула выключатель.

Жмурясь от яркого света, Осинин взглянул на жену. Неподвижное, горестное лицо. Скорбно сжатые губы. Презрительный взгляд. Она бессильно уронила на пол хозяйственную сумку, в которой зазвенели бутылки, очевидно с молоком, и стала медленно, еле двигаясь, раздеваться. Опустилась в кресло, вытянула перед собой ноги, положила руки на подлокотники, запрокинула голову на спинку. Так долго сидела, закрыв глаза, и молчала.

Потом выпрямилась в кресле, остановила уничтожающе сощуренные глаза на муже и проговорила медленно, глухим, тусклым голосом, четко выговаривая каждый слог:

— Предельно понятно. Перетрусил. Испугался. Какой же ты подлец!

— Что ты сказала? Ты не имеешь права!

— Имею! Теперь каждый имеет право плюнуть тебе в лицо. Кипарисов мне все рассказал.

— Я узнал об этом случайно. Когда замороженный грунт уже был в плотине. Я не хотел выдавать Радика.

— Лжешь, все-то ты лжешь… Ты молчал, чтобы руками Кипарисова провалить проект строителей. Хоть сейчас будь честным и скажи начальнику строительства о своей причастности к аварии!

— Зачем? Пойми, когда все позади, плотина восстановлена, виновники найдены, зачем губить еще одного человека? От этого никому пользы не будет…

— Какие трусливые, эгоистичные соображения! Ты не можешь подняться над своим мелким, ничтожным «я». Но ведь есть вещи неизмеримо важнее интересов отдельного человека: истина, справедливость. Они важнее и твоей и моей судьбы. Я это здесь поняла. А ты ради своей карьеры готов был уничтожить труд многих тысяч людей, а может быть, и их самих…

— Я думал не только о себе, но и о тебе тоже, о нашей семье…

— Нашей семьи больше нет. И обо мне прошу не беспокоиться.

— Катюша, что ты говоришь? Это невозможно!

— Подлость простить невозможно.

Осинин схватил руки жены, стал целовать:

— Милая, любимая, не оставляй меня! Умоляю тебя! Все можно поправить!

Катя отталкивала мужа и с отвращением на лице говорила сквозь зубы:

— Как ты не понимаешь, Осинин, что однажды совершивший подлость навсегда остается подлецом…

— Можно упросить Радьку молчать. Не в его интересах топить меня. Я еще пригожусь ему…

— …независимо от того, сколько людей знает об этом: один — или все!

— …Если ты попросишь его молчать, он сделает это ради тебя!

— Да, он предлагал мне эту сделку. А ты знаешь, какую плату за это он от меня потребовал? Бросить тебя!

— Не может этого быть… Ты его неверно поняла… Но это мы уладим…

— Но это же низко, трусливо!.. Ты готов снести любые унижения, позор, бесчестье жены, лишь бы не отвечать! Пусти меня и дай собрать вещи!

— Какие высокие моральные соображения! Не верю я тебе. Ты к Федору уходишь — вот ты куда уходишь!

— Нет. Я ухожу к нашим женщинам в общежитие.

— Высокими словами ты хочешь прикрыть свою похоть… Я давно вижу, что ты не любишь меня.

— Я этого не скрывала, — небрежно бросила Катя, складывая в чемодан свои вещи.

— Зачем же ты выходила за меня замуж?

— Я плохо знала тебя. Сегодня я узнала тебя до дна.

Осинин подскочил к ней, выплюнул в лицо омерзительные, как липкая харкотина, слова:

— Врешь! Ты польстилась на деньги моего отца, на его директорскую машину и дачу! А он взял да окачурился в день нашей свадьбы и оставил всех с носом! Ха-ха-ха!

— Ничтожество. И вдобавок — подлое ничтожество.

— Молчи! Я убью тебя! — Осинин схватил жену за руки, чтобы швырнуть ее на пол и в исступлении и неистовой злобе истоптать ногами, но встретил такой непреклонный, ненавидящий взгляд, что понял: он может убить ее, но она не отступит, и, обессиленный, мешком повалился перед ней: — Прости меня… Я не знаю, что делаю… Но я не могу без тебя…

Катя молча подняла чемодан и вышла из комнаты.

Глава двадцать восьмая

Пронеслись неистовые летние ливни, отгремели грозы над Студеной, небо очистилось, прояснилось, установились погожие, тихие и ясные дни начала осени.

Катастрофа на плотине устроила суровую проверку работы строителей, как бы подвела черту под тем, что было сделано за предыдущие годы. Теперь строители уверенно смотрели вперед, можно было спокойно планировать работу на будущее.

Вечером, разложив дома на столе документы и чертежи, Устьянцев обдумывал и готовил план работ на плотине на август: в прорабской народ и всякие неотложные дела, телефонные звонки не давали никакой возможности сосредоточиться и заняться планом.

Август — последний теплый месяц, в сентябре выпадет снег, ударят морозы, и надо предусмотреть все, что необходимо сделать до зимы, чтобы потом не кусать локти.

Да, нужно срочно просить в отделе кадров начальника смены вместо Кипарисова. Федор сделал заметку в еженедельнике и задумался.

Вспомнил недавний разговор с Кипарисовым, когда тот сдавал дела своей смены. Держался Кипарисов самоуверенно, развязно, очевидно ободренный консультацией у юриста.

— Мне могут наклепать максимум год исправительных работ с удержанием двадцати процентов заработка и запрещение три года занимать руководящие должности! — Он подмигнул Федору и засмеялся: — Переживем! Я и не рвусь в руководители, как некоторые!

Федор с неприязнью слушал разглагольствования Кипарисова. Ну допустим, его не страшит решение суда, но неужели он не чувствует вины перед людьми, неужели его не грызет совесть за содеянное? Устьянцеву казалось, что сознание собственной вины, как всепожирающий внутренний огонь, должно сжигать человека, совершившего преступление, — он сказал об этом Кипарисову.

Тот в ответ снова захохотал:

— Вы удивительно наивный, несовременный, Федор Михайлович! Мне вас жаль! Вы умный, незаурядный человек, а всерьез верите в совесть, мораль, честь и прочую дребедень. Все это для посредственных, слабых и робких людей. А сильные берут то, что им нужно, презирая и совесть, и нормы морали. Только так можно добиться решающего успеха в жизни. Так поступают гении…

— Нет, преступники, — решительно перебил его Федор.

Кипарисов подумал и сказал неуверенно:

— Может быть, вы и правы. Может быть, преступник и есть несостоявшийся гений. Гений, которому просто не повезло в жизни…

— Какая страшная философия!.. Да вы Раскольникова переплюнули!

В тот момент Устьянцев окончательно понял, что скрывал Кипарисов за постоянно сиявшей на его одутловатом лице наигранной ухмылочкой: уверенность в собственной исключительности и презрение к окружающим. Видно, Кипарисов догадался об этом, раздосадовал на себя, что сболтнул лишнее, в замешательстве умолк, как-то сразу притих, сжался и до конца разговора был растерянным и робким.

В дверь тихонько постучали.

Это была Катя. Глядя на Федора застенчиво и виновато, она нерешительно остановилась у порога.

— Катя?.. Здравствуй…

— Ты, конечно, не ждал меня… Извини, что я пришла. Я ведь теперь здесь совсем одна…

— Да. Я слышал, ты в общежитие перешла. У вас с Костей что-то произошло… Раздевайся, пожалуйста…

С тем же сосредоточенным, виноватым взглядом Катя медленно прошла по комнате, но Федор видел, что ее тоскливые, уставшие глаза ничего не замечали, она о чем-то напряженно думала.

— Садись, пожалуйста, — Федор пододвинул Кате стул. Он не знал, зачем она пришла, и не знал, как себя вести с ней.

— У тебя есть сигареты?

Федор протянул ей пачку.

— Ты не курила раньше.

— Раньше… Что было, то прошло. И быльем поросло. Знаешь, табак как-то дурманит голову… На стройке только и говорят об аварии, о тебе, осуждают Кипарисова, Пинегина… Радуются, что все обошлось благополучно. Это замечательно, когда тысячи людей укрощение реки считают своей победой…

— Но положение казалось отчаянным. Мы могли и ошибаться. Я не могу простить себе, что проглядел нарушение технологии…

Катя швырнула недокуренную сигарету.

— Но я не за этим пришла. Все это ты знаешь и без меня. Я хочу, чтобы ты узнал об одной большой подлости, совершенной по отношению к тебе.

— Ты хочешь сказать о Кипарисове?

— Нет. От Кипарисова ничего другого и ожидать было нельзя. Он и не скрывает, что подонок. Это его философия. В тысячу раз хуже, когда человек прикидывается честным…

— Да о ком же ты?

— О Косте Осинине.

— Не понимаю… Каждый может ошибаться, отстаивать менее экономичное техническое решение… Пока плотина была в чертежах, многие поддерживали проект Кости, Но теперь наш спор решен…

— Все не то. Так слушай же. Осинин знал еще в марте, что Кипарисов укладывает замороженный суглинок. Знал и молчал. Это была подлая сделка. Чтобы провалить предложение строителей. За это он обещал Кипарисова устроить в «Гидропроект».

— Не может быть… Допускаю, что самолюбие, личная обида настроили его против нас… Но ведь он проектировал плотину, понимал, что катастрофа может уничтожить и ее и людей… Затяжка строительства на годы… Многомиллионный ущерб…

— Я требую, чтобы Костя сознался в своем соучастии в аварии. Он должен отвечать вместе с Кипарисовым.

— Да, если бы Осинин предупредил, что укладывается замороженный грунт, мы бы заменили его и аварии не произошло…

— Но он трус и боится отвечать! И настаивает, чтобы я тоже молчала!.. Но это не имеет значения. Я-то знаю, что он поступил подло, и ничто не изменит этого. Не говорю любить — хоть уважать своего мужа я должна… Поэтому я ушла от него…

В волнении и растерянности обдумывал Устьянцев услышанное. Считалось, что причины аварии выяснены, виновники изобличены… Но вот открываются новые обстоятельства… Из-за них Катя оставила мужа…

— Что же ты молчишь? — требовательно спросила Катя.

— Да, Костя допустил тяжелую ошибку, — медленно заговорил Федор. — Знаешь, когда-то я ненавидел его — из-за тебя, из-за плотины, — но теперь мне его жаль… Он очень любит тебя, Катя. Ты должна пожалеть и простить его…

— Как? Ты защищаешь его? — гневно воскликнула Катя. — А если бы плотину не спасли? Пришлось бы расплачиваться прежде всего тебе!

— Ты жестокая, Катя. Зачем ты хочешь растоптать, уничтожить Костю? Он твой муж…

— Был!

— У тебя нет к нему обыкновенного человеческого милосердия…

— Да! Да! — Катя поднялась и нетерпеливо заходила по комнате. Федор впервые видел ее такой возбужденной, решительной. — Я устала быть доброй ко всем, веселой, улыбающейся, какой меня хотели видеть вы, мужчины, и все терпеть, одобрительно слушать пошлости и скрывать в себе отчаяние, и улыбаться, улыбаться, когда хочется кричать от злости… Будто я бездушная кукла для забавы… Я хочу бороться за свое счастье! — Подошла к Федору и насмешливо произнесла: — А ты проповедуешь мне всепрощение! У тебя нет никакого самолюбия! Наконец, просто мужской гордости! Тебя бьют в одну щеку, а ты подставляешь другую!

Слова Кати ошеломили Устьянцева. Он-то восхищался ее добротой, великодушием, нежностью, беззаботной веселостью… Оказывается, все это было притворно, лживо… Какое низкое, мстительное озлобление она обнаружила к мужу… А с каким пренебрежением упрекает его, Федора, в терпимости… Он почувствовал неприязнь, отчужденность к Кате и с испугом отступил от нее.

— Видно, ты не знаешь, что такое любовь, Катя. Любят человека не за то, что он тебе дает, — это значит любить лишь себя. Любят его самого, какой он есть… Любовь — это полная самоотдача себя любимому. Даже самопожертвование…

Катя раздраженно перебила Федора:

— Да я готова на все, и на жертвы, если она есть, любовь! Но ее нет! И не было!

— Почему же ты вышла за Костю?

— Тогда я не разобралась в себе…

«А я считал, что она неспособна на такой расчетливый шаг», — подумал Устьянцев. И вдруг вспомнил, с каким холодным равнодушием относилась к нему Катя, вспомнил свои унизительные упрашивания ее о встречах, ее нетерпеливый, надменный голос, каким она отвечала ему, и с горьким, уже приглушенным временем чувством обиды подумал, что никогда Катю не мучило то страстное, неодолимое влечение одного человека к другому, которое называется любовью…

И несмотря на это, как он любил Катю, неистовствовал и мучился, сходил с ума от счастья, ради нее готов был остаться в Москве и отречься от цели своей жизни! Он думал тогда, что в ней встретил ту женщину, которую искал всю жизнь, обманывался и снова искал, потому что верил, что есть на земле и великая любовь, и верность, и преданность, и великое самоотречение ради любимого…

Если даже Катя оказалась такой заурядной, приземленной и расчетливой, значит, ему пора расстаться со своими юношескими бреднями и отбросить их прочь, как выбрасывают ставшую ненужной одежду, из которой человек вырастает. Наивно и смешно в наш трезвый век земную женщину считать каким-то высшим существом, богоматерью, что ли, дарующей тебе забвение всех печалей, и радость, и даже смысл твоей жизни…

Федор с укором посмотрел на Катю:

— Теперь я понимаю, почему у нас все так получилось: ты и меня не любила… Ты, видно, никого не любила…

— Прости меня, милый, прости, ради бога… Я очень виновата перед тобой. Я понимаю, ты должен ненавидеть меня…

Катя говорила взволнованно, трудно, в ее голосе слышалось искреннее раскаяние.

— Простить? — Устьянцев грустно усмехнулся. — За что? Разве человек виновен в том, что не может любить другого? Разве его надо за это судить?.. Какую чушь ты говоришь…

— Но это неправда, я любила тебя, Федя, поверь мне! — снова горячо, убеждающе заговорила Катя. — Но мое чувство сдерживалось множеством практических соображений о нашей будущей работе, заработке, квартире, о твоей большой семье и тому подобном…

— Я не могу прийти в себя… Ты так спокойно говоришь, что пожертвовала любовью ради каких-то ничтожных материальных расчетов… Неужели ты и сейчас не понимаешь, какую боль ты тогда мне причинила?.. Как я мучился все эти годы… проклятые годы!

Какое-то время на лице Кати боролись противоречивые чувства раскаяния, сожаления, униженности и самолюбия, но вот она решилась:

— Нет! Я скажу все! Ты должен знать все! Что ты самый лучший, самый добрый, человечный, талантливый… И еще ты должен знать, что я люблю тебя!

Обессиленная и опустошенная признанием, она замерла, глядя на Федора широко раскрытыми, остановившимися глазами.

— Это неправда! Ты говоришь неправду! — испуганно запротестовал Федор. Его губы искривила подавленная, безрадостная усмешка: Катя впервые призналась в любви, когда он уже не верит ничему, что она говорит.

Катя подошла к Федору, взяла его руку:

— Я понимаю: оскорбленное самолюбие, ревность… Но любовь выше этого. Ты ведь тоже любил меня, очень любил. Я это чувствовала, знала…

— Да. Ты не ошибалась. Но теперь во мне все перегорело. Так всегда бывает, когда чего-нибудь слишком долго ждешь…

— Нет, Федечка милый, нет! — Катя положила руки на плечи Федору и говорила, глядя ему в глаза: — Такая любовь не может умереть, не может! Погляди, я осталась такой же, какую ты любил. То же лицо, глаза, руки, волосы. Я помню, ты дрожал, касаясь моих волос…

Федор машинально провел рукой по волосам Кати, мягкими, блестящими прядями скользившими между пальцев.

— Да. Это было. Было… Тогда я видел тебя другой…

Он говорил спокойно, ровным, погасшим голосом. Катя прижалась к нему, но он не чувствовал волнения, как бывало прежде.

— Федя, милый, мы еще можем быть счастливы. Я отогрею тебя своей любовью.

— Знаешь, Катя, главное ведь не в том, чтобы тебя любили. Главное, чтобы ты сам любил. Я это очень хорошо понял за эти годы.

Катя отстранилась от Федора и выпрямилась.

— Теперь я тебя жалею. Так может думать только очень одинокий человек, Федя. Ты очень одинок. Так нельзя жить, невозможно!

— О нет! Я не чувствую себя одиноким! У меня большая семья! Много товарищей, с которыми я делаю общее дело… Дело огромное, на всю жизнь…

— Всего этого мало, мало! — чуть не закричала Катя. — Не может быть счастливым одинокий человек, даже окруженный толпой, среди тысяч людей. Чтобы стать счастливым, надо, чтобы был человек, которого ты любишь, чтобы ты мог смотреть в его глаза и видеть в них и нежность, и ласку, и самого себя, и все что захочешь — даже весь мир! Тогда человеку ничего не страшно, он все может перенести и преодолеть: и тьму, и холод, и тоску, и страдания…

— Я это пережил, Катюша. Наивно и смешно полагать, что все твое счастье заключено в подведенных голубыми тенями, с наклеенными ресницами глазах какой-то женщины…

— Какие безжалостные слова… Да, наверное, ты уже не любишь меня… Я-то мечтала, что ты поможешь мне найти здесь дело, которое дало бы смысл моему существованию.

— Боюсь, тебе будет здесь трудно. Потому что это не внутренняя и естественная твоя потребность. Это ты сама придумала себе жертву, чтобы загладить свою вину передо мною, что ли. Ты хочешь, чтобы стройка стала твоим искуплением. Не ты для стройки, а она для тебя. А от стройки не брать надо, а отдавать ей. Тут надо без нервозности и экзальтации работать ежедневно, всю жизнь, не спрашивая, когда можно отдохнуть. Тебе лучше вернуться в Москву. Пользу приносить можно везде.

Слушая Федора, Катя все ниже опускала голову, по-старушечьи горбилась. В глазах блеснули слезы.

— Какое унижение… Никому не нужна, никому…

— Ты нужна Константину. Успокойся, не надо плакать…

— Я сейчас перестану… Дай мне выплакаться… Мне негде поплакать, день и ночь окружают люди…

Согнувшаяся, плачущая, наделавшая ошибок, разуверившаяся и одинокая, Катя вызвала в Федоре сложное чувство душевной боли, сострадания; и в то же время он дрожал от напряжения, преодолевая сумасшедшее желание обнять ее и зареветь вместе с нею, чтобы освободиться от кома жалости, обид и горя, застрявшего в горле…

Без стука вошел Осинин. Федор впервые видел его неопрятно одетым, взлохмаченным. На небритом лице блуждала пьяная улыбка. Злыми, мутными глазами он посмотрел на Федора.

— Я знал, что она у тебя…

Подошел к жене, обнял.

— Ты плачешь? Бедная ты моя, бедная… Катюша, милая, перестань. Он тебя обидел? Он не может тебя понять… Это чужой нам человек… Забудь его. И я все забуду, прощу тебя.

Катя резко поднялась, гордо вскинула голову:

— Я не нуждаюсь в твоем прощении. И не чувствую себя ни в чем виноватой перед тобой.

— Ничего, — продолжал Костя. — В каждой семье бывают недоразумения. Все бывает. Но потом все улаживается. Ведь мы муж и жена. Пойдем домой, Катюша.

— Я не вернусь к тебе. Я ухожу. Не иди за мной. Поговори лучше с Устьянцевым. Может быть, он поймет, кто ты есть.

— Ушла, — сжал веки Осинин, чтобы удержать набегающие слезы. Открыл глаза, умоляюще посмотрел на Устьянцева. — Федор, оставь мне Катю!..

— Я не отнимаю у тебя Катю. Я убеждал ее не оставлять тебя.

— Да? Это хорошо. Это честно. Спасибо тебе. Но я ничего не понимаю… Отчего же она плакала?

— Она не хочет возвращаться к тебе.

— Не хочет… Да, она говорила мне… Все погубил этот подлец Кипарисов… Что же мне делать?.. Я не знаю… Скажи, что же мне делать?

— Крепиться. И много работать, — Федор указал на чертежи и бумаги на столе. — Знаешь, в работе забываешь обиды, горести.

— Работа! — Осинин в озлоблении сгреб чертежи, поднял их и швырнул на пол. — Это ты можешь находить в своей работе смысл жизни! Но ты фанатик, одержимый… В тебе, наверное, течет кровь сибирских раскольников, которые сжигали себя на кострах за свою веру… А я обыкновенный человек. И работаю, чтобы существовать… Ты знаешь, Устьянцев, я завидую тебе, жгуче завидую: твоим способностям, уверенности, успеху. Ты, наверное, не испытывал и не знаешь, какое это страшное чувство — зависть! — Осинин протянул худые, слабые, трясущиеся руки к Федору. — Я задушил бы тебя вот этими руками, если бы не боялся отвечать. Но я боюсь. Я трус, ничтожество…

Да, он жалок, в нем нет чувства собственного достоинства, гордости, подумал Устьянцев об Осинине. Зная, что Катя не любит, даже не уважает его, он так униженно упрашивал ее вернуться… Ушла жена — и жизнь его лишилась смысла… Потому что жил в замкнутом кругу мелких собственных интересов: заботы о материальной обеспеченности, устроенном быте, угождение желаниям Кати….

Федор расстроенно усмехнулся: собственно, то семейное счастье, которое ты стремился найти с Катей, наверное, мало отличалось бы от жизни Кости с ней. Катя не может перемениться, увлечься твоими стремлениями… Повседневный быт подавляет в человеке высокие порывы и мечты, все низводит к будничному, прозаическому существованию… Все-таки любовь — эгоистическое чувство. В стремлении двух людей — мужчины и женщины — строить свою, отдельную, не зависимую от других жизнь есть что-то мелкое, непорядочное…

Счастье не должно зависеть от любви или измены другого человека. Оно состоит в том, чтобы жить одним делом, одними помыслами со всем твоим народом и общим трудом обустраивать землю для всех людей. Это счастье неподвластно времени, его не может убить никакое поразившее тебя горе или чья-то измена; оно, как плотина, перегородившая Студеную, нерушимо и вечно… Устьянцев хотел объяснить это Осинину, чтобы успокоить его.

— Я сочувствую тебе, Костя, — начал он.

Ко Осинин не стал его слушать, забегал по комнате.

— Какое великодушие! Какое благородство! Не хочу я твоего сочувствия, слышишь — не хочу! Я тебя ненавижу. Да, я знал, что Кипарисов укладывает замороженный грунт, и молчал… Ну что, и после этого ты меня жалеешь? Да, я подлец, самый низкий подлец… Я не могу больше жить с этой тайной в себе… Это как жернов на шее… Пойду к Правдухину и обо всем расскажу…

— Пострадать хочешь? И страданием очиститься и возвыситься?

Осинин остановился и, уже овладев собой, тихо, но внятно проговорил:

— Нет, Устьянцев! Я решил! Отвечу за свою ошибку — и начну новую, честную жизнь. Может быть, тогда Катя меня и простит…

Он собрался уходить и стоял в нерешительности, не зная, можно ли протянуть руку Устьянцеву.

— Я пойду, Федор, — произнес он грустно, примиренно.

— Погоди, еще темно.

Осинин отдернул штору, его черная фигура четко обрисовалась на фоне озаренного бледным, робким рассветом окна.

— Нет, взгляни, наша короткая северная ночь кончилась.

Устьянцев подошел к Осинину, стал рядом. Над окутанными туманной мглой сопками небо разгоралось несказанно нежным розово-желтым заревым сиянием, насквозь просвечивая щетину росших на гребне сосен.

— Да, какой славный день занимается!

Осинин ушел.

В комнате, где раздавались громкие голоса, звучали страстные обвинения и признания, слышались рыдания и лились слезы, стало пусто и тихо. Тишину подчеркивали размеренные шаги Устьянцева, в глубокой задумчивости ходившего от двери к окну и обратно.

Вот и закончилась твоя самая сильная любовь… Ты избавился от долго мучившего тебя чувства… Ты свободен… Но, оказывается, бывает свобода, похожая на одиночество…

Твой строгий, аналитический ум инженера удовлетворен и успокоен логичностью твоих рассуждений, убедительностью доводов, доказательств, неоспоримостью выводов. Но сердце, упрямый, неподвластный разуму жалкий комок мышц и нервов, болело и ныло, хотя это была уже не любовь, болело и ныло оно, измученное и исстрадавшееся от измены Кати.

Не раз ты убеждал себя, что время залечивает душевные раны. Но это не так. Ничто пережитое не проходит бесследно, ничто не забывается. Пока человек живет и у него есть память, он постоянно ощущает в себе и потери, и перенесенные обиды, и горе, и радости…

И еще Устьянцева угнетало тягостное чувство, которое он пытался подавить, но не мог, чувство беспокойства и недовольства собой: не было в нем твердой уверенности, что он поступил правильно, расставшись с Катей. Она пришла к тебе исповедаться в своих ошибках, в своей тоске по другой жизни, а ты не мог забыть ее измену, слушал ее сурово и подозрительно и не верил ее словам, твои чувства были скованы собственными представлениями о долге и верности… Ты чересчур рассудителен и благоразумен, человек нашего рационального века… Может быть, ты должен был отбросить свои обиды, оскорбленное самолюбие и гордость и не осуждать Катю; ведь то, что у нее и у тебя было раньше, и Станислав, и Костя, и Наташа, не имеет никакого значения, и нельзя требовать, чтобы поступки Кати соответствовали тому идеалу женщины, который ты создал в своем воображении; таких совершенных, непогрешимых людей не бывает, ты и сам не такой, в каждом человеке перемешано и хорошее и плохое… И может быть, Константин Осинин поступил отзывчивее, добросердечнее и правильнее, простив Катю ради любви к ней…

Так и не мог Устьянцев решить, совершил он ошибку или нет. Противоречивые чувства обуревали его, боролись в нем. Он остановился у окна и стал смотреть на Сибирское море, широко, могуче распростершееся за плотиной. Гряда за грядой катило море к берегу играющие солнечными бликами волны; они с глухим рокотом и мерным шумом разбивались на прибрежных камнях, закидывая их быстро тающими хлопьями белой пены; за грядой волны следовала впадина, а за впадиной снова всплеск волны… Устьянцева завораживало и успокаивало зрелище непрерывного движения, чередования взлетов и провалов… А ты хочешь непременно добиться однозначного ответа на все вопросы!.. Жизнь бесконечно сложнее, многообразнее твоих упрощенных представлений о ней, дорогой товарищ Устьянцев… Не вернее ли признать, что не будет времени, когда ты постигнешь все истины, разгадаешь все загадки, свяжешь все причины и следствия логическими умозаключениями и добьешься полной ясности, удовлетворения и покоя… Видно, надо согласиться, что ты всю жизнь будешь биться над все новыми и новыми вопросами, рваться, ошибаться, и падать, и вставать, и снова идти…

Глава двадцать девятая

1

Тимофей Шурыгин еще издали замечает мощную фигуру Глафиры Безденежных, спускающуюся с берега на плотину. Женщина спрашивает о чем-то рабочих, угрожающе размахивает руками. Подходит она к Тимофею распаленная, красная, в глазах гнев и возмущение.

— Тимоша, здравствуй! Где Федор?

— В управлении. Зачем он тебе?

— Срочно поговорить надо. Это же какое недопустимое безобразие строители творят! Приехали мужики с машинами, приказывают немедленно в новый город переезжать, а я же не могу!

— Почему?

— Да свинья у меня, Берта, супоросная, Тимоша! Повезут ее по камням, растрясут — ведь семьдесят километров ее, бедную, везти! — и до времени разродится она мертвыми недоносками! Это какой же убыток мне, ты только подумай! Пусть Федя прикажет, чтобы обождали с перевозкой, пока свиноматка опоросится.

— Тетя Глаша, да ведь нельзя ждать! — терпеливо объясняет ей Тимофей. — Ты одна, последняя в Улянтахе осталась! А вода непрерывно поднимается, завтра в поселок и не проедешь, пойми! И затопит тебя вместе с твоей свиноматкой!

Глафира Безденежных никогда не меняет своих решений и никакие доводы Шурыгина не принимает в расчет.

— Неужели нельзя эту воду проклятую остановить, чтобы не поднималась она, пока Берточка моя опоросится?

— Не может этого Федор сделать! И никто не может! Идет заполнение водохранилища! Сегодня мы пускаем станцию! — он указывает на большой красный щит на береговом откосе; под надписью «До пуска первого агрегата осталось» крупные алые буквы: «Сегодня пуск!»

— Нет, Тимоша, ты не то говоришь. Федя мне поможет обязательно. Значит, в управлении он? — Глафира решительно направляется к берегу. Обернувшись, она грозит Тимофею кулаком: — Я все ваше управление вверх дном переверну, а не допущу, чтобы погубили живых тварей, бедненьких поросяточек!

Тимофей с растерянной улыбкой смотрит ей вслед: ну что делать с этой упрямой бабой? Безнадежно махнув рукой, торопливо направляется в машинный зал.

2

Когда Шурыгин вошел в огромный зал, он был уже заполнен празднично приодетыми рабочими, инженерами, членами государственной комиссии. На лицах улыбки, сдерживаемые сознанием важности происходящего, слышны радостные восклицания, смех. Суетятся корреспонденты с магнитофонами, фоторепортеры, кинооператоры. Один даже забрался на мостовой кран под перекрытием зала и оттуда снимает торжество. Вдоль зала в ряд вытянулись пять круглых, огороженных перилами приямков — места для генераторов; крайний агрегат уже смонтирован и, вздымаясь на десятиметровую высоту, поблескивает свежей серовато-зеленой краской, на металлических деталях весело играют блики света. Вокруг машины хлопочут озабоченные монтажники, по узкой лесенке забираются на самый верх генератора, заканчивают предпусковую проверку. В зале еще стоит сырой запах свежего бетона, из приямков несет влажным холодом. Шурыгин подошел к группе людей, окруживших профессора Радынова. Здесь все знают знаменитого гидростроителя, с уважением поглядывают на остроконечную золотую звездочку на его груди. Тимофей пробрался через толпу и протянул руку Радынову:

— Иван Сергеевич, здравствуйте!

— Ба, Шурыгин! — вскинув седые брови, низким рокочущим басом проговорил Радынов. — Как же, помню, помню. Большущую двойку я тебе вкатил на экзамене! — Он с доброй улыбкой обратился к стоящему рядом Устьянцеву: — Что, этот двоечник изучил все-таки гидротехнику?

— На практике освоил науку, Иван Сергеевич! Отличный инженер! — смеется Устьянцев.

Среди толпившихся около него людей Радынов увидел Бутому, обнял его, расцеловал:

— Иван Романович! Ты все трудишься? Незаменимый бригадир!

Бутома гордо, счастливо улыбается:

— Раз вы трудитесь, Иван Сергеевич, то и я должен работать: я ведь помоложе вас!

— Скажи, Иван Романович, где мы с тобой первый раз встретились? — спрашивает его Радынов.

— До войны еще, когда на Ангаре изыскания вели!

— Да, значит, ты уже сорок лет в Сибири!

— Больше, Иван Сергеевич! Я чалдон! — смеется Бутома. — Наш корень уже сто двадцать лет в Сибири произрастает. Прадеда моего еще при крепостном праве за поджог помещичьего имения сослали сюда из Таврической губернии! Так что я дома!

— Вот это ты хорошо сказал, Иван Романович… Значит, дом свой обихаживаешь, чтобы жить лучше было, так?

— Стараемся! — Бутома обвел рукой вокруг. — На год раньше срока пускаем станцию!

К Радынову подошел Правдухин. Его уставшее от бессонных предпусковых дней и ночей лицо озаряло выражение какой-то счастливой расслабленности и торжественности.

— Иван Сергеевич, все готово, можно начинать!

Радынов возглавляет государственную комиссию, принимающую в эксплуатацию первый агрегат станции. Вместе с Правдухиным он направляется к большому столу, за которым работает комиссия. Специалисты листают документы, чертежи, докладывают.

— Вот акт о проверке коммутации…

— Прокрутка агрегата выполнена…

— Температура подпятника в норме…

Радынов задал несколько вопросов, оглядел машинный зал, заполнивших его людей, на минуту задумался — и решительно взмахнул рукой:

— Ну что ж, давайте запускать!

Наступила выжидательная тишина. Шеф монтажников с двумя мастерами засуетились, послышались короткие, отрывистые команды, снизу донесся шум воды, хлынувшей в турбину, ротор генератора тронулся и начал набирать обороты со все усиливающимся гулом, обдавая людей теплым ветерком с запахом смазочного масла и горячей канифоли.

— Пошел первачок наш, пошел!

— Хорошо идет, ровно, без вибрации!

— Как пчелка гудит! — раздались восторженные возгласы.

Молодой черноволосый инженер с узкими глазами, юкагир по национальности, торжественно доложил Радынову:

— Есть номинальные обороты!

Радынов подошел к пульту управления, посмотрел на стрелки измерительных приборов.

— Включайте генератор в сеть!

На пульте вспыхнула мощная лампа, одновременно в машзале загорелось световое табло с надписью: «Студеная работает на коммунизм!»

— Есть ток! Ура!

— Пустили мы, пустили станцию!

— Заработала, родимая!

Затихшая в ожидании толпа стихийно взорвалась рукоплесканиями, криками «ура»; строители бросали вверх береты и кепки, обнимались, поздравляли друг друга; люди закружились в праздничном водовороте, мелькали счастливые лида, сияющие глаза, все были охвачены единым порывом гордости и ликования.

Шесть долгих, трудных лет строители упорно шли к сегодняшнему дню, сокрушая скалы, возводя плотину и станцию, преодолевая морозы и всяческие препятствия. И вот долгожданное свершилось!

Это их победа!

Это их энергично, радостно поднятые руки, тысячи рабочих рук сотворили чудо в тайге!

И людьми овладело горячее, возвышающее чувство человеческого единения, они осознали себя участниками великого исторического события.

Открылся митинг. Выступили Правдухин, Радынов, секретарь крайкома партии, передовики строительства. Программа торжества закончилась, но строители долго не расходились, любовались своим мерно работающим первенцем — гидрогенератором, взволнованно обсуждали события предпусковых штурмовых дней и ночей, вспоминали отданные стройке годы жизни.

3

По гребню плотины идут два человека. Высокий седоволосый Радынов осторожно переступает по острым глыбам, тяжело опираясь на толстую палку. Рядом с ним легко перепрыгивает с камня на камень Федор Устьянцев. Они остановились на месте бывшего размыва. Радынов внимательно осмотрел плотину, расспросил Федора, как все происходило, и, удовлетворенный, перевел взгляд на бешено несущуюся в водосбросном канале с белой гривой пены на хребте Студеную, над которой в свете солнца всеми цветами радуги сверкала водяная пыль. Вырвавшись из канала и пройдя через турбину, Студеная снова широко разливалась от берега до берега и стремительно мчала свои воды, словно хлопьями снега, закиданные разорванными клочьями пены. А по другую сторону плотины простиралось величественное, спокойное Сибирское море, глубоко синее от отразившегося в нем осеннего неба.

На прибрежных скалистых кручах, склонах ближних сопок и пологих увалах среди зеленовато-бурой сосновой тайги желтым негасимым пламенем полыхали березовые и осиновые урочища, бледной желтизной насквозь просвечивали лиственницы. В прозрачном осеннем воздухе четко и ясно вырисовывается черно-фиолетовый гребень далекого хребта. Там на не успевший растаять за короткое северное лето старый снег уже выпал новый; он пятнами лежит в ущельях, белыми шапками одел вершины.

Радынов долго молча глядел вдаль, ощущая на лице теплый, сухой юго-восточный ветер «шелонник»; он нес с собой горьковатый полынный запах далеких монгольских степей. По сосредоточенному лицу профессора Федор видел, что тот думал о чем-то серьезном, волнующем его.

Радынов глубоко вздохнул и обернулся к городу, поднимавшемуся на берегу белыми громадами домов.

— А город, город-то какой белокаменный возник в тайге! А название я ему выбрал: Сибирск!

— Хорошее название! — отозвался Устьянцев. — Есть в нем что-то крепкое, упрямое…

Радынов протянул палку перед собой:

— А там что строится — лесопромышленный комплекс?

— Да! Перерабатывает древесину, которую мы раньше сплавляли, в пиломатериалы, целлюлозу, бумагу.

— Эта линия электропередачи уже под напряжением? — Радынов указал на решетчатые опоры, несущие над тайгой сверкающие алюминиевые провода.

— Работает, Иван Сергеевич! Пошла наша энергия в тайгу, на нефтепромыслы, на шахты и прииски, в леспромхозы и глухие эвенкийские селения.

— Да, наша станция преображает край… А ты знаешь, Федор, по пути к вам я завернул на створ второй станции на Студеной. Прекрасное место! Самой природой создано для гидростанции! Вообрази: река стиснута высокими, почти отвесными каменными щеками! Вторая станция раза в два мощнее этой намечается. Вернусь в Москву, будем утверждать задания на изыскания и проектирование. Но эти работы войдут в план следующей, десятой пятилетки. Я новую станцию уже не увижу, тебе придется ее строить. Я уже старик, Федя, но я спокойно смотрю в будущее. В этой плотине, электростанции, в белокаменном городе есть и мой соленый пот, бессонные ночи, моя страсть, мысли, жизнь моя…

Федор взволнованно слушал учителя, и чувство уважения, признательности и любви к этому человеку горячей волной захватило его. Как удивительно, что пятнадцать лет назад их жизненные дороги пересеклись. Встретились они вот здесь же, вон на том мысу, где сейчас растет город. Но тогда не было здесь ни плотины, ни станции, ни моря, ни этого города. Было небо, тайга и была река, которая, как и миллионы лет назад, несла свои воды к Ледовитому океану…

Федор задумался. Может ли он, так же как и учитель его, бесстрашно смотреть вперед?

Годы его прошли в напряженной работе, в борьбе страстей, во взлетах радости, ошибках, которые мучили раскаянием. Не все в его жизни было правильным, целесообразным, необходимым. Но ни одного прожитого мгновения изменить, вернуть и прожить сначала по-другому нельзя, да Федор и не хотел бы. Это была именно его жизнь, Федора Устьянцева, непохожая на жизнь других людей и неповторимая, С его ошибками, его радостями, горем, и он не отдаст и не променяет ее на иную жизнь, может быть более правильную, умную и счастливую, но чуждую ему.

Сколько бы ни изведал он трудного, горького и печального, жизнь не мрачна, нет, если в ней были и светлые годы раннего детства, и первые радости открытия мира, и многоголосая песня ветра в соснах, и сверкающая под солнцем река, и шумные летние грозы и ливни, и яростный посвист метели, и запах цветущего в снегу розового багульника, и картины Сурикова, и музыка Баха, и работа на лесосплаве, на Красноярской ГЭС, и строительство плотины на Студеной, если в жизни твоей были учитель рисования Хоробрых и профессор Радынов, и друзья студенческих лет Тимофей и Вадим, и любовь к Светлане, Наташе, Кате…

И все это не было напрасным, не прошло бесследно, из борьбы и трудностей ты каждый раз выходил более стойким, закаленным и терпеливым, с новым, более глубоким и верным пониманием жизни и все более крепнущим в тебе чувством человеческой солидарности.

Останется и Сибирская ГЭС, осветившая электрическим светом тайгу, останется рукотворное море, навсегда поглотившее порог Черторой, на котором разбился твой отчим Григорий.

Разве всего этого мало, чтобы считать себя счастливым?

А впереди у тебя еще огромная, неповторимая и прекрасная жизнь!

Радынов повернулся к Устьянцеву, обнял его и растроганно сказал:

— Ну не чудо ли это, Федор, все, что мы видим? Ведь на наших глазах созидается коммунистическая цивилизация, сбывается предвидение Владимира Ильича: «Нет ровно никаких технических препятствий тому, чтобы сокровищами науки и искусства, веками скопленными в немногих центрах, пользовалось все население, размещенное более или менее равномерно по всей стране!»

— Сбывается, Иван Сергеевич, сбывается… Всюду, в каждом уголке страны ключом бьет новая жизнь…

— Под напором электрических рек уходит в прошлое и старый быт, привычки людей. Человек, освобожденный от тяжелого труда, располагающий временем для учения, искусства, сам переменится неузнаваемо…

Федор услышал над собой гул мотора.

Он поднял глаза к бледному осеннему небу, в котором на огромной высоте застыли белые вытянутые облака — будто гигантская белая птица, смертельно пораженная небесным стрелком, падая на землю, растеряла в небе свои изломанные перья, — и увидел пассажирский самолет, идущий курсом на запад. Этим самолетом Катя Осинина улетала в Москву.

Федор провожал самолет взглядом, пока тот не исчез на горизонте в туманно-голубой дымке. Тогда он обернулся к Радынову и, продолжая его мысль, задумчиво произнес:

— И как же радостно сознавать, Иван Сергеевич, что ты своими руками творишь новый, счастливый мир, и видеть, как сбывается твоя мечта!

1976

Content

Александр Дмитриевич Шевченко
ВСЮДУ ЖИЗНЬ
Роман

Часть первая СОСНЫ ШУМЯТ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая ЦВЕТЫ НА СНЕГУ

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья ДОМ НА РАЗГУЛЯЕ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть четвертая МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть пятая ПОБЕДА И ПОРАЖЕНИЕ

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть шестая ПЛОТИНА

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Часть седьмая КОГДА РАЗЛИВАЕТСЯ МОРЕ

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая