Южин Евгений

Часть 4. Угол

1

Садух был не в настроении. Люди из охраны старались лишний раз не приближаться к боссу – они мелькали бесшумными силуэтами вдали за деревьями, старательно избегая появления в поле зрения раздраженного старосты. Близился вечер, маленький отряд подходил к цели своего короткого путешествия – высокой скале, торчавшей уцелевшим гнилым зубом в обрывистом уступе. Последний служил границей Облачного края – обширного плато, лежащего между отрогами Великих гор и грандиозной равниной, прятавшей на своих просторах не только бассейн самой большой реки континента – Дона, но и десятка его братьев и сестер, несущих воду предгорья в далекий океан на западе.

В последние полгода староста зачастил к этому некогда никому не нужному неприступному утесу, возвышавшемуся над долинами внизу на добрую сотню метров. Со стороны плато, конечно, утес был гораздо ниже, но и двадцать метров вертикальной скалы впечатляли. На ее макушке, по слухам, обосновался Илия, член семьи старосты – не новой, большой и разномастной семьи, в которую входили и многочисленные артели, и хутора сборщиков орешка, и биржевики из Саэмдила, и торговые представители в долине Дона, а старой – из тех времен, когда Садух был старостой жалкой тройки хуторов в Облачном крае. Впрочем, о тех временах среди людей старосты никто уже и не вспоминал – бывшая вольница фронтира канула в Лету. Садух подмял под себя всю жизнь на плато, и некоторые поговаривали, что его семья могла бы претендовать и на аристократический статус, если бы не отсутствие среди ее членов представительниц ордена. Отношения между людьми старосты и скелле были сложными, но хитрый новоявленный барон умудрился как-то договориться и его не трогали. С другой стороны, и рассчитывать на то, что кто-то из владеющих искусством войдет в семью, не приходилось – разве что повезет и среди людей Садуха родится девочка с таким нужным даром.

Отдельный разговор – этот самый Илия, живущий нелюдимым сычом на макушке неприступной скалы. Мало кто видел его, но люди поговаривали, что он не из местных – когда-то в прошлом его изгнали мун с Великих гор, и он смог дойти до людей, став к тому же каким-то образом членом семьи самого Садуха. Илия этот был, по-видимому, важной персоной в семье, но точно его роль никто не знал – Садух общался и вел все дела с ним лично. Вот и сейчас охране предстояло проводить босса до подножия скалы и убираться восвояси, что случалось уже не в первый раз. Завтра босс как ни в чем небывало объявится на своем хуторе, едва не опередив собственных быстроногих стражей.

За полгода образовалась настоящая натоптанная тропа, ведущая от хутора Садуха до скалы. Пользовался ею не только староста – на скалу доставляли огромное количество стройматериалов, какие-то детали непонятных механизмов, мелькали, под присмотром людей семьи, торговцы древностями. Командовала всем этим хозяйством, тщательно следя за безопасностью, жена самого Илии – Урухеле, живущая на собственном хуторе, через который проходила дорога к скале. У Урухеле был собственный настоящий муж, а Илия был ее приемным, однако женщина тщательно берегла эту тайну, и неспроста – статус жены таинственного волшебника, по-видимому, приносил ей изрядные дивиденды, не подвергая в то же время никакой опасности.

Граница леса резко оборвалась, не доходя до края уступа, охрана растянулась длинной цепью вдоль ее кромки, стараясь не выходить из-под защиты деревьев. Темный силуэт скалы мрачной тенью заслонял облака на западе, подсвеченные заходящим солнцем. За краем раскинулась половина обитаемого мира – великая равнина Мау. Бугрясь от подножия поросшими лесом холмами, пространство за краем тянулось до далекого горизонта бесконечной плитой темного моря, подсвеченного светом заходящей звезды. Ощущение моря добавляли доминирующие цвета местной растительности – серебристый и темно-бурый, перемежающиеся контрастными пятнами.

Под скалой было темно, здесь уже упал вечер. Хмурый Садух быстро пересек открытое пространство и подошел к маленькой беседке, ютившейся на самом обрыве рядом с возвышающимся над ней утесом. Он сделал знак рукой, и охрана, так и не появившаяся из-за деревьев, тут же развернулась и исчезла в лесу. Простой бронзовый колокол – одно из изобретений Ильи, висел по центру беседки. Садух в очередной раз подумал, что эти мун не такие уж и простаки, если изобрели такую штукенцию, и дернул за обрывок каната, привязанный к билу колокола. Негромкий, чуть глуховатый удар породил звук, заполнивший весь мир вокруг, – казалось, что гудят и вибрируют даже внутренности старосты. Не было ни малейшего сомнения, что этот негромкий гул услышат даже далеко внизу в долине.

Садух знал, что требуется терпение. Поэтому он с удобством расположился в беседке, достал воду, кусочек ореховой пастилы и не доеденный на ходу бутерброд с колбасой. Хозяин скалы обязательно спустится – а староста знал, что тот должен был быть на месте, но это может занять довольно много времени. Мало ли чем был занят человек, когда его застал далекий удар колокола. Да и надо бы обдумать предстоящий разговор – на ходу мысли постоянно выпрыгивали из головы, а вынужденное ожидание в уютном месте с красивым видом – самое то, что надо. Последний раз, когда Садух принес Илье известие о его скелле, тот надолго исчез, едва не подставив семью под неприятности с орденом. Садух чувствовал, что и на этот раз тот улетит. Как же всегда не вовремя появляется эта его пассия из далеких заносчивых аристократов. На носу были две важные перевозки, которые без Ильи превратятся в сложные и опасные операции. Все это настолько было не ко времени, что было сильнейшее искушение не сообщать новости с запада. Но Садух, как ему казалось, очень хорошо знал муна – тот был, с его точки зрения, слишком честен и слишком искренен. Таких людей, если они тебе дороги, лучше не обманывать – не только прервешь всякие отношения, но и можешь заполучить настоящего искреннего врага. А иметь во врагах Илью – чистое самоубийство. Человека, за которым числится целый хвост из мертвых скелле – могущественных волшебниц, способных убить одним движением мысли, лучше держать в друзьях.

Наконец, сияющие закатные облака пересекла быстрая тень. Самолет Ильи развернулся – Садух знал, что тот проверяет, кто побеспокоил его, и, сделав круг, опустился на грунт рядом с беседкой. Староста уже много раз видел летающую машину, сам частенько летал на ней, поэтому, едва завидев ее тень, быстро собрал свои вещи, залпом допил воду – впереди пьянка на полночи, и поспешил к самолету.

2

За полгода, прошедшие с моего возвращения с востока, я соорудил на своей скале одноэтажный дом, крыша которого стала посадочной площадкой для самолетов. Дом, конечно, слишком сильно сказано – просто накрыл все пространство выемки в скале, напоминавшее кариес каменного зуба, единой крышей. В результате с трех сторон в доме были естественные скальные стены, а с четвертой – панорамный вид на Мау. Больше всего времени неожиданно заняло устранение протечек изломанных каменных стен по периметру шикарного помещения. Первое время при каждом дожде я носился по дому, отмечая места самых обильных ручейков, несущих свежую дождевую воду прямо к моей постели, чтобы потом обильно залить скалы снаружи местным аналогом раствора. Несмотря на мои усилия, вода с легкостью находила новые пути, и лишь спустя два местных месяца мне все же удалось избавиться от непрошеных водопадов.

Большая часть помещения скорее напоминала мастерскую, чем жилье мага-затворника, и лишь рядом с видом на обрыв можно было притвориться, что ты не в гостях у друга по гаражному кооперативу, а на макушке высокой скалы, облюбованной под уединенное убежище загадочным хозяином. Именно здесь и стояли пара кресел и низкий стол, за которым мы с Садухом периодически бухали раствор орешка. Ну, как бухали – Садух, конечно, надирался до изумления, меня же, видимо, по причине инопланетной физиологии, раствор, как говорится, не брал, и это было одной из причин, как я подозреваю, почему Садух так любил заниматься этим именно у меня в гостях.

Сейчас Садух, непривычно мрачный, сидел, надувшись, в своем любимом кресле и накачивался орешком. Я не торопил моего старого товарища и делового партнера – староста не воздушный шарик, подуется, подуется и лопнет рано или поздно. Однако на этот раз надутое молчание Садуха почему-то беспокоило. Обычно староста являлся в таком настроении, когда собирался о чем-то меня просить – его, по-видимому, напрягала необходимость договариваться с кем-то, кого он давно считал членом своей семьи. В последнее время Садух привык, что ему достаточно отдать распоряжение и выбрать исполнителя, чтобы все завертелось по его желанию – со мной это не проходило. Не только потому, что в прошлом Садух формально вывел меня из семьи – о чем мало кто знал, если вообще кто-то знал, кроме него, но и потому, что мы изначально договорились о равноправном партнерстве, что заматеревший Садух переносил с трудом.

Молчание затягивалось. Я глотнул орешка и решил поторопить собеседника:

– Давай вываливай, чего у тебя?

Староста поморщился:

– Вот невоспитанный ты человек, Илия! – уже не очень трезвым голосом упрекнул он меня. – Вместо того чтобы показать, как ты рад гостю, ты ему намекаешь, что какие-то новости тебе интересней, чем я. Давай, мол, выкладывай и вали на все четыре стороны!

– Зачем ты так, уважаемый Садух? – подыграл я ему. – Меня волнует, что сердце твое не в покое, что какие-то мысли хмурят твой лоб и мучают твое сердце! Я тороплюсь принять часть твоей ноши на себя, чтобы разделить ее, облегчить тебя и наполнить твое сердце радостью!

Садух вздохнул, но вопреки обыкновению не продолжил игру:

– По мне, так это не моя ноша. Хочешь облегчить – забирай ее всю! – я молчал и ждал, Садух наполнил очередной стакан водой, бросил в него ломтик ореховой пастилы и, наконец, сообщил свои новости: – Слухи пришли из Арракиса, что семья Ур начала строить родильную и уже пригласила повитуху скелле.

– Не понял. Что здесь такого? Кто рожать будет и как это меня касается?

Садух не отвечал, задумчиво глядя на меня. Каюсь, но первое чувство, которое посетило меня, когда до меня дошло, кто готовится стать мамой, был укол ревности. Такая неприятная кислая колючка, занозой загудевшая где-то под сердцем. Я поморщился и уже собирался ответить что-нибудь равнодушное, когда новая ошарашивающая мысль выдернула резким движением колючку ревности, оставив болезненную ранку стыда. Блин! Прошла чертова дюжина арк – это местное название для двадцати дней. Это сколько же земных месяцев? Я судорожно стал высчитывать и остолбенел – девять земных месяцев или около того!

Голова загудела от мыслей, я вскочил, не в силах сидеть, и зашагал по мастерской.

– Садух, а что значит родильная?

Садух поболтал стакан, отпил из него и ответил не торопясь:

– Рожать-то скелле будет. Что же тут непонятного? Строят в чистом поле, так, чтобы не спалить чего ненароком, отдельный домик – это и есть родильная. Ну и повитуха, ясное дело, из ордена.

Я замер, лихорадочно обдумывая новость, молча уставившись вглубь мастерской. Низкое солнце уже коснулось горизонта, осветив скалу затухающим оранжевым светом. У мастерской отсутствовала полноценная стена со стороны долины – так, скромное ограждение, разделенное колоннами, подпирающими крышу, – и сейчас этот свет – насыщенно-желтый с красноватым оттенком, заливал все помещение, включая его самые дальние потаенные уголки. Столбы, рядами расставленные по мастерской, поддерживали широкую крышу, набранную из толстенных досок какой-то местной древесины почти белого цвета. Крыша была двухслойной – между потолком и собственно покрытием я проложил целую систему ливневой канализации, которая теперь во время дождей наполняла две емкости воды для технических нужд, а ее избыток скидывался в пропасть парой красивых водопадов. Укрытое пространство получилось неожиданно обширным – когда я первый раз прилетел сюда, то обнаружил небольшую удобную полянку. Теперь же под перекрытием в янтарную глубину уходил обширный зал с колоннадами. В нем терялись и мой рабочий стол, и стеллажи с инструментом, и несколько верстаков, маленький горн, стоявший ближе к краю, печка, наковальня, стапель посередине, на котором замер каркас-основание для нового движителя.

Здесь я приводил в порядок самолет, строил навигацию для предполагаемого далекого путешествия, готовил движитель для той же цели. Моя жизнь под крылом семьи Садуха приобрела размеренный и предсказуемый распорядок – полеты с контрабандой, транспортировка орешка, умиротворяющая возня с деталями и агрегатами, отладка и настройка механизмов и устройств и ежевечерние тренировки с тенями источника. Ана всегда жила во мне еле слышной нотой надежды – надежды на ее возвращение. Я жадно следил за редкими новостями с далекого запада, радовался укреплению положения семьи Ур, справедливо связывая это с возвращением моей скелле домой. И ждал.

И вот я в растерянности. Понятно, что мой путь теперь – на запад. Ясно, что я не могу просто отмахнуться от вероятного, более чем вероятного, отцовства. По крайней мере я обязан выяснить все обстоятельства, и если это мой ребенок, то я не смогу остаться в стороне от него – это, на мой взгляд, невозможно. С другой стороны, неожиданная новость, как это всегда бывает, разрушила мои обширные планы, вновь выдернула меня из такого уютного мирка мастерской в неприветливый внешний мир. Вон и Садух молчит, дуется – у нас две перевозки на носу, и он понимает, что они, скорее всего, срываются.

– Садух!

– Чего? – стукнул стаканом, по-моему, уже порядочно напившийся партнер.

– Как ты думаешь, когда роды?

– У тебя что, мозги отключились? Сам считай! Я с вами за горами не шлялся!

Пьяная прямота старосты привела меня в чувство. Конечно, новость неожиданная, но не более неожиданная, чем очутиться в глубоком озере на другой планете через минуту после того, как отрываешь багажник собственной машины рядом с подъездом дома. Растерянность прошла, в голове начала выстраиваться ясная последовательность действий – в ней были и срочная подготовка самолета, и список необходимого для далекого путешествия, и еще множество мелких, но неотлагательных дел, не было только пьянки с Садухом.

– Ладно тебе, Садух! Ничего страшного не произошло! Слетаю, улажу свои дела и вернусь. Может, ты еще и бароном станешь.

– Очень оно мне нужно! Бароном я и без тебя стану, если захочу.

– Ну тем более! Да и чего ты ворчишь? У меня обстоятельства непреодолимой силы!

– Чего у тебя?! – Садух развернулся в своем кресле, впервые посмотрев в мою сторону.

– Обстоятельства непреодолимой силы. Ну, это когда от тебя ничего не зависит – стихия!

Садух вернулся в кресло, которое, похоже, покидать скоро не собирался:

– Чего-то у меня какие-то смутные сомнения по поводу твоей родины в горах. Обстоятельства непреодолимой силы – это что, когда овец идешь продавать, а тебя бурей накрыло?

– Ну да. Или под камнепад попал, например. Садух, ты у меня останешься или тебя отвезти?

– Не отвяжешься! Здесь останусь – хорошо у тебя, вид красивый, тишина, никто мозг не грызет! Завтра отвезешь.

Я вздохнул – мне нужно не просто побыть одному, собраться с мыслями, составить список неотложных мероприятий, но и выполнить обязательную тренировку, которую старосте наблюдать вовсе не обязательно. Ладно, дождусь, когда он отрубится, а пока набросаю список.

В глубине мастерской резко потемнело – свет гаснущего солнца не справлялся с берущим свое вечером. Я зашагал к дальнему верстаку, где последнее время собирал навигационный планшет из подаренных Аной маяков. Там же стояли лампы, которые я использовал для освещения, – надо было зажечь их заранее, чтобы потом не бродить в темноте среди колонн. Стоя у верстака, я оглянулся – на фоне золота гаснущего солнца, перечеркнутого темными силуэтами колонн, вырисовывался нахохлившейся птицей Садух. Отсюда, из темноты дальней стены казалось, что мир еще наполнен светом и теплом, но ночь уже стояла где-то рядом, неумолимо наваливаясь своим телом на скалу, мою мастерскую и мир вокруг. Похоже, я все-таки составлю компанию старому товарищу – у меня было чувство, что вместе с ночью надвигается новое время и мне следует проводить тот мир, в котором, как мне казалось, я уже обжился.

3

Рассветы в Облачном крае не впечатляли. Просто становилось все светлее и светлее – было ощущение, что солнце не участвует в этом. Сине-серый свет ранних сумерек медленно бледнел, избавляясь от синевы, пока не становилось ясно, что день вернулся – такой же пасмурно-блеклый, как и большинство других. Даже отблески золота, пробивающегося в разрывы облаков над долиной, не скрашивали его – низкое солнце еще не могло увидеть планету под таким маленьким углом, и пятна далекого сияния расцветят покрывало леса внизу гораздо позже.

Дождя не было – такое спокойное, такое привычное утро в Облачном крае. Как всегда, тепло – климат здесь, вообще, очень ровный. Садух остался, чтобы помочь мне со сборами – полночи я потратил, отбирая все, что, как мне казалось, могло понадобиться в путешествии. Привод самолета уже давно был перестроен из тех узлов, которые я заказывал в Саутриме, – теперь он, хотя принципиально и не изменился, имел тройное резервирование, которое уже успело спасти мне жизнь. Во время очередной скучной перевозки груза орешка от лагеря сборщиков на хутор Садуха самолет внезапно резко просел и, набирая скорость, устремился к деревьям. Добавив тяги, я легко выровнял машину и без происшествий добрался до места. Приземлившись, я выяснил, что был на краю смерти. Если бы я не перестроил привод, утроив число кристаллов, каждый из которых вращался в собственном независимом механизме, то тот день с большой вероятностью стал бы последним в моей жизни. Осмотр показал, что в самой старой части привода, одной из трех, выдавило сальник на механизме вращения кристалла, а так как импульс на чебурашку этого механизма передавался не строго тангенциально оси его вращения, то вал, получивший небольшой люфт, радостно перекосившись, быстро нарезал канавку износа и в результате заклинил. Произошло все это стремительно, в течение одного полета, чему способствовала не очень качественная термообработка бронзы, из которой была изготовлена деталь. Скучное и банальное происшествие гарантировало бы всем на борту быструю смерть, если бы незадолго до этого я не переделал механизм. Ужас от осознания того, как долго мы рисковали жизнями, летая на этом пепелаце, еще долго преследовал меня, породив на некоторое время своего рода техническую паранойю, когда я едва ли не полностью перебирал привод почти после каждого полета.

Метатель все это время провалялся под верстаком, никому не нужный и забытый. Когда я вытащил его, завернутый в грязную, покрытую неведомо откуда взявшейся пылью тряпку, то испытал некоторое сомнение – стоит ли тащить с собой этот немаленький агрегат? Не на войну же я собираюсь! Садух, из-за моего плеча рассматривавший чудовищную машинку, поинтересовался – что это? И после моих объяснений уверенно потребовал, чтобы я взял его. Мои жалобы, что нужен еще один член экипажа, чтобы пользоваться этим орудием убийства, не произвели на него никакого впечатления:

– Бери! На запад летишь, там пригодится!

– Садух, я ведь лечу на рождение ребенка, а не на штурм крепости!

Староста посмотрел на меня как на идиота:

– Бери! Спасибо скажешь! Если не понадобится, не выкидывай – у меня есть идея, как эту штуку использовать.

– Да ну тебя! – я отмахнулся. – Будет теперь эта дура болтаться!

– Что за дура?! – не понял меня Садух.

– Вот эта! – прокряхтел я, закидывая метатель на плечо.

Если честно, то в последнее время я гораздо больше полагался на те умения, которые появились у меня после боя на крыше, – на восприятие теней источника. Ничего фантастического, но тренировки научили меня сдерживать энергию, сбрасывать ее маленьким потоком или вообще пропускать через себя, не задерживаясь. Главное, что новые способности избавили меня от страха скелле. Я чувствовал себя почти суперменом, хотя, по сути, всего лишь перестал бояться. Между прочим, я научился сваривать металл, разогревая его крохотное количество в жидкое состояние, и по-настоящему гордился этим. Правда, получалось это только точечно – при попытке протянуть шов концентрация нарушалась и, как правило, металл – чаще всего это была бронза, отправлялся в лом, на переплавку. Именно возня со сваркой дала мне больше в совершенствовании управления новым талантом, чем все дурацкие тренировки в стиле «одинокий маг на вершине скалы мечет громы и молнии». Я догадывался, что скелле вряд ли впечатлятся визитом сварщика, но считал, что он все же способен постоять за себя, поэтому метатель взял с неохотой.

Моя гордость – новая подзорная труба. Линзы, конечно, делал не я – в Орнеже, оказывается, были настоящие мастера этого дела – мне даже не пришлось объяснять им, что такое фокусное расстояние. Более того, я лишь купил мастерски изготовленную подзорную трубу местного производства, а потом заказал переделку линз этой трубы – изготовленных из обычного стекла, на линзы из материала, который добывали в Радужном разломе. Этот минерал сильно уступал стеклу в оптических свойствах – имел иной коэффициент преломления, хуже пропускал свет, слегка окрашивал все в желтизну, но при этом был способен преобразовывать то излучение, которое шло от взаимодействия с потоком от источника, в видимый свет. Лучшим способом использования такой подзорной трубы был осмотр местности при полностью закрытой крышке – чтобы лучше видеть слабые пятнышки радужного света, будь то магические приводы или сами скелле. Пришлось немного переделать и корпус трубы, но результат был великолепен – сверкая полированной бронзой и зеленея патиной мягкой меди на установочных кольцах, передо мной на рабочем столе лежала настоящая подзорная труба из фильмов про пиратов. Правда, диаметр ее был немного больше, чем у Джека Воробья, но и использовал я ее в специфических целях. До сих пор я не видел ей альтернативы при осмотре окрестностей в поисках скелле или следов их искусства. Я сам ощущал присутствие носителей таланта на расстоянии нескольких метров, не более. Скелле видели друг друга на дальностях не более пятидесяти метров, да и то это были лишь самые талантливые из них – большинство, по моим представлениям, ничего не видели уже дальше метров двадцати. Труба же позволяла видеть яркие мощные источники метров до ста и даже дальше. Она не раз выручала меня, давая такую нужную фору в общении со смертельно опасными представительницами ордена.

Я заботливо упаковал любимое устройство в потертый кожаный тубус, забросил его за плечо и, едва не споткнувшись о детали так и не собранного токарного станка, подошел к большому верстаку. Садух, относивший наверх к самолету ящик с провизией, затопал за спиной по лестнице. Я, не желая начинать новые многословные объяснения, поторопился разобрать агрегат, лежавший на потертом дереве столешницы, – навигационный планшет. Собственно, планшет представлял из себя простое устройство для определения угла между направлениями, задаваемыми парой маяков, – подарка моей скелле. Призма, установленная в центре планшета, позволяла совместить звездочки, возникающие в каждом из маячков при наведении их на точки привязки, в одну точку в окуляре. После чего оставалось лишь измерить угол между маяками, стоящими в своих оправках. Дополнительно я настроил возможность измерять еще и угол между плоскостью планшета и горизонтом. Все вместе внешне напоминало секстант, развернутый почему-то в горизонтальной плоскости. Монтаж и настройка устройства заняли у меня изрядную часть времени после возвращения и до сих пор были не завершены. Мало было определить углы – важно было на их основе правильно вычислить свое положение на планете. Сделать это без математической модели поверхности планеты было почти невозможно. Виутих, в свое время очень воодушевленный идеей определять положение на карте по углу между маяками, даже не представлял, сколько непростой математики лежало между одной цифрой, которую давал псевдосекстант, и реальными координатами на карте. Карта – вечная память погибшему монаху, сфотографированная на земной планшет, единственная дарила надежду на успех. Но так как никаких физических параметров планеты у меня все еще не было, то еще предстояло откалибровать результаты, которые я получал после вычислений с реальными точками на этой карте. В настоящий момент мои расчеты уверенно показывали точку на границе долины Дона и Облачного края, где я обретался. Но я был уверен, что стоит мне перелететь подальше, и возникнет неизбежная ошибка, связанная с тем, что множество параметров я вводил наобум, ориентируясь на время в пути, предполагаемую дальность перелетов и прочее. Можете представить, насколько точный диаметр планеты я вывел, пользуясь такими данными. Возня с этим устройством отняла много сил и времени, а его использование без помощи земного планшета было почти невозможно. Всю математику, которую я набросал самостоятельно и чем очень гордился, я завел в программу на планшете – примитивный, но вполне функциональный аналог бухгалтерских таблиц. И теперь мне нужны были реальные данные, мне нужно было измерить ошибки вычислений как минимум в трех различных известных точках на планете, чтобы откалибровать модель. Без этого лететь через океан было бы безумием. Так что возможность поработать с навигатором на крайнем западе континента воодушевляла.

Собирая в коробку устройство, я испытал некоторое смущение, так как, отправляясь к женщине, собиравшейся рожать моего ребенка, радовался возможности настроить механизм, который был нужен, чтобы улететь за океан – почти в другой мир. До этого я как-то не думал о таком аспекте. Да, неожиданная новость разрушила мой уютный мирок, но я не думал о том, что она может угрожать моей цели – цели, которая придавала смысл моему существованию на Мау.

Садух прервал мои раздумья:

– Ну что, все взял? Там еще пару ящиков можно впихнуть!

– Самое важное – запчасти для самолета. Без них я там застряну.

Староста глубоко вздохнул и недовольно пробурчал:

– Ты там в любом случае застрянешь.

Я собирался возразить ему, даже набрал воздуха, мозг успел провернуть свои шестеренки, но все, что я нашелся ответить после небольшой паузы, было:

– Поехали уже.

Широкая деревянная лестница, прячась под отдельным навесом, вела вдоль боковой скалы на просторную крышу. Древесина неизвестной мне породы оставалась некрашеной, открытой всем ветрам и дождю. На Земле бы она уже потемнела, приобретя скучный серый оттенок, – эта же становилась все светлее и светлее, покрываясь от непогоды красивыми синими разводами. Мне нравилась моя крыша – на ней я чувствовал себя как на вершине небоскреба. Во всю свою ширь распахивался горизонт, небо подбиралось ближе и обнимало меня сверху, ожидая, когда я поднимусь к нему навстречу. Далеко внизу простирался мир, ждущий своего исследователя, – серые, бурые, серебристые пятна бесконечного леса, прочерченного следами невидимых рек, прячущихся под высоченными кронами. В принципе, стоя здесь, я как бы летел – далекий лес внизу, плывущие навстречу близкие облака. На старосту, по-видимому, открывающийся вид тоже производил впечатление – он любил сидеть на самом краю деревянной крыши, свесив ноги и потягивая орешек. Вот и сейчас он застыл, уставившись в сторону далекого запада, пока я разгружался и фиксировал ящики в кабине самолета.

Новый пластик лобового остекления был почти совершенен – в отсутствии частого солнца он не успел пожелтеть или помутнеть, мелкие пузырьки, от которых почти невозможно было избавиться в этих условиях, в рассеянном свете пасмурного дня были почти не видны. Я устроился в своем кресле – опыт путешествий воплотился в мягкой подушке и удобных подлокотниках. Пристроил свой земной планшет вместо панели приборов – его главным функционалом оставались альтиметр и компас, да и просто с кусочком земной техники кабина самолета приобретала родной и привычный вид. Приоткрыл боковое окно, проверил климатическое ведро, верно работающее на ядре, настроенном еще Аной. Пора лететь.

Садух забрался в кабину, закрыл и запер за собой боковую дверь, пыхтя и тихо ругаясь, пробрался на соседнее кресло. Устроившись там, удивленно посмотрел на меня:

– Чего сидишь? Чего ждешь?

Я, ничего не ответив, снял механизм со стопора – сзади неровно зашуршали приводы, сдвинул строенный рычаг вертикальной тяги – самолет вздрогнул и, шаркнув лыжами по крыше, стал быстро набирать высоту. Небо раздвинулось, захватило половину мира и начало медленно опускаться на летающую машину. Внизу раскрылась пропасть, и я развернул самолет в сторону плато. Мелькнули скалистые обрывы и осыпи на границе Облачного края, проплыла моя скала, лес, сражаясь за влияние с небом, вновь подпрыгнул в попытке поймать ускользающую машину и провалился назад, не преуспев.

4

Близость океана ощущалась задолго до того, как я его увидел – по изменившемуся цвету неба, по мягкому, с непередаваемым вкусом воздуху, по неуловимому запаху ветра. Равнина внизу простиралась бесконечным серебристым ковром, исчерченным бурыми узорами высокой растительности вдоль русел немногочисленных рек. К югу от меня где-то пряталась за сверкающим на солнце серебром обширная дельта Дона, помеченная в небе цепью кучерявых белых облаков. К северу уходила до горизонта та же равнина, выглядящая как настоящее темно-серое море, на фоне которого легко затерялась тень моей бесшумной птицы. По сторонам мелькали небольшие поселения – скорее хутора по земным меркам. Глаз уже зацепился за темную полосу, пунктиром протянувшуюся поперек моего пути далеко на западе. Я оглянулся в кабине – под потолком поблескивали быстро вращающиеся приводы, закрепленные ящики и большой инструментальный сундук уютно отдыхали в глубине. Кроме привычного шума несущегося за обшивкой воздуха, был слышен лишь тихий стрекот механизмов.

Полоса впереди стремительно надвинулась, оказавшись невысоким лесом, напомнившим тот, в котором я отсиживался под Саутримом, – ветвистые деревья с обширными кронами напоминали капусту брокколи. За дальней кромкой этого леса уже виднелась синева океана, отчеркнувшая строгой линией далекий горизонт. Лес закончился. Между ним и обрывистым берегом лежала изрезанная полоса холмистого края плато, покрытая знакомыми кустиками. Они мелькнули внизу недалекой серой полосой, и в следующее мгновение меня поглотил океан – сверкающая плита темной воды, покрытая барашками волн.

Я сбросил скорость и развернулся. Когда я в прошлый раз летел в поместье Уров, то меня направляла Ана, родившаяся и выросшая в этих местах. Кроме того, мы прилетели сюда уже поздно вечером, и в результате я, разумеется, не запомнил никаких ориентиров. Повиснув в воздухе, гонимый ветром назад в сторону берега, я задумался – куда лететь, на юг или север? Шум воздуха за обшивкой стих, мирно шуршали приводы движителя, в открытое боковое окно ко мне пробивался лежавший внизу океан, залитый солнцем. Недалекий обрывистый берег напоминал тот, который я видел в прошлый визит, но полоса пляжа снизу была узковата – я помнил, как искал площадку для аварийной посадки в темноте, и тогда пляж был гораздо шире, местами засыпанный крупными камнями. Береговой обрыв плавно понижался в направлении дельты великой реки, и я направил машину на север.

Лететь пришлось довольно долго, около часа по земному времени. Поместье издали напоминало древнюю крепость, наброшенную ожерельем башен на макушку округлого холма, возвышавшегося над округой. Стали видны детали, которые я не заметил в прошлый раз, – весь комплекс построек состоял из нескольких квадратов дворов, сцепившихся вместе в длинную букву «г» с короткой загогулиной. Каждый угол оформлялся массивной башней, стены крепости впечатляли своей шириной и солидностью – были они невысокими, но под широкими крышами, накрывавшими их, прятались открытые галереи, выходившие на внутренний двор, а также жилые и хозяйственные помещения, формировавшие внешние обводы псевдостен. Камера, в которую меня тогда посадили, как раз и была одним из таких помещений. Я облетел поместье со стороны моря, внимательно разглядывая его и выбирая место для посадки. Было видно, что это не настоящая крепость в земном понимании – стены не имели проходов поверху для обороняющихся или каких-либо иных приспособлений для боя.

Быстро проскочив здания, я заложил вираж, разворачивая самолет, и увидел в отдалении на голой лысой макушке соседнего холма хорошо видимую контрастную звезду почерневшей горелой почвы с нетронутым пятачком посередине. Сердце дрогнуло. Видимо, роды уже состоялись. Немного пугал масштаб последствий – конечно, скелле опасные штучки, но я еще не слышал, чтобы женщины теряли сознание во время родов. Уверен, что я не большой эксперт в этом, но моя бывшая жена, все ее подруги, куча земных книг и знакомых – никто не упоминал о потере контроля со стороны рожениц. Роды для человека – зачастую тяжелый и мучительный процесс, некоторые, как моя бывшая, например, сравнивали их с пыткой, но я, лично познакомившийся с пытками, склонен был считать это преувеличением. По моему малокомпетентному мнению, должно произойти что-то чрезвычайное, чтобы скелле полностью потеряла контроль. Пятно на холме напоминало последствие взрыва авиационной бомбы тонны так на полторы, а не место счастливых родов.

В крайнем с юга дворе появились какие-то люди – меня, как мне показалось, заметили. Три человека вышли из галереи и неподвижно стояли, наблюдая мои маневры. Развернув машину носом навстречу ветру с океана, я аккуратно посадил ее в самой середине обширного, покрытого светлой плиткой с геометрическим узором двора. Троица, встречавшая меня, была мне незнакома – все они были белые, точнее сказать, светлокожие, мужчины в непривычной для меня одежде. Самолет последний раз качнулся, успокаиваясь, я зажал все стопора, останавливая приводы, и посмотрел на встречающих через открытое окно – те не двигались, лишь немного разойдясь в стороны. Я пробрался к двери, открыл ее, и прежде чем выпрыгнуть наружу, крутанул зажатый в пальцах кристаллик соли, вытягивая руку к невидимому источнику, разгоняя внутренний жар.

Чистая красивая плитка двора – ни пылинки, ни соринки. На мгновение я замер, осматриваясь, – знакомые галереи по периметру, высокая округлая арка, ведущая в соседний двор, добротные дома-башни по углам и синее небо с редкими высокими перьями облаков сверху. Далеко огибая нос летающей машины, вышел один из встречающих – высокий смуглый обитатель Мау с короткой стрижкой под горшок, одетый в длинную, до колен, не застегивающуюся безрукавку, из-под которой виднелся широкий пояс в цветах Уров и длинный кинжал на нем.

Я кивнул: – Здравствуйте.

Незнакомец, ничего не ответив, протянул руку, приглашая меня пройти через арку в соседний двор. Я уже немного привык к местному обычаю не здороваться и не прощаться, поэтому отнесся к его неразговорчивости спокойно. Кивнув парню – его товарищи не показались из-за самолета, я направился, куда было предложено. Парень остался стоять на месте. Проходя в тени арки, дохнувшей на меня приятным сквозняком, я оглянулся – тот по-прежнему стоял на месте, провожая меня взглядом, пара его товарищей маячили вдали. «Теплая встреча», – подумалось мне, и я зашагал по пустому двору, пересекая его. У высокой угловой башни, покрытой красивой бледно-розовой штукатуркой, суетились люди, несколько женщин стояли тесной группой чуть в стороне, слышались какие-то крики и шум из широких распахнутых то ли дверей, то ли ворот первого этажа. Я уверенно шагал в направлении суеты через широкий двор, напоминающий настоящую городскую площадь, когда люди у входа метнулись в разные стороны – секунда, и на площади остался я один, еще секунда, и мне навстречу выскочила разъяренной фурией моя скелле.

Она на мгновение остановилась, увидев меня, всмотрелась и уже медленнее зашагала, приближаясь. Я напрягся – это не было похоже на радость от моего появления. Прекрасное лицо было каким-то изможденным, осунувшимся, покрасневшие глаза, а еще, мне показалось, ненависть в их глубине. Я, все больше хмурясь, шагал ей навстречу.

Ана не дошла до меня метров пяти, остановилась, зашипела, как змея, и выплюнула со злобой мне в лицо:

– Зачем ты явился?!

Оторопевший, я осторожно приближался к моей скелле, но ничего ответить не успел.

– Не приближайся! Скотина! Зачем ты явился?!

– Ана, что случилось? – меня начинало потряхивать, нервы сжались в тугой комок, бешеный веер лепестков теней колотил меня по голове так, что я уже поплыл, как тающая свеча.

– Ты спрашиваешь?! Это все из-за тебя! Если бы ты не явился, этого бы никогда не произошло! – с исказившимся лицом на меня бешено орала незнакомая темнокожая женщина. – Чтоб ты сдох, сволочь! Умри, чужая скотина! Сдохни! Убирайся туда, откуда явился!

Ана затряслась, я сделал еще шаг к ней, она подняла кулаки, как будто собиралась напасть на меня, и в тот же миг тени, которые и так лупили меня без жалости, обрушились раскаленными ударами на мою голову. В глазах поплыло, нестерпимый жар едва не разорвал меня в пепел, и я судорожно, уже ничего не соображая, стряхнул его на площадь позади себя.

Стало легче, вернулось зрение и вместе с ним боль от горящей спины, я машинально сделал шаг вперед и вбок. Уже не сбрасывая огонь, затопивший мое сознание, – тот, не спрашивая меня, несся жгучим потоком мимо, куда-то назад и в сторону – я чувствовал себя жареной курицей, обдуваемой раскаленным воздухом новомодной конвекционной плиты. Моя виртуальная поджаренная кожица должна была сгореть в уголь от этого тепла, но я почему-то отчетливо осознавал, что в реальности горит и воняет паленой тряпкой только моя одежда, да согревает мое тело не воображаемый, а вполне реальный жар от раскаленных камней позади. Как я уже не раз убеждался, тогда, когда мое сознание плавится в воображаемом огне, мне нужен огонь реальный, чтобы снять дисбаланс настоящей и мнимой температуры, от которого я страдал намного сильнее, а главное, реальнее, чем от виртуальных ощущений. Внезапно поток боли прекратился, я покачнулся – видимо, неосознанно мышцы напрягались, сопротивляясь воображаемой реке, скелле с побледневшим испуганным лицом отпрянула, я дернулся от прикосновения обожженной одежды к спине, оглянулся и остолбенел. Пятно раскаленного камня метров пяти в диаметре ворочалось красно-черными сгустками посреди площади. Ветер с моря отгонял вонючий жаркий дым, поднимающийся вертящимися клубами высоко в небо. Вся восточная сторона двора была затянута этой жгучей вонью, но, кажется, ничто больше там не горело. Я инстинктивно попятился от края бездны, которая, мне показалось, выглядывала из раскаленной ямы. Когда, оправившись от потрясения, я повернулся, Ана исчезла.

Сбросив дымящуюся одежду, я устало добрел до ближайшей тенистой галереи и уселся прямо на пол, привалившись спиной к прохладному камню. Во дворе замелькали люди, кто-то что-то делал, все старательно обходили шипящую и трещащую сковородку посреди двора. Та долго не сдавала свои позиции, продолжая еле слышно урчать от неудовольствия. Как ни странно, я был благодарен ей – жар плавящегося камня спас меня от крайне неприятных последствий. Кроме сильной усталости и чувства опустошения, я практически не пострадал.

Не знаю, сколько я так просидел. Сковорода перестала дымить, с того места, где я устроился, было видно лишь жаркое колышущееся марево над серединой двора. Пора было встать и заняться делом – попытаться для начала выяснить, что здесь произошло. Одно страшное, непоправимое чувство медленно овладевало мною – я только что потерял свою скелле.

5

Яхта Сама готовилась к выходу. Владелец в нетерпении вышагивал по палубе, поглядывая на высокий склон, за которым пряталось его имение. Надо было торопиться – если верны его предположения, то любая минута может стоить дорого. Матросы старались лишний раз не пересекаться с хмурым хозяином – он всегда был справедлив и с уважением относился к команде, но люди его боялись. Поговаривали, что к нему с опаской относился даже нынешний монарх – кстати, рекордсмен на троне, пересидевший двенадцать предшественников.

Подходящая бухта для небольшого флота Уров пряталась в коротком ущелье, прикрытом от моря выступающим в море широкой подковой мысом, на противоположном склоне которого стояло имение семьи. Чтобы подняться домой, владельцы должны были совершить настоящее восхождение по деревянной лестнице, прилепившейся к склону холма длинным светлым ожерельем и исчезающей за краем камня и неба. Небольшой причал приютил любимую игрушку аристократа древней крови и несколько мелких судов, служивших основным транспортом для жителей. Почти каждый день при хорошей погоде суда ходили по делам и за припасами в Арракис или лежащий в дельте Азур.

Сам остановился, задрав голову, – по лестнице бежал, размахивая рукой, человек. «Что-то случилось в имении», – подумал хозяин, решительно направившись на причал.

– Яурмер, Хаттуга, за мной! – не глядя, скомандовал он, уверенный, что все, кому надо, услышат его приказ.

Посыльный, заметив, что ему навстречу уже идут, остановился и, оглядываясь, не спеша стал подниматься назад. Сам и догнавшие его запыхавшиеся матросы нагнали того уже почти наверху.

– Хозяин, прилетел человек, о котором вы предупреждали, на большом ящике с хвостом. Уругер и его люди вышли встречать, – торопливо, не дожидаясь, пока Сам подойдет вплотную, доложил молодой парнишка.

– Дочери сказали? – нахмурился Сам.

– Не знаю, хозяин! Уругер меня сразу же к вам услал. – Паренек остановился на площадке, пропуская хозяина и матросов вперед.

Лестничный марш обрывался на входе в красивый четырехугольный портик из выгоревшей и высушенной на солнце и ветру, твердой как камень, ослепительно белой древесины. Это было единственное место над береговым обрывом, откуда можно было одновременно видеть и имение, раскинувшееся на открытом ветрам холме, и глубокое ущелье, приютившее маленький флот. Ветер тут же подхватил одежды людей, остужая разогретые стремительным подъемом тела. Справа сверкал на солнце океан, слева, насколько хватало глаз, до далекой полоски деревьев раскинулось ровное открытое пространство, плотно усеянное высокими, до пояса, серебристыми кустиками, перемежающимися темными приземистыми деревьями буххи, напоминающими выпуклые зонтики, раскрытые прямо посреди серебристого моря. Впереди ослепительно сверкали белые стены и светлые башни имения.

Порыв ветра не помешал услышать низкий пульсирующий ревущий звук, пришедший оттуда. Следом за ним над такими родными для Сама стенами взметнулся быстро вращающийся клуб белесого дыма, настигаемый такими же стремительными, по виду горячими, собратьями. Минуту спустя, когда люди добежали до ближайших ворот, над имением развернулся длиннющий дымный хвост, увлекаемый ветром к далеким деревьям на горизонте. Пока Сам сориентировался, где находится эпицентр рева, тот внезапно прекратился, несмотря на то что дым продолжал нестись к небу. Дым не черный, значит, это не пожар, – успокаивал себя хозяин имения, стремительно шагая на двор, где располагалась личная башня дочери. Дворни видно не было – никто не носился с водой или вещами, спасая имущество. На Сама накатила уверенность, что виной реву и грандиозному хвосту странного дыма была Ана. Быть может, то, чего не смог добиться он сам, наконец-то сделает его дочь – избавится от такого ненужного, такого лишнего пришельца, уже дважды почти лишившего его любимого ребенка – дочери, как две капли воды, по мнению Сама, похожей на его погибшую жену.

Стремительно миновав проход в стенной галерее, Сам остолбенело остановился, разглядывая открывшуюся ему картину. Просторный обширный двор, более напоминающий своими размерами площадь в Арракисе, был выложен красивейшими розовыми плитами, которые он лично привез с погибшего континента по заказу своей жены. Сейчас часть этих плит – огромное безобразное пятно, шипело и трещало почти посередине двора. Камни частично расплавились, превратившись в тускло мерцающую красным жаром вязкую субстанцию, в которой темнели черными угловатыми льдинками уцелевшие останки плит. Они медленно двигались, наклоняясь и переворачиваясь, формируя завораживающего вида пугающий водоворот. Постройки и стены напротив колебались и дрожали в потоках раскаленного воздуха, вздымавшегося над жутковатым пятном. Дым почти прекратился – только переливающаяся тень извивалась на уцелевшем покрытии двора, там, где свет солнца споткнулся о столб раскаленного воздуха.

Сам не решался подойти ближе – жар от раскаленной топки ощущался даже от того места, где он стоял. С подветренной стороны засуетилась дворня, поливая водой деревянные столбы галереи и растаскивая какие-то вещи, ненароком очутившиеся на пути хвоста горячего воздуха. Матросы выдвинулись вперед, защищая своего хозяина, но предпочли разойтись в стороны, поближе к стенам двора. Наконец, кто-то из прислуги заметил хозяина, и мгновение спустя к нему подскочил Уругер – его начальник охраны. Он был несколько ошарашен и смущен – какой ты начальник охраны, если ничего не можешь поделать с теми силами, которые бродят по имению, за которое ты отвечаешь?

– Что здесь произошло? – уже несколько успокоившись, спросил Сам.

– Хозяин! Прилетел на сарае с хвостом человек, о котором вы говорили, – по-прежнему смущаясь, начал Уругер. – Госпоже кто-то доложил. Я команду не давал.

Сам покосился на охранника, но ничего не сказал.

– Госпожа велела впустить его. Мы встретили, направили в этот двор. Больше ничего сделать не успели. Выскочила, – он кашлянул, поправился: – Вышла госпожа, что-то закричала и напала на того. Ну, этого, который прилетел. Шибанула так, что мы и не думали, что выживем уже! Из этого парня пламя, как поток, лилось! Да он сам был как пламя! Думали, что он в дым обратится!

Уругер замолчал. Сам уже сделал шаг вперед, остановился и обернулся к последнему:

– Что значит думали? Он что, не сгорел?! – Сам оглянулся на продолжающий тихо урчать водоворот остывающего камня посреди двора.

Охранник в удивлении приоткрыл рот, махнул рукой в сторону в направлении галереи:

– Так вот же он.

Глава семьи Ур, хозяин имения резко обернулся. В тени галереи, прислонившись спиной к стене, сидел полуголый человек. Сам всмотрелся – это был Илия, без сомнений. Вид у того был усталый и какой-то равнодушный. Рядом на полу галереи грязной кучкой лежало то, что, видимо, было его одеждой. Глаза Ильи и Сама встретились, несколько мгновений они смотрели друг на друга молча, затем Илья встал, посмотрел с сомнением на грязную кучу у своих ног и зашагал навстречу. Сам походя отметил, что тот в хорошей физической форме, заметил, что у землянина имелось еще и некоторое количество волос на груди. Поморщился – прямо как животное какое-то. Что в нем Ана нашла?

– Ну, здравствуй, Сам!

Илья, слегка перемазанный сажей от испорченной одежды, рослый, крепкий мужчина с чужими чертами лица («Как его могли принять за муна?» – подумал Сам.) стоял напротив пугающе спокойный. Охрана, почувствовав что-то, зашевелилась, но Сам дернул головой, и те, похоже, с облегчением, испарились.

– Здравствуй, Илия. У нас с тобой очень мало времени. Иди за мной. Расскажу все по пути – надо срочно идти в Арракис.

Илья равнодушно выслушал Сама:

– Объясняй здесь и сейчас, если чего-то от меня хочешь.

Он непонятно зачем всмотрелся в тень двора у дальней галереи – стало видно, что штаны на нем обгорели до дыр, вытянул в том же направлении руку с каким-то шариком и, пару раз повернув последний, как будто любовался им, вновь посмотрел на Сама. У того почему-то похолодело под сердцем, он почувствовал себя на краю пропасти. Перед ним был не странный бродяга, когда-то в незапамятном прошлом зачем-то подобранный взбалмошной дочкой, а нечто иное – опасное и неуничтожимое, как будто древняя сказка оживала на его глазах. Быть может, Ана и не осознавала, что делает, но в любом случае ему следовало принять выбор скелле – не ему, пусть даже и самому мудрому и опытному, вмешиваться в дела искусства. В этот момент Сам испугался, что своими неуклюжими попытками избавиться от пришельца шел наперекор самой судьбе и вот теперь должен будет расплатиться сполна.

6

Острая оконечность яхты легко резала пологие голубовато-прозрачные валы из живого стекла, накатывающие из далеких океанских просторов. Судно выбиралось из узости ущелья, двигаясь навстречу синему морю и бесконечному небу. Я стоял босиком на теплой, казавшейся бархатной палубе, наслаждаясь солеными брызгами, которые ветер, играясь, швырял мелкими горстями в лицо, и обдумывал свалившиеся на меня новости.

Сам рассказывал долго. Сначала, стоя прямо на обезображенной площади, явно нервничая и то и дело поглядывая на башню, в которой скрылась Ана, он сообщил только суть произошедшего. После чего, когда я уже забрал из самолета рюкзак с самым необходимым и спешил вместе с ним на уже ждущее нас судно, сверкая горелыми дырами в штанах, он, уже немного успокоившись, рассказывал, почему не поверил случившемуся и какие сомнения его мучили.

На роды пришло судно из Арракиса, доставившее повитуху-скелле. В положенный срок Ана закрылась в родильной с пожилой, но веселой, жизнерадостной женщиной. Сам, как и все остальные, по древней традиции ждали известия в имении. Пара человек была посажена наблюдать за родильной, к ним присоединился слуга повитухи. При благополучном разрешении та обычно отправляла сообщение – насколько хватало ее искусства. Кто-то устраивал фейерверки, кто-то громы и молнии – у кого на что фантазии и умения хватало. Большого волнения Сам не испытывал – повитуха-скелле сама по себе была гарантией благополучного исхода. Уже много лет носительницы дара рожали без особых эксцессов. Ну разнесут ради облегчения все в округе – на то они и скелле. Главное, что сами роды, как правило, заканчивались благополучно.

Ночью в районе родильной гремело и грохотало. Зарево освещало окрестности не хуже грозы. К утру все стихло, но знака о разрешении не было. Сам порывался отправиться к одинокому домику лично, но слуга повитухи категорически был против и сказал, что по правилам именно он отправится туда с рассветом. До этого, по его словам, никто не вправе нарушать таинство.

Едва посветлело, не дожидаясь полноценного явления солнца, слуга ушел. Полчаса спустя он пронесся, не останавливаясь, мимо наблюдателей, к которым присоединился и хозяин имения, по направлению причалов. Все, что удалось разобрать из его истеричных криков, было, что роженица убила повитуху и собственное дитя. Ошарашенный Сам не успел задержать вопящего слугу, разнесшего новость по всем встречным, и направился к родильной. На месте обнаружились следы ночного катаклизма и ложе с бессознательной Аной. На пятьдесят метров в окружности все было уничтожено. Явившиеся люди не смогли найти никаких следов былого строения, кроме почерневшей обугленной почвы. Никаких трупов также найдено не было, как и чего-то, что хоть как-то напоминало бы человеческие останки. Сама Ана и кровать под ней, похоже, были единственным, что уцелело. Обычная женщина из прислуги осмотрела роженицу и заявила, что с той все в порядке, роды прошли благополучно. Естественно, о том, что произошло на самом деле, она ничего сказать не могла. Не прояснила произошедшее и вскоре пришедшая в себя Ана, которая ничего не помнила.

Нечего и говорить, новости, которые вскоре дошли до несчастной, совершенно убили ее. Вы можете вообразить что-либо ужаснее, чем осознание того, что вы убили собственного ребенка? Никакие усилия отца не могли вытравить зерно ужасного подозрения, упавшего в душу Аны.

Однако Сам воспринял всю эту историю, как и подобает человеку, отвечающему за семью. Его насторожило то, что судно, которое привезло повитуху, отчалило сразу же, как только слуга последней добрался до него. Он не нашел трупов или следов смерти людей, а верить истеричным крикам пробегающего мимо незнакомца – было не в его правилах. Искать на месте было нечего, и он велел готовить яхту к выходу. Перехватить судно он не успевал, но основные возможности семьи, ее связи и влияние базировались на Арракисе – значит, именно туда и следовало идти Саму.

Палуба накренилась, судно медленно, будто с трудом, взобралось боком на очередную пологую громаду и, описав носом замысловатую дугу, перевалилось на другой борт – яхта начинала разворот на юг вдоль берега, и длинные океанские валы, накатывающие с запада, грозили помотать нервы и кишки экипажу и пассажирам.

Свежий ветер остужал обманчивое солнце – человеку, просидевшему полгода в Облачном крае, это грозило предсказуемыми последствиями, и я перебрался под тент, натянутый на баке яхты. Свое обгоревшее тряпье я сменил на типичную одежду матросов уже на борту – времени на сборы на берегу уже не было, а на воде его было сколько угодно. Только к вечеру судно войдет в дельту великой реки, и, скорее всего, нам предстояло еще провести ночь в Азуре – небольшом портовом городе почти на краю моря. Сам сначала предложил мне что-то достойное из одежды, с его точки зрения, но я попросил скромную морскую экипировку, которая своей простотой и функциональностью напоминала земную джинсу. Кроме всего прочего, как показал опыт, мне было лучше оставаться неприметным матросом, чем небезызвестным разыскиваемым убийцей.

На душе было муторно. В очередной раз все мои планы и проекты пошли коту под хвост. Если неожиданное рождение ребенка грозило лишь временными задержками и объяснимыми осложнениями, то кошмарная история с мутным продолжением ставила передо мной совсем другие задачи, которые никак не напоминали поиск отважным исследователем ответов на загадки чужой планеты. В очередной раз мои мечты грубо ломала обычная жизнь.

Семья, любимая женщина, дети – вот подлинный смысл жизни. Но видели ли вы когда-нибудь памятник отличному семьянину? Люди чтут героев и первооткрывателей, мечтают о покорении звезд и тайн вселенной, грезят далекими путешествиями и головоломными исследованиями. Кого интересует мнение жены отчаянного путешественника о нем самом? О том, как дети остались на долгие годы без отца, как жена была вынуждена скитаться по родственникам, пока тот, кому потомки воздвигнут монументы и чьими именами назовут острова и улицы городов, бороздил просторы далеких морей. Как и любой нормальный мужчина, я с детства знал, что должен – семье, государству, родине, родителям и друзьям. Но, как и любой нормальный мужчина, мечтал я о совсем другом – пусть эти мечты и были у каждого свои. Наверное, именно поэтому, когда безжалостная цена межзвездного путешествия поставила между семьей и мною барьер в долгие двенадцать лет, я так легко принял это. Невообразимая космическая рулетка дала мне шанс избавиться от мнимых и реальных долгов, отправиться по дороге, сулившей невероятное приключение с шансами на грандиозный приз.

Пологие валы инопланетного океана равнодушно скользили за бортами судна, построенного переселенцами из земного мезолита. Незнакомая растительность окаймляла далекий обрывистый берег. Где-то в безвестной дали прятался загадочный остров, сохранившийся со времен грандиозной катастрофы, положившей конец местной цивилизации. Представительница магического ордена признала во мне загадочного эля, к которым я вряд ли имел какое-то отношение. Так и не разобравшись до конца в истоках местной магии, я приобрел неожиданные способности, которые тоже ждали исследования. И все это сейчас медленно уплывало вдаль, минуя меня, остающегося в тисках долга.

Я вздохнул. Ладно, пойду проверенным путем – буду решать проблемы по мере их появления. В любом случае немыслимо оставить собственного ребенка, когда я ему так нужен, если он, конечно, существует.

Сзади бесшумно появился гостеприимный хозяин яхты – высокий темнокожий Сам со следами седины в длинных прямых волосах надел выгоревшую на солнце до ослепительной белизны матросскую рубаху, отчего стал похож на героя латиноамериканского сериала. Разве что, вопреки шаблону, белозубая улыбка не украшало его лицо – Сам был хмур и задумчив.

– Насколько я понимаю, в Арракис мы никак не успеваем? – спросил я его.

– Есть будешь? – невпопад ответил Сам, присаживаясь рядом.

Живот крутнуло, минутные сомнения ушли, не материализовавшись:

– Не откажусь. Вот только, наверное, не в каюте. Здесь вроде бы нормально, а внутри, боюсь, будет мутить – волна боковая и длинная. На нее глядеть и то щекотно.

Сам вытянул ноги на банке у стены надстройки и откинулся назад – похоже, до вечера можно расслабиться.

– Неси сюда. – распорядился он кому-то, кого я так и не увидел из-за угла. На мгновение даже показалось, что он скомандовал мне, но бодрый голос невидимого матроса развеял иллюзию:

– Пять минут, хозяин.

Сам уже громче, вслед удалявшемуся голосу добавил: – И капитана зови!

Голос не обманул – минут пять спустя на столе разлеглись несколько видов местного аналога сыра, копченые колбаски, свежие лепешки из сердцевины съедобного бамбука и длинное блюдо со свежеприготовленным и разделанным на клочки морским лохом. Я вытащил из кармана и бросил на стол упаковку первосортного орешка, но, кроме меня, никто употреблять его не стал. Сам и присоединившийся к нам капитан пили ненавидимый мною настой каких-то вонючих морских водорослей. Капитана звали Мат, он был из древних – даже не темный, а по-настоящему черный и, насколько я понял, приходился дальним родственником Урам.

– Сам! Так за кем мы гонимся, если эта калоша со слугой якобы погибшей скелле уже в Арракисе? Его, скорее всего, уже не найти – по крайней мере быстро. Да и если предположить, что они увезли еще кого-то, то их уже тоже ищи-свищи.

– Чего? Свищи? – капитан уставился на меня.

В отличие от него Сам не обратил никакого внимания на обороты моей речи, он флегматично продолжил жевать лоха, проглотил кусок и только после этого ответил, всматриваясь в далекий берег:

– Ну, калоша, как ты ее назвал, дальше реки не убежит. Экипаж весь на берег не сойдет. А они по-любому что-то видели, что-то слышали. Кроме того, маршрут-то они помнят – куда шли, кто командовал, где кого брали на борт, где высаживали – ну, и так далее. Да и капитан явно имел какие-то инструкции. Если жив еще, то он мне все скажет. – Лицо Сама неприятно дернулось.

– А я зачем? – не отставал я. – Я детективы, конечно, любил, но полагаю, что реальное следствие и истории о нем – разные вещи.

На Мау в ходу было популярное чтиво про отважных следователей, поэтому никакого непонимания моя фраза на этот раз не вызвала. Как ни странно, но ответил Мат:

– Ты будешь силовой поддержкой, на случай если скелле осмелятся вмешаться.

– Осмелятся?

– Ну, да. Если они вмешаются, то считай, что сделают признание – мол, так и так, мы имеем к этому отношение. Но они бабы дурные, могут решить, что проще поджарить любопытных мужиков, чем играть в какие-то игры.

– Ладно. Допустим. А власти не при делах? Им все равно, что мы будем там делать?

Сам прекратил жевать и уставился на меня в удивлении и даже некотором недоумении. Вновь за него ответил капитан:

– Что значит власти? А Сам кто?

– Ну, в Арракисе же есть какие-то власти? – не сдавался я.

Капитан и хозяин судна переглянулись:

– Ты где его взял? – без видимого пиетета спросил Мар у отца моей скелле.

Сам вздохнул, на его губах впервые проступила улыбка – похоже, его забавляли мои вопросы:

– Я Ур. На территорию монарха я не посягаю. Дела обычных граждан судить не берусь. Какие могут быть ко мне претензии? Я занимаюсь собственной семьей – мои права здесь выше, чем у Бо! Все, что касается Уров – дело Уров! Вряд ли Бо имеют к этой истории какое-то отношение.

– Ладно, ладно! – поспешил я успокоить возмущенного аристократа. Бо, если я еще не говорил, семейное имя избранного монарха на Мау, правящего в данный момент.

– Значит, моя задача – изображать матроса. Ну, там, принеси – подай. А если вдруг скелле объявятся, то я их раскидаю и будет нам счастье?

Мои собеседники смотрели на меня совершенно серьезно. Сам спросил:

– А ты сможешь?

– Что? Раскидать?

Он кивнул. Я неожиданно понял, что они совершенно серьезно рассчитывают на меня – в глазах Сама не было и тени шутки. Я задумался. Конечно, непосредственное воздействие скелле я отобью – по крайней мере до сих пор у меня это получалось. Но что если они задействуют своих профи? Что если меня долбанут какой-нибудь сосулькой килограмм под тридцать или запустят шарик из плазмы в несколько тысяч градусов? Я был совершенно не уверен в результате. Против одной скелле я еще могу предположить, что делать, чтобы отбить такую непрямую атаку, но если их будет двое или трое? Скорее всего меня просто убьют. До сих пор мне везло, так как сестры не видели во мне ни малейших следов дара и относились как к декорации – к мебели. Да и тогда, когда начинали о чем-то догадываться, то действовали всегда напрямую, без лишних, с их точки зрения, сложностей. Если бы та скелле на пляже – Таута, ударила по мне банальным электрическим разрядом, то я бы уже ничего не смог сделать. Я просто не знаю, как от него защитится, все, что я могу – ударить первым. Короче, любая встреча с группой скелле для меня по-прежнему смертельно опасна. Рассчитывать лишь на шаблонность их действий и на то, что меня не распознают как значимую угрозу – нельзя.

– Честно? Не знаю. С одной, скорее всего, справлюсь. С парой, только если ударю первым или они не обратят на меня внимания. Честно говоря, и одна, но одаренная – размажет меня, как масло по лепешке.

– Чего же тебя Ана не размазала? – по напряженному лицу Сама было ясно, что для него этот момент крайне, жизненно важен.

– Сам, ты когда-нибудь сердился на табуретку?

– На что?! – тот нахмурился в недоумении.

– Ну, знаешь, бывает, стукнешься о табуретку ногой, мизинцем, к примеру – больно ужасно. И бывает так больно, что ты эту табуретку растерзать готов. Я, наверное, не образец выдержки – мне доводилось в такой ситуации лупить ногой по неодушевленному предмету. Как думаешь, кому от этого было хуже? Мне или табуретке?

Сам медленно опустил голову, показывая, что начинает понимать, о чем я.

– Так вот. Если бы я действительно захотел уничтожить мебель, как думаешь, справился бы? Можешь не отвечать – вопрос риторический. У человека миллион способов уничтожить деревяшку и еще тысяча машин и инструментов в помощь. – Я немного помолчал. – Ана не убивала меня. Она не просто сильная скелле, она еще и сообразительный и умный боец. Пожелай она осознанно убить меня – думаю, что она бы это сделала. А то, что там произошло – просто семейные разборки. Ну, вы же в курсе, кто ваша дочь?

Сам кивнул и хмуро закончил:

– А еще я в курсе, кто отец ее ребенка.

Я налил себе воды, отломил пастилы и бросил ее в кружку. Качка сама размешает напиток.

– Надеюсь, что в очередной раз пытаться убить меня вы не станете. Я устал, хочу жить и, вообще, обидчивый.

Глаза капитана полезли на лоб, он вопросительно уставился на Сама. Тот смутился, отвернулся и некоторое время молча смотрел в сторону океана.

– Илия, у нас большие проблемы. В нашей семье, – он выделил голосом это «нашей», – произошло чудовищное происшествие. Мне кажется, что мы можем потерять Ану. – Он немного помолчал, поджав губы, и добавил: – Я охраняю свою семью, а не разрушаю. Я никогда не мог бы даже подумать о том, чтобы убить ее члена. Нас осталось слишком мало, чтобы растрачивать жизни без смысла. Кроме того, какие бы проблемы в семье ни были, они не касаются посторонних. Если понадобится решить вопрос с тобой, то я лично буду заниматься этим.

Сам в упор смотрел на меня. Капитан выпрямился и отодвинулся, как если бы случайно оказался на чужих разборках. На меня патетика Сама произвела мало впечатления, но и никакого смысла в продолжении этой темы я не видел. Я хотел на всякий случай обозначить, что в курсе его проделок – только и всего. Пусть знает, что я могу предъявить ему свой счет. А остальное поживем – увидим!

7

Далекий берег к вечеру превратился в тонкую темную полосу, окаймленную широким прибоем. Вдали периодически виднелись какие-то постройки, несколько раз мы встречали суда, идущие на север, ближе к вечеру на воду выползли небольшие лодки ловцов морского лоха. Наконец, однообразный, низкий, почти плоский берег взбугрился, вспучился плотными зарослями – мы подошли к дельте. Заложив вираж далеко в море, яхта Сама нацелилась на едва видимый проход в густой растительности. На волнах качались ярко выкрашенные, пестрые, красно-белые буйки, мимо которых, прижимаясь к ним правым бортом, и направилось судно.

Неширокий проход весь прятался в густом фантастическом лесу никогда мною не виданной растительности – казалось, что густая, плотная крона слилась в одну грандиозную пушистую плиту, парящую над низкой сушей. Из этой плиты темного, почти черного цвета свисали вниз не очень толстые колонны искривленных стволов, сквозь не густую чащу которых мелькали берега соседних протоков. Было видно, как по дальнему от нас справа, по направлению к морю двигалось какое-то встречное судно. Неспешное движение по узкому проходу заняло почти час времени, и когда яхта вышла на относительно широкое русло реки, лучи заходящего солнца касались лишь макушек лесного облака – на реку опустилась вечерняя тень.

Азур – небольшой городок, стоял на обширном возвышенном острове. Главной его достопримечательностью был густой частокол причалов и пирсов, усеявших берег. Активная жизнь еще не замерла, скованная ночью, и у берега суетились многочисленные мелкие посудины и величественно маневрировала пара здоровенных барж, знакомых мне по Дону. На первый взгляд, места для стоянки не было, но подскочивший на пестрой раскрашенной лодке лоцман что-то прокричал матросам, и еще пятнадцать минут спустя мы уже швартовались у г-образного причала на дальнем краю порта.

Сам, похоже, тоже не горел желанием привлекать особое внимание и появился на палубе в той же матросской джинсе, лишь накинув на себя уже виденную мною длинную безрукавку до колен. Протянул мне, почему-то немного смущенно, пояс с цветами Уров:

– Если пойдешь со мной, надень. Нам ведь не нужны вопросы – что это за матрос у Ура без его цветов на поясе.

Я не чинился, да и не видел в этом никакого урона своему достоинству – как-то в последнее время мне стали безразличны эти юридические игры. Я даже свой паспорт – нательный крестик, давно уже не проверял. Как надену пояс, так и сниму. Главное, что Сам это понимает – не зря же так смущается, ведь по местным понятиям я почти что в дворню записался, стал эдаким самодвижимым имуществом.

Город, точнее, порт, встретил нас обычным оживлением – никому не было дела как до очередного судна, так и до людей, сошедших с него. Какой-то усталый чиновник, похожий на таможенного офицера, молча махнул Саму – проходи, правда, с любопытством проследив за ним взглядом. В отличие от востока темная кожа здесь почти всегда служила признаком принадлежности к аристократии, и среди грузчиков, снующих по сходням и причалам, я не заметил ни одного черного. Азур для семьи Уров был чем-то, что можно было сравнить с ближайшей к вашему дому станцией метро на Земле. Вы бываете здесь часто – даже чаще, чем вам бы того хотелось, и ничего интересного тут для вас нет. Все скучно и знакомо – даже охрана в метро, полиция или мелкие торговцы мелькают знакомыми лицами. Да и вас безошибочно определяют как местного – скучный каждодневный фон, мелькающий мимо.

– Куда идем? – поинтересовался я у моего спутника, неторопливо вышагивавшего вдоль причалов, игнорируя город, раскинувшийся выше.

– У меня тут знакомый есть в таможне. Хочу пару вопросов ему задать по поводу посудины, приходившей к нам. Он точно должен знать, кому она принадлежит и откуда.

– Я правильно понимаю, что это просто арендованное средство транспорта?

– Правильно, – кивнул Сам, не останавливаясь.

Дальнейших пояснений не последовало, и я предположил, что то судно было вроде земного такси. И мы сейчас пытаемся найти таксиста, перевозившего интересующего нас пассажира.

– То есть капитан этого судна, слишком быстро покинув причал, вел себя не как обычный извозчик? Не слуга же повитухи его нанимал?

Сам хмыкнул:

– Да, ты соображаешь! – даже не пытаясь замаскировать иронию в своем голосе, и я обиженно замолчал. Но долго терпеть не смог:

– А скелле в Азуре есть?

Ур покосился в мою сторону:

– Есть, конечно. Это важнейший пункт на Дону – кроме нескольких рукавов помельче, весь транспорт в море идет через него. Даже если не останавливается, то таможня все равно все движение отслеживает. – Он оглянулся куда-то вверх, на город, и добавил: – В том, что моя яхта здесь, я уверен, им уже доложили. Теперь интересно, будет ли реакция? Ведь погибла их сестра! – Он хмыкнул.

Дорога, тянувшаяся вдоль причалов, забитая повозками и людьми, пошла в гору. Взбив ногами пыль на песчаном откосе, мы вынырнули на ровное поле, уставленное аккуратными домиками. Вдали возвышались островерхие крыши с цветными коньками – торговые дома. На длинном островном мысу, окруженном лесом, пряталось традиционное квадратное здание постоялого двора и какие-то, похоже, официальные строения. Наверняка в городе был не один постоялый двор, но, видимо, причалы и пирсы располагались также и на противоположной стороне острова, и там же находилось и большинство коммерческих зданий. Наша яхта, таким образом, ошвартовалась как бы с заднего двора.

Неприметное низкое здание – длинный деревянный сруб на каменном основании, ютилось прямо на краю речного обрыва. Желто-зеленый флаг болтался на древке, обозначая официальную контору. Сам обернулся:

– Погуляй пару минут. Только не убегай никуда – я скоро. Обрисую задачу таможне и выйду. Посидим пока, поужинаем – он, как выяснит все, что надо, прибежит – пожрать он горазд.

Я кивнул: понятно. Сам направился к таможне, если это была она, а я забрался на самый обрыв, разглядывая оживленное движение у причалов. Жизнь там замирала. На воде оставались лишь мелкие лодки, разбредающиеся по своим делам, – на рыбаков они были непохожи, скорее всего часть работников порта не были жителями самого Азура и разъезжались после работы по своим хуторам. На судах покрупнее загорались разноцветные огни, и я пытался определить применяемую здесь схему – кажется, белый огонь всегда впереди, на носу, а красный – на корме, но при движении задним ходом они переставляются, а при стоянке – оба огня зажигают белым. Неразлучная подзорная труба была со мной, но ничего особенного не показала – море мерцающих огоньков от судовых приводов и всяческой магической мелочи. Скелле я не заметил.

Прошедший день казался изматывающе длинным. Еще утром я был бодр и свеж, немного волновался, немного переживал из-за нарушенных планов – сейчас я был исчерпан, хотя большую часть дня провел, бездельничая на морской прогулке. Видимо, психика, перестраиваясь под новые реалии, брала свое, пожирая накопленный запас оптимизма и деловитости. Как ни странно, думалось мне в этот момент не о моем предполагаемом ребенке – интересно, мальчик родился или девочка, а черт знает о чем. Я рассуждал о том, почему у меня появились какие-то способности к магии и как мог работать этот механизм. Вероятно, мозг отказывался принимать изматывающее участие в анализе произошедшего – ему было проще загрузить себя абстрактными размышлениями, чем в очередной раз пережевывать жалкие клочки информации.

Появление неожиданных способностей – скелле, опираясь на свой опыт, утверждали, что в смысле магии я стерилен и мне, учитывая к тому же, что я мужчина, ничего не светит – я приписывал присутствию рядом черной дыры. Так или иначе, но часть материи ускользает от ее безжалостной хватки, пройдя, как говорится, по самому краю горизонта событий. Элементы, образующие такую материю, должны иметь существенное отличие в количестве событий на их векторе жизни. Это не имеет никакого значения при образовании единичного события, но кардинально меняет картину вероятностей при событиях сложных. Сами элементы не привязаны к какой-то определенной материи, они так или иначе участвуют в движении всего вещества и излучений вокруг звезды. Я жил на Мау уже не первый год, я ел, пил, меня облучало всеми видами электромагнитных излучений – не мудрено, что часть материи, из которой я состою, несет на себе печать черной дыры.

В чем же отличие поведения такого вещества от стандартного? Я предполагал, что везде, где на уровне микромира совершался случайный выбор, это проявлялось в непредсказуемых флуктуациях результатов. Скажем, какие-нибудь натриевые или калиевые каналы на нейронах головного мозга – это, в буквальном смысле, протоки в оболочках клеток, через которые транспорт атомов натрия или калия образуется по сугубо вероятностным принципам. Ионы мигрируют из зоны с большей их концентрацией в области с меньшей по вероятностным законам. К чему могут привести искажения этого процесса? Да к чему угодно! Например, нейрон срабатывает раньше или позже, чем должен был. Или вообще не срабатывает и так далее. Для меня, как макросущества, это проявляется в неожиданных слуховых или зрительных галлюцинациях, например. Часть воздействия сознание может вообще не распознавать. По каким-то причинам мой мозг научился воспринимать именно тактильные ощущения, игнорируя прочие – так, никаких зрительных галлюцинаций у меня пока не было, хотя я и слышал скелле как тихий звон в ушах. Впрочем, звон не показатель, так как мог возникать как реакция организма на не идентифицируемые моим сознанием события – ну, например, какой-то отдел мозга, регулирующий давление крови, как-то нестандартно возбуждается в присутствии сестер, и как результат звук, который я слышу, – моя собственная кровь, рефлекторно стиснутая сосудами рядом со скелле. Куда интересней и загадочней обратный процесс – каким образом я управляюсь с тенью от темной звезды? Может быть, возбуждение каких-то областей мозга меняет концентрации тех же ионов, например, создавая некий рисунок измененного вещества, которое и взаимодействует с потоком событий от источника? Последнее соображение казалось сомнительным, но ничего иного придумать я еще не успел.

Сам появился внезапно и сразу потянул меня в сторону постоялого двора на мысу, уже осветившегося развешенными на стенах фонарями.

– Пойдем, пока там места есть. Позже народу набьется под завязку.

– А что, благородные джентльмены едят теперь в общем зале? – не удержался я от вопроса.

– Тут благородным джентльменам делать нечего. Таверна рядом одна, и вполне приличная. Народ попроще сюда не ходит – дорого. В основном капитаны да коммерсанты. Кормят хорошо – я еще ни разу не пожалел. Если мы отправимся на другую сторону, то точно привлечем внимание, а тут люди деловые – чужие заботы им неинтересны. Да и хозяин таверны знает, что за чрезмерное любопытство можно поиметь проблемы не от властей, а от публики попроще. Попроще – в смысле методов. Стучит, конечно. Но я сам себе власть – он знает границу и никогда ее не переходит. Ты, кстати, что-нибудь интересное видел?

– Скелле нет, – коротко ответил я.

– Ну и хорошо, – кивнул Сам, открывая широкую дверь в угловой башне.

8

Урмазор был доволен – жизнь наконец-то повернулась к нему лицом. Большую часть своей жизни он провел в Саутриме, подбирая крошки с чужого стола. Капитан без судна – карра, вот кем он был. Вместе с приятелями он нанимался для разовых перегонов всяческого плавающего барахла. На хлеб с маслом, в принципе, хватало, но он отчетливо осознавал, что настоящая жизнь проходила мимо и еще десять, двадцать лет, и лучшее, что ему светит – пристроиться в порту попроще, где-нибудь на востоке. Никогда ему не увидеть Мау и не ходить за океан. Капитан был темнокожий – кто-то из его предков был из древних, но в Саутриме это ничего не значило. Таких, как он, там было множество, и цвет кожи не давал ничего, кроме чувства причастности к былым повелителям мира. Иное дело здесь на Мау – люди поглядывали на капитана с осторожным любопытством, и он неожиданно ощутил себя носителем древней крови, почти аристократом. Однако стоило ему открыть рот, и дистанция, которую он чувствовал вокруг себя, рушилась, встречные понимающе кивали, и в такие моменты Урмазор вновь чувствовал себя простым карра из далекого угла на юго-востоке континента.

Тем не менее сейчас он вновь ощущал себя на коне. Долгожданный контракт на перегон переделанной под море речной баржи из Саутрима в Арракис был денежным и сам по себе, но, что намного важнее, в столице Мау его ждало собственное судно – быстроходный морской грузовичок, на который он уже подписал долгосрочный капитанский договор. Эта бумага, лежавшая в его сумке, возвышала его над всеми прочими, придавала ощущение того, что наконец-то удалось подняться повыше, стать вровень с надменными морскими капитанами, никогда раньше не признававшими его ровней. Сейчас он сидел вместе со своим старшим помощником и боцманом в настоящей капитанской таверне на окраине порта Азура и накачивался великолепного качества орешком, сделавшим бы честь любому кабаку на востоке. Если держать себя немногословным и преисполненным внутреннего достоинства, что, как казалось, Урмазору, у него отлично получалось, то можно было насладиться еще и осторожным любопытством посетителей, принимавших его, как ему казалось, за аристократа.

Зал еще не был полон, когда открылась дверь и внутрь вошел высокий пожилой чернокожий человек в скромной одежде и в сопровождении слуги – по виду матроса. Урмазор всмотрелся – несмотря на то что вошедший держался скромно, капитан был уверен, что в заведение пожаловал настоящий, а не мнимый представитель благородного семейства. Спокойное безразличие к окружающим, вежливый кивок засуетившемуся хозяину, забегавшие официанты, за которыми Урмазор был вынужден несколько раз посылать боцмана, – настолько те были заняты и не замечали важного гостя, все отмечало незримой печатью статус гостя. Лицо вошедшего производило впечатление своими точными правильными чертами – явно его предки не общались с представителями иных рас. Урмазор против своего желания прикипел взглядом к незнакомцу, пытаясь высмотреть в его поведении, его жестах и словах признаки древней крови, так отличавшей ее носителей на западе от простого люда. Приятели капитана заметили его застывший взгляд и оглянулись – вошедший, сопровождаемый своим матросом, не спеша прошел вглубь зала, бросил взгляд на обернувшуюся компанию, с достоинством кивнул и занял столик неподалеку, повернувшись к ним спиной. То, как он кивнул, выглядело, скорее, как команда «вольно» – мол, не беспокойтесь, продолжайте свои дела, и Урмазора передернуло. Незнакомец не видел его реакции, но рослый светлокожий матрос, сопровождавший его, на мгновение всмотрелся в капитана, равнодушно отвернулся и устало опустился за стол рядом с аристократом.

Настроение испортилось, и это заметили приятели. Ладно, аристократ – все же Урмазор знал дистанцию, отделявшую его и ему подобных от элиты местного общества, но простой матрос безошибочно распознал в нем простолюдина, и это бесило.

К счастью, подскочившие официанты уделили внимание и его столику, и на какое-то время все вернулось на свои круги – Урмазор наслаждался орешком и новым статусом, незнакомцы тихо беседовали, не обращая ни малейшего внимания на подвыпившую компанию неподалеку.

Капитан время от времени поглядывал на занятый аристократом столик. Тот сидел спиной к компании, и рассматривать его затылок скоро стало не интересно. Другое дело – его слуга. Его лицо сразу же привлекло внимание Урмазора. Было оно какое-то неправильное – слишком светлое, со странным цветом глаз – то ли желтых, то ли зеленых, с тонким прямым носом и длинными, по виду мягкими волосами, собранными на затылке в небольшой хвост, тонкие губы и непонятный налет на щеках еще более усугубляли впечатление чуждости. Матрос вел себя странно – держал себя на равных с хозяином, несколько раз, задумавшись, даже, как показалось Урмазору, не отвечал на вопросы того, выглядел таким же спокойным и уверенным, как и аристократ. Да, подумал капитан, если близость к элите так меняет поведение ее, по сути, прислуги, то что тут говорить о самих аристократах. Будь он на месте незнакомца, то уже выгнал бы забывшегося матроса на судно – гальюны чистить.

Задумавшись, он не заметил, как к столу аристократа подскочил молодой парнишка, поклонился с должным почтением и что-то быстро затараторил, кося взглядом на матроса. Закончив свою речь, пацан получил вознаграждение и тут же испарился. Следом за ним поднялся и незнакомец, что-то бросил матросу, тот кивнул в ответ и склонился над тарелкой, а аристократ быстро вышел из таверны.

– Нормально тут? – спросил приятелей Урмазор. – Простые матросы обедают в одном зале с капитанами?

Старпом оглянулся и заметил:

– Это не простой матрос. Это прислуга очень важной шишки!

– Я что-то шишки не вижу, – вмешался боцман. – А без шишки ему тут делать нечего!

– Ну, ладно – мы люди простые и негордые, – продолжил Урмазор, – но порядок на судне – основа благополучия всего экипажа! Матрос должен знать свое место! – капитан сделал первую попытку подняться.

– Кэп, может, шишка отлить отошла? Пусть сидит, если не воняет.

– Нет, – пьяно не согласился капитан, – шишка свалила. Я видел, к нему посыльный прибегал. А имущество оставил. Непорядок! Надо имущество отправить за владельцем! И потом, что значит не воняет? Надо проверить, давно ли его в воду бросали.

Компания услужливо захохотала. Матрос оторвался от тарелки и посмотрел на капитана. Тому показалось, что в его глазах светилось раздражение с легким презрением, и он понял, что вынести этого уже не сможет.

Зал освещался лампами, развешанными по стенам и на крючьях под потолком, – света от них было немного, и на каждом столе стояли дополнительные светильники. Столик, который занимал в одиночестве непочтительный матрос, стоял рядом со стеной, на которой висел шипящий ацетиленовый фонарь, – видимо, поэтому лампы на самом столе не было. От этого черты лица матроса периодически скрывались в тени, и Урмазор, подхватив светильник со своего стола, направился к незнакомцу. Старпом с боцманом развернулись на своих стульях, предвкушая веселое развлечение.

Капитан, подойдя к столу матроса, остановился и поднял светильник, освещая его лицо. Непонятный налет на лице матроса, уставившегося в удивлении на Урмазора, оказался щетиной от тщательно сбриваемой бороды.

– Мама дорогая! Да у него борода растет, как у муна какого-то! – громко прокомментировал он свое открытие.

– Что тебе надо? – без малейшего почтения обратился непонятный матрос к Урмазору, который бесцеремонно уселся за его стол, оставив фонарь направленным на лицо собеседника.

– Да ладно? – послышался возглас боцмана.

Следом подошел старпом:

– Ни хрена он на муна не похож – я эту породу хорошо знаю.

– Ты откуда будешь такой красивый? – спросил матроса боцман.

Тот молча, ничего не отвечая, затушил фонарь, светивший ему в лицо, и развернулся в сторону хозяина таверны, очевидно, собираясь призвать того на помощь. «Трусоват», – подумал Урмазор и, схватив матроса за рукав, развернул обратно.

– Надо отвечать на вопросы старших, тем более капитана, – внушительно произнес он и потребовал у садящегося рядом старпома: – Лампу зажги.

Матрос повел себя странно – не вскочил почтительно, как положено в присутствии старшего, не стал возмущаться или звать официанта на помощь. Вместо этого, невозмутимо достав из кармана крохотный шарик, вытянул руку с этим предметом в сторону пола у входной двери – Урмазор подумал, что он хочет ему что-то показать, но тот ничего не сказал, а не глядя на шарик, зачем-то повертел тот в пальцах и тут же вернул его в карман. После чего покраснел, видимо, от страха, и выпрямился на своем стуле, оставив недоеденного лоха.

Старпом боролся с лампой, боцман не вытерпел и взялся тому помогать, но лампа отчаянно сопротивлялась. Матрос, под пристальным взглядом капитана, заговорил:

– Уважаемый, для вас будет лучше, если вы оставите меня в покое.

Урмазор усмехнулся:

– Что, хозяину нажалуешься?

Матрос ничего не ответил, как-то деревянно повернул голову к возившимся с лампой приятелям капитана:

– Помочь? – спросил он странным напряженным голосом.

Урмазор нахмурился, старпом с боцманом посмотрели на матроса, и в этот момент лампа, которую боцман загреб в свои руки, тихо бумкнула, сверкнула вспышкой и загорелась, освещая столик и людей за ним.

Первым сообразил боцман. Капитан, как раз повернувшийся к нему, заметил, как его лицо налилось кровью, и подумал, что тот опять не сдержится и заедет хаму в наглую рожу своим кулачищем. Однако вместо этого боцман как-то медленно поднялся, неожиданно растерянно пробормотал «спасибо» и, схватив старпома за плечо, потащил того назад за их столик.

Непонимающий Урмазор, молча наблюдавший эту сцену, открыл рот, чтобы потребовать объяснений, и в этот момент дошло и до него. Резко развернувшись к матросу, он уперся взглядом в смотрящие прямо на него светло-зеленые глаза – светло желтый ободок зрачка с зеленым полем внутри. Лампа по-прежнему светила в лицо матроса, и теперь капитан видел цвет его непривычных глаз очень хорошо. Так хорошо, что ему стало не по себе. Опьянение мгновенно слетело с него – капитан вырос в мире скелле и очень хорошо знал, что значит маленький фокус, только что продемонстрированный ему. Загадочному матросу ничего не стоит зажечь лампочку где угодно – в том числе и в глупой голове Урмазора. Единственное, что не укладывалось в его голове, так это то, что вместо скелле напротив него сидел мужчина. Мир в голове капитана в этот момент перевернулся.

9

Я спокойно доел. Маленькое происшествие не испортило мне настроение. Меня по-прежнему занимали странные в данных обстоятельствах вопросы. Почему местные мужчины не испытывают того же воздействия от черной дыры, как и я? Почему скелле, очевидно, воспринимают его совершенно другим образом? Мозг не желал окунаться в реальность, а искал убежище в тихом и спокойном мире загадок, гипотез и теорий. Противоречие между тем, о чем я, по идее, должен сейчас думать, и тем, что на самом деле вертелось в голове, достигло, наконец, моего сознания.

Чувствовал я себя неважно – очень длинный день, и конца ему пока не видно. Сам, как ушел на встречу с таможенником, почему-то не пожелавшим явиться на ужин, так и не вернулся. Вместо того, чтобы уйти в уютную каюту на яхте, выделенную мне хозяином, и завалится спать, я сижу один за столиком в постепенно наполняющейся народом таверне, ожидая очередных приключений на свою голову.

Компания, заявившаяся разбираться с наглым матросом, испарилась. Их столик заняли какие-то деловые люди, посматривавшие на меня с некоторым недоумением – что это за матрос, занимающий целый столик в уважаемом заведении в час пик? И почему хозяин его не прогоняет или не подсадит к нему кого-нибудь? Энергия, зачерпнутая мною во время стычки, постепенно уходила. Почувствовав, что я достаточно разрядился и не сожгу заведение вместе с хозяином, случайно испугавшись какой-нибудь неожиданной глупости, я засобирался. И в этот момент появился Сам.

Глава семейства был хмур и напряжен. Заметив, что я уже поднялся из-за стола, он кивнул мне и, не дожидаясь, вышел на улицу. Выскочив следом, я его не обнаружил. Лишь отойдя от таверны и немного привыкнув к темноте, я заметил силуэт, дожидавшийся меня рядом с дорогой к причалам.

– Что он сказал? – спросил я Сама, едва только приблизился к нему.

Тот развернулся и быстро направился в сторону яхты. Я был вынужден следовать за его спиной, так как почти ничего не видел во тьме. Когда мы спустились к дороге, идущей вдоль причалов, Сам соизволил мне ответить:

– Расскажу все на судне. Если коротко, все плохо – скелле замешаны по самые уши, – бросил он и быстро зашагал вперед.

Пришлось терпеть. Мы быстро прошлись вдоль берега и почти вбежали на яхту. Только на борту стало заметно, насколько был напряжен Сам. Едва поднявшись по мосткам, он уже командовал капитану:

– Сбросить все сходни. Выставить охрану на палубу. Снимаемся, едва рассветет. Идем в Арракис.

Я безмолвным наблюдателем следовал за хозяином судна. Наконец, отдав все распоряжения, Сам поднялся в кают-компанию. Появившегося матроса он отослал и лично занялся смешиванием орешка.

Помещение было отделано в классическом стиле – темная деревянная обшивка, много бронзы, полированная мебель, красивый ковер на полу. Я забрался в глубокое кожаное кресло и не торопил хозяина – рано или поздно расскажет. Так и оказалось. Усевшись напротив меня, Сам отхлебнул порядочную порцию орешка – я отказался, помолчал и, наконец, заговорил:

– Знаешь, у скелле есть небольшой свой флот: пара яхт для парадных и дипломатических нужд, несколько грузовиков и посыльные суда. Везде проверенные и надежные экипажи, а главное – все капитаны – члены ордена. Хозяйство большое, но на все нужды его не хватает. Обычно для деловых поездок скелле нанимают суда со стороны – для этого у них есть целая контора, обслуживающая такой вот коммерческий наем, или пользуются почтовиками. – Сам сделал еще один большой глоток, отставил стакан в сторону и продолжил, слегка понизив голос: – О чем мало кто знает, это то, что есть у них в реестре еще одно судно – небольшой почтовик без названия. О чем еще меньше людей знает, что этот почтовик не существует, несмотря на то что деньги на его содержание исправно выделяются. И пожалуй, кроме скелле, вообще единицы знают, что на самом деле это экипаж без судна. Это особо отобранные люди, лично связанные с орденом, зависимые от него. Даже простые матросы в этом экипаже всегда семейные, и их жены – всегда скелле. Я много раз пытался узнать имя капитана, но даже мне это не удалось. Может, у них несколько капитанов – люди мне называли разные имена. – Сам вновь вернулся к бокалу, допил его и, встав, направился к бару смешать очередную порцию.

Побренчав стеклом, он не вернулся в кресло, развернулся и оперся спиной на барную стойку:

– Экипаж этот используется тогда, когда необходимо, чтобы о том, что или кого перевозили скелле, никто никогда не узнал. Ходят они всегда на арендованных судах, меняя их по надобности, поэтому и имени у их судна нет.

– И на посудине, которая приходила в имение, был именно этот экипаж? – перебил я Сама.

– Ну, не весь, конечно. Но ты прав. Посудину эту – она, кстати, стоит в Азуре, на другой стороне, наняли люди из этой команды. Мимо таможни никто не пройдет, и мой человек прекрасно знает, когда он пропускает судно, кто его нанял. В таком случае его всегда просят записать арендованную посудину на арендодателя – без ведома последнего, конечно. Вот и сейчас он видел человека, который предъявлял документы, и тот не имеет ничего общего с хозяином калоши, которого таможенник случайно отлично знает.

– Может, этот человек не имеет никакого отношения к тому экипажу? Может, это кто-то другой?

– Имеет. Хозяин калоши раньше уже хвастался, что его лодки часто берут люди скелле. Ничего тайного, конечно. Обычный наем вместе с экипажем. Но он видел раньше этих людей. Ясно, что он ничего не знает о них, кроме того, что они имеют отношение к ордену. Я же, в отличие от него, знаю, что в ордене есть только один свободный экипаж, и я знаю, что это за люди. Владельцу посудины пришлось спустить на берег матросов с этой лодки, и те неделю пьянствовали, хвастаясь, что получили деньги, не ходя в рейс.

– Очень много натяжек, – покачал я головой. – Ну, допустим, что все так и есть. Тогда ясно, что специальная команда понадобилась, чтобы никто не мог сообщить, кого возила лодка. Но что дальше? У тебя есть возможности найти кого-то из этой команды? И желательно из тех, кто был на лодке.

Сам вернулся к своему креслу, опустился в него, посидел, пряча лицо в тени высокой спинки, и тихо ответил:

– Сложно все. Мне кое-кто должен в Арракисе, но максимум, что он сможет – подсказать, и то без гарантий, какое сейчас имя у несуществующего судна. Ловить его придется уже нам.

Мне захотелось встать и самому сделать себе орешка, но я сдержался – могу не заснуть потом, и спросил:

– Допустим, что мы найдем того, кто был на лодке. Если, как ты говорил, это особо отобранные люди, кровно связанные с орденом, то допросить его будет большой проблемой.

Сам издал какой-то булькающий звук из своего кресла:

– Что ты как маленький? Не знаешь, как допрашивают скелле?

Я сжал зубы: – Знаю. – Помолчал, и меня озарило: – Так вы хотите взять Ану?

– Угу, – кресло забулькало. Похоже, глава семейства решил напиться до чертиков.

– Думаете, что она будет готова к путешествию?

– Я свою дочку знаю. Странно, что ты этого не знаешь. Увидишь, пока мы вернемся, она уже будет летать вокруг поместья на твоем сарайчике.

– Во-первых, это не сарайчик. Называйте его самолет. Во-вторых, я все же не уверен, что Ана перенесет страшные события так просто.

– Ничего ты не знаешь, чужак. Она – скелле. Управлять эмоциями – их главное умение. Без этого они просто не выживут. Этому их дрессируют двадцать лет в интернате.

– Ага. Я видел, как она их прятала! Да там вся округа видела!

– Надеюсь, ты простишь ей минутную слабость, Илия.

10

Я проспал всю дорогу до Арракиса. Когда немного опухший ото сна я поднялся на мостик, по берегам разросшегося водного потока уже проплывали пригороды главного города Мау. Вдали уже виднелось скопление разномастных и разнокалиберных зданий, видимо, обозначавшее сам город. Большой мост, который я видел с самолета, прятался за изгибом великой реки, разделенной несколькими островами на два больших и несколько рукавов помельче.

Сама там не было, капитан приветливо кивнул мне:

– У тебя еще есть полчаса. Завтрак в кают-компании. Советую поторопиться – хозяин ждать не будет.

Немного полюбовавшись густонаселенным берегом и оживленным движением на воде, я отправился за завтраком, где и обнаружил Сама, потягивающего свой вонючий настой на водорослях.

– Куда мы сейчас? – по местной привычке опустив приветствие, я направился смешивать орешек – кому как, а мне этот напиток заходил именно по утрам, заменяя кофе.

– В резиденцию. Засяду там и буду дергать за людишек, пока не узнаю все, что хочу. – Сам был хмур, но спокоен.

– Сам, вот все хотел тебя спросить: это у вас нормально – похищать ребенка? Я в том смысле, что бывало ли так раньше? У нас только очень давно в древности бывало, чтобы владетельные семьи обменивались детьми для скрепления, так сказать, договоренностей. Или победитель мог гарантировать себе лояльность какой-то области, забирая, как тогда говорилось, себе на воспитание ребенка, как правило, сына хозяина этого края. Но это было в древности. Кроме того, я не припомню, чтобы такое происходило с грудными детьми, тем более новорожденными. Позже нормой стало считаться не вмешивать в войну женщин и детей – кроме более естественного процесса заключения браков. – Смешав напиток, я уселся за стол и занялся завтраком.

– Это ненормально. Детьми у нас менялись и в заложники брали, но как раз грудных детей это никогда не касалось. Скелле, правда, отнимают у родителей детей с талантом, но это делается открыто – никто не похищает их под прикрытием спецоперации. Правда, есть история, что Атрих был похищен еще в грудном возрасте и воспитан в другой семье, где позже родилась Скелла. – Сам вздохнул. – Но это, как ты понимаешь, очень древняя легенда. – Он еще помолчал и спросил с любопытством: – Так у вас что, женщины и дети в войнах не участвуют?

Я поморщился:

– Все у нас участвуют. Наши последние войны лишь немного не дотягивают до вашей катастрофы. В том смысле, что народу у нас, может быть, погибло даже больше, чем у вас, но хоть континенты все на месте остались.

– Почему?

– Что почему?

– Континенты целыми остались почему?

– А! Да как сообразили, что можем натворить, так и испугались. Последняя война еще была в памяти – еще жили люди, которые ее лично помнили, вот, может, они и испугались. Ну и остальных, как говорится, проняло. Если бы не пара мировых войн накануне, то кто его знает, может, и повторили бы ваш опыт.

Берег за окнами перекосило – яхта начала разворот. Сам подошел к окну, выглянул:

– Заканчивай с завтраком, забирай вещи и на палубу – нам надо быстро двигаться. Резиденция недалеко, но лучше добраться до нее без приключений. В этом городе скелле едва не в каждом приличном доме.

Я удивленно спросил:

– Ты считаешь, что они могут напасть?

– Уверен, что нет! Но я не понимаю, что и зачем они делают!

Пирсы, причалы, снующие всюду лодки, почтовые баржи и даже морские суда – за исключением шикарной набережной, шедшей по верху берегового обрыва, Арракис ничем не отличался от того же Варсонила. Логика большого города диктовало свое, и хотя внутри кварталов по-прежнему сохранялась хаотичная застройка с обязательными проходами между владениями, кварталы отделялись друг от друга отчетливыми широкими проходами, которые я сразу же назвал улицами. От привычных мне улиц земных городов последние все-таки отличались своей изломанностью – редко можно было встретить достаточно продолжительный прямой участок.

Погода стояла великолепная – солнечная, спокойная и нежаркая. Я наслаждался высоким голубым небом с редкими перистыми облаками и атмосферой оживленного города, по которой я так соскучился. Архитектура большинства зданий носила привычный мне на Мау облик – двускатные крыши с островерхой кровлей и цветными коньками накрывали обширные одноэтажные здания. Коммерческие здания опоясывали широкие галереи. Постоялые дворы либо имения обеспеченных граждан напоминали крепости высокими башнями по углам внутренних двориков, огороженных галереями двух типов – если это было частное владение, то галереи выходили во двор, если публичное, то – наружу. Никаких ужасов земного Средневековья вроде канав с нечистотами вдоль улиц видно не было – город пах едой, рекой и людьми.

Резиденция семьи Уров находилась в особом квартале, раскинувшемся над берегом великой реки и другой своей стороной опоясывавшем гигантскую идеально круглую площадь, накрытую белой плитой метров сто в диаметре. Я в изумлении уставился на обширное пространство, заполненное праздно шатающимися людьми без единого намека на торговлю или иное использование.

– Сам, что это за площадь? – спросил я моего спутника.

Тот, окруженный почетным эскортом из матросов яхты, мельком оглянулся на меня:

– Илия, не останавливайся. Это все, что осталось от храма. Давай быстрее – в резиденции поговорим.

Я вынужден был проследовать за хозяином в широкие, гостеприимно распахнутые ворота. Резиденция была похожа на имение Уров, только гораздо меньше и с единственным небольшим двором. Однако была она отстроена целиком из камня, что должно было говорить о высоком статусе хозяина. Все, что я до того видел, как правило, строилось на основе кирпича и оштукатуренного каркаса. Красивая, желтого оттенка плитка покрывала изящный двор, окруженный двухъярусной каменной галереей с резными балясинами и необычного вида треугольными колоннами.

Сам исчез, бросив мне краткое «располагайся».

С любопытством поглядывающая служанка проводила меня в гостевую комнату, которая выходила широким окном второго этажа на круглую площадь. Пропищав что-то про воду, туалет и второй завтрак, она собиралась улизнуть, но я ее остановил:

– Любезная, я в Арракисе первый раз. Не подскажете, что это за площадь?

– Так это же храм.

Я с непонимающим видом уставился на девушку.

– Ну, как храм? Все, что осталось от храма. До Катастрофы именно здесь стоял храм, через который люди общались с богами. Вот эта белая плита, – она махнула рукой в сторону вида за окном, – все, что от него осталось.

– То есть это останки одного из двух храмов? Один был здесь, другой – на втором континенте.

– Ну, да. Только я не очень знаю историю, извините. Хозяин вам все расскажет – он любит это место.

– А где хозяин?

– Он очень занят. Просил его не беспокоить. Сказал, что пошлет за вами попозже.

Я отпустил девушку и замер, разглядывая площадь. Что-то беспокоило меня, но что именно, я не мог сообразить. Огромный сверкающий под солнцем круг был заполнен публикой – по виду бесцельно блуждающей по идеально отшлифованной плите. Отсюда, со второго этажа резиденции, не было видно ничего особенного – никаких надписей или украшений, никаких неровностей или следов древних стен. Просто огромная желтовато-белая плоская сковородка.

Достав из тубуса трубу, я осмотрелся, не снимая защитной крышки с устройства, и невольно вздрогнул – по дальней стороне площади двигались, медленно пересекая ее, две скелле. Я торопливо откинул крышку и всмотрелся через оптику далеко не земного качества – две девушки. Если бы не публика, старательно обходившая их, то можно было подумать, что две молодые студентки отправились на прогулку, демонстрируя окружающим свою неприступную красоту. Впрочем, они скоро скрылись из виду, и было непохоже, чтобы их как-то интересовала резиденция или тем более моя персона в ней.

Я провел довольно много времени, рассматривая публику на площади. Без людей это место выглядело бы уныло и однообразно, но постоянное движение прохожих по площади завораживало и напоминало мне просмотр телевизора без звука. Когда мне это занятие наскучило, я собрался выйти во двор, и в этот момент дверь комнаты открылась. Зашел Сам.

– Ну что, путешественник? Как тебе Арракис?

– Любопытно. Я бы хотел взглянуть на площадь поближе.

– Пойдем. Нам теперь остается только ждать – все распоряжения я сделал. Надеюсь, к вечеру мы будем знать, как теперь называется корабль для спецэкипажа.

– Я уже в курсе, что это за плита на площади. А что случилось с самим храмом?

Мы не спеша зашагали по лестницам и галереям к выходу из резиденции.

– Когда произошла Катастрофа, весь континент до самого Облачного края был смыт огромной волной. Здесь все было под водой. Выжили лишь те, кто жили в предгорьях или на севере от долины Дона. Собственно, Мау было уничтожено. Когда вода ушла и люди вернулись, то все, что они нашли на этом месте – вот эта плита, которая, видимо, служила основанием храму. Уцелели еще лабиринты древнего Арракиса, но он лежал на другом берегу вдали отсюда.

– А как выглядел храм?

– Известно как – это была огромная полусфера того же диаметра, что и уцелевшая плита. Если когда-нибудь попадешь на острова – то, что осталось от второго континента, там увидишь множество таких уцелевших копий, только меньшего размера. Они зачем-то строили их, типа святилищ, повсюду, в основном на вершинах гор.

Разговаривая, мы вышли из резиденции и, миновав узкий проход между ней и соседним зданием, оказались на краю так заинтересовавшей меня огромной площади. Кроме меня и Сама, рядом барражировала тройка его то ли матросов, то ли телохранителей. Последние, впрочем, держались несколько в стороне, и при определенном навыке можно было научиться не замечать их совсем.

Я подошел к краю плиты, накрывавшей основное пространство – монолитное сооружение светлого цвета, когда-то, возможно, белое, теперь грязновато-желтое, не имело ни малейших намеков на то, что это может быть составной объект. Крутой ступенькой оно уходило глубоко под почву – вероятно, в древности возвышаясь над окружающим пространством, теперь, как и все, что окружено живыми людьми, оно медленно погружалось под культурный слой окружающего города.

Пока я рассматривал край плиты, Сам вышел на площадь и теперь стоял, ожидая, когда я удовлетворю свое любопытство. Я заметил его взгляд и шагнул следом.

Помню, давно, еще на Земле, я как-то настолько увлекся сообщениями в телефоне, спеша одновременно куда-то, что налетел на фонарный столб, испытав неприятный шок от столкновения с жестокой железной реальностью. Мои ощущения сейчас оказались удивительно похожи – шагнув на плиту, я словно налетел на целый лес угловатых столбов. Разум рефлекторно попытался отклонить ближайшие – они поддались, но еле заметно, словно я пытался руками оттолкнуть настоящие уличные столбы, а не виртуальные ощущения. Как бы там ни было, но за краткие секунды пребывания на плите я схватил такую дозу тени, которую удержать не было никакой возможности. Выпрыгнув, почти вывалившись на окружающую почву, я в полубессознательном состоянии оглянулся, ища, куда сбросить мучивший меня жар. Совсем рядом была каменная стена резиденции и я, стараясь держаться из последних сил, нетвердо зашагал к ней. Десять шагов – я их помню каждый. Дойдя до стены, я уткнулся в нее лбом, жаждая прохлады для измученного мозга, и начал потихоньку, насколько это вообще было возможным, сбрасывать энергию на камень. Когда неожиданно голова отдернулась от раскаленной стены, я остановился, но энергии почти не убавилось. Рядом что-то гудел подскочивший Сам. Какой-то охранник пытался взять меня под руку. Оттолкнув его, я огляделся в отчаянии – куда деть такую прорву энергии? Я же сейчас могу спалить тут кучу народа, даже не заметив этого!

Плита – огромная безразмерная каменная хреновина! Она проглотит все и даже не нагреется! Ну разве что чуть-чуть. Что-то опять прогудел Сам, охранник исчез, я прошел бесконечные десять шагов назад и, упав на колени, удерживая плотину из последних сил, стал сбрасывать безумный жар на плиту. Я собирался делать это потихоньку, так, чтобы энергия успела распределиться на возможно большую массу, но неожиданно плита, как мне показалось, высосала все, что мучало меня, одним длинным жадным глотком, сопротивляться которому я был не в состоянии.

Сразу же стало хорошо. Я выпрямился на коленях, оторвал руки от края плиты, наслаждаясь тихой прохладой и, как мне казалось, воцарившейся тишиной. Понемногу сквозь слой блаженного молчания протиснулись голоса людей не площади, встревоженные вопросы Сама и затем тут же, едва я успел прийти в себя, гулкий низкий удар чудовищного колокола.

Я завертел головой – это не у меня в мозгу? Рядом, выпрямившись, замер Сам, я огляделся – люди, все, кого я мог видеть на огромном круге, замерли с потрясенными и удивленными лицами. Встав, я тронул отца моей скелле за рукав:

– Сам? Это так должно быть?

Тот с вытянувшимся от изумления лицом повернулся ко мне:

– Что?

– Колокол. Он раньше звонил?

– Колокол? Это колокол? – Сам понемногу возвращался в реальность. – Нет, никогда. – Он пристально всмотрелся в меня: – Это ты сделал?

Я пожал плечами:

– Ну, может быть.

В этот момент площадь уже ожила, люди загомонили, настороженно обсуждая происшествие, я еще раз оглянулся и застыл, буквально напоровшись взглядом на тройку скелле, без сомнений, уставившуюся на меня. Я хотел обернуться к Саму, предупредить его, но старшая из них неожиданно сделала какой-то странный знак, ее сопровождающие – две скелле помоложе, повторили его, и троица быстро скрылась в толпе.

Я осмотрелся. Наши охранники застыли в отдалении – один в проходе позади, ведущем к дому, еще один справа в отдалении, последний пристально разглядывал площадь за спиной Сама. Сам выглядел каким-то потерянным, он то потирал лицо руками, чего я раньше за ним не замечал, то разглядывал меня, как будто решая, что со мной делать, то смущенно отводил взгляд.

– Что происходит, Сам? Я тебя не узнаю.

– Это ты мне скажи.

– Все, что я тебе могу сказать, это то, что на площадь мне лучше до поры не выходить – во избежание неожиданных последствий, так сказать.

Сам мялся, не двигаясь с места, я озирался, приходя в себя, люди на площади понемногу задвигались – кто-то уходил, из проулков появлялись новые любопытные, они пытались что-то разузнать, им отвечали. Кажется, моего поведения никто, кроме скелле, не заметил.

– Илия, – Сам смотрел в упор, придвинувшись ко мне, и говорил каким-то тихим задушенным голосом, – пообещай мне, что пока мы не найдем моего внука, твоего сына, ты не полезешь в храм.

В этот момент он был настолько непохож на того, кого я уже давно знал, что я немного испугался – испугаешься тут, когда слышишь просительные интонации от главы одной из старейших аристократических семей континента. Я открыл рот, чтобы пообещать, и тут до меня дошло – я стоял на краю ответа! Еще шаг, и многие загадки смогут проясниться, откроются новые дороги, многое станет другим. Я ведь могу прямо сейчас запустить эту древнюю штуку – по крайней мере попробовать. И именно этого, точнее, последствий этого, боится этот гордый аристократ.

– Сам, почему ты думаешь, что, запустив храм, я прекращу поиски ребенка? Кстати, отчего ты решил, что это мальчик?

Тот смутился еще больше, чего я уже не мог вынести:

– Сам, говори! Меня уже трясти начинает от твоего вида!

– Илия, мы не знаем, что произойдет, но я уверен, что последствия этого затмят жалкое происшествие в нашей семье. Что значит судьба ребенка, о котором мы даже не знаем, мальчик он или девочка, по сравнению с голосом богов. По легенде удар колокола всегда предвещал общение жреца с богами. Это может быть очень важно, может быть, это вернет старый мир, может быть, породит новый, но для меня нет ничего важнее моей семьи. По мне, так пусть горят все эти боги, если страдает мой внук. – Он опустил глаза: – Или внучка.

Я посмотрел на площадь за спиной Сама, на возбужденную публику, смело гуляющую по древней плите храма. Всего несколько шагов. Мы же все равно собираемся дожидаться здесь ответов от информаторов. Быть может, именно удача здесь поможет спасти ребенка! Если он есть на самом деле! Я обогнул ссутулившегося Сама и подошел к краю плиты, провел рукой над ней и ничего не почувствовал. Подойдя вплотную, я почти всунул свою голову внутрь ее периметра и ощутил тени – могучие тени! Там, где я стоял, они не касались меня, но даже их присутствие разогревало – я чувствовал, как теплели ноги, знакомо запылало лицо и перехватило зноем дыхание. Я отшатнулся.

– Не беспокойся, Сам. Сначала – семья. Интересно, меня покормят в этом доме сегодня?

11

Вести от многочисленных информаторов Сама пришли уже поздно вечером. Были они предельно просты и лаконичны – название судна, на котором в данный момент находился спецэкипаж скелле, и маршрут его движения. Сам недовольно хмурился, передавая мне эту информацию, – скелле наняли для неуловимого экипажа быстроходное судно, напоминающее по размерам и обводам его собственную яхту. И это стремительное и легкое судно уже почти двое суток, шло в обход южного мыса на далекий восток – в Саутрим. Путь предстоял для них неблизкий – если не будут нигде задерживаться, то не менее семи дней с учетом их скоростных качеств. Но мы в любом случае не успевали перехватить их – да и что бы мы делали в таком случае – брали бы на абордаж судно со скелле на борту? Согласно докладу, те были в наличии – в количестве не менее двух сестер. В голом виде, без всех моих инструментов и оружия, я вряд ли мог что-то противопоставить опытным бойцам – единственный шанс, как мне виделось, вернуться в имение за самолетом и Аной. Униженная и уязвленная в самое сердце, моя скелле, пожалуй, была самым страшным оружием, которым мы располагали. Кроме того, я полагал, что, предаваясь бездеятельным переживаниям в уединенном имении, Ана вряд ли скоро вернется в должную форму – энергия страшного горя, которую она должна обратить на врагов, легко разрушит ее саму. И хотя внутренне я боялся новой встречи, но считал ее необходимой.

Краткое совещание, проведенное Самом поздно вечером, закончилось стремительным переселением на яхту, которая должна была покинуть Арракис с первым призрачным светом утренней зари.

Я покидал резиденцию со смешанными чувствами. Мой маршрут был предрешен – долг не оставлял выбора, но белая плита древнего храма тянула к себе. Я словно бы покидал неожиданно найденное сокровище. В течение длинного дня ожидания я часто подолгу стоял у окна, рассматривая жизнь, текущую на древней площади. Пару раз, мучаясь бездельем, я не выдерживал и спускался к самой кромке. Осторожно ощупывая тени, я незаметно сбрасывал незримый жар на примеченный каменный столб, торчавший из грунта неподалеку. Что это был за столб, останки былой древности или просто чужого забора – я не знал, но он безропотно принимал щедрые порции тепла. Пара матросов постоянно крутилась рядом, видимо, следуя данным им инструкциям, но не мешала, а скорее даже помогала, умело препятствуя прохожим приближаться ко мне. Возбужденный, я возвращался обратно и каждый раз обнаруживал аристократа поджидавшим меня – оба раза он сразу же исчезал в галерее на втором этаже, но когда это произошло второй раз, я решил, что не стоит нервировать старика лишний раз, и больше к храму не ходил.

Спать легли рано, но заснуть я не мог. В голове крутились мысли о магии и моем месте в ней. Тот факт, что местные не замечали теней, я объяснял моим земным происхождением и тем, что я относительно недавно подпал под воздействие черной дыры. Возможно, присутствие в моем организме веществ, лишенных материи темной звезды, одновременно с наличием вещества местного происхождения и создавало необходимый градиент свойств на оболочках моих нейронов и в среде вокруг них. Так ли это на самом деле – конечно, было неизвестно, но это было единственное объяснение, которое я смог придумать. В голове крутилась идея, что, возможно, те чужие, которых скелле называли «эль», тоже были из мира, где отсутствовала своя темная звезда. Но дальше я погружался в настолько зыбкий мир догадок и предположений, что он больше напоминал таинственную сказку, чем реальность. Эта сказка увлекала и мешала заснуть. Вконец измучившись, я вышел на палубу. Лучший способ сбить нервное возбуждение от собственных мыслей – дать мозгу внешнюю пищу. Пусть он вслушивается в плеск волн за бортом, всматривается в расцвеченную огоньками судов, темноту и завистливо наблюдает краешек жизни большого города, так и оставшегося неизведанным.

Слух уловил тихие шаги. На баке замерла высокая темная фигура, загородившая мне носовой огонь яхты, – Сам. Я пошевелился, не уверенный, стоит ли мне подходить, он заметил меня и сам направился в мою сторону. Со стороны кормы мелькнуло движение – вахтенный или кто-то из охраны убедились, что по палубам хозяйского имущества разгуливают те, кому положено, и все опять стихло. Сам подошел вплотную, облокотился на поручень фальшборта и застыл. Молчание длилось недолго:

– Илия, как придем в имение, обещай, что сначала с Аной поговорю я. Хорошо?

Я ощутил небольшую неловкость, так как меня в ночи занимали совсем другие вопросы. Может, это просто защитная реакция сознания – переключиться на что-то иное, на что-то, что не доставляет измученному мозгу дискомфорта?

– Конечно. Я, если честно, вообще побаиваюсь с ней разговаривать сейчас. Так что, если не сильно страшно, то лучше уж вы. Вас не так жалко, по крайней мере мне.

Сам хмыкнул.

– Пока мы дойдем до имения, пока то да се – экипаж скелле будет уже почти на самом юге, может, даже обогнет Плоский мыс. Сможете догнать?

Я кивнул:

– Сможем. Я уже прикидывал – это часов десять в воздухе. Конечно, без посадок не обойтись, но это еще пара часов максимум. Проблема будет, если мы их не найдем – мы же пойдем напрямую, и если они где-то остановятся, то мы их потеряем.

– Если потеряете, значит, идите навстречу и обследуйте все порты по ходу, – предложил Сам.

– Сам, если потеряем, то наступит ночь. Им ночью идти ничего не мешает – они же по океану идут, не по реке. Мы же ночью лететь не сможем – точнее, сможем, но толку от этого никакого. Скорее всего, заблудимся или разобьемся, но точно никого не найдем.

Сам помолчал, я тоже умолк, обдумывая варианты.

– Возьмите меня на ваш сарайчик, – неожиданно попросил Сам.

– Сам, самолет маленький – ты в нем будешь просто пассажиром.

– Когда вы их догоните, я вам пригожусь, – упрямился он.

– Когда мы их догоним, один будет управлять самолетом, а другой диктовать с неба свою непреклонную волю. Что будешь делать ты?

Сам в темноте повернулся ко мне, видимо, пытаясь всмотреться в мое лицо:

– Чего делать? Диктовать?

– Приказывать мы им будем, чтобы шли к берегу для знакомства и душевной беседы. А еще убивать или, что скорее всего, топить их калошу. Ну, это на тот случай, если они откажутся. Надеюсь, что они согласятся сразу же, как только увидят парящий в небе летающий сарайчик, как ты его называешь, с атомной бомбой на борту.

Сам полностью развернулся ко мне.

– Бомбой? Томной?

– Это очень мощное оружие на Земле. Догадайся, кого я так назвал? – Сам молчал, я помолчал тоже. – Понимаешь, это такое кошмарное оружие, что мы из-за него воевать перестали – так нам страшно стало.

– И что? Вы его сломали и выкинули?

Я усмехнулся:

– Нет. Мы сидим на нем – каждый на своей пачке бомб, и боимся. Если супостат, не дай бог, решится на что-нибудь нехорошее, то мы ее применим – можешь даже не сомневаться. Весь мир в труху!

– Ты сказал: «не дай бог». – Я кивнул, – У вас есть бог, который решает, убьете вы себя или нет?

Я глубоко вздохнул и шумно выдохнул. Ладно, теперь точно засну.

– Бог у нас есть. Точнее, их целая куча – почти у каждого народа свой или свои. Но он то, что ученые называют – объективное идеальное. – Я постарался рассмотреть Сама, тот молчал и, кажется, внимательно меня слушал. – Идеальное – значит, что он существует внутри нашего сознания, понимаешь? Его нет в материальном мире. Это не пришелец или сверхсущность – это мысль, идея. Поэтому мы называем его идеальным.

– Что же это за бог такой, если он в твоей голове? Я, допустим, собственным сознанием владею – как захочу, так и помыслю. Значит, и бог этот – никакой не бог, если я им могу вертеть как хочу.

– В том-то и вся штука, что не можешь. Я ведь еще не объяснил второе слово – объективное. Это означает, что оно не зависит от чьего-то личного сознания. Хоть и находится в нем, а фиг ты его изменишь!

– Это как это?! – в голосе Сама слышались веселые нотки.

– Очень просто. Вот я тебе другой пример приведу – день рождения твоей дочери, например. Ты его помнишь, надеюсь?

– Разумеется, – недовольным голосом ответил аристократ.

– Ну, так вот. Он существует только в нашем сознании – нигде в материальном мире ты не найдешь нечто, что можно было бы пощупать или понюхать и что называется «день рождения». Это идеальное. То есть идея, мысль. Но и изменить его ты не можешь – оно связано незримыми связями, условностями, правилами и так далее, которые это не позволяют. Это объективное. Дело в том, что это не твоя личная идея – это общественная идея. Идея, которая формируется коллективным сознанием, и только им она и может изменяться. Да и то теоретически. Как показывает практика – такие идеи со временем меняются, но только вместе с изменением условий жизни того народа или сообщества, которое является их носителем.

– То есть ты хочешь сказать, что не я не повелеваю содержимым моей головы?

Я засмеялся. Сам хмыкнул.

– Конечно! Попробуй изменить язык, на котором говоришь, и быстро убедишься, что ты с легкостью можешь создать собственный, но не можешь изменить общепринятый. Тот язык, который ты сам себе придумаешь, – это субъективное, то есть зависимое от вашего сознания. А общепринятый – это объективное. Ну, вы поняли.

Сам подумал, помолчал и выдал:

– Я могу приказать, и вся дворня выучит мой собственный язык.

– Конечно. И он сразу же станет объективным, то есть независимым от вас. Потому что те правила, о которых вы договоритесь, когда будете учить ваших людей, уже нельзя будет изменить одним движением вашей мысли. Если вы захотите, чтобы вас понимали, вы будете вынуждены им следовать. – Я помолчал и продолжил: – Бог, конечно, идея очень сложная, многоплановая, но в целом она сводится к набору правил, что общество, которое является его носителем, считает правильным, а что нет. Что есть добро, а что есть зло.

– Но ты сказал: «не дай бог»! Подразумевается, что в этом контексте бог отделен от людей.

– Это правда. Пережитки старины. То, что я вам рассказал – это научный взгляд на эту сущность. Но наука, к сожалению, не всем доступна. Люди разные – у них разное образование, жизненный опыт, способности, в конце концов. Для меня это всего лишь устойчивое выражение, означающее мое крайнее нежелание, чтобы это случилось. Для кого-то другого – это реальность. Он может верить в бородатого дядьку на облаке или на горе, в сверхсущество или в сверхразум – у кого на что фантазии хватит.

– У нас боги были абсолютно реальны! Может, и те, кто у вас верит в сверхсущество, по-своему правы?

– Сам, на Земле давно уже прошли через эти сомнения и раздумья. Хотя, честно признаться, большинство людей до сих пор понятия не имеют о том, что такое философия на самом деле. У нас выработан универсальный критерий, позволяющий решать, кто прав. Он лежит в основе особой культуры, которую на Земле называют наукой. Критерий простой – практика.

Я почувствовал, что пора, что теперь я точно засну, но счел нужным все же закончить:

– Любой вправе верить во что угодно. Но если он пожелает получить научное признание, то есть доказать, что его вера не плод его активного воображения, то он должен предъявить, условно говоря, эксперимент. Это когда, пользуясь предсказанными этим претендентом условиями, любой человек доказано получит гарантированные последствия. Ну, вот пример – один такой претендент заявил, что все тела во вселенной, обладающие массой, притягиваются, и описал как именно. Если после этого любой человек, измерив притяжение любых выбранных им тел, получит заявленный этим претендентом результат, то претендента назовут великим ученым, если, конечно, он был первым, кто до этого додумался. Если нет, а претендент настаивает, что он прав, а вокруг все нехорошие люди, то он кто угодно, но не ученый.

Мы еще немного помолчали. Я уже хотел предложить отправляться спать, когда Сам спросил:

– И на основе этого критерия ваша наука получила статус избранной?

– Нет, – я поморщился, хотя в темноте этого видно не было, – наука заняла такое место в нашей культуре, потому что мы имеем дело с каждодневной практикой, с каждодневным столкновением с материальным миром, и не только материальным, кстати. И она, наука, единственная гарантирует результат такого столкновения. Самолет, рассчитанный по научным критериям, – полетит. Построенный только на основе веры – не взлетит в лучшем случае. Все, что наше общество имеет в плане материальной культуры, основано на практическом, считай научном, подходе.

Я опять дернулся, собираясь прерваться, но Сама наш разговор, похоже, чем-то разбередил – может, ему тоже было нужно отвлечься от тяжелой ситуации.

– Ана много рассказывала про то, что ты веришь в этого вашего бога. Из того, что ты сейчас сказал, я бы так не подумал.

– Из того, что я знаю, что есть бог, не следует, что я не чту или не уважаю его учение. Более того, признавая бога как коллективную идею моего народа, я следую его учению, как ребенок идет за словом родителей. Конечно, я не исполняю большинство обрядов, пришедших из седой старины, но в каком-то смысле я ближе к нему, чем многие, кто бездумно ходят в храм, полагая, что этим покупают себе нечто.

Сам наконец-то заметил мои поползновения прервать такие неуместные в ночной тьме разговоры, сделал мне приглашающий жест рукой, но когда я уже двинулся ко входу в надстройку, вдогонку сказал:

– Кто же тогда наши боги?

Я обернулся, он стоял прямо за мной, видимо, не ожидая ответа, но я все же ответил:

– Не знаю. Но полагаю, что у нас был сегодня шанс это узнать. Или по крайней мере сделать первый шаг на этом пути.

12

Из толстых стеблей местного растения, похожего на тростник, только странного треугольного профиля, сплеталась узкая высокая корзина. Корзина плотно набивалась обрезками мелких веточек этого же псевдотростника и запечатывалась. Получившиеся короткие сардельки, использовавшиеся в роли кранцев, протяжно заскрипели, придавленные бортом судна. Яхта последний раз шевельнулась и замерла, слегка покачиваясь, притянутая к причалу швартовыми канатами. Ограниченное по сторонам ослепительно сверкающими на солнце стенами неглубокого ущелья, синело безоблачное небо. Сильный ветер раздувал короткую злую волну, и я, как никогда, был рад, что наконец-то это путешествие закончилось.

Одарив меня на прощание многозначительным взглядом, спрыгнул на причал, не дожидаясь сходен, Сам. Тяжелой дробью простучали по доскам настила ноги охраны, посыпавшейся следом за хозяином. Я не торопясь дождался, пока матросы перебросят мостики, и сошел на берег. Скалы и береговые обрывы по сторонам слегка раскачивались, когда я направился к лестнице наверх. Люди Сама мелькнули последний раз на фоне неба, и я начал свое неспешное восхождение.

По моим расчетам, вылетать предстояло под утро, а до того, если, как я надеюсь, моя скелле будет адекватна, было бы очень желательно заменить мои механические приводы на активные ядра в ее исполнении. Это немедленно повысило бы надежность движителя в целом и избавило меня от неизбежных утомительных процедур технического обслуживания через каждые четыре часа полета. Еще я надеялся успеть познакомить Ану с метателем – чуяло мое сердце, что механизм, который я не хотел брать, нам очень даже пригодится. И если мне вновь предстоит штурмовать судно, то предпочтительнее, если маг и стрелок будут одним человеком. Надо было озаботиться еще много чем – ведь самыми капризными и ненадежными элементами любой боевой машины всегда являются люди. Нас мало периодически смазывать – нам нужна еда, вода, сон. Нам надо оправляться, мы должны время от времени двигаться, чтобы сохранять должный тонус. Нам еще много чего надо, но на двух- – трехдневное путешествие хватит и этого. Роль походной аптечки прекрасно могла бы исполнить и моя скелле, если не учитывать того факта, что помощь может понадобиться ей, а не мне. Все это было несложно подготовить за оставшееся до темноты время, но оставался вопрос – что с Аной?

Резкий, пахнущий соленой водой ветер радостно набросился на меня, стоило мне подняться на кручу берега. Вдали безмятежно раскинулось имение семьи Уров. Фейерверков не наблюдалось, как и раскатов грома, столбов дыма и пепла. Меня это почему-то беспокоило много больше, чем царившие спокойствие и безмятежность. Сойдя с натоптанной пыльной дорожки, я обогнул имение по длинной дуге и направился к дальним воротам, за которыми должен был располагаться двор с самолетом. Обдумывая, как поступить, если те будут закрыты, я брел по покрытой пушистыми светло-серыми кустиками земле, разглядывая непривычную растительность. Солнце висело еще довольно высоко над горизонтом и чувствительно припекало, несмотря на все усилия морского ветра. Последний можно было отчетливо не только ощущать, но и видеть в форме быстро двигающихся переменчивых волн, мечущихся по бесконечному серебристо-серому полю. Ворота скрипнули, приоткрываясь, в узкой щели стоял незнакомый охранник, поджидая, когда я войду. Ну что же, по крайней мере охрана здесь свое дело знала.

Самолет стоял на месте. Быстро осмотрев машину, я убедился, что никто его не трогал. Я вытащил запасы испортившихся продуктов и самодельные фляги с водой, простоявшие под солнцем несколько дней. Продукты следовало частично выкинуть, частично переработать, воду сменить на свежую.

Пустой двор, даже охраны не видно. Самолет и я рядом с кучей пожитков. Светит солнце, дует ветер. Куда идти? На мгновение мелькнула мысль – сесть в самолет и улететь. Улететь куда угодно, просто чтобы немного побыть в состоянии, когда я сам себе хозяин и только от меня зависит моя судьба.

За спиной послышались быстрые шаги. Молодая девушка быстро шла, почти бежала ко мне.

– Здравствуйте! – непривычно поздоровалась она. – Хозяин просил вам помочь! Я – Дендили.

– Здравствуй, Дендили. – я немного порассматривал совсем молодую, но уверенную в себе девушку и кивнул на свертки и канистры рядом: – Надо бы сменить воду и отдать продукты – по-моему, они уже испортились, но хлеб, наверное, можно пустить на сухари, да и сыр как-нибудь переработать.

– Ага. Сейчас пришлю людей. – Видимо, девчушка обладала должными полномочиями, чтобы не заниматься этим самой. – Хозяин велел показать вам вашу комнату и покормить. Пойдемте?

Я кивнул:

– Пойдем.

Повернувшись к самолету, я собирался подхватить неразлучный со мною земной рюкзак, когда за спиной сдавленно пискнуло что-то. Обернувшись, успел увидеть удирающую куда-то Дендили, а следом и причину ее поспешного бегства.

Через арку, стремительно, на небольшой высоте в моем направлении двигалась она – Ана. Высокая стройная фигура в привычном просторном комбинезоне, сливающемся цветом с лицом и руками темнокожей женщины, собранные в высокий небрежный пучок черные прямые волосы, точеное идеально правильное лицо без малейших следов недавних родов и последовавших за ними чудовищных известий, привычно надменный спокойный взгляд – это была именно она, моя скелле. Вместе с ней, окружая ее невидимым облаком, следовала неосязаемая, но отчетливо видимая по поведению окружающих аура неукротимой безжалостной мощи. Ана почти пересекла широкую площадь, пока я неподвижной статуей застыл на месте, когда в проеме арки позади нее появился странно бледный Сам. Появился и застыл, как и я, на месте. А что еще вы сможете сделать в последний момент своей жизни, когда перед вами распахнется чудовищная стихия? Самым достойным будет полюбоваться редким смертельно красивым зрелищем. Жаль только, что поделиться своими впечатлениями будет уже не с кем.

У меня зазвенело в ушах, легкими перьями по лицу скользнули метелки одуванчика. Ана подошла ко мне, застывшему манекеном на месте, обняла в такой характерной манере – за пояс, и поцеловала в щеку:

– Извини, пожалуйста – у меня был тяжелый период. Рада, что ты здесь! Мы же найдем их всех?! Правда?

Последнее было сказано с легким оттенком какой-то первобытной животной ярости, и я подумал, что если бы участвовавшие в этих событиях люди услышали это, то, скорее всего, предпочли бы немедленную смерть вечному ожиданию этой встречи.

– Конечно, найдем. – Я посмотрел в горящие жгущим огнем глаза, улыбнулся и добавил: – Рад, что ты вернулась! Люблю тебя.

13

По расчетам выходило, что искомое судно как раз должно будет обогнуть Плоский мыс – крайнюю юго-западную точку континента, к моменту нашего прибытия. В арсенале яхты Сама нашелся навигационный камень – маяк, настроенный на этот важный мыс. Я сверил азимут, выдаваемый камнем, с моим компасом и настроил отметку направления на последнем. Конечно, на дальности в более чем полторы тысячи километров эта отметка начнет ощутимо врать, но мимо океанского берега мы точно не пролетим. Поэтому от того, чтобы брать камень с собой – а это было настоящее сокровище и стоило космических денег, я отказался – не за океан же лететь!

Меня разбудили глубокой ночью – лететь предстояло, что называется, по приборам. После долгой и напряженной подготовки, которая затянулась допоздна, ужасно хотелось спать. Поэтому я без колебаний доверил управление соскучившейся по полетам скелле, а сам завалился спать на настоящем матрасе в салоне самолета. И должен вам сообщить, что давненько не спал с таким младенческим наслаждением. Когда я проснулся, за окном летающей машины едва светало. Было заметно, что Ана заметно устала, несмотря на бешеную энергию, кипевшую внутри скелле. Поэтому она не сильно сопротивлялась и вскоре посадила самолет где-то в неизвестности.

Последняя представляла собой бескрайнее поле, едва освещенное нарождающейся зарей и по этой причине лишенное внятного окружения, – просто поле, чем-то заросшее почти по пояс.

Мы привели себя в порядок, быстро перекусили, и я, выспавшийся и бодрый, заступил на свою вахту. Ана нырнула в салон и очень быстро заснула. Самолет в сумерках послушно набрал высоту, в стороне мелькнули огни какого-то поселка, и я лег на курс. В салоне светил маленький земной фонарик китайского производства, освещая планшет, закрепленный на месте передней панели. Гудела обшивка под ветром – я старался выжать из машины ее безопасный предел и постоянно прислушивался ко всем звукам – не захлопает ли где треснувшая оболочка, не засвистит ли воздух, прорываясь через непредусмотренные отверстия в корпусе, нет ли избыточных вибраций. Скоро я успокоился, нащупав скорость, при которой самолет двигался наиболее стабильно, – надежного способа измерить ее у меня не было, но, по ощущениям, порядка полторы сотни километров в час, а может, и выше. Запаса тяги было достаточно, и можно было бы лететь намного быстрее, но несовершенство аэродинамических обводов самоделки сказывалось – самолет начинал вибрировать, хвост переходил в режим очень неприятных автоколебаний, как у воблера при быстрой проводке в воде. Короче – тише едешь, дальше будешь!

Весь запад континента представлял собой обширную равнину, густо изрезанную множеством рек, текущих в океан от подножия Облачного края. Их дельты буквально сливались с океанскими водами обширными районами, где земля и вода сражались за первенство. Дельту Дона – крупнейшей и мощнейшей водной артерии запада, мы пересекли еще затемно. Но буквально через несколько часов полета я наблюдал проплывающие подо мной густые лесные заросли, блестевшие многочисленными водными протоками. Ана спала, названия этой реки я не знал, но ее масштаб по виду мало чем уступал Дону, по крайней мере в дельте. Несколько раз мелькали внизу крохотные поселки, ютившиеся на островах, и наконец, немного в стороне, отсвечивая светом народившейся зари, проплыл небольшой город, располагавшийся на границе помеченной лесными зарослями дельты и плоской однообразной равнины, уходящей далеко на восток. Справа темнел тусклым металлом прячущийся в остатках ночи океан.

Ана проснулась, когда солнце вступило в свои полные и законные права, царствуя над Мау. Срезая обширный выступ континента, уходившего западнее, я удалился от моря, и в данный момент мы пересекали очередную плоскую и однообразную, как степь, равнину. Крупных поселений здесь не встречалось – они, все как один, жались к руслам рек, да и мелкие поселки стояли далеко друг от друга, и мы неслись под высоким голубым небом с редкими пушистыми облаками над почти пустой серо-серебристой бесконечной плоскостью. Обменявшись ритуальными фразами, я бесхитростно посадил машину прямо посреди этой серой бескрайности.

Ощутимо припекало солнце, еле слышно шумела под слабым ветром высокая и густая растительность, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении весьма своеобразной – каждый куст образовывал на почве вытянутый с востока на запад овал, густо утыканный узловатыми высокими стеблями, плавно утончавшимися к верху и заканчивающимися кисточкой, образованной все более ветвящимися стебельками, в конце концов превращающимися в пушистые ниточки. Никаких намеков на листья и близко не было.

Набросив на один из таких кустов одеяло и тщательно смяв его, мы теперь наслаждались солнцем, еще не успевшим набрать обжигающей силы. Я радовался тому, что Ана ведет себя как раньше – спокойная уверенность в себе и видимая расслабленность, только изредка перемежавшаяся напряженным сосредоточенным молчанием.

– Как дела в семье? – Я, спохватившись, добавил: – Я имею в виду, после того как ты вернулась.

– Нормально. Достаточно было и того, что я вернулась. Пришлось, правда, один раз похулиганить в Арракисе в доме одного моего дяди – уж очень ему не верилось, что его планы неожиданно провалились. Но он трусоват, так что обошлось без больших разрушений.

– А скелле? Я имею в виду сестер.

Ана замерла, немного помолчала, после чего ответила, слегка хмурясь:

– Они не вмешивались. До последнего момента.

Я понял, что мой вопрос вновь оказался двусмысленным, и поторопился изменить тему:

– Ань, хотел спросить тебя – а кто такие «эль»?

Она удивленно уставилась на меня:

– Эль? С чего это вдруг? Кто тебе о них сказал?

– Так. Одна скелле неподалеку от Саутрима была убеждена, что я эль.

– Какой ты, на хрен, эль?! Что за бред?! Эль – это доисторическое слово из времен до древнего языка, которое использовали до того, как его заменило «деу» – бог. Какой ты бог?! У тебя случаем крыша не поехала?

– А при чем тут я? Та скелле была убеждена, что я эль. Все, что я сделал, спросил тебя, что ты об этом знаешь.

Глаза Аны сощурились:

– Что это за скелле из Саутрима? Как ее зовут? Что она еще тебе говорила? Вы, вообще, каким образом познакомились?

Мне почудилось что-то знакомое в этом потоке вопросов и неожиданно стало тепло и уютно, как будто я дома.

– Зовут ее, кажется, Таута. Познакомились мы, почти как всегда я знакомлюсь со скелле – она пыталась убить меня. Точнее, сначала она хотела меня задержать и немножко попытать насчет той хозяйки, которой я, по ее мнению, служил. Потом, когда что-то пошло не так, она, наверное, пыталась меня убить – тут я не уверен, но опять ничего не получилось, и она сказала, что это потому, что я – эль.

– Какой еще хозяйки? Кому ты служил?

– Ну, она считала, что я твой слуга. Естественно, ее интересовала ты, а не скромный сопровождающий Вашего Высочества. Я просто под руку попался.

Ана поджала губы и отвернулась.

– Про Тауту я слышала – уважаемая скелле, между прочим. – Она помолчала: – Ты ее убил?

– Нет, конечно! А надо?

Ана задумчиво смотрела на меня:

– Это хорошо.

– Убивать людей вообще плохо, если ты не в курсе.

– Что еще она сказала?

– Нехорошо ругалась по твоему поводу. Но я объяснил ей, что она неправа, и, по-моему, она согласилась. И да, она ждала, что я узнаю это слово – «эль». Даже специально просила меня подумать.

– И ты узнал?

– Ань, ты же была на Земле! У нас там множество языков – на каком-то из них это может быть что-то и значит, но не на русском. И еще, – я сделал паузу, – мне кажется, что это слово вообще не с Земли, хотя и человеческое.

– «Эль» означало «чужой». И это наше слово – из языка первых Мау.

– Я бы не был так уверен в этом. Мау могли его и подцепить от кого-то.

– От кого?

Я состроил физиономию, как будто мозг пережал лицевой нерв:

– По моему мнению, было несколько переселений людей с Земли. Мы об этом можем судить хотя бы по тому, что на Мау живут представители разных рас, но свидетельств о том, чтобы они могли здесь сформироваться, никаких нет. Кроме мун, все остальные живут практически на одних и тех же ландшафтах. Это значит, что вы здесь все – пришельцы из разных мест на Земле, а вероятно, и из разного времени. – Я сделал еще одну паузу, засунул в рот бутерброд, прожевал, запил орешком и только после этого продолжил: – Если люди попадали сюда несколько раз, то что им мешало попасть не только сюда, но и еще на какую-нибудь планету или планеты? Мы можем быть уверены, что ваши боги по крайней мере выглядели как люди. При этом они никогда не упоминали, что они с Земли или с прародины людей. Наоборот, когда создавался проект «Дорога домой», о котором мы знаем, что он настроен именно на Землю, то в этом, если я не ошибаюсь, участвовали и боги. Понимаешь, что это может значить?

– Что?

– Что ваши боги – такие же, как и вы, переселенцы, которые с вашей помощью искали путь на родину – на Землю. Возможно, на их языке «эль» действительно что-то значит? Может, они сами себя так называют?

– Если они такие могучие, то зачем им мы? Когда они заговорили с народом Мау, мы, по сути, еще были дикарями.

– Я предполагаю, что все дело в черной дыре, или темной звезде, как вы ее называете. Вряд ли такие штуки часто встречаются рядом с обитаемыми планетами. И как я в этом лично убежден, именно темная звезда – причина многих чудес, которые здесь творятся.

– Чудес? Это каких же?

– Забыла путешествие на Землю? Или вот твой талант – скелле?

– Ладно, допустим, ты прав! Но в любом случае – ты не эль!

– Почему это тебя так задевает? Эль не эль! Просто по моей теории, те, кто попал сюда с планет, где нет рядом темной звезды, обладают принципиальным отличием от местных – материя, из которой они состоят, не несет следов взаимодействия с черной дырой. По крайней мере недавних. Но постепенно, по мере пребывания здесь, соотношение вещества, из которого состоят наши тела, изменяется, и благодаря этому на какое-то время мы приобретаем способности, которые местные скелле не распознают.

– Ясно. Доедай скорей! Не забыл, куда мы направляемся? – Похоже, разговор Ане стал надоедать.

Я же впервые нашел собеседника, с которым можно поговорить о том, что меня волнует. Торопливо дожевывая бутерброд, залпом допив орешек и сворачивая одеяло, я продолжал выплескиваться, как пробитый случайной колючкой воздушный шарик:

– Та скелле, Таута, опознала меня по способности справляться с ее магией. Я предполагаю, что эта способность возникла как раз по этой причине. Если в прошлом ваши предки встречали таких же людей, с такими же особенностями и при этом они не были с Земли, то скорее всего они с планеты, где тоже нет черной дыры.

Я запрыгнул в самолет следом за Аной. Та села за рычаги, я закрыл дверь и разместился рядом. Волнующееся пахучее море разогретого поля осталось снаружи, самолет качнулся и беззвучно оторвался от него. Быстро набрав высоту, Ана легла на курс по планшету и покосилась на меня:

– И как выглядит эта Таута?

Я немного удивился, но ответил:

– Обыкновенно. Ничего особенного – тетка как тетка.

– Сколько ей лет?

– Ну, лет сорок, может, чуть больше.

Ана сделала круглые глаза:

– Такая старая?

– Э-э. Извини, забываю пересчитывать. Это по земному лет сорок. По местному времени – лет тридцать с небольшим. А почему ты спрашиваешь?

– Да так. Известная личность!

– Ань, меня правда волнует вся эта хрень с элями.

– Больше ничего тебя не волнует? – довольно холодно спросила скелле.

Я проигнорировал ее тон.

– Послушай! Рядом с вашей резиденцией в Арракисе есть площадь с фундаментом древнего храма.

Ана перебила: – Можешь не трудиться с описанием – я там полжизни провела. Это все же наша резиденция.

Я отмахнулся:

– Ань, я могу с ней взаимодействовать! – Девушка вернула мне настороженный взгляд. – Там такая прорва энергии, ты даже не представляешь. Я чуть не сгорел, едва ступив на нее. Пришлось разряжаться на сам фундамент. – Моя скелле впервые настороженно, как мне показалось, но при этом предельно внимательно слушала меня. – И тот ответил!

– Кто? Фундамент?

– Именно! Он долбанул в ответ ударом колокола! Его слышало, я уверен, полгорода.

Изящные губы моей скелле приоткрылись, глаза, и без того огромные, расширились, она почему-то еле слышно пробормотала:

– Не может быть.

– Может! Ты понимаешь, что там произошло?

Ана молчала, вернувшись к пилотированию самолета.

– Ань?

Немного отстраненно она ответила:

– Предполагаю.

– Там, кстати, были три скелле. Они меня видели и, кажется, поняли, что произошло. Во всяком случае старшая смотрела на меня и даже сделала какой-то знак.

– Какой? – заинтересовалась Ана.

Я как мог изобразил что-то похожее на то, что на Земле тренера команд показывают во время баскетбольных матчей, когда требуют немедленного перерыва.

Ана вновь посмотрела мне в лицо:

– И что было потом?

– Да ничего. Они ушли.

– Меня они не интересуют. Что ты потом делал?

Я помолчал – описывать все мои мысли в тот момент у меня не было ни малейшего желания.

– Дал слово твоему отцу, что не вернусь к этой бетонной тарелке, пока не верну ему внука или внучку.

Ана фактически бросила рычаги, позволив аппарату выписывать в небе гигантскую дугу в сторону океана, – она не отрываясь смотрела на меня.

– Ань, ты бы на курс вернулась.

Она вздрогнула, как будто не ожидала, что я заговорю, выровняла машину и замолчала, обдумывая услышанное.

У меня было множество вопросов, но я решил не торопиться – лететь нам предстояло почти до самого вечера. Ана молчала, ни о чем больше меня не спрашивая, затем неожиданно перегнулась ко мне, обняла и прижалась щекой. Еле слышно прошептала:

– Спасибо.

Ее ласка, ее благодарность, конечно, были приятны, но даже сквозь блаженное марево, навеянное ими, пробивалась мысль – за что такая благодарность? Я вроде бы еще ничего не сделал. Ну, отправился спасать собственного ребенка из лап злобных похитителей – так мне это казалось естественным. А как иначе? Можно было бы списать все на обычную женскую нелогичность, но я чувствовал, что Ана восприняла мой рассказ по-иному – для меня произошедшее было интригующим открытием, к которому я неизбежно вернусь, как только разберусь с семейными проблемами, но не так для нее. Что-то они все недоговаривают, что-то скрывают от меня. Было ощущение, что, оставив древний храм дожидаться меня, я совершил маленькую жертву или подвиг, как если бы отказался от звания Героя Советского Союза за возможность устроить ребенка в престижную школу.

– Ань, а что это за знак та скелле у храма сделала? Ты знаешь?

– Предания старины глубокой. Вроде бы так здоровались боги с людьми. Надеюсь, ты еще не считаешь себя равным богам?

Я выпятил вперед челюсть, сделал задумчивый вид и, глядя вдаль сквозь остекление кабины, изрек:

– Ну, как тебе сказать? Смотря кого или что ты имеешь в виду под богами.

Получив чувствительный удар локтем по ребрам, я вынужден был сдуться. – Больно, между прочим!

– Боги на такие мелочи внимания не обращают.

Я не сдавался: – Смотря какие боги! Некоторые еще и сдачи могут дать!

14

Сестра Ула ненавидела море. Несмотря на то что по роду службы ей доводилось проводить много времени на борту морских судов, у нее до сих пор занимало много времени, чтобы прикачаться и перестать мучиться морской болезнью. Да и после того, как Ула привыкала к постоянной болтанке, привычка была нестойкой, и стоило морской посудине угодить в серьезную качку, как очередной приступ был гарантирован. По статусу ей полагалась пара сопровождающих, которыми по традиции были самые бесполезные и бесталанные сестры, зато из аристократических семей. Ула держала одну из этих заносчивых дур исключительно потому, что та умела снимать изматывающие приступы. Правда, для этого ей приходилось находиться почти постоянно при начальстве, так как воздействовать на страдающую старшую было необходимо каждые полчаса, а иногда и чаще. Вторая сестра была бесполезна во всем – она мало того что была навязана Уле в силу каких-то кулуарных игр, так еще и была членом знатнейшего семейства, имевшего все шансы на занятие трона на следующих выборах. Даже гонять ее по мелким поручениям приходилось с оглядкой. Нечего и говорить, что обе сестры из почетного сопровождения были темненькими – как две бесполезные статусные побрякушки на мундире важного чиновника, ценные только своими бриллиантами в отделке. Сама Ула была светлой и когда-то тайно страдала от этого, но прошедшие годы, важное положение в ордене и боязливый подхалимаж потомков древних давно вытравили из нее этот комплекс, как она считала.

Сестра уже шестой день проводила на борту арендованной орденом яхты и, пожалуй, сегодня впервые чувствовала себя более-менее адекватно. Это дало возможность отослать раздражающую ее помощницу прочь и позволить себе уютное уединение с бокалом отборного орешка под навесом на баке быстроходного судна. Днем яхта миновала Плоский мыс с торчащим на его оконечности древним башнеподобным маяком, пережившим катастрофу. Этот маяк в виде усеченного конуса, возвышавшийся при взгляде с моря почти из воды, всегда успокаивал ее – почему-то ей казалось, что если бы она поселилась на нем, то обрела бы настоящие покой и умиротворение.

Подходил капитан, убедился, что важный пассажир ни в чем не нуждается. Они вежливо поболтали пару минут ни о чем – о погоде, море, волнении и прочем, на что никак повлиять не могли, и тот откланялся. Ула давно знала капитана и несколько раз много лет назад ходила с этим экипажем по щекотливым делам ордена. Сейчас она была рада, что именно эти люди, а не пустоголовые моряки сопровождали ее. Весь экипаж, как и капитан, были из простых обитателей Мау, таких же, как и сама Ула, и в их присутствии она расслаблялась. Она уважала этих людей за их профессионализм, за многолетнюю службу ордену, за их преданность, во многом обеспечиваемую семьями моряков. Она чувствовала, что сама вышла из той же среды, сама достигла своего положения.

Хотя Ула и говорила сама себе, что давно пережила старый комплекс неполноценности, но вынуждена была признать, что та операция, в которой она сейчас участвовала, задевала ее лично. Исчезнувшая много лет назад очень сильная скелле из древнего семейства Ур неожиданно вернулась при самых скандальных обстоятельствах, изрядно подпортив сложные дипломатические усилия, предпринимаемые орденом. Сама Ула никогда не видела эту скелле, но прекрасно, как она считала, ее представляла. Мало того что девочка была из старейшего на Мау рода, так она еще и родилась с мощнейшим даром и смогла этот дар усмирить и выжить. Ее семья никогда не владела троном, но была, пожалуй, самой авторитетной частью древней консервативной аристократии. В довершение всего, по отзывам, девушка была неглупа, чрезвычайно талантлива в медицине, и что делало ситуацию совершенно невыносимой, очень красива.

Ее исчезновение и последующее внезапное возвращение были частью давней мутной истории, к которой Ула отношения не имела, а старшие сестры предпочитали не распространяться. Как и все взбалмошные дочки древних, девчонка связалась с каким-то чужаком, была информация, что муном, и растворилась с ним вместе в джунглях Облачного края, оставив собственного мужа, между прочим. Ничего необычного, знакомая история с закономерным финалом. Настораживала лишь непонятная таинственность, ее окружавшая, – старшие отказывались говорить на эту тему, а самой Уле удалось выяснить лишь то, что к истории как-то причастны маути – распавшееся ныне движение, большей частью среди богатеньких девочек, тех скелле, которые хотя и были членами ордена, но никогда не принимали обет.

Внезапное возвращение пропавшей аристократки наделало шуму, тем более что та приволокла с собой того самого муна, или кем он там был, заявившегося на летающей штукенции, прямо как древние до катастрофы. Семья Уров, лишившаяся собственной скелле, находилась к тому времени в отчаянном положении, и появление дочери старый Сам воспринял как спасение. Что происходило в имении Уров, никто не знает, но мун со своей летающей хреновиной исчез, а Ана, так звали неугомонную девчонку, осталась в семье.

Как могла Старшая, а она лично ходила в имение в то время, позволить это, Ула не понимала. Но и не терзалась сомнениями – если ты чего-то не понимаешь, значит, чего-то не знаешь.

К тому, что произошло позже, Ула уже имела косвенное отношение – старшие обратились к ней с распоряжением собрать опытную команду для поимки неуловимого муна. Ула выполнила задание, но вот люди ее назад уже не вернулись. Самой ей не позволили участвовать в расследовании, но сообщили, что вся команда погибла и что, по всей видимости, виновата в этом именно эта чернокожая аристократка. Последняя, расставшаяся с не дождавшимся ее законным мужем, вновь исчезла, с большой долей вероятности, вернувшись к странному муну.

Ула, принявшая обет еще в молодости и никогда не знавшая мужчины, с презрением относилась к подобным вертихвосткам. На месте старого Сама она бы уже отлучила от семьи и выгнала прочь загулявшую девицу, не посмотрев на то, что последняя могучая скелле.

Слухи о том, что аристократка нисколько не постарела за годы своих блужданий неведомо где и с кем, тот факт, что ей все это сходило с рук, и наконец, гибель лучших людей Улы зацепили ее. Она начала интересоваться этой особой, и когда старшие предложили ей заняться гулящей сучкой, она с готовностью согласилась.

Поводом послужил тот факт, что Ана вновь объявилась в имении Уров, в очередной раз сломав все планы ордена. Предварительно было принято решение о подготовке провокации, которая бы позволила обвинить непокорную аристократку в нарушении устава. Однако когда стало известно о том, что она все же нагуляла от муна ребенка и готовится к родам, то не воспользоваться этим моментом было, с точки зрения Улы, невозможно.

Перед ней была поставлена задача приструнить непредсказуемую женщину. Ее уничтожение или смерть по политическим причинам были невозможны и грозили больше навредить ордену, чем помочь ему. На носу были и возможные скорые выборы нового монарха, а семья Уров была не просто важна, Сам был что-то вроде главы партии консерваторов.

План созрел сам собой. Взятие заложников – давняя, уже почти забытая традиция. Конечно, чаще всего заложники берутся с ведома того, кто передает своего сына или дочь, что называется, на воспитание. Так, предыдущий монарх держал при дворе целый выводок деток различных аристократических семейств, как говорится, в целях получения должного образования. Впрочем, поговаривают, что это и стало главной причиной его такой неожиданной кончины. Но Ула на этот счет не беспокоилась – орден не трон, его такими фокусами не испугать. Он сам кого хочешь испугает. Поэтому участь еще не рожденного ребенка была предрешена. Забрать ребенка открыто было невозможно – семья, да и сама мать, будут отчаянно сопротивляться – что недопустимо. Иное дело – тайно выкрасть новорожденного, да еще попутно и унизив непокорную. Позже, надежно обезопасив ребенка и находясь в благоприятной позиции, уже можно было предъявить дитя матери, диктуя непреклонную волю ордена.

Хотя Ула и была избрана главной руководящей силой операции, старшие что-то темнили и недоговаривали. Терпеть это, да еще и отвечать за последствия, играя втемную, Ула не собиралась и навела справки. Результатом подковерной дипломатии и подкупа стала информация, которая потрясла ее, – тайной целью всей интриги вовсе не была эта загулявшая папенькина дочка. Старшие ловили совсем другую рыбу – таинственного муна. При этом они совсем не желали его просто поймать, хотя за ним водилось множество грехов, за которые была положена немедленная смерть, – взять хотя бы его летающий сарай – они желали установить контроль над ним. И здесь крылась самая большая тайна, так как Уле, несмотря на все усилия, так и не удалось выяснить зачем.

Она набралась терпения – всему свое время. Убедившись, что операция развивается по плану – ребенок похищен, про мать запущен слух, что это она его убила во время родов, само дитя отправлено в надежное место с кормилицей и охраной, Ула предъявила свои претензии старшим. У нее, правда, сложилось впечатление, что сестры прекрасно знали о ее усилиях, но как бы там ни было, кое-что ей все же рассказали и выдали новое задание. Выяснилось, что мун все это время прятался на востоке. Агентура, доступа к которой у Улы не было, сообщала, что в монастырях вокруг Саутрима циркулирует распоряжение не чинить никаких препятствий лицу, очень похожему по описанию на нашего муна. Более того, велено относится к нему с почтением, и если он соизволит обратиться к ним, немедленно связаться со старшими сестрами. Никаких пояснений столь странной информации не было, и миссия Улы именно и состояла в поиске объяснения этому. Старшие сестры решили, что будет полезно, пока не уляжется история с ребенком, отправить экипаж, замешанный в операции, а также непосредственного руководителя от греха подальше. И вот теперь она идет в официальном дипломатическом статусе в Саутрим, окруженная надежным экипажем и бесполезными церемониальными дурами.

Все-таки юг – это юг. Днем солнце жарило немилосердно. И вот наконец-то жара спала, ветер стих – над океаном воцарилось блаженное предвечернее спокойствие. Если бы еще не пологие, совершенно гладкие по причине безветрия океанские валы, периодически мягко и не торопясь ворочавшие быстрое судно, Ула сочла бы вечер идеальным. До темноты на самом деле было еще несколько часов, но солнце уже не обжигало нестерпимым светом, океан не бросал в глаза слепящие блестки – можно было расслабиться и насладиться заслуженным отдыхом. К тому же мучившая Улу морская болезнь, наконец, отступила, и покой сестры больше не нарушала суетливая аристократичная дура из эскорта. Далекий берег синел тоненькой полосой, но на востоке уже виднелись сверкающие под солнцем заснеженные шапки Великих гор, парившие в предвечернем небе, – капитан сказал, что завтра утром они уже подойдут к ним.

Наверху на мостике что-то закричали. Ула поморщилась, лениво, не торопясь поднялась из своего уютного кресла, вышла из-под навеса, собираясь продемонстрировать кричавшему свое неудовольствие и заодно размять ноги, когда там опять закричали – наверху над мостиком, на открытой всем ветрам площадке сидел наблюдатель – глаза и уши яхты. С бака была видна лишь вытянутая куда-то в сторону берега рука матроса. Ула повернулась, но далекая полоска оставалась такой же скучной и неинтересной, и тут она увидела – быстрое пятнышко двигалось в небе над морем и сушей. Иногда оно почти терялось на фоне голубизны, иногда неожиданно серебрилось яркой точкой. Сердце Улы беспокойно сжалось – только один известный ей человек мог безнаказанно летать здесь. В случайную встречу не верилось ни на мгновение, тем более что почти сразу же летающее «насекомое» блеснуло и зависло – очевидно, изменив курс и направляясь на встречу с яхтой. В это мгновение почему-то сестре стало тревожно.

15

Решение она приняла мгновенно – в принципе, именно за это ее и ценили в ордене. Кто бы ни был этот мун и какие бы планы ни строили на его счет старшие сестры, но он был преступником. Прямо здесь и сейчас он нарушает закон, занимаясь запрещенной артефактной магией. Какие бы политические расчеты ни стояли за аристократкой – без этого человека с его летающей хреновиной она станет намного более уязвимой и зависимой. Поэтому Ула не сомневалась – она собиралась убить этого человека, если, конечно, не подвернется возможность захватить его.

Маленькое пятнышко росло и очень быстро превратилось в странную уродливую коробку светло-серого цвета, бесшумно пронесшуюся над яхтой. Было хорошо видно, что у коробки сзади торчал хвост с поблескивающим ветряком, а в борту зияло большое квадратное отверстие. Ула смотрела на бесплатный спектакль с огромным интересом – никогда до этого она не видела ничего подобного, но оставалась совершенно спокойна. Ее искусство с легкостью справится с этой добычей, стоит лишь той приблизится к судну достаточно близко.

На бак выскочила ее бесполезная свита. Обнаружив начальство, те приняли подобающий вид и попросили позволения остаться, которое Ула тут же дала. Слишком много мнящие о себе бесталанные аристократки требовали урока, и сейчас они его получат – они должны всегда помнить, рядом с кем они стоят.

Тем временем летающая штукенция описала широкий круг вокруг яхты, выровнялась и сейчас повисла в отдалении, двигаясь в одном направлении с судном. Ула хищно прищурилась, но расстояние было слишком велико – ничего, она подождет, ведь не просто так этот мун прилетел сюда.

В прямоугольном проеме в борту аппарата возникло какое-то движение, кто-то копошился, устраиваясь там, рядом с уродливой железкой, болтавшейся прямо посреди отверстия.

К Уле подошел капитан:

– Госпожа, это тот?

Она кивнула, не отрывая взгляда от висевшего в воздухе аппарата.

– Что будем делать?

На секунду она посмотрела на капитана, тот следил взглядом за непонятными приготовлениями незваных гостей.

– Сбавьте ход. Как подойдут поближе, я займусь ими.

Капитан кивнул и исчез, Ула подошла к самому борту, всматриваясь в человека, что-то делавшего в проеме. Девочки что-то тихо обсуждали, не решаясь приблизится к ней.

Наконец, возня на летающем сарае закончилась, фигурка в темном комбинезоне уселась слева от болтающейся железяки. Взгляд Улы «замерз» – ей показалось, что человек, сидевший свесив ноги над пропастью, был слишком изящен для горца. Она отогнала эту мысль – не может такого быть, Ана должна еще валятся в имении, отходя от сложных родов. Но мысль, появившаяся в голове один раз, сама оттуда уходить не желала. Надо точно знать, кто там. Ладно, подождем – сами подойдут и представятся.

Между тем аппарат далеко отошел от судна, разворачиваясь. Описав широкую дугу, так что казалось, он отстал от быстроходной яхты, он развернулся и стремительным броском приблизился к корме. Ула метнулась к противоположному борту, ожидая его появления, но он так и не выскочил с другой стороны. Что за черт? Куда он делся? Пробежав через длинную галерею мимо надстройки, она увидела его.

Летающий сарай сбросил длинный канат с крючьями на конце, который благополучно зацепился за ограждение борта на корме, и теперь болтался в воздухе, как никогда не виданный Улой летающий змей на привязи, развернувшись боком и раскачиваясь под ветром. В дверном проеме летающей коробки теперь устраивалась вторая, гораздо более крупная фигура, и стало понятно, кто там уже сидел.

Темное лицо, изящная фигура, комбинезон скелле – это была она, Ана. Ула застыла в замешательстве. Мысли скакали в голове, как мячики по площадке. Одно дело – бестолковый мужик, пусть и на летающем ведре, другое – могучая разъяренная скелле. Ула ни на секунду не сомневалась теперь, что та знает, с кем имеет дело. Неожиданно она обнаружила, что вспотела каким-то липким холодным потом. Она затравлено оглянулась – ничего не понимающие любопытные мордашки пустоголовых девчонок торчали из-за угла рубки, с другой стороны появился капитан в сопровождении матросов. Он что-то говорил, но Ула его не слышала. Опять посмотрела на раскачивающийся аппарат на привязи – слишком далеко. Надо самой подойти к ним, но Ула медлила – впервые она чувствовала, что ей страшно, что, возможно, сейчас придется ответить за те мелкие шалости, которые она творила.

Один из матросов вернулся с топором и решительно направился на корму с очевидным намерением. Ула заворожено следила за ним, понимая, что перед ней ходячий мертвец. Стоит тому подойти к скелле еще на десять метров, и он просто умрет, без красивых эффектов, криков и подвигов.

В конце концов, взяв себя в руки, она открыла рот, собираясь остановить смертника, но в тот же миг что-то с силой ударило по палубе, брызнули во все стороны щепки, и тут же срикошетивший предмет с металлическим звоном ударил по рубке. Матрос, выронив топор, метнулся, прячась за невысокую кормовую рубку. Ула замерла. С противоположной стороны надстройки появилась голова капитана, едва возвышавшаяся над палубой, – очевидно, он залег на палубе.

– Госпожа, вы бы скрылись!

Ула непонимающе уставилась на него, потом на матроса, усевшегося за рубкой как ни в чем не бывало, потом на раскачивающийся сарай на веревочке, опять на капитана:

– Зачем?

Капитан сглотнул:

– Так убьют же!

Только тут до скелле дошло, что бой пошел не по благородным правилам магических поединков – гулящая сучка не атаковала судно с помощью благородного искусства, а подло била по нему из неведомого оружия, которым, по-видимому, и была та уродливая железка, сейчас направленная прямо в ее лицо. Ула соображала быстро, поэтому, не успев даже испугаться, она нырнула вперед к матросу за рубкой, сокращая дистанцию для атаки. Выстрела не последовало. Ладно, – подумала, скелле, – повоюем. Главное – сократить дистанцию, а там она сожжет этот сарай на веревочке вместе с его обитателями – для этого ей даже не надо высовываться из-за укрытия.

Из укрытия капитана что-то закричали, тут же ударили подряд три снаряда, кто-то страшно взвыл, щепки долетели до скелле. Все стихло, лишь со стороны сарайчика были слышны странные звуки, как если бы кто-то выбирал блок с канатом – протяжный периодический скрип и шорох. Что-то упало на палубу, звякнув, Ула осторожно приподнялась над крышей низкой рубки, и тут же рядом низким страшным посвистом прошелестел тяжелый снаряд, следом по крыше со страшной силой ударил другой, но Ула уже увидела все, что хотела. Высокий светлолицый мужчина с волосами, собранными хвостом, и непонятным налетом на страшном лице, подтягивал летающую машину через блок, закрепленный внутри, к палубе. Еще два тонких каната с острыми якорями-крючьями впились в деревянный настил. Рядом с ним скелле отчетливо рассмотрела чернокожую стройную женщину с сосредоточенным прекрасным лицом – никаких сомнений, это была Ана. Снаряды между тем с пугающей регулярностью били по крыше рубки, за которой пряталась Ула, по надстройке, где схоронился капитан с матросами, по галерее, в которой скрылись испуганные девчонки. За рубкой что-то тяжело ударило по палубе, раздался треск ломаемых досок, потом тяжелый удар, и все затихло.

Осторожно переместившись на новое место, скелле выглянула – они все-таки посадили свой сарайчик, и теперь он стоял какой-то перекошенный и нестрашный, как куча ненужного хлама, на самой корме. Ула страшно оскалилась – настало ее время. Привычно расслабившись, она распустила себя, и мир вокруг зазвенел и засветился новыми красками. Никаких усилий – просто сметаем все красные пятна в одну ослепительную точку и бьем по кособокой хибаре. Пора очистить палубу от хлама – запустил капитан яхту!

Ула стояла, держась рукой за рубку, на уже привычно покачивающейся палубе, возбуждение кипело в ней, заставляя плясать и искажаться видимые только ей пятна – в далекой юности преподаватели в интернате всегда бранили ее за низкий самоконтроль, но это не помешает смести одним ударом мерзкое творение – когда прямо перед ней, как будто из ниоткуда, появился этот самый мун – лицом к лицу. Высокий, худощавый, но, очевидно, сильный мужчина, с по-настоящему страшным лицом – бледное, с незнакомыми чертами, покрытое темным наростом, как если бы сквозь его кожу на лице пробивались наружу волосы. Он спокойно и как-то отстраненно уставился на скелле, зачем-то отведя руку в сторону, будто указывая на что-то невидимое ниже уровня палубы. Реакция вновь не подвела опытную Улу, и она мгновенно ударила сверкающей звездой, видимой уже не только ей, но и простому человеку с обыкновенным зрением, прямо в безмятежно сосредоточенное лицо муна.

Голова мужчины полыхнула светом, Ула удовлетворенно улыбнулась и замерла – страшный мун не упал, не разлетелся на кровавые ошметки. Свет с его головы как будто взорвался, растекся быстрой волной по всему его телу и с оглушительным треском сорвался в его рук, ног, макушки слепящими шипящими разрядами. Мун почти не шевелился, он стоял напротив ошеломленной скелле, как ядро, сердцевина гигантского паука с ногами из ослепительных, шипящих и брызжущих искрами молний. Ошеломленная скелле не успела среагировать на знакомый отблеск искусства, метнувшийся позади нее, – тьма поглотила ее сознание, и Ула уснула.

16

Скелле – это ходящая рядом с вами смерть. Смерть настолько бесшумная и беспощадная, что она страшнее атомной бомбы. Про последнюю вы хотя бы знаете, как она действует, и тайно надеетесь, что она прилетит не прямо на вашу голову и вы успеете, может быть, рассмотреть грандиозное зрелище ядерного взрыва. Скелле же вы никогда не распознаете, если только они сами не решат открыться. Ужас невидимой и непонятной смерти лишил местных силы сражаться. Они прекратили воевать – мелкие стычки – это не война, и, как следствие, растеряли навыки, жизненно необходимые для этого грязного дела.

Вот и на этот раз, обдумывая и планируя операцию по захвату судна, я рассчитывал на сложный, смертельно опасный бой. Я рассуждал как человек, выросший не Земле, где война никогда не отступала слишком далеко от нас. Ее тень незримо накрывала нашу жизнь, даже в самые тихие и безопасные времена. Любой подросток, никогда не видевший ни одной смерти, лишь игравший на боевых симуляторах, расскажет вам о зоне поражения, о дальности действительного огня, об эшелонировании обороны, о прикрытии. Вот и я рассчитывал, что скелле, а сомнений в том, что на дипломатической яхте будут скелле, не было никаких, обнаружив мой пепелац, тут же выстроят что-то вроде противовоздушной обороны – на худой конец будут швыряться сосульками или чем-то подобным, экипаж затеет сложное маневрирование, и, вероятно, сам будет участвовать в защите судна.

План состоял в обездвиживании яхты, отстреле с безопасной дистанции и подавлении, таким образом, активной обороны, с последующей высадкой на дрейфующее судно под моим личным магическим прикрытием главной ударной силы – Аны.

Все оказалось намного проще и при этом совершенно не по плану. Наконец-то обнаруженная нами яхта – кстати, намного позже, чем мы рассчитывали, и не подумала маневрировать или хоть как-то препятствовать нам. Наоборот, в безветренную, почти штилевую погоду они сбросили ход, оставаясь на постоянном курсе, как будто приглашая нас на абордаж. Обзор через трубу показал наличие лишь одной полноценной скелле и неудобно расположенный для нас привод. Видя такую ситуацию, мы решили штурмовать сбросившее ход судно под прикрытием метателя. Главной задачей последнего было удержать скелле на дистанции, препятствующей непосредственному применению искусства, и бить по ней на поражение, вздумай она атаковать нас опосредованно. Однако скелле на борту и не подумала запустить в такую удобную мишень, как зацепившийся за судно самолет, какую-нибудь сосульку или чего-нибудь огненное. Она бросилась сокращать дистанцию, очевидно, полагаясь на само искусство. С точки зрения землянина, это то же самое, как если бы вы вместо того, чтобы бить по танку из гранатомета, бросились разоружать гранаты, лепить блины из тротила, баюкая в колыбели сознания мечту о том, как сейчас одним храбрым броском прилепите мину к тупой машине и как насладитесь ее обломками после этого.

Правда, надо признать, что абордаж, даже при этих почти идеальных условиях, оказался опаснейшим предприятием. Самолет, прицепившийся к корме яхты, немилосердно мотало. Если Ана, сидящая рядом с метателем и надежно привязанная к машине, еще могла что-то делать, то я – главная движущая сила абордажа, летал по кабине, уцепившись за канат, которым я притягивал машину к судну, как било внутри колокола. Что хуже, я стучал своим немаленьким тельцем не только по стенам и силовому набору, но и по той же скелле, азартно отстреливавшей угрозы. Когда самолет опустился совсем низко и стало понятно, что при любом исходе мы рухнем не в море, а на палубу, я отключил привод, и мы действительно рухнули. Одна лапа в результате была сломана, машина накренилась и теперь в таком виде украшала корму. К счастью, не пострадал хвост, иначе возвращение своим ходом стало бы невозможным.

Потихоньку темнело. Яхта, под нашим чутким контролем подойдя ближе к берегу, стала на якорь. Обездвиженная Аной скелле валялась с застегнутым по всем правилам шлемом на голове и связанными руками в отключке, ожидая, пока мы разберемся с экипажем. Обнаруженные на судне две молоденькие темнокожие девочки – свита захваченной скелле, спали, не без вмешательства Аны, в каюте.

Большая часть экипажа сидела запертой в трюме, пока отобранная четверка во главе с корабельным плотником осваивала новую профессию авиационных механиков, приводя в порядок сломанное шасси самолета.

Ана, ласково погладив капитана по плечу, отчего тот стал белее бумаги, удалилась с ним на бак, и я, с некоторым даже облегчением, остался контролировать ремонтников, ожидая ежесекундно жуткого предсмертного вопля капитана. Новоиспеченные авиационные специалисты в отсутствие скелле оживились, стали посматривать на приблизившийся берег и тихонько переговариваться. Пришлось крутнуть кристалл, зажатый в пальцах, и аккуратно приложить разрядом самого наглого и бесполезного моряка. Мычащее тело отнесли в трюм, на его место явился испуганный и молчаливый, зато работящий молодой матросик. Авиаспециалисты прониклись внезапным почтением к моей персоне, и берег больше не казался им таким заманчивым.

Наконец, им удалось поднять машину на временных опорах и заняться изготовлением сломанных деталей – благо на борту был запас самой качественной древесины. Посмотрев на то, что получалось у них вместо сломанной при жесткой посадке лыжи, я в который уже раз скорректировал самооценку, осознав, что мои навыки плотника и в подметки не годятся этим морячкам. Я решил поручить им переделать и вторую опору.

Матросы хмурились. Мое настроение, несмотря на изготовленную бледно-розовую, твердую как камень и на удивление легкую лыжу, тоже падало. Когда из-за надстройки появилась скелле без капитана, я немного напрягся. Отойдя от матросов, так, чтобы не отвлекать их от увлекательного занятия, спросил, мучаясь нетерпением:

– Ань? Ну чего там? Где капитан?

Та задумчиво мотнула головой:

– Плачет. Через полчаса очнется и приползет, – сказано это было без малейшего сочувствия.

– Помнится, я вот не плакал. Я орал как резаный.

Ана очнулась, посмотрела на меня и неожиданно погладила мою покрывшуюся короткой щетиной физиономию.

– Можно и тоньше работать. По крайней мере грязи меньше и криков нет.

Мне внезапно стало нехорошо – может, укачало, может, еще чего. Я сел на какой-то длинный ящик, стоявший вдоль стены рубки. Рядом опустилась моя скелле, и я почувствовал, что она еле держится. Обняв девушку, я погладил ее по волосам, как маленькую, так мне стало ее жалко в этот момент. Ана расслабилась, привалилась ко мне и заговорила:

– Это они. Капитан мало чего знает, но все же. Повитуха с ребенком сошли в Азуре, больше они ее не видели. Командовало всем то тело, что отдыхает сейчас в шлеме. Они получили новое судно и приказ следовать в Саутрим, сопровождать эту сестру. Все. Ну, про нашего ребенка все. А так он мне много чего интересного рассказал. Но это все больше папе будет интересно – семейные дела.

Неожиданно для самого себя я предложил:

– Может, прикончить его?

– Зачем? Я теперь все про него знаю, да и про экипаж этот. Теперь они наш актив. Как бы обставить все так, чтобы сестры их не трогали?

Ана оторвалась от меня и вскочила.

– А вот к этой гадине у меня вопросы посерьезней будут!

Но я на этот раз не собирался отсиживаться в стороне:

– У нас.

– Что?

– Вопросы к ней у нас. Я бы поприсутствовал.

Ана пожала плечами. Я поднялся тоже и показал на притихших испуганных матросов, с удвоенной энергией сооружавших вторую лыжу:

– Нам все равно ночевать здесь. Давай дождемся, пока они закончат, запрем их и займемся сестрой.

Ана мотнула головой:

– Мы теряем время.

– Ничего мы не теряем. Уже почти темно. До утра мы никуда не денемся – будем здесь куковать. Вот и побеседуем. Я бы еще и поел – живот уже крутит от голода. А тебе надо передохнуть хотя бы часик – скелле никуда не денется, – я кивнул головой на ее тело, лежащее на рундуке рядом с главной надстройкой. – Я тут за ней послежу. Шевельнется, сразу же дам по кумполу.

Ана поморщилась.

– Не шевельнется – я знаю, что делаю. Но я бы поела. Тебе принести?

– Мне бутерброд. Только ты нужный размер не донесешь! И орешка бы развести.

– Алкаш! – ответила по-русски моя скелле и отправилась на камбуз.

17

Капитан так и не появился. Мои ремонтники вели себя пристойно, и я позволил себе прогуляться на бак, проведать его. Сначала я сильно напрягся, не обнаружив его под навесом или поблизости. Но к счастью, быстро заметил какое-то шевеление в брезенте, уложенном вдоль борта большой скаткой. Капитан спал, свернувшись калачиком и закутавшись в складки материала. Мне даже стало на мгновение жалко человека, участвовавшего в похищении моего ребенка, – настолько напоминал он маленького мальчика, наигравшегося и свернувшегося калачиком в уютном местечке. Впрочем, не хотелось оставлять его без присмотра – оставалось надеяться на искусство Аны, заявившей, что теперь он не просто безопасен, но еще и чуть ли не полезен. Лично я очень сильно сомневался, что сестры позволят скомпрометированному экипажу, а тем более его капитану, продолжить службу – разве что в качестве обыкновенных моряков. Во всяком случае на Земле такого капитана поставили бы под наблюдение и отправили от греха подальше работать на малооплачиваемой и малозначительной должности до пенсии.

Вернулась Ана, груженная деликатесами из камбуза дипломатической яхты – все виды мяса, лохов, свежий хлеб, который кок, видимо, выпекал на ужин, отличная пастила, правда, сильно приправленная вкусовыми добавками и красителями. Мы не торопясь поужинали, наблюдая за слаженной работой пленного персонала и почти не разговаривая. Когда те закончили свою работу, солнце окончательно спряталось за горизонт, опустились густые сумерки. Мы разрешили работягам нагрузиться провизией и отправили их к товарищам – делиться впечатлениями и едой. Ана прогулялась на бак и вернулась в сопровождении бледного и потерянного капитана, которого мы сочли возможным отправить к остальным, – для нас что он сам, что матросы были отработанным материалом, неинтересными исполнителями, неспособными сообщить по большому счету ничего нового. Поимка сестры, которая к тому же оказалась прямо замешанной в нашем деле, – спасибо информации от капитана, была настоящей удачей.

Над безмятежным морем развернулся тихий уютный южный вечер. Горизонт на западе еще был еле видно подсвечен нырнувшим за него солнцем, а над головой уже переливались цветной светящейся пылью незнакомые звезды. У горизонта черепахой ползло, видимое только по ходовым огням, какое-то судно, яхта привычно переваливалась на почти незаметной волне. Ана зажгла неяркий фонарик и подвесила его напротив надстройки – палубу залил желтоватый свет, и ночь мгновенно захватила оставшийся мир, погрузив его во тьму.

Плененная скелле была еще не старой – Ана по каким-то признакам сразу же определила, что мы имеем дело с монахиней, давшей обет. Это была еще стройная женщина с вполне привлекательным лицом. Мне сразу же стало интересно, что могло подвигнуть ее на уход в монастырь, на принесение в жертву главного предназначения женщины – дарить миру новую жизнь. По напряженному поведению моей скелле я понял, что надо брать инициативу на себя – если она сорвется, то разорвет ненавистную похитительницу на куски. Поэтому когда разбуженная пленница после первого шока и безуспешных попыток напасть или освободиться наконец-то осознала свое положение и замерла, настороженно и хмуро рассматривая нас, я шагнул вперед и присел на заранее принесенный ящик напротив. Та, как мне показалось, испугалась меня – она вжалась в стену надстройки и уставилась в мое лицо, как если бы я был рептилоидом, а не человеком.

– Как тебя зовут?

Женщина завороженно следила за мной, за движением моих губ и не отвечала.

Я обернулся к Ане:

– Ты ей ничего не повредила пока?

Моя скелле мотнула головой:

– Еще нет.

– Если не хочешь, можешь не говорить. Но тогда не жалуйся! Ты понимаешь меня? – вновь обратился я к монашке.

– Понимаю, – наконец разлепила губы та. – Я пить хочу.

Я понимающе кивнул, но не сделал и малейшей попытки напоить ее.

– Так как тебя зовут?

– Ула.

– Ула, – покатал я на языке короткое имя. – Ула, у тебя дети есть?

Женщина уставилась на меня широко открытыми возмущенными глазами, затем резко выбросила, как выплюнула:

– Я приняла обет!

Позади шевельнулась Ана, взгляд пленницы метнулся, я посмотрел на мою скелле, призывая ту сдерживаться.

– Понятно. Ты сдохнешь, и после тебя никого не останется.

Ула дернулось было что-то ответить, но промолчала, по-прежнему испугано глядя на меня.

– Скажи, Ула, и ради чего ты дала обет? На что ты променяла свое естество? Великая жертва – ради чего она?

Я слышал, как шевельнулась Ана, но не отрывал взгляда от пленницы – почему-то мне в данный момент ответ на этот неуместный при этих обстоятельствах вопрос казался очень важным, важнее того, куда они спрятали нашего ребенка. Ула, до того напряженно смотрящая на меня, опустила взгляд, ее глаза метнулись в сторону, но ничего не ответила.

– Ула, честный ответ очень важен. У тебя есть шанс услышать правду от самой себя. Мало у кого это получается. Пойми, ты сейчас не просто пленная – неудачная жертва обстоятельств и переменчивости войны. Ты сейчас сидишь напротив родителей, потерявших едва рожденного ребенка благодаря тебе. Если в тебе не умерла женщина, то ты должна хотя бы догадываться, кто напротив тебя. И я сейчас говорю не о себе – я мужчина, человек с врожденной готовностью к смерти, я о матери, которая до сих пор не знает, даже кого она родила – мальчика или девочку. Мне кажется, что перед лицом такой силы надо проявить уважение и почтение к ней. То, что ты сейчас скажешь – ты больше никогда не услышишь, даже во сне.

Монашка, казалось, вся вжалась в стену, некоторое время молчала, продолжая буравить меня взглядом, потом повернулась в сторону Аны, тень которой касалась ее плеча:

– Это мальчик! С ним все в порядке! Никто не сделает ему ничего плохого!

Тень метнулась и пропала – Ана растворилась в темноте, взгляд Улы вернулся ко мне. Я собирался заговорить, но она перебила меня:

– Его отправили в Угол с кормилицей и охранником. Они ничего не знают о нем, но они хорошие, надежные люди. Обитель в Угле присмотрит за ними – настоятельница должна быть в курсе. Я не знаю подробностей – мое дело передать ребенка.

Она замолчала, увидев поднятую ладонь – мне надо было остановить ее, пока она не начала врать, тем более что я уже узнал главное. Несмотря на это, меня мучал тот же вопрос – ради чего идут на подобные жертвы и преступления? Неужели причина – всего лишь банальная возня вокруг власти?

– Ула, Ула. У тебя был шанс услышать правду, а победил страх. Все, что ты сейчас торопилась сказать, моя скелле вытащит из тебя так или иначе – ты не сможешь ей сопротивляться, и ты это знаешь. Я же вижу, ты в курсе, кто она. – Я сделал паузу и приблизил мое лицо, почему-то пугавшее монашку. – Но никто не сможет вытянуть из тебя настоящую правду – ту, которую ты сама не хочешь знать. Ради чего ты пошла на эту жертву? Что для тебя важнее жизни? – Я поморщился, недовольный своим корявым языком. – Не твоей жизни.

Монашка закрыла глаза, и вдруг я заметил, что она плачет. Плакала она молча, и я так и не узнал, чью жизнь она оплакивала – свою или ту, что остается после нас.

Я никуда не ушел. Ана разговаривала долго, хотя и чувствовалось, как она устала. Но скелле – это скелле. Умение сдерживать себя, управлять собой давалось им годами беспощадных тренировок, дрессуры со смертельными исходами для тех, кто не справился. Должен признаться, что я был совершенно не готов к этому. Даже убить пленного – для меня невозможно. Сказывалась какая-то материнская, звериная, инстинктивная жестокость – Ана искала своего малыша, чтобы защитить его, и соображения гуманности для нее были раздражающей глупостью изнеженного цивилизацией инопланетянина.

Когда все закончилось, я понял, что наконец-то полностью разделил тяжкую ношу, которая таилась в душе Аны. То, что теперь лежало на дне моей совести, уже изменило меня. Пытка, которой меня подвергла неведомая скелле годы назад, затронула лишь древние глупые инстинкты – страх и ненависть. Как человек, точнее, как то, что отделяет нас от животных – я не изменился. Теперь же я принял на себя грех, калечащий душу. Я действовал сознательно, и никто не мог уже оправдать меня обстоятельствами или инстинктами. Теперь, так или иначе, мне предстояло ответить за это.

18

Утром мы улетели, оставив в море обездвиженную яхту, растерянный экипаж и так и не сообразивших, что произошло, девочек из эскорта несостоявшегося дипломата. Углом назывался один из островов на месте разрушенного континента, бывший в далеком прошлом его крайней юго-восточной частью. Отправляться через океан без подготовки было безумием, и мы возвращались к Саму за поддержкой. Со слов Аны, Угол был единственным местом на бывшем континенте, где удалось закрепиться ордену. Там располагалась обитель сестер и не действовали законы Мау. К счастью, орден не имел связи с далеким форпостом, и мы могли рассчитывать за счет самолета опередить любых гонцов за океан. Нам же предстояло расплачиваться за скорость риском и неудобствами обитания в тесной кабине – ну, космонавты ведь умудрялись же как-то жить неделями в крохотных отсеках первых кораблей. Перетерпим и мы. Главное – не сгинуть безвестно на просторах океана.

Юг континента был населен довольно плотно – мы пролетали несколько крупных городов, часто встречались городки поменьше. Я устал и очень хотел немного передохнуть, поесть по-человечески, посмотреть на людей и их жизнь в местах, которые я до того никогда не видел, но Ана была неумолима – ее вела жгучая страсть матери, ищущей своего ребенка, и все мои робкие попытки уговорить ее остановиться не на краткий перекус посреди очередного поля, а поблизости от хотя бы небольшого городка, натыкались на искреннее непонимание. Так и остался для меня юг просто гигантской густонаселенной равниной, разрезанной руслами многочисленных рек и усеянной ожерельем человеческих городов вдоль них. Интересно, но на берегу океана городов не было. В устьях больших рек встречались небольшие городки, явно кормившиеся морем, – и только. Никаких побережий, застроенных небоскребами или останками древности. Видимо, и до катастрофы местные видели мало пользы от местного моря. Жизнь на планете, хотя и довольно разнообразная, одновременно была примитивна и неразвита, с точки зрения Земли – крупнейшие существа, способные к самостоятельному перемещению, лохи, напоминали наших беспозвоночных и обитали исключительно в воде. Местная растительность в то же время была настоящим Клондайком для людей, предоставляя не только продукты питания для них и животных, занесенных с Земли, но и производя массу полезнейших веществ и материалов. Вообще, слово «голод» в местном языке носило персональный оттенок – голода как массового явления здесь не знали.

Я сидел за управлением, отсиживая свою вахту, Ана лежала в кабине на одеялах – не спала, просто отдыхала. Комфорт от самодельных сидений, хоть и снабженных мягкими подушками, был минимальный – уже через пару часов начинало ломить поясницу, затем затекали ноги, и через некоторое время сидеть неподвижно становилось невыносимым. Только здесь на Мау я осознал, насколько совершенными были кресла в земных автомобилях – я неоднократно проводил, хоть и с остановками, по двенадцать – четырнадцать часов за рулем и чувствовал себя вполне сносно. Проведя такое время здесь на этих самоделках, я бы, наверное, сошел с ума без напарника.

– Ань! – позвал я скелле, и когда та отозвалась, спросил о том, что беспокоило меня: – Слушай. А зачем скелле уходят в монастырь? Я имею в виду тех, кто рулит орденом. У нас вот тоже есть монастыри, но туда уходят либо те, кто не смог найти пристанище в мире, либо те, кто по-настоящему верует. Для нас это иной, альтернативный образ жизни и попытка согласовать то, во что веришь, с реальностью. В прошлом это было очень важно для людей, потерявшихся в обычной жизни, – иметь альтернативу. Да и вера тогда имела более важный статус, чем сейчас. Но традиция осталась. А у вас ведь веры-то и нет! Для вас боги – ушедшая реальность.

– По-твоему, что, жизнь скелле – это не альтернативный образ жизни? У нас в монастырь не уходят большей частью выходцы из богатых семей или аристократы – их семьи имеют возможность терпеть скелле в доме, готовы тратить немалый ресурс, чтобы сохранить их, как актив. Многие девочки даже не могут завести собственные семьи – это опасно для их мужей. Среди простых людей жизнь скелле практически невозможна. Для скелле из народа это зачастую единственный способ чего-то добиться, если уж надежды на семью нет.

– Но зачем для этого давать обет? Сегодня не получается, может быть, завтра получится? Скелле, даже самые слабые, насколько я понимаю, – вполне обеспеченные люди. Я вот одно время неплохо зарабатывал как видящий – что говорить о скелле?!

– Да при чем тут деньги?! Это вопрос статуса, твоего положения среди людей! Монастырь – это как замок посреди крепости, центр маленькой вселенной. У меня, положим, свой замок есть, а у большинства – нет. И вход в этот замок – обет! Вот девочки и решают связать себя им и попасть внутрь или остаться за бортом большой жизни. Чтобы ты знал, большая часть ордена – обычные женщины, часто со своими семьями. Они либо служат ордену, либо ушли на частные хлеба, хотя в любом случае обязаны соблюдать устав.

– Ну, хорошо. Пусть монастырь – закрытый клуб, требующий от входящего некой жертвы. Но почему же жертва такая? Почему женщина должна отказываться от детей?! Не сильно ли круто?

– Традиция. До катастрофы монастырь существовал именно как убежище. Ты знаешь, что у нас непростые отношения с мужчинами, с родами, с детьми. Многие скелле от природы лишены этого. В те годы он и возник, как дом для таких несчастных. По иронии судьбы именно они обычно и обладают самым сильным талантом. Со временем это привело к тому, что этот клуб стянул на себя немалый авторитет, а следом за ним и власть. И многие, чтобы проникнуть туда, стали платить эту жертву, от которой большая часть действительно одаренных предпочла бы отказаться. – Ана помолчала. – Ты знаешь, в монастыре тоже есть своя иерархия. Так называемые старшие сестры попали туда не по своему выбору. Большая часть из них – очень мощные скелле, лишенные выбора от рождения.

За окном плыли бесконечные серебристые поля, где-то далеко слева небо наливалось темно-синим оттенком, отражая невидимый отсюда океан, редкие облака висели так высоко, что даже с самолета казались недоступными. Основная забота при управлении сводилась к удержанию курса и высоты – надо было бы установить промежуточные блоки на тросики управления для тонкой настройки вертикальной тяги и рысканья.

– Получается, что веры как таковой в монастыре нет. Он – социальная структура для особого сорта людей. Так?

Моя скелле зашевелилась, села, потом переползла к своему месту, но устраиваться на нем не спешила, стоя позади сиденья на коленях, рассматривая бегущую назад степь.

– Илья, наверное, только тебе это и можно знать. – Я в удивлении обернулся. – Вера как бы есть. О ней не принято говорить, а за пределами монастыря она вообще табу. Об этом даже папа не знает.

Ана замолчала, я терпел сколько мог:

– Ань, не томи! Что за вера? В кого? Или что?

Но моя скелле молчала.

– Ань! Начала уж, так говори! Обещаю, что никому не скажу, а если скажу, то ты спалишь меня торжественно на площади!

Я тут же заработал шлепок по затылку.

– Ты не думаешь, что, возможно, ты последний, кому об этом можно рассказывать?

– Это почему? – удивился я, и тут же в голове что-то сдвинулось, однако любые догадки требовали подтверждения.

– Потому что некоторые считают, что ты эль!

– И какая тут связь? Они что, верят в инопланетян?

Ана вздохнула и заговорила методично, как на уроке:

– Согласно легенде магию дали первым людям Атрих и Скелла. Они были мужем и женой.

– Это не тайное знание! Легенду любой ребенок знает.

– Илья, Скелла была местная!

Я повернулся к Ане:

– Да ладно! Атрих что, приезжий?! – та кивнула молча, пристально смотря мне в глаза.

– Ну дела! И здесь понаехавшие! – я немного помолчал, следя за самолетом, молчала и Ана.

– Ну хорошо, допустим! А в чем вера? Во что они там верят, в монастыре?

– Ты только не смейся! И еще это тайна за семью печатями! Я когда это узнала, то не поверила! Я решила, что они там уже остатки разума потеряли! Легенда гласит, что у Атриха, когда он пришел на Мау, было семя, которое он отдал Скелле. И та обрела искусство. Они верят, что придет новый Атрих, у него будет семя, которое он отдаст мужчинам. И тогда скелле смогут жить с ними.

Я вытаращил глаза:

– Этому не бывать! Я с мужчинами! Тьфу, тьфу, тьфу!

– Дурак! – очередной шлепок по затылку. Так я скоро сотрясение мозга заработаю. – У Скеллы родилась от Атриха девочка, и от нее пошли все скелле. Понятно?

– Фу-у! А я уже подумал! Ну тогда все в порядке – мальчик у нас есть! – новая мысль выпрыгнула в голове. – Погоди! Если они верят в эту историю, то какого фига тогда устраивали это похищение? Они должны были помогать!

Ана тихо прошептала:

– Не знаю. Но они мне за это ответят.

19

Окончательно измотанные, мы добрались до имения фактически уже ночью. Как и договаривались, Сам расставил посадочные огни, и, пройдя вдоль побережья, мы смогли их рассмотреть, испытав облегчение. Конечно, со скелле на борту можно было организовать посадку и в чистом поле, но перспектива ночевки в самолете или под ним после двух дней полета и штурма яхты не радовала. Коротко переговорив со взволнованным Самом, мы отправились спать, причем мне выделили отдельную комнату в башне, отделенной от хозяйской.

Проснулся поздно под монотонный шум дождя – с океана наползла серая мрачность, периодически посыпающая берег водой. Как оказалось, ночевал я в крохотной комнате с единственным окном, тем не менее имевшей все необходимые удобства. Окно выходило на близкое море, но вид мрачных туч, окаймленных белым пухом тумана и протягивающих ленты серого дождя к воде, не радовал. Стоило мне выйти из комнаты в квадратный коридор, окаймлявший лестницу, ведущую вниз, как снизу мелькнуло чье-то лицо, и не успел я сделать нескольких шагов, как мне навстречу устремилась незнакомая девушка:

– Господин, завтрак ждет вас. Позвольте, я провожу.

– Доброе утро! Проводите. – Земная привычка здороваться не покидала меня, часто заставляя местных косится в мою сторону – с чего бы такая показательная вежливость?

Девушка спустилась вниз, и по длинной галерее мы направились, как я сразу же определил, в башню, где обитал Сам. Обширный двор блестел мокрыми плитами, водостоков здесь не было, и потоки воды с крыши падали в специальную каменную канавку, проложенную вдоль парапета галереи. Воздух казался перенасыщенным влагой. Нырнув в башню, я почувствовал себя моряком, нырнувшим с поливаемой штормом палубы в теплую и сухую рубку. Меня провели в столовую – большую угловую комнату на втором этаже с широкими окнами, частично выходящими на океан, а частично в сторону дороги, ведущей к причалам. Сопровождающая исчезла, я прогулялся по просторному помещению, разглядывая буфеты, стоявшие вдоль одной из стен, изящный длинный стол, изготовленный из знакомого идеально черного дерева, и вид непогоды, украшавшей виды из окон. Долго скучать мне, впрочем, не дали – две девушки принесли подносы, графин с чистой водой и такой же с обжигающей заваркой из водорослей, которую я терпеть не мог. Пастилы на подносах не обнаружилось, и я, порывшись, обнаружил завернутый в бумажку кусочек, напомнивший мне остатки упаковки с жевательной резинкой, часто дожидавшиеся своей участи в дальних уголках моих карманов на Земле.

Не успел я развести себе утреннюю чашку пастилы, как дверь в столовую резко распахнулась и появился сосредоточенный и суровый Сам. Он поздоровался и, не обращая никакого внимания на мою попытку продолжить, а точнее, начать завтрак, принялся вываливать на меня детали планируемой операции. При этом он стоял, уставившись на вид за окнами, спиной ко мне. Решив, что это он общается не со мной, а с облаками, я, в свою очередь, уселся за стол спиной к хозяину и занялся завтраком. Ну, как занялся – попытался. Едва я впился зубами в супербутерброд, как дверь вновь открылась и зашла Ана. Скелле была под стать своему отцу – сурова, сосредоточенна и к тому же надменна и молчалива. Вместо приветствия погладив меня по плечу, она присоединилась к отцу, в отличие от него молча рассматривая дождь и тучи. Я, покосившись на владетельных аристократов, уставившихся за окно и как будто не обращающих на меня внимания, попытался покончить с аппетитно торчащим углом бутерброда, когда в очередной раз был грубо прерван – пара запыхавшихся девушек, уже знакомых мне, проскользнули в столовую и застыли изваяниями рядом с дверью. На мой вопросительный и по объективным причинам немой взгляд они не обратили никакого внимания. В этот момент я ощутил себя центром вселенной, вокруг которого все и вся крутится, не обращая при этом на него никакого внимания. Голос Сама, бубнившего про состав экипажа яхты и необходимую подготовку, на мгновение прервался, и я, отложив с тоской глядящий мне в рот бутерброд, взмолился:

– Господа! С вашего позволения, я хотел бы позавтракать и был бы очень рад, если бы вы нашли возможным присоединиться ко мне.

На мгновение воцарилась тишина, затем моя скелле не спеша обошла стол и уселась напротив меня. Одна из девушек тут же подскочила к ней и по ее знаку наполнила чашку вонючим настоем. За спиной кашлянул Сам, и прислугу как ветром сдуло. Я, как фигуристка на показательных выступлениях, под пристальными взглядами публики вернулся к своему бутерброду. Сам молча, не говоря ни слова, подошел к столу и уселся во главе, далеко отодвинув стул. Одну руку положив на его спинку, он протянул другую к столу и стал барабанить по нему пальцами. Ана наслаждалась вонючей жижей в своей чашке с невозмутимым, надменным видом. Я находил ее ослепительно красивой и готов был признать, что холодное высокомерие замечательно оттеняло ее строгие, идеально правильные черты, высеченные на темном камне. Ее присутствие прощало любые неудобства, и я невозмутимо продолжил расправляться с завтраком.

В конце концов, Сам не выдержал:

– Мы, вообще-то, уже давно позавтракали.

Я отложил недоеденный несчастный бутерброд и уставился на хозяина.

– Пап! – взгляд скелле был холоден, как рыба в морозильнике.

Сам смутился, а я, получив одобрение и поддержку от своей скелле, вернулся к еде. Однако Ана сочла, что и так позволила мне слишком много, и, не изменяя выбранной на это утро высокомерной манере, заговорила:

– Яхта будет идти на Угол дней десять, если повезет с погодой. Обычным судам на такой переход надо дней четырнадцать – пятнадцать. Опять же, если повезет. За один дневной перелет мы никак не управимся. Я сравнила расстояния по карте Виутиха – лететь до Угла нам предстоит почти два дня.

Я торопливо дожевал и с наслаждением припал к раствору пастилы. Сам рассматривал меня, как будто ждал какого-то важного заявления, Ана отставила чашку и молчала. Было слышно, как ветер бросает на стекла горсти дождевых капель. Несмотря на это, тучи где-то прохудились, и мрачная серость пасмурного утра озарилось далеким предчувствием солнца.

– Я смотрел по карте. Если исходить из того, что до Плоского мыса мы добирались двенадцать земных часов почти непрерывного полета, то до Угла нам предстоит перелет часов в тридцать чистого времени. Это будет похоже на то, что мы только что проделали с яхтой Улы – два дня в пути. Разница в том, что ночевать предстоит в машине, прямо на ходу, и еще в том, что случись что, сесть нам будет негде. Если, как ты говоришь, нам повезет с погодой, то вылетев утром, уже следующим утром мы будем на месте. Вторая и более важная особенность – навигация. Облетая континент, потеряться невозможно. Лететь же через океан без маяка – риск на грани самоубийства. Сам, у тебя есть маяк на Угол?

– Нет. Но это не проблема – у нас есть маяк на бывшее западное побережье континента. В любом случае не заблудимся. И тебе я подарил такой же. Сделаешь поправку – у тебя же теперь есть карта!

– Без маяка мы все равно промахнемся, а карты архипелага у меня нет. Насколько я понял, от прежнего континента осталась лишь россыпь островов.

– Не все так плохо, – вмешалась Ана. – Континент никуда не исчез и не развалился на куски. Он просто погрузился ниже моря. Горы и долины остались на месте, только первые стали островами, а вторые мелководным морем. Его еще называют Морем Ста городов. Между прочим, оно мелеет, и когда-нибудь все эти города вновь всплывут.

– Ну, допустим. Но мне вот еще какая идея пришла в голову. Ань, ты сможешь сделать маяк? – Я с надеждой смотрел на скелле.

Она поморщилась. – Нет. Для этого нужны особые точки привязки – их ставили задолго до катастрофы. Маяки реагируют именно на них, и настраиваются они прямо на этих точках – это такие здоровенные шары, оставшиеся еще от древних.

Я немного разочарованно спросил:

– Ну а на точке ты маяк настроишь?

– Ну, да. И это, между прочим, мало кто может! – гордо заявила девушка. – Да и особые камни нужны – ты их видел. А зачем? У нас и так есть готовые.

Моя идея трещала по швам, но я не сдавался:

– То есть нельзя настроить маяк на произвольную точку или предмет?

– Что толку? Настроить-то можно – я могу на любой металл это прописать, но какой смысл в маяке, если его видно только рядом с ним? Зачем мне или тебе маяк на предмет, который ты и так видишь?

– А как далеко видно будет сигнал с такого предмета?

Ана махнула рукой, как на безнадежную затею:

– Ну, если писать на металле, то с пары километров – не больше. Какой в этом смысл? Ты что, остров с километра не разглядишь?

– Да дело не в острове! Дело в яхте твоего отца, например! Да в чем угодно! Ты можешь нести такой ориентир с собой, а я, например, буду видеть, где ты. Понимаешь? Или представь, что мы должны встретиться с яхтой в океане ночью, или в туман, или ночью в туман. Или наоборот, Саму нас нужно найти где-то на острове, где мы прячемся. Связи-то нет! Или есть? Ты с отцом можешь связаться в океане, например?

– Нет. У сестер есть такая связь – тоже от древних осталась. Но она стационарная, и на том континенте ее нет.

– Блин! Это же элементарно! Будь у меня куча времени и спокойной жизни, я бы вам элементарную морзянку враз сообразил! Вы же ходячие источники электричества – вам даже батарейки не нужны!

– Илия, я запомнил твои слова – сообразишь мне эту самую морзянку, как сделаем дело. Это очень нужно! – тут же возбудился Сам.

– У нас нет времени, и я не уверена, что у нас будет эта спокойная жизнь, о которой ты так мечтаешь! – вернула нас в реальность Ана.

– Не кипятись, Ань! Давай маячок на предметы повесим, пока есть время.

Ана нахмурилась, посмотрела на отца:

– Пап, у тебя пустые камни есть?

– Ну, три штуки есть.

– Ань, а предмет для маяка насколько большой должен быть?

– Если на металле, то это неважно. Ну, там, с орешек.

– А на кольцо или перстень?

– О! Отлично! Па-ап!

На мгновение все замолчали, было слышно, как ветер бессильно бьется в стекла, лишившись поддержки дождя, – тот на время ушел куда-то. Я с сожалением посмотрел на остатки завтрака, залпом выпил пастилу, собираясь намешать новой, и тут же вспомнил, что мне ее не принесли – для местных это был аналог алкоголя, который в приличном обществе не употребляют с утра, для меня – аналог земного кофе.

– Э-э, а как девочек позвать?

Ана высокомерно посмотрела на меня:

– Алкаш! – Ее лицо замерло.

– Кто-кто? Алкаш? – уловил незнакомое слово Сам.

Дверь открылась, и бесшумно появилась одна из девушек.

– Принесите пастилы вот этому, – ткнула в меня пальцем скелле.

Девушка испарилась, следом за ней направился к выходу хозяин имения, бросив на ходу:

– Сейчас принесу.

– Сам! – позвал я. – Ты только не вздумай фамильные драгоценности на это переводить – чего-нибудь попроще, ладно?

Тот замер, видимо, подобный подход его серьезно озадачил, но, в конце концов, кивнул и вышел. Следом за ним заскочила девушка, неся на изящной деревянной тарелочке несколько видов пастилы и даже чистый орешек – хорошо быть аристократом!

Когда она испарилась, я встал и подошел к самой красивой женщине, которую я когда-либо видел лично, – мне даже не приходило в голову сравнивать красоту живого человека с мельтешением актрис и моделей в земных медиа. Полагаю, что большинство из них повесились бы от зависти, увидев то, как выглядела моя скелле, только недавно перенесшая роды, почти потерявшая сына, сражавшаяся, чтобы найти его, и теперь собирающаяся лететь за ним на самодельном пепелаце через океан. Ана сидела не шевелясь, но когда я, приблизившись сзади, положил руки на ее плечи, она откинулась, прижимаясь ко мне. Привычный уже в присутствии Аны одуванчик шевельнулся, щекотно мазнул своими метелками по лицу, мы замерли. Я мысленно сдвинул суетливые пушистики, те ответили мне жесткими хлопками – зазвенела посуда в буфетах, мгновенно высохли мокрые окна, скелле резко отодвинулась. Я отстранился, но руки не убрал, наслаждаясь нашей ощутимой близостью. За дверью послышалась какая-то суета, затем в нее постучали, и после небольшой паузы вошел Сам. Выглядел он немного обеспокоенным, но не более того. В руках у него была небольшая шкатулка, которую он, не говоря ни слова, водрузил на стол перед Аной. Я отошел к окну, чтобы не мешать скелле.

В шкатулке лежали три камня уже знакомого облика. Сам добавил к ним три невзрачного вида перстня – два с камушками, один, напоминающий то, что на земле называли в мое время печаткой. Ана, все это время сидевшая молча, сложила перстни к камням, захлопнула шкатулку и встала.

– Мне надо, чтобы мне никто не мешал. – Заметив наши обеспокоенные лица, добавила: – Никаких фейерверков. Это очень тонкая работа – мне надо, чтобы рядом никого не было, и особенно тебя. – Она ткнула в мою грудь пальцем.

– Пойдешь в беседку? – тихо спросил Сам, очевидно, о чем-то, знакомом только им.

– Да, – отстраненно ответила скелле и вышла.

Сам не сделал ни малейшей попытки следовать за ней, и я решил последовать его примеру.

Выбрав кусочек подкрашенной чем-то сизым пастилы, я набрал воды в стакан.

– Мне тоже сделай, пожалуйста, – попросил Сам и опять отошел к окну.

Приготовив пару стаканов, я присоединился к Саму, поставив напитки на широкий подоконник, вероятно, предназначенный примерно для такой же цели. Некоторое время мы помолчали, наслаждаясь пастилой, – она оказалась сладковатой, с сильным ароматом, напомнившим мне земные ягоды.

– Когда вы выходите? – я поинтересовался у хозяина.

– Надеюсь, что завтра. – Сам помолчал. – Ждем судно из Азура со специальным продовольствием для океана.

– Что это такое?

– Плавание долгое, еда портится. Чтобы сохранить, ее в готовом виде помещают в специальные горшки, запечатывают особой смолой, похожей на ту, из которой ты свои стекла делаешь, и выдерживают в особых печах. Такой горшок, если его не открывать, сохраняет мясо пригодным к употреблению месяца три, если не больше.

– А, понятно – консервы!

– Чего? – не понял меня Сам.

– Не бери в голову. Как вы их называете – горшки эти?

В ответ тот назвал слово, которое я мог бы перевести как свежачки или что-то подобное.

Сам отставил свой стакан и повернулся ко мне:

– Илия, у меня просьба. Пожалуйста, не иди на поводу у Аны. Я знаю, что она собирается вылетать чуть ли не сегодня. Полагаю, что это неразумно, но мне с ней очень тяжело спорить сейчас – ты понимаешь?

Я кивнул:

– Не волнуйся, Сам. Я не самоубийца. Самолет тоже требует осмотра и ремонта. Я постараюсь затянуть его, насколько возможно, потому что думаю, что на этот самый Угол нам было бы желательно прибыть одновременно. Если это невозможно, то надо постараться максимально сократить разрыв между нами и вами. Даже если все пойдет так, как видится Ане, лететь с младенцем на руках обратно я бы не рискнул. Пойми, у меня уже был ребенок – точнее, есть. – Я едва не вздрогнул, показалось, что прежний Илья изо всех сил попытался вырваться наружу, я внутренне сжался и продолжил: – Я помню, сколько возни вокруг него и как много заботы он требует, особенно в первое время. Не могу даже представить, как это будет выглядеть на борту самолета – шторм внутри, а не снаружи, и без возможности приземлиться и сбежать.

Подхватив свой стакан, я сделал большой глоток. Неожиданное появление призрака моей земной семьи, призрака меня самого, напугало. Настроение испортилось, и что-то заныло глубоко под сердцем. В тот момент, когда он едва не вырвался, Сам и Ана показались мне совершенно чужими, странными незнакомцами, а я почувствовал, насколько нелепо сам выгляжу, решая проблемы чужих инопланетян, как свои собственные. Нахлынувшие чувства быстро прошли, но, как говорится, осадок остался. Что-то внутри меня, по-видимому, все еще сопротивлялось новой реальности, воспринимая ее как фантастический сон.

20

Затея с маяками удалась. Перстень, унесенный посыльным на борт яхты, все еще можно было разглядеть через камушек в имении. Правда, искорка в глубине камня была настолько тусклой, что приходилось зажимать его в кулаке, чтобы что-то увидеть. Была, правда, еще одна проблема. Несложно разглядеть искру, зная, где примерно она находится, но найти ее, зная лишь, что она в зоне досягаемости, – было еще тем мероприятием. Приходилось долго вертеться, буквально сканируя пространство вокруг, для того чтобы обрадованно вскрикнуть, заметив быстрый росчерк в глубине камня.

Постепенно подготовка подходила к концу. Ана проявила неожиданное благоразумие и стоически терпела, как ей казалось, бесполезную трату времени, пока Сам готовил экипаж и яхту. Через два дня они ушли прямо в ночь, не дожидаясь рассвета. Искра в камне быстро угасла, и стало ясно, что найти с ее помощью судно в океане будет совершенно нереально. Мы проводили огоньки, растаявшие во тьме ночи, и отправились спать. Терпеть дальше становилось невыносимым не только для скелле, но и для меня. Когда ты уже знаешь, что делать, то ожидание подходящего момента для начала превращается в настоящую пытку. Три дня до вылета, несмотря на постоянную возню с самолетом, показались вечностью, и я старался избегать скелле, как только это было возможно, так как видеть ее и осознавать, что, по сути, ты ничего не делаешь, было невыносимо. Кажется, она испытывала схожие чувства – так или иначе, мы за эти дни встречались всего несколько раз.

Меня разбудили затемно. Быстро позавтракав, я встретил Ану уже во дворе рядом с самолетом – похоже, она по своему обыкновению ходила сбрасывать напряжение, как это принято у скелле. Мне так и не сказали, где находится та беседка, о которой упоминал Сам, несмотря на все мои попытки, а пользоваться трубой для слежки за девушкой я не мог – это нарушало какие-то мои внутренние запреты.

Двор был освещен, на галереях мелькали огоньки, но к самолету никто не приближался. Все было заранее приготовлено, и нам оставалось лишь забраться на свои сиденья, кстати, перешитые за время стоянки, закрыть двери летающей машины и стартовать, оставляя внизу крохотные искорки людей, вышедших проводить нас.

Загудела под ветром обшивка самолета, я набрал полторы тысячи метров, если верить альтиметру планшета, и направил нос по заранее отмерянному азимуту – почти на запад, юго-запад. Гудящий от ветра самолет повис в абсолютной темноте – светлеющий восток остался за кормой, а звездное небо было прикрыто облачностью. Ана, посидев скучающе в темноте, зазевала и, в конце концов, отправилась назад – досыпать. Я от нечего делать стал экспериментировать с высотой полета, плавно увеличивая последнюю. На высоте около двух километров я едва не вскрикнул от испуга – машина вошла в неплотную облачность, и неожиданный всполох несущейся за окном водяной пыли испугал меня. Показалось, что я вот-вот собираюсь врезаться во что-то огромное. К счастью, все произошло настолько быстро, что я ничего не успел сделать, и самолет спокойно продолжил свой полет. Немного привыкнув к пугающим быстрым теням за окном, я продолжил подъем и на трех тысячах окончательно вышел из облаков. Занимающаяся далекая заря на востоке еще была слишком слабой, но уже подсвечивала бесконечную облачную степь, плывущую ниже, – едва различимые клубы, более светлые, чем небо над нами. Стало заметно прохладней, я наклонился и сдвинул коромысло примитивного охладителя, верой и правдой служившего все это время.

Феерическую картину полета над подсвеченными утренней зарей облаками Ана пропустила. Девушка, добившись желаемого движения к цели, расслабилась и сладко спала, может быть, впервые за долгое время. Я намеренно не будил ее, давая редкую возможность насладиться покоем.

Солнце вовсю царствовало над океаном, когда заспанная скелле протиснулась ко мне.

– Я что, проспала?

– Ага.

Ана немного посидела, рассматривая однообразную картину, и отправилась тестировать усовершенствование, установленное мною за время вынужденного ожидания. Надо сказать, усовершенствование, без которого полет через океан превратился бы в настоящее испытание. Корпус машины сужался и слегка поднимался к хвостовой балке сзади. Я проделал отверстие в этом месте на полу и установил что-то вроде сиденья с герметичной крышкой над ним – импровизированный инопланетный унитаз. Из-за этого машина приобрела как бы законченный, живой облик – впереди открытой пастью топорщился воздухозаборник, над ним торчало длинным носом коромысло климатической системы, а позади, как и положено полноценному живому существу, зияло отверстие сфинктера.

Скелле нырнула назад в кабину, послышался шум занавески, затем резкий шум воздуха, вырывавшегося из кабины, – за кормой самолета образовывалась при движении зона пониженного давления. Опять шум и свист, какая-то возня, свистнуло еще пару раз. Ана вернулась.

– Мне нравится. Удобней, чем дома. Я даже умылась там.

– Отлично.

– Давай меняться?

– Давай. Надо проверить, что там свистит.

***

Проснулся я по писку таймера, который установил на планшете. К сожалению, это был единственный способ отсчета здесь времени. Местные сутки совершенно не совпадали с земными – чуть более двадцати восьми часов. Поэтому встроенные в планшет часы были абсолютно бесполезны – все эти цифры ничего не значили, они всего лишь, и то предположительно, показывали время в Москве пять лет назад. Я настроил таймер на величину суток на планете и устанавливал промежуточные периодические сигналы от него. Единственно запускать его приходилось «от балды» – караулить полдень или, того хуже, полночь было идиотизмом. Тем более делать это ежедневно.

Распогодилось. Небо над океаном очистилось. Планшет показывал две с половиной тысячи метров высоты. Ана, откинувшись в кресле, лениво шевелила рычаг рысканья, удерживая заданный азимут. Немного севернее нашего маршрута над горизонтом висела серая полоса – далекая облачность.

На земном планшете осталась предустановленная там программа спутниковых снимков Земли, которая, как это ни странно, служила мне теперь главным способом навигации здесь. Для этого, конечно, пришлось поработать, но я гордился достигнутым результатом.

Главное, чего мне не хватало для навигации, – модель планеты. Ведь для того, чтобы проложить маршрут через океан, одного азимута недостаточно. Планета шарообразная, и кратчайший маршрут на такой дистанции – кривая линия, которую к тому же желательно скорректировать с учетом магнитного склонения в каждой точке глобуса, чтобы определить истинный азимут на местности. Вся эта история – сплошная математика, которой я не владел. Зато я владел программой, в которой Земля была представлена в виде глобуса! Для того чтобы превратить ее в суррогат межокеанского навигатора, мне понадобилось отключить отображение спутниковых снимков Земли, которые в отсутствие здесь Интернета все равно не грузились, и установить магнитный полюс Мау на поверхности готового глобуса. Размеры и положение материков относительно экватора и полюсов на планете мне были известны из карты Виутиха, оставалось лишь учесть разные размеры самих планет и скорректировать масштаб. Что я и сделал, сначала ориентируясь на примерные расстояния, а позже неоднократно поправлял карту по замерам магнитного склонения в различных точках, где я уже побывал. Эти самые точки я расставлял, пользуясь встроенными инструментами приложения, как собственные пользовательские многоугольники. Очищенный от снимков Земли глобус с координатной сеткой и нанесенными на него ключевыми точками континентов позволил мне, по сути, создать глобус планеты. Надо сказать, что хотя тяготение на Мау лишь на пятнадцать процентов ниже, чем на Земле, сама планета, если верить моим вычислениям, оказалась намного меньше, чем наша прародина – всего около двадцати с небольшим тысяч километров по экватору, чуть больше Марса. И вот теперь, не заморачивая голову вычислениями, у меня был более-менее пригодный инструмент для определения азимута на местности – с той лишь поправкой, что пройденное расстояние я замерял на глаз – по времени полета. Я прекрасно понимал, что ошибка в сотню километров может оказаться фатальной, и поэтому прицелился не на Угол, а севернее, чтобы любым способом зацепить континент – не пролететь мимо. Для подстраховки у меня был маяк, настроенный на западное побережье старого континента, – правда, отсюда он показывал на точку гораздо ниже горизонта, так что следовать ему можно было лишь с определенными коррективами. Измеряя углы на местности по этому маяку и направлению на магнитный полюс, я пытался приблизительно определять свое положение на маршруте.

Пока я занимался всем этим колдовством, используя свое приспособление, Ана продолжала вести машину на глаз – планшет я снял и возился с изображением глобуса Мау, пытаясь найти точку, в которой измеренные углы совпадали с линией предполагаемого маршрута. Наконец, что-то подходящее было найдено, и я вздохнул – мы преодолели лишь малую часть, едва приближаясь к четверти пути.

– Чего там? – поинтересовалась девушка.

– Лететь нам еще и лететь – вот чего! На, смотри. – Я протянул ей планшет.

– Так мало?! – удивилась она, затем продолжила немного спокойнее: – Ну, так мы и собирались лететь больше суток!

Тем не менее я чувствовал, как нас захватывают масштабы океана – мы в воздухе уже больше десяти часов, под нами и над нами безбрежная синь, единственным украшением является далекая полоса облаков над горизонтом, и если все будет, как мы планировали, то висеть нам над этой бесконечной водой еще часов двадцать, если не больше.

Я пересел за рычаги, Ана соорудила пару бутербродов, мы молча пообедали. На время это вернуло мне чувство уюта и защищенности, но стоило скелле отправиться отдыхать, как потрясающие масштабы океана снова надавили на меня. Мне казалось, что Ана не до конца понимает, на что мы решились – любая поломка, любая неожиданность, и нам конец. Даже если бы у нас была спасательная шлюпка, то вряд ли она пригодилась бы – за все время полета я ни разу не видел внизу ни одного судна. Под нами к тому же был не земной океан с его богатой жизнью. Здесь рыбачить бесполезно, и чайки не парят над головой – просто тысячи километров глубокой соленой воды, и больше ничего. Я начал думать о фантастических способах спасения – у меня же на борту скелле. Ее резервы энергии безграничны – она всего лишь оперирует идущей от черной дыры. Сможет ли она создать воздушный пузырь, чтобы ходить пешком по океанскому дну, или устроить гонки на водяных лыжах без катера? Бредовые фантазии на эту тему развлекали меня какое-то время. Потом это надоело, и я едва не уснул. Ана несколько раз вставала, подсаживалась ко мне, сделала еще один обед – мы перекусили, опять ушла спать или сделала вид, что спит. Время вахты тянулось бесконечно, начали болеть спина и пятая точка, я, грешно сказать, отсчитывал мгновения, когда можно будет встать и подвигаться.

Пропищал планшет, Ана тут же вскочила, из чего я сделал вывод, что она и не спала. Когда через некоторое время она сменила меня, я вновь занялся навигацией – это время осмысленной деятельности приводило меня в чувство и возвращало ощущение собственной значимости. На этот раз наш прогресс стал более заметен, хотя до половины маршрута было еще очень далеко. Напоследок осмотревшись – полоса серой облачности на горизонте развернулась параллельно нашему курсу и висела далеко на севере, немного расширившаяся – я убедился, что мир вокруг не меняется, и отправился валяться на одеяле, восстанавливая нывшую спину. Самое удивительное, что я вновь уснул.

Писк таймера смутил меня – было чувство, как если бы я нагло дрых, пока слабая женщина рулила танком и отбивалась от наглых захватчиков. Я сел на одеяле. Солнце било прямо в лобовое стекло, и я обнаружил мое уцелевшее с Саутрима сомбреро подвешенным прямо над окном, оставляя лишь маленькую щель снизу.

– Ты стал храпеть, дорогой! – приветствовала меня явно скучающая девушка.

– Неправда и наглый поклеп! Если бы я храпел, то сразу бы проснулся от этого.

Быстро управившись с водными процедурами, я сменил застонавшую, когда она вставала с кресла, Ану и, сдвинув сомбреро на потолок, осмотрелся: океан сверкал солнечными зайчиками, дневной свет за окном налился сочной оранжевой зрелостью – день клонился к вечеру. Справа, параллельно нашему курсу, немного в отдалении висело толстое облачное покрывало, под которым таилась тьма. Над ним, еще дальше, вырастали высоко в небо красивые горы облаков, сверкавшие на солнце, как сказочные замки. Некоторые из этих замков пугали своими масштабами, но пока еще держались вдалеке. Облачный фронт казался безобидным под ярким светом солнца, тем более что он тянулся параллельно нашему курсу, но я насторожился. Мы не трансатлантический лайнер и не сможем перелететь над штормом. Даже если ветер, дождь, молнии, град и турбулентность не настигнут нас, лететь нам придется, что называется, по приборам, без малейшей надежды сориентироваться. Если мы вляпаемся в дождь на подходе к островам, то придется идти очень низко под облаками, чтобы заметить нашу цель. А такой полет очень напряженный и изматывающий – не говоря уже о риске аварии. Кроме всего прочего, наш самолет не сможет сопротивляться ураганному ветру, и где в результате мы можем оказаться – бог его знает. Дополнительной пикантности ситуации придавала надвигающаяся ночь. К моменту, когда меня сменит Ана, она уже будет должна вступить в свои права, а в полной темноте мы еще более беззащитны перед непогодой – мы даже не сможем попытаться облететь ее, так как ничего не разглядим, пока не будет поздно.

Порадовали замеры – мы преодолели половину пути и немного больше. Теперь весь полет ощущался как собственный чувственный опыт – пролетел половину, значит, еще столько же вахт и перекусов, и мы будем на месте. Было довольно жарко – видимо, солнце, бьющее через лобовое стекло, нагревало салон, и я стал набирать высоту. На пяти тысячах воздух стал ощутимо прохладным, Ана позади заворочалась и накрылась одеялом, край облачности вдоль которого я шел, опустился, и стал хорошо виден вздымающийся вдалеке огромный облачный столб с плоской стертой вершиной, уходящий высоко в темнеющее небо. Он как будто задевал своей вершиной за потолок мира, отчего та стиралась широким белым блином, размазанным хвостом, тянущимся за стремительно несущимся на восток исполином. К счастью, встреча с ним нам не грозила.

Неприятности начались ближе к концу моей вахты. Солнце нырнуло за облака, сразу же упали сумерки. Край облаков опасно приблизился, и что хуже, я обнаружил впереди по курсу еще одну темную полосу – облачность впереди резко забирала к югу. Основной шторм остался к этому моменту позади, башни, торчавшие над основным слоем, слились в невнятную высокую облачность, а барьер, пересекавший наш путь, казался еще более скучным и невысоким. В любом случае уходить ночью далеко на юг, пытаясь обогнуть препятствие, не зная, что происходит там, я счел неразумным. Понадеявшись, что, кроме полета в облаках, нам ничего не угрожает, я решил оставаться на выбранном курсе, а так как лететь предстояло ночью и в темноте, то, возможно, мы и не заметим ничего.

Пяти тысяч не хватило, чтобы идти по верхней кромке – почти сразу же мы врезались в серое мельтешение тумана, самолет затрясся, воздух, поступающий из-за борта, резко похолодел. Я наклонился и перевернул активное ядро на климатической системе – теперь чебурашка в ведре, обдуваемая воздушным потоком, нагревалась, заодно нагревая и поступающий в кабину воздух. Наружная, видимая из кабины, сразу же покрылась изморозью и потихоньку стала обрастать снегом. Стремительно темнело. Проснулась Ана, хотя таймер еще не сработал. Девушка подошла ко мне и всмотрелась в серую мглу за окном.

– Будем меняться?

– Время не вышло. И я хочу привыкнуть к этой мути. Понять, можно ли в ней существовать. – Я посмотрел на напряженно всматривающуюся во мглу скелле. – Впереди вся ночь, успеешь еще насидеться. Поужинаем?

– Я не хочу. Но тебе сделаю. – Она вернулась назад и спросила: – Орешек свой будешь?

– Нет, спасибо. Он меня бодрит, а я бы поспал.

– Как хочешь.

Самолет тряхнуло, как если бы он налетел на бордюр. У меня на мгновение возникло чувство, что мы летим боком, потом тряхнуло еще раз. Кажется, спокойно поесть не удастся.

Ана оставалась невозмутимой. Способность скелле сохранять самообладание меня потрясала – весь мой опыт общения с женщинами утверждал, что выдержка и хладнокровие им не свойственны от природы, хотя подозреваю, что в отсутствие рядом мужчины женщины ведут себя иначе, чем при нас. В такие моменты я сильнее всего чувствовал, что скелле – не та, кем кажется. Мне казалось, что рядом со мной подлинно инопланетное существо, лишь иронией судьбы обличенное в прекрасный облик.

Очень быстро стало совсем темно. Машину потряхивало, Ана зажгла небольшой фонарик над планшетом. Темнота сгустилась еще сильнее – лобовое стекло превратилось просто в бесполезную деталь интерьера. Бледный свет над планшетом, силуэт Аны рядом, и ничего больше, кроме привычного гула обшивки.

Наш самолет не использовал воздух в качестве опоры – у него не было крыльев. Мне стало интересно: что могло так трясти его в облаке? Я немного сбросил тягу, и тряска действительно уменьшилась. Вот только было непонятно, как при этом изменилась скорость относительно океана. Не хотелось бы в буквальном смысле стать унесенным ветром.

Тряска утихла, я вновь вернулся к крейсерской скорости, машину болтало по курсу, но умеренно, и я начал привыкать к такому полету в полной темноте. Когда я уже собирался поменяться местами с Аной, появился новый звук – слабое потрескивание и постукивание, как если бы насекомые стучали по лобовому стеклу. Но во-первых, насекомых на планете нет как явления, во-вторых, какие насекомые на четырех с половиной тысячах метров над океаном?

– Ань, ты слышишь? – все, что успел я произнести.

Обшивка и лобовое стекло зашипели, как если бы угодили под пескоструйную обработку. Мы буквально ворвались в парящий внутри облака мелкий снег или град. Нагреватель перестал справляться – струя холодного воздуха ударила по ногам. Минута, и захотелось укутаться потеплее, вспомнился далекий земной опыт – в мягком климате Мау теплая одежда не водилась как класс.

Я направил машину вниз. Запищал таймер, призывая на вахту Ану, которая и так уже сидела рядом невозмутимым монументом. Времени на кабинную суету не было – надо было закончить маневр. Несмотря на то что высота уже упала ниже четырех тысяч, воздух не теплел. Ана, держась за стенки в болтающемся самолете, сходила за одеялами, и мы укутались в них. Так же неожиданно, как началось, шипение стало быстро угасать, но не успел я обрадоваться этому, как что-то громко щелкнуло, затем еще раз. Я направил фонарик на стекло, и с замиранием сердца обнаружил две отчетливо видимые трещины в нем. Самодельная смола, очевидно, не выдержала столкновения с горошинами града. Раздался еще один звонкий щелчок, и прямо перед моими глазами, так что я вздрогнул от неожиданности, появилась новая трещинка и хорошо видимый округлый скол снаружи. Мало того, разглядывая с фонариком стекло, я обнаружил, что оно плотно покрыто сеточкой совсем мелких царапинок, так что было непонятно, можно ли будет увидеть хоть что-нибудь через него, когда снаружи посветлеет.

Самолет продолжал снижаться, и какое-то время, кроме болтанки, ничего не происходило, пока опять же неожиданно, как и в прошлый раз, машина не затряслась под ударами крупного града. Резкие щелчки по лобовому стеклу теперь сопровождались неприятным треском ломающейся смолы, из которой это эрзац-стекло было сделано. В какой-то момент, когда мне показалось, что мы уже миновали очередной обстрел, нас заставил вздрогнуть особенно сильный хлесткий удар. В стекле образовалась пробоина – небольшой участок растрескавшейся смолы раскрылся неровным рваным отверстием с острыми краями, торчащими в салон машины.

Высота уже опустилась ниже трех тысяч, и мы продолжали снижаться. Я сидел, напряженно сжавшись, ожидая в любой момент новых неприятностей, но какое-то время ничего, кроме мелких трескучих щелчков, не происходило. Затем щелчки утихли, но тут же, безо всякого перехода мы влетели в сильнейший дождь или что это было. Просто машина двигалась теперь в плотном потоке воды, гудя и сотрясаясь под ним. Через отверстие в лобовом стекле, как из форсунки под давлением, в кабину забил небольшой фыркающий, плюющийся и шипящий фонтан воды. Ана недовольно вскрикнула – вода била прямо на кресло, в котором она сидела.

Выровняв машину, я уступил место скелле, а сам перебрался на соседнее. Придерживая фонтанчик, выставленной ладонью, попросил ее:

– Ань, зажги свет в кабине и опускайся до двух тысяч – может, там воды поменьше.

Девушка кивнула, яркий шарик света разгорелся на потолке над моей головой, и я невольно выругался:

– Охренеть!

Струйка холодной воды стекала по моей руке к локтю раздражающим холодным ручейком. Весь пластик лобового стекла был истерзан мелкими колючими шариками воды и сейчас больше всего напоминал старые наручные часы со стеклом из плексигласа, исцарапанным и истертым временем до такой степени, что уже трудно было различать стрелки.

Ана невозмутимо рулила, не отрывая взгляда от планшета – единственного средства для ориентирования в пространстве. Я напряженно думал, стоически терпя щекотную воду. Впереди целая ночь полета – надо было что-то делать с пробоиной прямо сейчас. Я сомневался, что удастся заткнуть это неровное даже не отверстие, а разрыв, выгнутый внутрь, каким-нибудь кляпом. Если бы можно было его выгнуть обратно, то стало бы намного проще. Я посмотрел на мою скелле – та невозмутимо рулила рыскающей и болтающейся машиной, но выглядела немного уставшей.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил я.

– Укачивает, как на яхте в шторм. Еще немного, и рулить будешь сам – я в хвост.

– Меня тоже немного мутит. Потерпи, я попробую заделать эту дыру.

Ана с любопытством посмотрела на меня:

– Как ты ее заделаешь?

– Нагрею. Надеюсь, что удастся выгнуть на место, а может, даже и сварить.

– Сварить? Не понимаю, ты что, ее варить собрался?

– Это земной термин – потом объясню. Чего там с высотой?

– Крюк вверх тормашками и три кружочка.

Две тысячи – перевел я про себя. – Держи так, – добавил уже вслух и раскорячился, упираясь руками и ногами во все, что возможно, в попытке зафиксировать себя на месте.

– Ань, тронь меня магией, пожалуйста. Только не сильно.

– Зачем это?

– Мне энергия нужна, а тянуться до звезды неудобно – руки заняты.

– Чего-то мне стало интересно! Даже блевать уже не хочу! Объяснись.

– Блин, Ань, не вовремя! Давай дырку заделаю – потом все объясню! Чего тебе, жалко?

Скелле было уставилась на меня вопрошающим взглядом, но самолет вильнул, она вынужденно вернулась к планшету. Я, раскорячившись как паук в паутине, замер, ожидая ее. Веточка одуванчика шевельнулась, едва тронув меня по лицу.

– Сильнее. Чуть-чуть.

На мгновение одуванчик отвердел и замерз, как будто это был не пушистый цветок, а стеклянная ломкая люстра, и тут же я почувствовал, как знакомый жар согревает мое тело, даря мне неописуемый дискомфорт из-за разницы между реальностью и воображением.

Натренировано я начал спускать тоненький ручеек тепла на выгнувшуюся бугром смолу лобового стекла. Пальцы руки, которыми я пытался сдерживать бьющий через стекло фонтанчик, почувствовали стремительно греющийся пластик, и я вынужден был отдернуть руку. Крохотный гейзер тут же радостно плюнул мне в лицо горячим паром пополам с кипятком. Зашипев от раздражения, я придавил разогретый участок пластика пальцем, замотанным тряпкой, и тот послушно выгнулся на место. Фонтанчик фыркнул в последний раз и, зашипев, исчез. Я отодвинулся от стекла, любуясь сделанной работой и баюкая оставшуюся изрядную долю жара, достаточную, чтобы расплавить полтонны такой смолы. Немного изменив позу, я прицелился на самую крупную трещину поблизости и повторил операцию. Та успешно заварилась, но пластик вокруг зоны термического воздействия помутнел, и теперь вместо трещины на стекле красовалась короткая белесая непрозрачная полоска.

Через полчаса все было закончено. Пластиковое стекло дедушкиных часов теперь выглядело не просто исцарапанным до непрозрачности, но и было разрисовано там и сям белыми пятнами, оставшимися от нагрева. Я, облегченно выдохнув, плюхнулся на пассажирское сиденье и зашипел – оно все было мокрым.

– Я больше не могу. Мне надо, – сдавленно пробормотала Ана и устремилась в корму самолета. Спешно пересев на место пилота, я выровнял радостно завертевшийся самолет и, не думая, сбросил оставшуюся энергию за борт и в сторону – никаких визуальных эффектов, самолет лишь качнулся, но кто его знает, из-за чего.

Сразу же стало легче, но минутой позже я понял, что меня тоже укачивает. Ужасно раздражал светящийся шарик. Но мне, судя по всему, предстояла еще генеральная уборка, а без света сделать ее будет затруднительно. Я посмотрел на светляка – любопытно было бы поиграться с ним, смогу ли я найти способ взаимодействия? Самолет едва не развернуло боком, и лишние мысли быстро вылетели из головы.

21

Утро. Такое долгожданное! Оно встретило меня под самый конец моей вахты. Провозившись полночи с экстренным ремонтом и уборкой, я отрубился мгновенно и совершенно не слышал таймер, зовущий меня на смену. Ане тоже было не сладко – фактически на нее выпала самая мрачная целиком ночная вахта под штормом и сильнейшей болтанкой. Ее сильно укачало, несколько раз она, сбросив тягу, убегала в корму, буквально перешагивая через меня, но я этого даже не заметил – спал как убитый.

Разбуженный позже срока пожалевшей меня девушкой, я, в свою очередь, отсидел четыре часа, пытаясь удержать вихляющую в темноте машину на курсе. Ближе к утру потоки воды иссякли. Стало заметно, что за окном что-то есть – какой-то еле видимый оттенок серого съел черное ничто, подарив надежду. Страшно хотелось спать, и я, дождавшись, когда тусклый свет победит маленький фонарик, освещавший планшет, начал спускаться.

Альтиметр показывал восемьсот метров, когда сквозь белесые лохмы облаков мелькнула темная вороненая сталь океана. Не знаю, что там в облаках, но стоило мне опуститься ниже их кромки, как полет стал намного стабильней и машина перестала трястись и раскачиваться, как на качелях. Морская болезнь потихоньку отступила.

Таймер разбудил мою скелле. Она выглядела заспанной и усталой, но при этом решительной и невозмутимой. Есть не хотелось, но мы проглотили по куску холодного пирога. Пока Ана устраивалась поудобней на пилотском кресле, я занялся навигацией. Стекло и, вероятно, обшивка самолета сильно пострадали. Хорошо, что боковые форточки остались почти нетронутыми, и теперь именно в них мы смотрели, когда хотели что-то увидеть во внешнем мире.

Манипуляции с камнем, секстантом и компасом остались единственным более или менее надежным источником информации о том, где мы – пройденный путь оценить был невозможно, тем более с учетом ночного шторма. В конце концов я с некоторым удивлением уставился на то, что у меня получилось. Мы были не так уж далеко от цели, но если верить моим измерениям, нас снесло очень сильно на юг, так что надо было срочно менять курс. Внеся коррективы в планшет и установив новый азимут, я мгновенно заснул.

Проснулся, когда в очередной раз запищал таймер. Мы сменились, Ана молча, как мне показалось, смертельно усталая, протиснулась назад и закопалась в одеяла. Дождя не было. Сплошной слой облаков висел близко над нами, почти касаясь нас нижней кромкой, – казалось, что самолет стремительно несется под кучерявым серым потолком со свисающей там и тут мутной бахромой. Внизу простирался бесконечный свинцовый океан. Барашков на волнах почти не наблюдалось – значит, ветер внизу слабый. Вести машину было комфортно, вела себя она устойчиво, и я занялся определением наших координат. Результат заставил меня развернуть машину, пытаясь рассмотреть что-либо впереди через незамутненное боковое стекло, – все тот же унылый темно-серый плоский океан, сливающийся вдали с чуть более светлой облачностью. Между тем расчеты показывали, что машина уже миновала угол и углублялась в море тысячи городов. Очевидно, мои вычисления – ошибочны. Я заранее предполагал, что ошибка может составить до сотни километров, но, несмотря на это, реальность меня обеспокоила. Одно дело рассуждать, сидя в уютном кресле и попивая орешек, и другое – проплутав больше суток над бесконечной водой, обнаружить, что ты не знаешь, где находишься.

Сохраняя выбранное направление, я мысленно перепроверял свои вычисления. Точное время рассвета, конечно, определить в облаках было невозможно, но даже грубые оценки показывали, что мы сместились часа на четыре. Маяк, настроенный на западное побережье бывшего континента, сейчас поблескивал звездочкой в направлении северо-запада и при этом приподнялся почти до горизонта, в то время как на Мау он демонстрировал ее почти под ногами. Понятно, что мы не заблудились в неизвестности, но где же суша?!

Следующие три часа измотали меня. Я постоянно проверял углы по секстанту, мучил компас, убеждаясь, что он не «залип», нормально реагирует на повороты, старался определить местное время по изредка появляющимся теням на волнах – в общем, страдал. Наконец, когда я начал волноваться уже не на шутку, я внезапно увидел ее – сушу.

Облачность понемногу светлела, появлялись обширные разрывы, за которыми виднелся второй, более высокий слой облаков, океан медленно терял свой черный оттенок. Вдали, словно из ниоткуда появилась темная, почти черная полоса – долгожданная суша.

– Ань! Вставай!

Девушка зашевелилась под одеялами, высунула голову с растрепавшейся гривой черных прямых волос:

– Чего там? Угол?

– Суша. Теперь надо этот Угол искать.

Ана вернулась на второе кресло:

– Найдем. Надо искать, где садиться. Я сейчас ни на что не способна. Хочу по земле пройтись и поспать пару дней. Я больше в этой коробочке не выдержу!

– На Угол завтра пойдем?

– Сегодня, – твердо ответила скелле. – Просто поспим немного, отдохнем – и вперед!

Между тем темная полоса суши приблизилась, превратившись в холмистый, я бы даже сказал, гористый берег, обрывавшийся в море крутыми склонами. Детали рельефа скрывал густой незнакомый мне лес темно-бурого цвета. На крутых склонах были видны светлые искривленные стволы, казалось, свисавшие из густой кроны. Никаких следов присутствия человека видно не было. Я развернул машину на восток и пошел вдоль берега, высматривая место на пляже, где можно было бы сесть.

Однако кромка океана здесь была еще не разбита – пляжей как таковых не сформировалось. Точнее, они были но слишком узкие, засыпанные крупным камнем под нависавшими обрывами. Когда в глубине суши мелькнула невысокая гора с белой полусферой на макушке, напомнившая мне радарные посты на Земле, я тут же развернул самолет туда. Рядом со строениями людей всегда, ну, или почти всегда, можно найти удобную площадку для посадки.

– Ань, ты знаешь, что это за белая хрень на горе?

Скелле покосилась на меня и немного замедленно ответила:

– Копия храма.

Я нахмурился, но времени на разглядывание Аны не было, я продолжал вести машину, приближаясь к приметному холму:

– Копия? Она работала? Ну, как храм?

– Нет. Это что-то вроде символа, памятника. Эти на западе ставили их везде, как символ связи с центральным храмом. Тот выглядел так же, но был намного больше.

– Как в Арракисе?

– Да. – Ана помолчала. – Они были одинаковы.

– Храмы?

Скелле кивнула и отвернулась. Я не стал давить на нее, но мне показалось, что за ее немногословием что-то крылось. Я и храм – тема, которую она обсуждала очень неохотно.

Лобовое стекло практически стало непригодным – если над океаном, где мы и так большую часть времени летели, что называется, «по приборам», это было не важно, то при ориентировании на местности, при любых маневрах оно больше мешало, чем помогало. В данный момент мне даже думать было страшно о возвращении назад на этом аппарате. Я и не думал.

Описав круг вокруг полусферы, я спокойно и уверенно – ветра практически не было, посадил самолет рядом с ней. Лыжи скрипнули на мелких камушках, покрывавших грунт вокруг древней часовни – как я назвал ее про себя. Отключив приводы, я на секунду замер, наслаждаясь тишиной и неподвижностью.

Ана, опережая меня, протиснулась к двери, откинула запоры и распахнула створки. Послышался хруст гальки, когда девушка спрыгнула вниз, я устремился следом.

Как же это хорошо – стоять на неподвижном грунте, наслаждаясь ласковым ветерком и шикарным видом на окружающие холмы с темнеющим вдалеке морем. Холмы, впрочем, немного покачивались – сказывался ночной шторм и непрерывная болтанка.

Я обернулся к возвышающейся позади полусфере. Вблизи было видно, что это голый очень светлый бетон и ничего более. Я обошел небольшое сооружение по кругу – ничего, никаких дверей, окон, намеков на какие-то проемы.

– Ань!

Для скелле полусфера не представляла никакого интереса. Забравшись до пояса в наш пепелац, она извлекала воду и съестное, собираясь соорудить ранний обед. Экскурсия явно не входила в ее планы.

– Ань! – позвал я уже более настойчиво.

– Чего тебе? – обернулась девушка.

– Ты очень красивая! – неожиданно выдал я, на время забыв о достопримечательностях.

– Ты за этим меня звал?

– Не. Слушай, почему у этой копии нет никаких дверей или люков на худой конец? – спросил я, приближаясь, чтобы помочь извлечь наши одеяла.

– Я же тебе сказала – это символ. Отсутствие дверей указывает на недоступность храма для посторонних. Да и нет там ничего. Проверяли уже, и не раз.

– У нас наоборот. Двери должны быть открыты всегда – ну, чтобы любой, кому это необходимо, мог войти. А для кошек даже специальные отдельные двери делали. – Забрав у девушки скатку из одеял, я затопал к полусфере. Почему-то мне казалось, что спать надо непременно под стеной – какое-то древнее чувство, что ли?

– По-моему, ты о кошках вспоминаешь чаще, чем о семье, – неожиданно высказалась скелле мне в спину.

– Если ты о той семье, которая осталась в прошлом и на далекой планете, то – да. Никто добровольно не станет бередить заживающую рану. А котики – это как воспоминание о любимой еде: ничего, кроме удовольствия.

Девушка замерла и показательно, издеваясь, спросила:

– Так ты ел кошек? Тогда понятно!

– Приди в себя, женщина! Я кошек никогда не ел – я их любил беспричинно! – Я немного подумал. – Нет, наверное, все же по причине – они жутко красивые, как вот ты, например.

– Во-первых, я не женщина! – Я вытаращил глаза. – Я скелле! – Девушка «замерзла» и стала походить на прекрасный монумент, затем «оттаяла», улыбнулась, чего я уже давно не видел. – Во-вторых, я не могу разделить твои чувства к этим животным. Я их видела пару раз всего, и то издали. Не сравнивай меня с существом, которого я даже не знаю.

– Ладно, ладно, прекрасная госпожа! Ваше ложе готово. Можете взгромождаться.

– Ты куда?

– Надо на лес посмотреть. Я такого никогда не видел.

– Обычное здесь чернолесье. Иди. Я поем и спать. – В голосе Аны вновь прорезалась усталость. Мне стало ее жалко, и несмотря на ее отталкивающую позу, я подошел и обнял ее. Метелки одуванчика как будто тронуло ветром, они вспорхнули и успокоились.

– Спасибо, – неожиданно сказала Ана. – Иди уже. А то леса не увидишь.

Склон холма порос знакомыми серебристыми кустиками, напоминавшими мне земной папоротник, – ничто не выдавало, что я на остатках другого континента, пока я не приблизился к лесу. Тот оказался намного ниже, чем исполины Облачного края – метров двенадцать, максимум пятнадцать в высоту. Крона этого дерева, а как и все растения на Мау, это была одна особь, занимавшая тысячи квадратных метров территории, образовывала один сплошной массив переплетения тонких и толстых веточек, увешанный темными бурыми чешуйками, издалека напоминавшими листву. Почти черное сплошное облако начиналось на высоте трех—четырех метров и накрывало весь лес одним толстенным одеялом. В промежутке между кроной и грунтом, казалось, висели в воздухе тонкие светло-желтые стволы – то ли поддерживавшие всю эту массу, то ли просто свисавшие с нее, чтобы пить соки из грунта. Стволы располагались довольно редко, и можно было легко перемещаться под укрытием темной кроны, но последняя почти не пропускала свет, под ней царила настоящая тьма, расчерченная светлыми полосками стволов по краю.

Я прошелся по этому лесу, вдыхая незнакомый аромат прокисших яблок, пока тьма не заставила меня остановиться. Конечно, через какое-то время глаза привыкали и можно было вполне комфортно бродить между гладких стволов. Возможно, когда выглянет солнце, здесь, учитывая, что Угол располагался южнее экватора, фактически в другом полушарии, станет даже приятно и легко путешествовать, но сейчас я поспешил выбраться на свет.

Быстро поднялся обратно на холм. Ана уже легла, но повернула голову, услышав мои шаги. Я вспомнил о том, что наконец-то перебрался через экватор на юг. Темная звезда ощущалась намного выше горизонта. Очень хотелось посмотреть на настоящую черную дыру, но я понимал, что ночью она опять опустится очень низко и я вряд ли что увижу отсюда. Немножко поигравшись с тенями – Ана, прищурившись, следила за мной, но ничего не говорила, я присоединился к девушке. Только вытянувшись на одеяле, я почувствовал, что вымотан до дурноты, и тут же провалился в сон.

22

Угол оказался не так далеко от нас, как я думал. Приободренные коротким отдыхом на холме, мы вылетели под вечер на восток, следуя побережью, и уже через какой-то час лета достигли нашей цели.

Ничего особенного – острый мыс, за которым прятался небольшой поселок на краю удобной бухты. Высокие холмы затянуты все тем же черным лесом, в гуще которого мелькали отдельные дома или удаленные от берега усадьбы. На приметном холме над бухтой – знакомая полусфера. Крупных судов не видно, но наконец-то обнаружилось какое-то движение по морю – к северу от угла пробирались по посветлевшему океану несколько посудин, одна из них явно шла в Угол. Мы аккуратно, не приближаясь слишком близко, описали большую дугу вокруг поселка. Предстояло найти место для посадки, такое, чтобы можно было быстро добраться до порта и в то же время не обратить на себя внимание. Кроме приметной полусферы, я не заметил никаких останков древних строений, ничего, что напоминало о жизни до Катастрофы на этом клочке бывшего континента. Возможно, древние строения остались на дне моря, а часовня на невысоком холме когда-то возвышалась над ними на вершине высокой горы. Сам поселок не производил особого впечатления – знакомый четырехугольник постоялого двора, россыпь неприметных домишек с плоскими крышами и ни одного островерхого коммерческого сооружения, которые украшали своими цветными коньками города на Мау. Постоялый двор, по-прежнему узнаваемый, тоже имел отличия, больше напоминая п-образное здание с огороженным двором, чем башни и галереи своих тезок на востоке. В долинах вокруг одинокими отметками светились среди бурой листвы человеческие жилища. Наверняка окрестности наполнены множеством троп и дорог и сесть незаметно на какой-нибудь древней развалине не получится.

В результате я проявил себя большим оригиналом, направив уставшую машину к знакомой полусфере. Почему-то именно рядом с ней я чувствовал себя спокойней, как если бы возвращался в знакомые места.

Сев на лысом склоне холма, обращенном вглубь острова, мы выгружались уже почти в сумерках. Проспав первую половину дня, никакого желания оставаться на холме и отдыхать не было, и после коротких сборов мы зашагали к недалекой кромке леса.

Тот встретил нас темнотой и душной сыростью с привкусом гниющих яблок. Мы быстро приспособились и зашагали по склону, спускаясь по спирали к ближайшей долине. Проблеск света впереди едва не напугал нас, но как оказалось, мы просто набрели на неширокую дорожку, идущую откуда-то из глубины острова к поселку. После темноты, царящей под лесной кроной, мне показалось, что мы отмотали несколько часов дня в обратную сторону и до вечера стало немного дальше. Шагать по дорожке было намного комфортнее, и меня беспокоила только возможная встреча со случайным прохожим – как объяснить местному, наверняка знакомому со всеми соседями, наше появление в глубине острова? К счастью, все обошлось, и через час мы уже стояли на настоящей дороге, идущей от поселка, и рассматривали близкие дома и хорошо видимую, не очень кипучую жизнь внизу. Через узкое место на входе в бухту приближалось какое-то судно, направляясь к причалам. Немногочисленные видимые нам прохожие большей частью направлялись туда же. Большое здание постоялого двора располагалось на краю поселка, совсем недалеко от нас. Сзади послышался шум, и мы поспешили спрятаться в вездесущем лесу. Мимо, весело переговариваясь, прошла пара бритых налысо молодых парней, толкавших перед собой большие тележки, гремящие колесами по неровному грунту.

– Чего это они так побрились? – поинтересовался я, не ожидая ответа.

– Это местные. Мужчины намеренно так делают, чтобы не быть похожими на людей с континента.

– Светлые. – Ана повернулась ко мне, не понимая, и я добавил: – Ну, светлокожие. Не белые, конечно, но и не как ты.

– Континент заселяли выходцы с юга Мау. Мы – северяне. Здесь вообще людей древней крови изначально было немного, а теперь это и подавно редкость.

– То есть ты будешь в этом поселке как бельмо на глазу?

Ана нахмурилась:

– Не обязательно.

– Что значит не обязательно? На тебя обратили бы внимание, даже если бы все вокруг были черные! – я немного постоял, разглядывая отвернувшуюся от меня Ану. – Ань, давай-ка я один туда схожу. Мы же уже обсуждали это.

Девушка молчала. Я достал трубу и стал осматриваться. Хотя я и ждал чего-то подобного, но все же неприятно удивился, очень быстро заметив пару пятнышек – скелле. Похоже – на постоялом дворе.

– Там скелле – двое.

– Если ты уйдешь туда один, то вернешься только завтра, – раздраженно бросила девушка.

– Ань, мы сюда не мстить и крушить приехали. Все ты знаешь! Я понимаю, как тебе тяжело быть в стороне и ждать. Но кто из нас скелле?

Ана стояла молча, выпрямившись и напряженно всматриваясь в поселок. Когда она повернулась ко мне, на меня вновь смотрела холодная надменность, смешанная с презрительным высокомерием, – давняя знакомая скелле.

– Завтра буду ждать тебя наверху. – Небольшая пауза, и уже другим, человеческим тоном: – И принеси нормальной еды и чего-нибудь вкусненького.

Я кивнул. Ана протянула руку и коснулась моего плохо бритого лица:

– Моряк-мун. Да уж, такому точно поверишь!

Она быстро развернулась и решительно направилась обратно – к самолету. Ей, пожалуй, было тяжелее всего – бездействовать рядом с целью, зная, что, может быть, совсем рядом находится твой украденный ребенок.

Я был все в той же одежде моряка, которой меня снабдил Сам после первого свидания со скелле. Легенда, придуманная нами, гласила, что я матрос, отставший от своего судна. Я даже знал название и имя капитана этого судна. Угол – последняя точка на пути к Мау. Вот я и добираюсь до него в надежде устроится в экипаж, идущий на восток. Мы уже знали, что от Угла каждый день ходит что-то вроде парома на большие острова севернее. То, что на наших глазах только что зашло в бухту – вероятно, этот самый паром, вернувшийся назад. Надо было использовать момент. Именно сейчас на меня обратят меньше всего внимания – просто еще один сошедший на берег пассажир. Скелле же я не опасался совершенно – для них любой мужчина уже безопасен, а тем более я, со своей магической стерильностью. На таких они вообще не обращают внимания – тем более монашки. А местные скелле могли быть только из одного места – из монастыря. Угол был вообще единственной точкой на бывшем континенте, где им удалось закрепиться.

Размышлял я обо всем этом, уже спускаясь вниз. Дорога привела на короткую и прямую самую настоящую улицу, идущую прямо к причалам. В конце ее виднелся швартующийся паром, и я решил подойти немного поближе, чтобы было удобно смешаться потом с пассажирами, которые, я надеялся, были на нем. Несколько прохожих – все лысые, с любопытством глянули на меня, но никто ничего не спросил. Две, по виду местные, женщины проскочили мимо, не обратив никакого внимания. Значит, маскировка выбрана верная. Матрос из-за океана в приморском городе – что может быть обыденнее?

На причалы я не пошел – незачем лишний раз светиться, остановился недалеко от постоялого двора рядом с какой-то по виду лавкой и со скучающим видом стал разглядывать пришедшее судно.

– Чего, уже пришел? – неожиданно прозвучало за спиной.

Я обернулся. Пожилая женщина, выйдя из лавки, смотрела на меня.

– Кто?

– Паром! Кто.

– Да, только что! – я кивнул в сторону отдаленных причалов, где уже опустили сходни и немногочисленные пассажиры растекались по сторонам.

Женщина довольно пробурчала:

– Хорошо. А то я думала, из-за шторма опять задержат. – Она остро глянула на меня: – Скока ждали-то?

– Да день всего, – не задумываясь ответил я.

– Повезло.

– Баб, опять к матросам пристаешь? – молодой бритый парень свернул к дому, направляясь от пристани.

– О! Виутих! Зайди – мне передать твоей матери кое-чего надо.

Я вздрогнул, услышав знакомое имя, мы обменялись взглядами со встречным парнем, и я поспешил откланяться, тем более что мимо нас в этот момент уже проходила пара матросов с нормальными стрижками, груженных баулами, в сопровождении важного господина – по виду мелкого купца. Я последовал за ними и пару минут спустя входил, едва не наступая на пятки купцу, в таверну при постоялом дворе.

Здесь было оживленно. Кроме матросов и купца, рядом со стойкой мялись еще двое характерного вида персонажей – все, судя по прическам и одежде, моряки с Мау. Я осмотрел зал. Несколько посетителей, большая компания – все местные, бритые, и лишь один хмурого вида господин с наличием волос на голове и незнакомой одежде – то ли охранник, то ли военный, накачивался в дальнем углу орешком.

Дождавшись своей очереди, я обратился к хозяину:

– Комнату на ночь. Подешевле, пожалуйста.

Кряжистый дядька в фартуке и накинутой кожаной безрукавке, с головой, повязанной чем-то вроде банданы, уставился насмешливо на меня:

– Чего так? За океан и без денег?

Я смущенно протянул:

– Да, отстал я. Потратился. Вы не в курсе, на континент никто не уходит? А то в порту пусто.

Дядька усмехнулся. Его широкое округлое лицо напоминало мне монгола, вот только глаза были почти без эпикантуса.

– Деньги вперед.

Я вздохнул и рассчитался за одну ночь. Получив свое, хозяин немного расслабился:

– Попал ты, парень! Последнее ушло еще дня три как. Больше никто не приходил. Да и погода – ты видел, какая стояла. Думаю, еще неделю никого не будет. Так что, если совсем туго будет, обращайся, найду тебе работенку – с голоду не помрешь.

– Спасибо! Поужинать можно?

– Деньги вперед.

Я устроился неподалеку от хмурого охранника. В мои планы не входило пассивно наблюдать за публикой – мне нужно было общение с местными, с теми, кто в курсе круговорота приезжающих. Однако обращаться к бармену я не спешил – я был уверен, что именно он точно находится под контролем скелле. Тем более что пара их отметок светилась в дальнем крыле его хозяйства.

Почему бы не поговорить для начала с подвыпившим охранником? Тем более что я был уверен, он не из тех, кто только что прибыл на пароме.

Мне не понадобилось что-либо изобретать – едва я присел за стол, тот сам обратился ко мне:

– Отстал, говоришь? – На меня смотрели совсем не пьяные темные глаза типичного выходца с Мау.

Я для вида смутился:

– Ну, как… Так получилось.

Тот усмехнулся:

– Хочешь угадаю, как получилось?

Я посмотрел на него с любопытством:

– Чего тут гадать?

– В Харкере загулял?

Название мне было незнакомо, и я решил не подставляться:

– Не, не угадал.

Охранник обхватил челюсть пальцами, нахмурился напоказ и выдал новую версию:

– Ты же с Большого Пальца пришел, остается Курок, но он для тебя дороговат, пожалуй.

– Чей-то дороговат? – обиженно надулся я, про Курок – бар с игорными столами и борделем, меня проинформировали.

– О-о, брат! Да ты богатенький!

Я грустно понурился:

– Был богатенький.

Дядьку, похоже, мои проблемы веселили:

– Не грусти! У Сармаха коровы покладистые. Опять же – молоко вкусное.

– Сармаха?

Собеседник кивнул на бармена:

– Имя хозяина. Запоминай, тебе пригодится.

– Зачем это мне?

Дядька приложился к своей кружке и, оторвавшись от нее, довольно ответил:

– А куда ты денешься? Я здесь уже освоился, знаю – сюда суда с востока не чаще раза в неделю заходят. У тебя денег на неделю точно не хватит. Или хватит? – он заинтересованно посмотрел на меня.

– Да, так. Есть заначка. Если продать, протяну. – Я прервался, молодая, круглолицая, как и хозяин, девушка принесла мне до этого не встречавшуюся кашу, разбавленный орешек и лепешки. – Спасибо, – кивнул я ей, улыбнувшись, и повернулся к соседу: – А ты давно здесь?

– Нет, с неделю. Знал бы, что это за место, хрен бы сюда меня заманили!

Я напрягся – люди, которых мы ищем, должны были прибыть сюда как раз в эти сроки. Может быть, этот дядька даже видел или встречал их на судне. Надо познакомиться с ним поближе. Отхлебнув принесенный напиток, я невольно поморщился. Заметивший это глазастый сосед, засмеялся:

– Что?! Как тебе пойло?!

– Дрянь! – честно ответил я и полез в рюкзак за припасенной пастилой. Я извлек крохотный обломок, завернутый в истрепавшуюся бумажку, – незачем светить, что у бедствующего матроса за спиной пастилы на полгода безбедной жизни в этой глуши. Посмотрел на соседа:

– Давай, что ли, разделим?

Тот уставился на кусочек в моих руках:

– Настоящая?

Я усмехнулся, пришла моя пора веселиться:

– Из Облачного края. Чистая!

Дядька сгреб свою кружку, тарелку с копченой бараниной, которая служила ему закуской, и не успел я обернуться, уже сидел рядом. Залпом допив содержимое своего бокала, он проворно наполнил его свежей водой из кувшина и уставился на меня:

– Давай допивай свою бодягу по-быстрому! Хоть вспомнить что будет!

Я, искренне морщась, не торопясь, высосал кружку слабого раствора, к чести хозяина заведения, не испорченного никакой краской или вкусовыми добавками. Разломал кусок, пока новый знакомый наливал свежую воду в мою кружку.

– Тебя как зовут? – обратился он ко мне, наблюдая, как медленно тает пастила в воде.

– Илия. – Я сразу назвал свое имя на местный лад и вопросительно посмотрел на соседа.

– Тарнух, – кивнул тот и поднял кружку.

Стукаться здесь было не принято, я просто поднял в ответ свою и мы выпили. Знакомая смесь ароматов кофе и шоколада смешалась с терпким горьковатым вкусом – да, познать истину можно только в сравнении. Тарнух сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь напитком, и я не стал его тревожить, приступив к горячей каше. Через несколько мгновений тот очнулся:

– Откуда это у тебя?

– Известно откуда. Я же сказал – с Облачного края.

– Не хочешь говорить. Понятно, что оттуда. Эта бурда у хозяина тоже когда-то росла там.

– Да ладно тебе! Откуда, откуда? Купил в Арракисе у знакомого, который на почтовике туда ходит.

– Эх, Арракис! – вздохнул Тарнух. – Много я бы отдал, чтобы вернутся туда.

– Чего мешает? – поинтересовался я, забрасывая в себя очередную ложку из бездонной миски с кашей. – Держит чего? Или нельзя?

Тарнух вздохнул: – Держит, нельзя – контракт у меня. Сидеть мне тут не меньше года, а может, и все три.

Я удивленно выпучил глаза:

– А чего? Тут заработать можно? Мне кажется, что в Арракисе по-любому денег найти легче.

Тарнух погрустнел:

– Хороших денег предложили, я и купился. Знал бы, какая тут тоска – хрен бы согласился! – Он отхлебнул еще глоток, помолчал, наслаждаясь, и продолжил: – Я в Арракисе на орден работал. Ну, там сопровождение грузов, личная охрана и все такое. Вот и попался, как теленок на бойню! Теперь здесь буду куковать!

– А-а, – равнодушно протянул я, внутренне весь сжавшись. – Так ты на этих, монашек, работаешь.

– Я на орден работаю. Монашки мне не указ.

Я поспешил на время сменить тему, предчувствуя, что мне неожиданно повезло. На месте сестер я бы прятал ребенка в каком-нибудь большом городе, там, где много разных людей, постоянное их движение. Иголку, как известно, лучше прятать в сене, а за неимением сена – среди других иголок.

– Слушай, а тут можно где-нибудь остановиться, кроме этого заведения?

– По-моему, нет. Разве что снять угол у кого-нибудь. Поспрашивай. Надеюсь, тебе хватит ума не говорить об этом с хозяином?

Я грустно кивнул.

– А ты сам где остановился?

– В поселке, при монастыре.

– Дорого?

Тарнух посмеялся, опять приложился к кружке:

– Забудь. Это не про твою душу. Там только те живут, кто на орден работает. Да и на какие шиши ты комнату снимать будешь?

– Есть у меня что продать. Но я пока повременю. Если завтра не найду, тогда уж. Жалко мне вещь. Цены здесь за нее не дадут.

– Что за вещь? – мой собутыльник цепко глянул на меня.

– Извини, Тарнух! Пока не продается.

– Но сказать-то ты можешь? Не бойся, здесь не грабят – тут, как я погляжу, все друг дружку знают.

Я твердо посмотрел на него.

– Местные, может, и знают всех. Но я-то не местный. Знаешь, как это бывает с пришлыми незнакомцами? У меня два друга в Азуре сошли на берег, и все. Больше их никто не видел.

– Это правда. Есть такое. Но как ты продавать вещь собираешься, если ее никому не показывать?

Я молча отхлебнул из кружки, дожевал очередную ложку каши – кстати, очень вкусной, и как будто бы нехотя сознался:

– Перстень у меня остался – золотой!

Тарнух откинулся на стуле, насмешливо рассматривая меня:

– Показывая свой перстень. Смотрю, ты парень ушлый, но учти – я на этом деле собаку съел. Вашего брата мошенника вижу насквозь! В Курке, небось, народ облапошивал, пока самого не облапошили?

Я демонстративно обиделся, но остался спокоен и ничего не ответил. Доел остатки каши и не торопясь достал из-за пазухи висящий там на шнурке перстень-печатку, который активировала Ана в своем имении. Не снимая его со шнурка, протянул Тарнуху:

– Смотри, если ушлый. Если считаешь, что я мошенник – зови людей. Нет – тогда не говори того, о чем не знаешь.

Тарнух смотрел трезво. Он протянул руку, схватился за перстень, который по-прежнему висел на моей шее, и всмотрелся. Затем незаметным движением, которое немного напугало меня, достал из кармана сложную составную лупу – я видел такие у Садуха в свое время, они позволяли надежно определять некоторые металлы. Рассмотрев перстень, Тарнух отпустил его, спрятал инструмент и приложился к своей кружке.

– Ладно, вижу, вещь. Извини. – Он вновь вцепился в меня взглядом. – Ты в курсе, что на ней метка скелле?

– Мне говорили. Но что это, я не знаю. Может, клеймо? – спокойно ответил ему я, гадая, плохо это или хорошо, что он рассмотрел работу Аны. В конце концов, мало ли какие метки могли ставиться на предметы. Я, например, видел топоры с магическими клеймами.

– Оно самое, – твердо ответил Тарнух. – Так, будешь продавать?

– Повременю. На худой конец можно и с коровами неделю прожить.

Тарнух рассмеялся:

– Я бы так и поступил! Вещь дорогая, цену за нее у местных не получишь. Они, скорее всего, даже клеймо не увидят. Так что если других вариантов нет, то коровки – твое ближайшее будущее.

– Поживем – увидим.

Тарнух, допив кружку, неожиданно поднялся:

– Ладно, Илия. Я бы тут посидел еще, но надо моей напарнице кое-что отнести. Она стерва еще та! Чуть что не так, сразу к скелле бежит жаловаться. Если надумаешь продавать, то я подумаю. Завтра я к вечеру тут буду. – Он погрустнел. – И послезавтра тоже.

Махнув рукой, охранник развернулся уходить, но я задержал его:

– Тарнух, а в поселке вашем при монастыре жилье сдают? Ну, может, за работу какую? Коровы – не моя тема, если честно, понимаешь?

– Про поселок забудь. Чужих там не держат. А по городу походи, может, чего и найдешь. Не ты первый, кто тут застрял.

23

Возбуждение не покидало меня всю ночь. Повезло так повезло! Сразу же нарваться на человека, который, возможно, знает тех, кто прибыл неделю назад сюда. Более того, он упоминал, что у него есть напарница – не жена, не подруга, а та, с кем они выполняют одну миссию. Было бы здорово, если это и есть тот охранник, которого отправили сопровождать кормилицу. Подобная невероятная удача казалась невозможной, и я тщательно отгонял мысли о ней, но все равно полночи не спал.

Утром, выбравшись из каморки, которую хозяин мне выделил, я мялся в зале, раздумывая, заказывать ли завтрак, когда неожиданно в нее вошел Тарнух. Кивнув мне, он сразу же прошел на кухню. Странно – какие у охранника там дела? Я не успел решить, что делать, как он появился опять с небольшим свертком в руках.

– Привет, Тарнух!

– Ну что? В коровник? – улыбнулся он беззлобно. – Смотрю, ты утреннюю дойку проспал!

– Побарахтаюсь еще. Коровки подождут. А ты чего забыл, что ли?

– Да не. Это для ребенка – молоко там, кашка.

Я вытаращил глаза, внутренне ликуя и не веря более ни в какие совпадения:

– Так ты с женой, что ли?

– Нет – жена далеко. Это теперь моя работа такая – за молоком бегать. – Он криво улыбнулся и двинулся к выходу. – Вечером увидимся, если в коровник не уедешь.

Тарнух махнул рукой и вышел.

Я все-таки позавтракал. Каша, лепешки, отвар из водорослей – завтрак туриста. Выскочив с постоялого двора, я бросился по городу, создавая легенду потерявшегося матроса. На удивление, работа скоро нашлась, и не одна. Конечно, не начальником порта, но и не в коровник. Скоро, однако, я выяснил, что Угол не имел канализации и работа, которую мне охотно предлагали вместе с возможностью спать и питаться, заключалась в очистке выгребных ям и транспортировке их содержимого на фермы. Разница с коровником состояла только в происхождении субстанции, которую мне предстояло собирать.

Побродив по крохотному городишке, я выспросил, где находится монастырь скелле, и отправился туда, разведать, что да как, планируя по дороге заскочить к самолету. Думаю, что хорошие новости перевесят отсутствие вкусняшек для Аны.

Неширокая дорожка шла в гору, запах прелых яблок вытеснил соленый аромат моря. Темный лес, еле слышно шурша чешуйками, скрывал вид на холм с часовней, по склону которого я шагал. Забравшись достаточно высоко, я остановился в удобном месте осмотреться – облака в небе рвались на клочки несильным ветром, солнце время от времени заливало поселок внизу и гуляло блестящими пятнами по океану. Судов видно не было, паром уходил рано утром. Какая-то калоша из моря Тысячи городов, пришедшая накануне, одиноко стояла у стенки причала.

Еле слышно зазвенело в ушах, я оглянулся – мрачные, темные внутренности леса за спиной уставились в ответ мне в лицо, прячась за частоколом сверкающих на солнце стволов. Я медленно полез в рюкзак за трубой – было видно, как по склону движется скелле, спускаясь на дорогу немного в стороне. Интересно, какие такие скелле гуляют по этому лесу?

Я немного поднялся по дороге к месту, где пряталась в лесу неизвестная.

– Ань! Выходи – нет никого! – Подойдя ближе, я был уверен, что узнал свою скелле по едва уловимым привычным интонациям тихого звона.

Лес оказался великолепной маскировкой – я увидел девушку, лишь когда солнце осветило ее изящную фигуру среди золотистых стволов. Было полное ощущение, что она просто возникла из ниоткуда.

Скелле благоразумно осталась на краю освещенного пространства, и я, сойдя с дороги, направился к ней. Не дожидаясь меня, Ана отступила в тень и буквально растворилась в ней. Несмотря на то что я смотрел прямо на нее, мне показалось, что я только что наблюдал новый вид магии – вот светящаяся фигурка шевельнулась, сделала шаг назад, и как будто ее слизало темное нечто с оставшейся неподвижной картины.

Я обнял ее:

– Есть новости.

Она отстранилась, я чувствовал, насколько она напряжена, хотя одуванчик ее магии при этом оставался спокоен.

– Почему так долго? Я уже решила идти в поселок.

– Вот этого делать ни в коем случае нельзя! Там постоянно крутятся скелле – я видел через трубу минимум троих. Кроме того, практически все неместные, кроме моряков и купцов, связаны с монастырем, и все они из ордена, как ты понимаешь. Я думал, Угол – город, а он еле-еле на поселок тянет. Все друг друга знают. Но нам, похоже, повезло! Слушай!

Я кратко рассказал ей все, что узнал о Тарнухе.

Реакция скелле была мгновенной и предсказуемой:

– Мне нужно его увидеть!

– Зачем? – я прекрасно знал зачем, вопрос был дурацкий. – Сейчас мы на шаг впереди. Они не знают, что мы уже здесь, расслабились. Охранник этот за молоком бегает, да орешек глушит в трактире. Он здесь после востока уже воет от скуки. Перстень я ему, ясно дело, сегодня продам – видела бы ты, как он оживился, когда его рассмотрел. Он твой маяк принял за метку – небось, думает, что перстень дороже золота в нем, если на него магическую метку поставили. Пусть думает! Ночью он спать домой уйдет – мы дом и вычислим по маяку.

– Я все понимаю! Но ты не представляешь, как тяжело сидеть там на горе и ничего не делать! Этот охранник хоть пожрать в трактире может! Ты мне что-нибудь принес?

Я понурился, отвертеться не удалось. Сам-то я и поужинал, и позавтракал, хоть и скромнее некуда.

– Нет. У меня же вроде как денег нет.

Однако Ана расстраиваться не стала:

– Да и хрен с ними! Ты сейчас куда?

– К монастырю. В поселке нормальной работы нет. Только говно носить, в разных формах. Я вроде иду проверить, может, у монашек найдется. На самом деле – осмотреться, что там да как. Вдруг узнаю, где Тарнух живет, без всякой магии.

По дорожке загрохотала тележка, мы замолчали. В просветах плотного забора из стволов мелькнули чьи-то ноги, все затихло.

– Ань, я пойду. Не волнуйся, я справлюсь. Ты нужна будешь ребенку – целая и невредимая. Громить и жечь будем потом, на досуге. Если раньше ничего не случится, то приду ночью, когда выясню, где они прячутся.

– Ночью тут не пройти.

– У меня фонарик есть. А направление тут одно – в гору. Как ни крути, выйдешь на вершину.

Ана внезапно прижалась ко мне:

– Найди его! Пожалуйста!

Я не задумываясь соврал:

– Найду, не переживай! Рядом уже совсем. Еще немного терпения!

***

Узкая долина, поросшая все тем же черным лесом. Редкая цепь домиков по сторонам дороги, идущей вдоль горного ручья. Вдалеке, возвышаясь над низкими крышами, что-то вроде постоялого двора – большое четырехугольное здание с зачатками жилых башен по углам, монастырь. Дорожка плавно переходила в короткую улицу, у начала которой стояла будка охраны. Я беспрепятственно миновал последнюю и уже вертел головой, соображая, куда двигаться дальше, когда меня окликнул запоздало выскочивший из будки здоровый лысый охранник.

– Эй! А ну, стой!

Я спокойно подошел к нему. Бритый налысо череп, лицо уроженца Мау, рубаха, штаны, сандалии и, как символ власти, длинный нож на перевязи.

– Куда прешь?! Земля ордена – посторонним запрещено!

– Да я просто работу ищу. К кому тут обратиться?

Охранник, прищурясь, осмотрел меня:

– А! Ты матросик отставший? – я кивнул, охранник хихикнул. – Тарнух говорил. Ты это, иди отсюда – здесь посторонним нельзя. Скелле увидят – сразу же пожарят на шашлык.

– Чего так? Им что, рабочие руки не нужны?

– Земля ордена. Сами все делаем.

Я грустно оглянулся на поселок:

– Жалко. Внизу работа – одно дерьмо!

Охранник заржал:

– Это точно! Этого добра тут навалом! – Отсмеявшись, он продолжил. – Ты вечером в таверну приходи – чего-нибудь придумаем.

– А где Тарнух живет? Можно его позвать? Или как тут у вас?

Лысый мотнул головой. – Позвать-то я могу, только кто прибежит, те тебе не понравятся. И еще, парень, не маячь тут, иди своей дорогой – скелле заметят, наплачешься.

Махнув рукой охраннику, я направился назад. Представление о поселке я получил. Было ясно, что охрана там чисто символическая. Вокруг царил все тот же черный лес, и обойти охрану на дорогу со стороны, противоположной ручью, не составит никакого труда, если только скелле не понаставили там ловушек или кто-нибудь не заметит свет фонарика.

Хотелось есть. Но по легенде я позволить себе этого не мог. Однако и возиться с известной субстанцией не было ни малейшего желания. Размышляя о том, как убить время до вечера, я дошел до Угла. Солнце, время от времени прорывающееся через дырявые облака, жгло не по-детски. Людей почти не было. Интересно, как там Ана? Навстречу со стороны причалов загрохотала очередная тележка, на этот раз влекомая унылым буйволом. Я подался в сторону, и тут меня настиг концентрированный аромат нечистот – легкие отказались дышать, нос скрутило, я рванулся в сторону, подгоняемый смехом возницы – веселого, загорелого дочерна, бритого малого, шедшего позади. Телега миновала мое убежище, я посмотрел ей вслед – карьера ассенизатора прервалась, не начавшись, хотя еще десять минут назад я еще раздумывал о такой возможности.

Погрустневший, я дошел до причалов, выгоняя свежим морским воздухом остатки вони, казалось, пропитавшей меня и мою одежду навсегда. Плескалась вода под пирсом, пахло солью, у дальнего причала рядом с ошвартовавшейся там посудиной суетились люди. Я подошел.

Длинное невысокое здание оказалось, ожидаемо, складом. Его широкие ворота были распахнуты, открывая темную прохладу внутри. Несколько грузчиков жидкой вереницей таскали на судно нарубленные короткими бревнышками стволы черного леса, с той только разницей, что были они раза в два толще того, что рос на холмах вокруг. Подойдя к купцу, стоявшему рядом со сходнями, контролируя погрузку, я поинтересовался:

– Помощь не нужна?

Тот, обернувшись, осмотрел меня:

– Матрос? – прищурился. – Это ты, что ли, отстал?

Я кивнул. Похоже, я здесь прочно прописался, если меня узнают совершенно посторонние люди.

– Становись. – Он назвал цену.

Сущие гроши! Купец заметил мое смущение и добавил:

– Не обижу. Будешь хорошо работать, добавлю. Ну, встаешь?

***

В таверну постоялого двора я вошел инвалидом. С трудом переставляя ноги, я ковылял раненой лошадью, отказываясь верить самому себе, что еще двадцать минут назад я таскал оказавшиеся тяжеленными стволы, как зайчик с батарейкой «Дюрасел». Зато с гордостью оплатил хозяину ужин и каморку на ночь.

Из глубины зала мне призывно махали рукой. Я всмотрелся – там сидел Тарнух в компании знакомого мне лысого охранника и еще одного габаритного товарища, вероятно, той же профессии.

Доковыляв до них, я занял последнее свободное место за столом, бросив свой рюкзак под ноги. Тарнух весело осклабился:

– Говорят, ты себе работу нашел? – Я кивнул. – Ну, как тебе?

– Работа как работа. Матрос – это уже почти грузчик. – ответил я, стараясь не показывать вида, насколько вымотался.

– Ну, сегодня, положим, тебе повезло. А что завтра? Судна может еще неделю не быть. А калошу эту вы уже загрузили.

– Другая будет, – грустно ответил я, принимая свою кашу и лепешки от подошедшей девушки.

Компания, видимо, сидела уже давно. Подошедшая официантка сгребла их кружки, весело поинтересовавшись:

– Продолжаем?

– Я колбаски просил, – жалобно пробурчал незнакомый мне третий.

– Жарятся колбаски. Орешек на троих или?..

– Или, – твердо ответил Тарнух. – Ты же к нам присоединишься? – изволил он поинтересоваться моим мнением.

– Угу, – согласился я, налегая на горячую кашу.

– Знакомься. Это Лысый! – сказал Тарнух и заржал, указывая на знакомого охранника.

Тот нимало не обиделся:

– Знакомы уже!

– А это Чубчик! – Тарнух продолжал веселиться.

Чубчик не обратил на него никакого внимания, весь сосредоточившись на официантке, которая несла в этот момент вожделенные колбаски. Я ему тоже был, видимо, неинтересен. Посмотрев на заказанное моими новыми знакомыми колбаски, ребрышки, какие-то куски вяленого мяса и лоха, я не удержался и заказал себе на последние честно заработанные гроши таких же жареных колбасок, чем заслужил, наконец, одобрительное внимание от Чубчика. Дождавшись смены напитков, мы выпили.

– Илия, – Тарнух отлично помнил мое имя, – может, у тебя случайно еще есть кусочек вчерашнего орешка?

– Был бы, я бы его продал и спокойно дождался судна.

– Это да. Я бы за брикет такого орешка сам бы тебе весь твой отпуск оплатил.

– С питанием, – добавил я, и соседи заржали.

Какое-то время мы с Чубчиком почти не участвовали в беседе, увлеченные соответственно кашей и колбасками. Тарнух же пребывал в веселом возбужденном состоянии. И с чего бы это? Лысый поддакивал ему, ржал, когда надо, при этом откровенно разглядывая меня, как если бы прикидывал, сойду ли на жаркое или придется меня долго мариновать или тушить. Компания была в целом вполне терпимая. Все-таки не отморозки из Облачного края, а люди при деле – охранники ордена. Тарнух так вообще элита – шутка сказать, личная охрана, сопровождение важных грузов и бог знает что еще. Про свою напарницу он больше не упоминал, а я избегал этой темы – глаза его смотрели подозрительно трезво, когда он ржал над очередной незамысловатой подколкой о моем ближайшем будущем. Я заметил, что объектами его веселья в основном оставались мы с Лысым – подкалывать Чубчика Тарнух избегал. На мой интерес о его жизни на континенте Тарнух тоже отвечал немногословно. Точнее, сводил тему к извечным бабам, как он выражался, и деньгам. И это притом что он, сам признался, был женат. Было ощущение, что Тарнух чувствует себя здесь эдакой столичной штучкой, волею судьбы на время попавшей в далекий провинциальный городок. Я был нужен ему, как повидавший мир моряк, способный подтвердить достоверность всей той галиматьи, которой он щедро делился с местными.

Внезапно ржавшие Тарнух и Лысый замолчали и как будто сжались, Чубчик оглянулся и замер, перестав жевать. Я оглядел их вытянувшиеся физиономии и развернулся на стуле – то, что привлекло их внимание, происходило прямо за моей спиной.

А происходило там следующее: пара скелле – молодая симпатичная девушка и женщина старше ее раза в три, о чем-то говорили с хозяином заведения. Пока старшая внимательно слушала его, молодая провела надменным взглядом по обеденному залу, и все разговоры смолкли. Я почувствовал, как почти зашипела кожа на лицах моих собеседников, когда ее цепкий равнодушный взгляд скользнул по нашему столику. Чубчик отвернулся, но жевать дальше даже не пытался, Лысый и Тарнух опустили глаза и притворились мышками. В повисшей тишине стало слышно, как хозяин оправдывающимся тоном говорил что-то о коровах и молоке.

Я последовал примеру Чубчика – незачем лишний раз привлекать внимание к своей особе. Но тут сзади что-то зашуршало, Чубчик попытался встать, но замер на полпути. Прямо за мной стояла пожилая скелле, внимательно глядя на Тарнуха.

– Я помню. Через час буду, – внезапно тускло прозвучал голос охранника.

Я сидел между ними, вращая головой, как филин, – страха перед скелле я уже давно не чувствовал, но и, естественно, не собирался этого демонстрировать. Скелле мазнула презрительным взглядом по моему лицу и вновь обратилась к охраннику:

– Этот?

– Да.

Я напрягся, но скелле только презрительно махнула рукой, развернулась и не спеша направилась к выходу, сопровождаемая своей молодой спутницей.

Когда я развернулся к столу, Чубчик уже жевал.

– И что это значит, Тарнух?

Тот приободрился, хотя веселья в его глазах больше не было:

– Чего тебе неясно? – ответил он довольно грубо.

– С какого перепуга скелле мной интересуются? Вот что мне неясно. – Я внимательно следил за ним.

– Очень ты им нужен! Им на тебя плевать! А докладывать обо всех приезжих – это моя работа. Если ты еще не понял, матрос, то эта земля принадлежит ордену! Никакой светской власти здесь просто нет. Законы Мау не действуют! Местной общины здесь нет. Скелле сами решают, что и как. – Он отхлебнул изрядную порцию орешка. – А чего ты напрягся? Их такие, как ты, не интересуют. Посмотрели на тебя, и все! Живи дальше! Какашки вон собирай. Или в коровник – там говно поароматней будет!

Лысый заржал вслед за Тарнухом, Чубчик нахмурился, зацепил какой-то кусок и отправил его в рот – сама невозмутимость.

– Ладно. Проехали. – Я вернулся к остаткам своей каши и колбаскам.

– Погоди, Илия. У меня к тебе дело – взаимовыгодное. Не хотел сейчас говорить, но видишь – служба зовет, время поджимает.

Тарнух наклонился ко мне, его глаза хитро прищурились, Лысый замолчал, с ехидной ухмылкой разглядывая меня. В этот момент он мне напомнил одного давнего школьного неприятеля, который, замышляя какую-нибудь гадость, всегда начинал ее с выгодного делового предложения.

– Говно месить ты не пойдешь. Я это сразу вижу – у меня на людей глаз наметан. Другой работы ты здесь не найдешь. Может, разок, другой тебе и перепадет удача, но я это тебе точно говорю – пока суда с моря не придут, делать тут нечего. А как придут, то делать тебе тут опять же будет нечего. – Он заржал, поддержанный Лысым. – Короче, я куплю у тебя колечко, что ты показывал, и оплачу тебе постоялый двор и пропитание до первого судна. С хозяином я уже договорился. Погоди! – поднял он руку, видя мою реакцию. – Ты же парень опытный! Это видно. Закон здесь – орден. Ордену на тебя плевать! Я не хочу, чтобы моя выгода пропала где-нибудь под пирсами или в черном лесу. Цену за колечко тебе тут никто не даст, но и выгоду не упустит. Народ местный ушлый – они нашего брата с Мау терпеть не могут. Стоит тебе его кому показать, пиши пропало! Не увижу я больше своего земляка, опытного матроса и хорошего человека! Надеюсь, ты хозяину его не показывал?

– Пока нет, – хмуро ответил я.

– Считай, жизнь себе спас. Он здесь главный по приезжим – ну, ты понимаешь. Орденских он не тронет – себе дороже, но ты – его законная добыча!

– Полагаю, что за это колечко он меня и сам поселит. Ему лишних хлопот не надо, а выгода и так заоблачная.

Тарнух вздохнул, переглянулся почему-то с Чубчиком, том флегматично мотнул головой, не переставая жевать.

– Хозяин – местный, а мы люди ордена. Какая тебе разница, кому колечко уйдет, если для тебя все одним закончится? Да и нехорошо обижать своих, – протянул он напоследок. – Учти, хозяин тебя, если что, не прикроет, а мы при власти кормимся как-никак.

– Я погулять пойду, – внезапно тихим басом заявил Чубчик и, не обращая ни на кого внимания, двинулся на выход.

– Чего это он? – спросил я, проводив того взглядом.

Лысый хищно осклабился:

– Чубчик у нас парень чувствительный, тонкой душевной организации – не любит, когда что-то не по плану. Переживает. Иногда очень сильно. Мне сейчас прям не по себе стало, когда я его голос услышал. Похоже, расстроился он.

Тарнух откинулся на стуле, его лицо стало абсолютно спокойным и немного деловым:

– Ты все услышал. Твое слово. Твой выбор. И учти, мы не урки какие-нибудь. Мы тебя на дорожке не ловили, мы тебе честно все расклады дали. Выбор за тобой.

Я был спокоен, хотя для вида изображал великое смятение.

– Хороший ты человек, Тарнух. Не разбойник какой-нибудь! Понятие имеешь. Сначала выбор предлагаешь – жизнь или кошелек, только потом уже грабишь. – Я уставился на Тарнуха, игнорируя сопевшего Лысого.

Тот что-то почувствовал, потому что нахмурился, – я видел, что он что-то начинает обдумывать. Немного перегнул где-то, – подумал я про себя, вслух же произнес: – Проживание до первого судна, которое идет на Мау или которое меня заберет. И не в этой каморке папы Карло, а наверху. Кормежка честная – три раза в день!

Лысый довольно хлопнул ладонью по столу. Я сжал зубы, внутренне ликуя. Тарнух, однако, не торопился. Наконец, произнес:

– До первого судна. Без разницы, куда оно идет. И все равно, берет оно тебя или нет, – это твоя забота.

– Так судно может быть местное, по морю тут ходит.

– Хорошо. До первого судна с Мау.

Я кивнул:

– Ладно. Сидеть я тут не собираюсь по-любому.

Тарнух, не меняя выражения лица, хлопнул ладонью по столу. Они оба уставились на меня. Не очень понимая, что происходит, я тоже хлопнул ладонью.

Приятели приняли мою замедленную реакцию за вполне объяснимые колебания – стоило мне хлопнуть ладонью, как их лица расцвели довольными улыбками.

– Договор заключен, – сказал Тарнух. – Кольцо при тебе? – Я кивнул. – Пойдем к хозяину, рассчитываться.

24

Утро я встретил в приличной кровати, выспавшийся и довольный, лишь легкое чувство стыда пачкало радостное мироощущение – пока я тут вкусно ем и сладко сплю, моя скелле караулит на вершине одна, питаясь сухпайком и водой из ручейков. Надо все же ухитриться принести ей вкусняшек вместе с обнадеживающими новостями.

Позавтракав, я обратился к молодому бритому парню, который подменял хозяина с утра:

– Собери мне обед с собой. Пойду погуляю по окрестностям, может, на гору поднимусь, осмотреться, что тут да как.

Парень пожал плечами, и немного погодя я вышел на улицу, вооруженный увесистым свертком, который едва влез в рюкзак. Мое положение в Углу определилось – все, кому интересно, уже знали обо мне, хозяин подтвердил нашу сделку с Тарнухом, и я мог вполне легально бездельничать и совать нос во все щели, что я и собирался делать.

Погода после ушедшего шторма наладилась, солнце не спеша карабкалось в темно-синее бесконечное небо, лишь далеко над океаном слегка испачканное уходящей дымкой. К обеду тут должно быть нестерпимо жарко. Поэтому я поспешил по знакомой дорожке вокруг холма, чтобы в нужный момент юркнуть и раствориться в черном лесу.

Несмотря на то что время было еще вполне раннее, пока я добрался до нужного места, взмок немилосердно. Ныли отвыкшие от труда ноги и спина, пострадавшие накануне, пекло безжалостное тропическое светило, и когда я нырнул под непроницаемый свод черного леса, то испытал такое непередаваемое облегчение, что некоторое время просто стоял, упершись руками в до боли знакомую гладкую древесину ствола.

Черный лес, вопреки впечатлению, которое он произвел на меня при первой встрече, оказался прекраснейшим местом при свете солнца. Отсутствующий подлесок не мешал воздуху путешествовать вдоль склонов под прикрытием толстой подушки кроны. Земля, напитанная влагой, охотно отдавала ее сквознякам, струящимся под нижними ветвями, охлаждаясь сама и даря прохладу стволам удивительного дерева. Наслаждаясь нежданным комфортом, я забрался на самую вершину.

Самолет стоял на месте. Аны не было. Наученный горьким опытом, я осмотрелся через трубу и обнаружил ее поднимающейся немного в стороне от меня – вероятно, ходила за водой к ручью, который, я знал, располагался как раз в том направлении.

– Ань, я вкусняшек принес! – замахал я ей рукой, как только знакомая фигурка мелькнула на выходе из лесной тени.

Девушка быстро поднялась к самолету:

– Ну, что там?

– Взял кольцо. Сейчас позавтракаешь, а я пока соберу секстант с новым маяком и пойдем установим его в лесу рядом с монастырем. Пока посмотрим, что да как.

Девушка поджала губы – несмотря на привычную невозмутимость скелле, было ясно, насколько она напряжена. Хотя напряжение для скелле – это несколько иное, чем у обычных людей. Она быстро взглянула на меня, неожиданно подошла и обняла на мгновение. Отстранившись, спросила:

– Где вкусняшки? – заполучив пакет, махнула рукой вниз в том направлении, откуда пришла. – Туда спускайся – я там лагерь устроила. Здесь жарко очень, да и нечего на виду торчать. Мало ли кто погулять тут захочет.

– Ага, а самолет-то он и не заметит!

Я выгреб из кабины необходимый инструмент, свой секстант, маяки и, нахлобучив сомбреро, быстро спустился к лесу, где под его прикрытием Ана соорудила подобие палатки, натянув веревки между стволами дерева и накрыв эту конструкцию плотной тканью, напоминавшей брезент. Получился гибрид палатки и навеса, защищавший от дождя, если бы он случился, и при этом продуваемый со всех сторон, что в местном климате было крайне важно.

Пока девушка с аппетитом уплетала нехитрую снедь, я пересобрал свой секстант, установив камень, настроенный скелле на маяк в кольце. Подготовка была совсем не лишней – мало было поймать мельтешащую искру в глубине камня, надо было еще и точно определить угол на местности. Избалованному спутниковой навигацией поколению трудно даже вообразить, как непросто определить положение чего-либо в пространстве, опираясь только на направление на цель. Надо не просто отследить движение искры, но и привязать ее к конкретному дому, а для этого придется делать множество замеров с нескольких точек, и даже это может оказаться бесполезным, если не знать точное положение себя и домов на местности. Вариант отправиться ночью в поселок, ориентируясь по маяку, не выдерживал никакой критики. Ориентироваться ночью в незнакомой обстановке чревато множеством проблем. Меня могли обнаружить задолго до того, как я даже доберусь до того дома, где обитали Тарнух со своей напарницей. Не говоря уже о возможности того, что Тарнух, например, спит не там, где находится ребенок.

Неожиданно что-то шевельнулось в душе – это ведь не просто ребенок, это ведь мой сын, которого я, правда, никогда не видел. Преодолев тысячи километров, я внезапно осознал, что значит для меня это место, кто ждет меня здесь. Захотелось поступить просто – пойти и взять силой то, что принадлежит нам по высшему праву – праву жизни. Усилием воли подавив глупое желание, я посмотрел на мою скелле – как бы ее ни тренировали, но природа, женская природа должна была взять свое. Ана, молчаливая и спокойная, увлеченно занималась поздним завтраком, поглядывая на меня. Заметив мой взгляд, она замерла:

– Что?

– Потерпи еще немного. Надо чуть-чуть поработать.

Лицо девушки немного дрогнуло, и привычная маска скелле проступила на нем:

– Ну так работай, а не болтай.

Я вздохнул резонному замечанию и вернулся к планшету, который готовил к предстоящей аэрофотосъемке. Единственным способом быстро составить адекватный план монастыря было сфотографировать его с воздуха. Делать это предстояло под некоторым углом, так как летать прямо над поселком было неразумно. И я сейчас рылся во встроенном фоторедакторе, исследуя возможность искажать изображение, как бы придавая ему наклон. Позже я нанесу на этот план азимуты на маяк, снятые при непосредственном наблюдении на местности с разных точек. По их пересечениям я смогу определить с большой вероятностью, в каком домике расположилась кормилица с ребенком. Даже если Тарнух спит где-то в другом месте, то он наверняка посещает их несколько раз в день. Я лично видел его забирающим молоко для напарницы – маловероятно, что его он потом передает через кого-либо. У него слишком важный статус, он – ближайшее силовое прикрытие ребенка. И бог весть какие инструкции ему даны на незапланированный случай?

Лететь предстояло Ане. Моя задача – фотографирование. И я отправился снимать двери с самолета – если бы не необходимость в трансокеанских перелетах, я бы снял их совершенно. Всякий раз, как надо использовать летающую машину не как простое транспортное средство, мне приходится корячиться с этим створками.

Лобовое стекло фактически не перенесло путешествие. Лучшее, что с ним можно было сделать – убрать с машины. Удерживала лишь гипотетическая необходимость обратного перелета. Но и летать, ориентируясь лишь по боковушкам, было невозможно. Особенно когда речь шла о фактически рискованном разведывательном полете. Надо было хорошо наблюдать землю, чтобы избежать риска быть обнаруженным. Я не сомневался, что если нас засекут, то ребенка в лучшем случае перепрячут или возьмут под усиленную охрану самих скелле. В этот случае мы потеряем то преимущество, которое сейчас имели благодаря моей видимой для скелле стерильности как мага и неожиданности от нашего стремительного прибытия.

Поколебавшись, я все-таки решил его снять, хотя это и грозило окончательно испортить стекло. На практике это вылилось в лишние несколько часов напряженной работы.

Когда все было готово, день уже перевалил далеко за середину. Ана нырнула в остывающую после снятия стекла кабину, я готовил метатель, подвешивая его на веревках в дверном проеме, – мало ли что случится, у нас будет какой-никакой аргумент. В конце концов, я, сидя в дверном проеме, махнул девушке рукой:

– Давай, Ань.

Застоявшаяся машина дрогнула и резво подскочила в воздух, меня вжало в пол, я судорожно вцепился в края дверного проема.

– Потихоньку, девушка! А то опять меня собирать будешь по кусочкам! Это ты у нас любительница полетов без парашюта, а я точно летать не умею!

Ана ничего не ответила, ветер рванул в беззащитную кабину, забился в ушах, стараясь добраться до мозга. Я понял, что испытываю настоящее наслаждение: полетом, избавлением от жары, видом на окрестные горы и океан, величественно вознесшийся следом за нами над миром. Моя скелле, обожающая летать, на этот раз вела себя сдержанно и деловито – не набирая высоты, облетела по намеченному заранее маршруту окрестные долины и после стремительного зигзага через горные распадки выскочила на монастырь с севера. Девушка старалась держать машину на фоне окружающих долину гор, чтобы не привлекать внимание быстрым движением в совершенно чистом небе. К счастью, послеполуденная жара играла на нашей стороне, загнав обитателей монастыря по домам. Я сделал несколько снимков, убедился, что на них отчетливо просматривается небольшой поселок, вьющийся длинной лентой вдоль русла блестящей на солнце речки, и квадратное здание самого монастыря – обиталище скелле, выстроенное в стиле, более характерном для Мау, чем для погибшего континента. Видны были тенистые галереи, окаймлявшие внутренний двор и массивные дома-башни по углам. За самим монастырем долина резко сужалась, и река пробивала свою усыпанную камнем дорогу среди крутых склонов, поросших черным лесом.

– У меня все. Возвращаемся, – бросил я Ане, затем внезапно изменил свое решение. – Погоди! Забыл. Давай-ка я через трубу посмотрю на это безобразие.

– На, держи. – Она протянула мне устройство, лежавшее на пассажирском кресле.

– Семнадцать, – озадаченно пробормотал я, озирая монастырь.

– Чего семнадцать?

– Кого. Скелле – семнадцать штук. Я такого еще ни разу не видел. Все в монастыре. В поселке – чисто.

– Давай сожжем всех, разом. Остальные нам не указ. Что велим, то и сделают, – неожиданно кровожадно предложила моя скелле.

– Ань, заберем ребенка – жги на здоровье! Хотя там ведь могут быть такие, которые, как говорится, ни сном ни духом. – Посмотрев на недоумевающее лицо девушки, я пояснил: – Ну, ни при чем. Жили себе не тужили, и тут – трах, бах, приехали! Да и где наш сын, мы пока не знаем. – Я впервые открыто назвал его так.

Самолет резко просел, потом выровнялся и нырнул в узкое ущелье, пробитое речкой, оставляя монастырь позади. Я, сжав зубы и покряхтывая, молча ждал, когда скелле успокоится – главное – не свалиться.

***

Остаток вечера мы провели в лесу неподалеку от монастыря. Время поджимало, я не мог не вернуться в постоялый двор. Иначе пришлось бы объясняться, где я гулял все это время. Хотя по большому счету чем дальше, тем меньше меня это волновало. И причина была в тех данных, которые мы собрали. Тарнух носил кольцо с собой. Оно постоянно двигалось. В лесу, где мы устроились – в паре сотен метров от поселка, движение звездочки почти не было заметно, и лишь точные углы, снимаемые с секстанта, говорили, что маяк перемещается. За вечер Тарнух несколько раз ходил в монастырь, но чаще всего он болтался около одной точки. Когда мы изменили наше положение, чтобы снять углы с нового направления, мы уже ждали его возвращения в это место. Нам повезло – он не просто в очередной раз явился туда, он вернулся туда после похода в Угол. Если он ходит в таверну за молоком для ребенка, то это – след. После этого он уже никуда не уходил, оставаясь на месте, и мы решили, что этого достаточно. Ана отправилась назад на гору, а я – прямо по лесу вниз, в постоялый двор. Мы договорились, что завтра с утра я, обработав данные и определив домик Тарнуха, вернусь вместе со вкусняшками обратно в лагерь. В зависимости от того, где остановился охранник, мы решим, будет ли участвовать в ночном налете скелле или мне предстоит работать в одиночестве. Критичной была дистанция, на которой скелле, хорошие скелле, могли видеть друг друга. Обнаружение Аны могло превратить все наши мучения в бесполезную трату времени.

Хозяин таверны встретил меня со сдержанным любопытством:

– Приятель ваш – Тарнух, интересовался, где вы. Что, не допили вчера?

Ну, судя по вопросу, где я был, интересовало только моего псевдоприятеля, а хозяина волновало только количество орешка, которое мы потребляем в его заведении. Поэтому и ответил я соответственно:

– Более чем допили. Я потому и решил погулять подольше. Знал, что он здесь будет. Поужинать можно?

Незамысловатым способом избежав объяснений, я спокойно поужинал, отложив лепешки про запас и поднялся в свою комнату. Предстояло вычислить, где обретался новый приятель.

25

В свете шипящей и пованивающей ацетиленовой лампы на экране планшета раскинулось изображение поселка и монастыря. Густая сетка линий, измеренных азимутов, накрыла фотографию сложной паутиной. Точки в черном лесу, с которых мы вели съемки, легко определялись по направлениям на известные объекты – монастырь и караулку на входе в поселок. В результате кропотливой работы я был уверен – логово Тарнуха в неприметном домике недалеко от входа в монастырь, на стороне дороги, ближней к реке. Определившись с целью, я теперь рассматривал одноэтажное строение с плоской крышей на всех фотографиях, которые у меня были. Ничего особенного – примерно шестьдесят квадратных метров в плане, два входа – один с дороги, другой – со стороны реки, окна, обращенные на север, по соседству – стена монастыря, огражденная какой-то канавой, свободные проходы между соседними домами – никаких заборов здесь не водилось. Подойти к нему ночью со стороны леса не составит большого труда. Одна сложность – домик слишком близко к монастырю, почти приткнулся к его стене. Если Ана отправится со мной, то ее почти наверняка заметят скелле. Значит, останется, как говорится, на подхвате – силовой поддержкой.

Лампа фыркнула, внизу в таверне что-то глухо орали подгулявшие местные мужики. Я с трудом подавил сильнейшее искушение отправиться на дело прямо сейчас – выйти незаметно из постоялого двора невозможно, время позднее – возникнут вопросы, а путь для возможного отступления рушить не хотелось. С другой стороны, если что-то пойдет не так, то вся эта история с отставшим матросом не будет иметь никакого значения. Возбуждение трясло меня, не давая заснуть, и я решил спуститься вниз, посмотреть, что там да как, и, возможно, прогуляться к морю – проветриться и успокоиться.

В большом зале стоял ор и вопли – хозяин с подручными выдворяли подвыпивших посетителей, затеявших разборки между собой прямо в заведении. Один валялся на полу, зажимая разбитый нос и пачкая полы кровью, другого скручивали знакомый мне повар и пара молодых парней, которых я раньше не видел. С криками и руганью еще несколько человек сдавали позиции под натиском хозяина и его прислуги, выдавливаемые наружу. Там тоже шумели, но, видимо, это уже мало кого волновало.

Понаблюдав с минуту за сущим бардаком, я не выдержал, поднялся обратно в комнату и забрал рюкзак. Когда я вернулся, парни выносили под локти мужика с разбитым носом, снаружи стоял гомон и крики – веселье продолжалось. На контрасте в пустом зале повисла робкая тишина, и я, пользуясь моментом, скользнул на кухню незамеченным. Сколько раз я бывал в таких заведениях, и никогда не видел, чтобы продукты для кухни, и не только продукты, грузили через центральный вход – обязательно должен был быть служебный, ведущий прямо наружу.

Так и оказалось. Подозреваю, что все кухни в мире одинаковы – плиты, открытая печь, закрытая, столы для разделки всего и вся, кладовые и холодильники, на Мау заменяемые погребами с магическим охлаждением, и узкий проход, ведущий мимо всего этого хозяйства к запертой двери. Надеюсь, прислуга просто решит, что забыла закрыть ее – самостоятельно задвинуть массивный засов за собой я не мог. В любой момент я был готов объяснить, что делаю на кухне, даже придумал соответствующую легенду – мол, не хотел пробираться мимо драчунов, но там никого не было и я беспрепятственно выскользнул наружу.

Уличного освещения в Угле не существовало. Отойдя на десяток шагов от постоялого двора, я окунулся в плотную ночную тьму. Над головой сверкало и переливалось звездным светом безоблачное ночное небо, но первое время это мало помогало, и я просидел минут десять под стеной какого-то дома, постепенно привыкая к темноте. Хорошо, что собак далекие предки местных не успели приучить, а то было бы туго. В отличие от героев фэнтезийных романов никаким ночным зрением я не обладал, а магические явления воспринимал тактильно и на слух. Двигаться ночью это ничуть не помогало, и как ни странно, лес был моим спасением – он не только скрывал слабый свет с неба, но и, что было намного важнее, прятал свет обычного земного фонарика. Мощный светодиод, питаемый батареей от планшета, посылал яркий голубоватый луч света, от движения которого плясали тени стволов черного леса, пугая меня неожиданными силуэтами.

Заблудится на горе сложно – направление на вершину указывает сама природа, и примерно через час блужданий я выключил фонарик, выйдя на кромку леса. Дальше вновь предстояло двигаться, пользуясь лишь светом звезд, и я замер, привыкая к нему. На фоне сияющего неба отчетливо вырисовывалась вершина холма с полусферой на макушке. Я начал медленно двигаться к ней, аккуратно переставляя ноги. Аны, скорее всего, наверху нет – она должна была укрыться под пологом леса с другой стороны холма, но я решил все же немного подняться повыше, прежде чем двигаться вдоль края леса – так был лучше виден сам лес на фоне неба и было больше шансов заметить свет, если скелле им пользуется. Если Ана спит, то придется объясняться, но я почему-то был уверен, что эта ночь – наш шанс. Вся информация у нас есть, на дворе ночь, так что еще ждать? Мы и так ждали слишком долго.

– Илья?

Возбужденный подъемом в гору, я не обратил внимания на слабый шум в ушах, но ставшее вдруг жестким перо одуванчика резко резануло по лицу, разогревая усталый мозг.

– Свои, – ответил я, пытаясь избавиться от ненужного сейчас жара и не привлечь случайное внимание каким-нибудь фейерверком.

– Что случилось? Ты почему пришел?

Девушка подошла вплотную, положив руку на мое плечо.

– Ничего не случилось. Я определил дом. Думаю, ждать следующую ночь рискованно. Мало ли что за это время Тарнух сообразит? Он и так спрашивал уже обо мне у хозяина. Мало ему, что ли, кольца? Я решил идти прямо сейчас. Ты меня прикроешь.

– Я с тобой! – Ана, похоже по голосу, была сейчас готова на все! Даже превратить монастырь и поселок в пепелище.

– Домик под самой монастырской стеной. Тебе придется прикрывать меня из лесу в отдалении. – Ана молчала. – Я пойду, накачавшись энергией. Ты знаешь, меня в таком состоянии трудно остановить. В любом случае, если что-то пойдет не так, ты это увидишь. Тогда жги!

– Я тебя так накачаю!

Я вздрогнул.

– Не надо! Ань, я уже кое-что знаю. Мне будет лучше использовать кристаллик один, – я имел в виду кристалл обычной соды. – У меня от него изжога специфическая – я электричеством бьюсь, как наш шокер. Помнишь его?

– А где он?

– Оставил я его. Я теперь сам так могу и даже круче. А ты так вообще супероружие по сравнению с ним. Чего зря таскать?

– Трубу мне дай. Я если движение среди этих тварей увижу, сама выдвинусь.

– Ань, ты только не горячись, пожалуйста. Их там семнадцать штук.

– Я скелле! Когда я горячусь, уже поздно волноваться и переживать! – голос девушки налился знакомыми нотками. Хорошо, что в темноте не видно мгновенно выпрыгивающей в такие моменты маски высокомерного презрения.

– Ну, тогда вспомни, чем закончилась встреча с теми девушками на небоскребе. Ему нужна мама, а не героиня жуткого сражения, прославившаяся своей кровожадностью, – я беспощадно надавил на болевую точку Аны.

Ана молчала.

– Ладно, хватит болтовни. Я все оставлю здесь, кроме фонарика и пары кристаллов. – Порывшись в рюкзаке, я достал трубу. – Это вам, госпожа.

***

Поселок спал. Скелле, похоже, тоже. Через трубу мы насчитали только пятнадцать пятнышек – остальные то ли ушли куда-то, то ли были не видны с этой точки. Меня это немного обеспокоило, но не отменять же задуманное из-за недостачи скелле. Ана обняла меня и неожиданно поцеловала – одуванчик нервно дергал своими метелками.

– Иди. Верни его, эль.

Я молча повернулся и стал спускаться к поселку. Вокруг все было тихо, чешуйки черного леса не шумели под слабым ветром с моря. Было тепло и даже душно. Неизменным однородным фоном шумела река за домами. Вблизи стало слышно, что люди все-таки живут здесь – вот что-то скрипнуло вдалеке, вот кто-то закашлялся за стеной дома, к которой я прижался, осматриваясь, честнее будет сказать, прислушиваясь. Немного поколебавшись, я решил выйти на дорогу – меньше шансов наткнуться на что-нибудь в темноте и загреметь, привлекая внимание. А если кто-то и увидит меня, то в темноте неясно, местный или пришлый идет по дороге – может, и пронесет. Осторожности, конечно, это не отменяло, и при первой же опасности я собирался прятаться за домами.

Адреналин стучал в крови горячими ударами сердца, все чувства обострились, нервы натянулись тугими струнами. Я свернул в сторону и прижался к стене очередного дома, стараясь унять сердцебиение и слегка успокоиться. Рядом неожиданно открылась дверь соседнего дома, свет изнутри плеснул по дороге, кто-то вышел, загремел в темноте чем-то деревянным, опять свет – обитатель домика скрылся внутри. Я выглянул из-за угла – похоже, окна в домах здесь располагались строго с севера – на кустах, растущих между домами и ложем реки, то там, то тут мелькал свет, гуляли тени. Значит, буду продолжать идти по дороге. Во всяком случае она осталась лежать в темноте. Торопливо миновав дом, чьи обитатели, несмотря на позднее время, не спали, я зашагал дальше. На фоне гор, окружавших долину, пряталась громада самого монастыря, поэтому я замер от неожиданности, когда высоко над землей заметил мерцающий свет. Монастырь неожиданно приблизился – свет горел в одном из окон верхнего этажа угловой башни, под которой как раз и располагался нужный мне дом.

Дорога немного изогнулась, ориентироваться стало легче, так как свет с освещенного двора обители скелле проникал над ее воротами, даря мне ориентир. Пора было сворачивать. Второй дом от дороги – моя цель.

Никогда не увлекался игрой в ниндзя, единственный опыт в этом жанре мне довелось испытать, пытаясь пронести тарелку с недоеденным борщом в туалет мимо смотрящей телевизор мамы. Однако я делал это при свете дня в квартире, где мне была хорошо знакома каждая половица, теперь же я пробирался безлунной ночью в незнакомом поселке на другой планете. Входить в дом я решил со стороны реки – чувствовал себя некомфортно, когда за спиной, совсем неподалеку, располагался еще один домик, полный спящих, как я надеялся, людей.

Река отчетливо виднелась, поблескивая отражением звезд, ее шум, как мне думалось, помогал скрыть мелкие звуки – шорох шагов, неловкие прикосновения к дверям и предметам. Моими проводниками служили руки – одной из них я все время прикасался к стене, другой, вытянутой вперед, старался предупредить себя о таящихся во тьме препятствиях. Блеск речной воды, свет из-за ворот и прыгающий отблеск живого огня в окне башни возвращали ощущение пространства. Главное – не торопиться. Ночи здесь длинные, несмотря на близость к экватору – мне хватит и половины. Поспешишь, как говорится, людей разбудишь.

На стене, обращенной к реке, обнаружилась пара окон и дверь, расположенная сбоку, ближе к углу дома. Осторожно и медленно потянул за ручку – естественно, заперто. Впрочем, запоры, как я уже неоднократно убеждался, здесь самые обычные – засов изнутри. Раньше я никогда не открывал их, но был уверен, что справлюсь. Петли расположены ближе к углу, значит, и засов сдвигается в этом же направлении. По высоте, я был уверен, он слегка выше дверной ручки. Пора приступать.

Все-таки любые ваши планы могут пойти под откос без тренировки, без проверки их на практике. Вот и теперь я планировал использовать кристалл гипса для того, чтобы сдвинуть засов за дверью, но не учел, что в полной темноте не смогу различить свои источники теней от черной дыры – три маленьких одинаковых шарика с содой, гипсом и обычной поваренной солью. Ладно хоть сообразил вовремя, а если бы долбанул по засову разрядом электричества – надо мною ржали бы все засовы во вселенной!

Зажав шарик в кулак и приставив к нему фонарик, я укрыл, насколько это было возможно, их своим телом и на мгновение включил светодиод. Правый глаз, которым я пялился в зажатый кулак, стал абсолютно бесполезен – надо теперь ждать, пока рассосется переливчатое фиолетовое пятно, напоминающее фантастическую медузу. Правда, теперь я приблизился к верному выбору. Убрав в левый карман шарик с солью, оказавшийся первым претендентом, я повторил опыт. Так, теперь все ясно – соду в другой карман, гипс в руке.

Постоял, прислушиваясь – никаких звуков за дверью. Пережидая, пока уплывет «медуза», вытащил камень, настроенный на маяк в кольце Тарнуха. Я уже проверял его, и тот показывал, что по крайней мере кольцо успокоилось и лежит неподвижно в домике, но мало ли? Вдруг Тарнух обнаружил меня и сейчас стоит за дверью, дожидаясь, когда я справлюсь с засовом, и поглаживая вожделенную драгоценность, лежащую у него в кармане или надетую на палец. Отчетливо видимая в темноте искорка осталась на месте, мерцая в глубине дома, ближе к дороге.

Пора. Вытянув руку в направлении темной звезды, я осторожно крутанул кристалл – мне нужна была совсем крохотная порция энергии, только для того, чтобы сдвинуть не очень тяжелую железку или даже деревяшку. Тень метнулась по лицу, приятная волна тепла прокатилась по голове. Убрав гипс, я достал кристалл соды – то, что мне понадобится внутри. Я не сомневался, что в доме люди и что они не будут очень счастливы моему визиту. Жечь и взрывать – неправильный выбор, если вы хотите сохранить тишину и спокойствие, поэтому альтернативы у меня не было – только разряд электричества. Вещь была непростая и очень капризная – вы не управляете, собственно, самим пробоем воздуха, все, что вы делаете, это создаете точку с высоким потенциалом в пространстве. Разряд – это следствие, а не ваш выбор. Чтобы он произошел там, где нужно вам – надо учесть массу факторов, а не то брызжущая светом и энергией смертоносная молния запросто предпочтет стоящий в углу железный лом вашему противнику. Подобная ошибка может стать фатальной. Поэтому я планировал использовать его в тесном контакте, когда можно обойтись меньшим количеством энергии и трудно промахнуться капризной стихией. Слава богу, сидя на своей скале на краю обрыва, я достаточно натренировался для этого.

Мысленно выбрав точку за дверью, я слил небольшую порцию импульса, который сейчас жег мое сознание. За дверью отчетливо хлопнуло – засов стартовал слишком стремительно и в результате врезался в упор с отчетливым звуком. Черт! Я не сомневался, что звук был услышан. Во всяком случае исходить надо было из этого. Поэтому я быстро потянул дверь – она открылась, шагнул в проем, закрывая ее за собой и сдвигаясь в тесный угол.

В доме было еще темнее. Кроме всего прочего, этому способствовала тусклая полоска света под дверью в следующее помещение. Забывшись, сосредоточившись на свете, я вертел шарик с кристаллом, потеряв направление на источник. Мгновение, и я сообразил, что надо поправиться, еще мгновение – свет под дверью мигнул, чья-то тень шевельнулась там, я быстро пересек комнату, сдвигаясь к противоположной стене, чтобы открывшаяся дверь не осветила меня сразу же таившимся за ней светом. Невнятный мужской голос за дверью – еще мгновение, и дверь резко распахнулась.

Мелькнула чья-то рука, но никто не вошел, голос Тарнуха кому-то сказал: «Дай-ка светильник». Свет шевельнулся, метнулись тени, и рука охранника с зажатой в ней лампадкой протянулась в помещение, где я замер. Стало понятно, что это кухня. Между мной и Тарнухом вдоль стены тянулся длинный стол со множеством всяческой посуды – как я только не вляпался во все эти сковородки и кастрюльки?! Рука шевельнулась, и в проеме двери показалась голова охранника – сам он по-прежнему оставался за дверью. Его глаза уставились прямо на меня. Несколько мгновений он таращился, вероятно, не уверенный в том, что видит, затем резко шагнул внутрь, поставив светильник на край стола. В его правой руке мелькнуло короткое подобие копья с длинным наконечником.

Надо было бить, но меня смущала тень, шевельнувшаяся за его плечом, – кто-то еще был там, но я его не видел. Напади я немедленно на Тарнуха, и я не смогу контролировать то, что сделает эта тень. Что если она схватит ребенка, которого еще надо найти, и рванет в другую дверь? А я не смогу атаковать человека с моим сыном на руках. Или что если тень просто поднимет тревогу? Были и худшие варианты, но я о них старался не думать. Я расплачивался за маленькую ошибку – неосторожное вскрытие двери. Ну откуда я мог знать, что на ней легкий деревянный засов?!

Тарнух сделал осторожный шаг вперед и в сторону, и в этот момент он, по-видимому, узнал меня:

– Матрос?!

Я не отвечал – все мое внимание было в этот момент сосредоточено на том, кто прятался за дверью. Мне нужно было нейтрализовать его первым, а для этого я должен был увидеть его. Человеческое любопытство сыграло на моей стороне, тот подставился – в проем двери наполовину высунулась невысокая полная женщина, уставившаяся на меня.

– Кирия, ребенок! – выкрикнул Тарнух и бросился на меня, замахиваясь для колющего удара своим оружием.

Едва я увидел голову женщины, то сразу же расположил пятно высокого потенциала прямо над ней, и когда охранник выкрикнул свою команду, было уже поздно – с резким хлопком ослепительный разряд догнал нырнувшую было обратно кормилицу. Этот же разряд, по сути, спас и мою жизнь – Тарнух не ожидал никаких спецэффектов, и ослепительный свет, обнаживший на мгновение нутро кухни, ослепил его. Я видел лезвие, устремившееся в мой живот, и без всякой надежды на успех попытался отступить в сторону, избегая удара. Вряд ли у меня получилось бы уклониться – довернуть оружие много проще и быстрее, чем сдвинуть с места девяносто килограммов живого веса, но охранник просто не увидел моего движения, ослепленный неожиданной вспышкой. Острое лезвие вспороло мою рубаху, едва не задев мой любимый левый бок, и в следующее мгновение Тарнух врезался в меня, как носорог в припаркованный автомобиль. Мы рухнули на пол. Охранник, несомненно, был подготовлен много лучше меня – крутанув рукой, он развернул свое оружие так, что придавил мне горло недлинной рукоятью. Навалившись на оружие плечом, он освободил вторую руку и протянул ее куда-то вниз, наверняка за ножом на поясе, который я у него видел. Удивительно, но этот человек, еще минуту назад спавший, появился уже перепоясанный и вооруженный! Задыхаясь под тяжестью, навалившейся на мое горло, я забыл о магии и электричестве, руки шевелились сами, без участия сознания – я схватил руку охранника и отвел ее в сторону, не давая достать нож. Тарнух осклабился:

– Не дергайся, Илия! Прими смерть достойно!

Секундная возня вернула разум, спугнутый рефлексами, на место, пришла моя очередь скалиться в ответ:

– Не в этот раз!

Маленький, совсем крохотный разряд – я даже не сбросил остатки энергии полностью. Совсем крохотная искорка, но зато прямо в сердце – благо наше положение позволяло сделать это с воистину ювелирной точностью. Глаза Тарнуха были прямо напротив моих, и я могу со знанием дела сказать, что в его смерти не было ничего мистического. Охранник замер, перестав бороться, дернулся, его зрачки расширились, рот открылся, и он умер. Лицо стало неподвижным и жутковатым, как у хорошо сделанного манекена.

Отбросив тело в сторону, я некоторое время сидел, приходя в себя. Однако дело не сделано. Слова Тарнуха подтвердили, что сын где-то здесь – его надо найти. Встав на ноги, я подошел к светильнику, мирно и безучастно продолжавшему освещать жутковатую сцену. За порогом лицом вниз лежала неподвижная кормилица, воняло горелым волосом и озоном. Я переступил через ее тело и вошел в следующую комнату.

Большая люлька была подвешена у дальней стены. Небогатая мебель – стол, стулья, кровать, какой-то то ли буфет, то ли шкаф, еще один шкаф и еще один масляный светильник, от которого сладко пахло незнакомым ароматом. Какое-то время я не решался подойти к люльке. В доме царила тишина, лишь изредка потрескивал душистый светильник рядом с люлькой.

Ребенок спал. Были видны темное лицо и руки. Какая крохотная козявка – зародыш будущего человека! Я поднял светильник, рассматривая малыша, – тот заворочался, повернул голову, мелькнув на мгновение ослепительно синими на фоне темной кожи глазами. Я поспешил убрать свет. Увиденного было более чем достаточно – это был, без всяких сомнений, наш сын. Я видел свои детские фотографии – кто в наше время на Земле их не видел? Я помнил этот лоб, этот нос пупочкой, длинные глаза, эти светло-русые тоненькие волосики. Я как будто смотрел на забытого себя, на то чистое, исходное существо, что теперь спряталось во мне так глубоко.

Так, люльку я забираю. Вот, в подобии буфета обнаружилась стопка пеленок, какие-то еще непонятные и явно крайне нужные прибамбасы – их я тоже забираю. На столе рядом с люлькой – пара сосок незнакомого вида, но вполне очевидного назначения – берем. Несколько минут на сборы – малыш спокойно спал. Может быть, пахучий светильник обладает каким-нибудь снотворным эффектом? Кто его знает? Это брать точно не буду – если скелле пожелает, она сама кого хочешь усыпит.

Ночь встретила меня и сына шумом реки и легким ветром. На фоне звезд скользили клочки облаков – может, погода меняется. Мы договорились с Аной, что если ребенок у меня, то я свечу фонариком в ее сторону два раза. Если нас преследуют, то три. Я огляделся – самое интересное, что ничего не изменилось. Мне казалось, что я не только прошел через смертельную схватку, в которой был на грани смерти, но и совершил что-то значительное, более важное, чем пробуждение храма в Арракисе. Мне казалось, что в эти моменты изменилось что-то в мире, в жизни. Но нет. Поселок спал, безразличный к нам, все так же горел свет во дворе монастыря, все так же подрагивал живой огонек в окне на башне, то же небо, та же река, та же ночь.

Помигав фонариком, я двинулся к лесу.

26

Ана стояла почти на дороге, спустившись от края черного леса к самому поселку. Вероятно, она чувствовала скелле, и потому держалась на самой границе обнаружения, подойдя так близко, как это только было возможно. Я быстро миновал ее, устремляясь к лесу, она схватилась за мою руку, кажется, плохо соображая, что делает. Едва мы нырнули под защиту непроницаемой кроны, я остановился и бережно опустил люльку со спящим малышом на землю.

– Это он! – выдохнула Ана, прижав зашевелившегося младенца к себе. – Я чувствую его!

– В смысле? Как чувствуешь? Сердцем?

– Дурак! Как скелле! При чем тут сердце?! – она счастливо заплакала.

Все это время я стоически терпел метель из одуванчиков, медленно накачивающую меня непрошеной энергией. За звоном в ушах я не мог уже ничего слышать.

– Ань! Тебе надо как-то разрядиться, что ли! Как ты это там делаешь?! А то я сейчас жахну! – выбрав точку неподалеку, я сливал льющийся жар на землю, воняло горячим камнем, горелым деревом и бог знает еще чем. Хорошо хоть горячее пятно не светилось в темноте раскаленной краснотой.

Ана что-то тихо зашипела, метель улеглась, только было слышно, как шипит мокрый грунт, избавляясь от кипящей влаги внутри.

– Пойдем, – уже спокойным и деловым тоном сказала она, но ребенка обратно не положила, двинулась вверх по склону, прижимая его к себе.

Я вздохнул, нацепил фонарик на лоб и, переложив трофейный скарб в освободившуюся люльку, отправился следом.

Заснуть удалось лишь под самое утро. Бессонная ночь, полная приключений, длинный день до того и крохотное существо, постоянно желающее есть, ходить в туалет, требовать убрать, что он тут наделал, обязательно успокоить, покачать, потом на всякий случай проверить, не заснули ли мы – все это вымотало меня до дна. Я еще пытался поначалу участвовать в этой суете, но в конце концов, сдался и заснул, как выяснилось, уже поздним утром, там, где и сидел.

Ана уже не спала. Она выглядела усталой и не выспавшейся, но абсолютно счастливой. Схватив наскоро сооруженный бутерброд, я направился наверх к полусфере. Мне надо было проверить по пути летающую машину и осмотреться. А главное, мне надо было немного подумать. Что делать дальше?

Как выяснилось, выбора у меня уже не было. Едва я забрался на площадку, окружавшую древнее сооружение, как замер, пораженный увиденным – прямо посреди бухты на якоре стояла яхта Сама. Тот, видимо, надеясь, что в монастыре не в курсе, чей у них ребенок, заявился без всяких политесов и разведок прямо в бухту Угла.

С вершины не был виден сам Угол, скрывавшийся за поросшими лесом склонами, – только бухта, невысокий холм слева, длинный отрог которого и образовывал защиту от океана, ползущий с севера паром и одинокая яхта, едва видимая над верхушками черного леса.

Я торопливо спустился вниз.

– Ань, твой отец пришел.

Девушка обрадованно вскинулась:

– Прекрасно! Летим на самолете!

– Э-э, я в этом не уверен. Мы не знаем, что там происходит. Мы не знаем, что делают скелле. Вдруг они уже обнаружили похищение. На нас нападут. Более того, думаю, что на нас нападут в любом случае, если мы начнем летать над Углом, не скрываясь. Что еще хуже, если они поймут, что между яхтой и нами есть связь, то могут напасть на яхту. А на ней нет сейчас скелле! Мне вообще поступок Сама не очень нравится. Если скелле знают, чей у них ребенок, и знают, чья это яхта, то ты понимаешь, что за этим последует?

– Вряд ли им кто-то сказал это.

– Мы не знаем. Могла знать, например, только старшая сестра, но и этого будет более чем достаточно. Сам слишком рискует, и честно говоря, я не понимаю зачем. Может, у него что-то случилось на судне?

Ана нахмурилась:

– И что ты предлагаешь?

– Я спущусь в поселок один, самолет останется с тобой – это твой путь для отступления.

– Какого еще отступления?! Я сожгу здесь и этот поганый поселок, и этих мерзких бесплодных лгуний!

Я успокаивающе поднял ладони:

– Ань, не забывай – ты теперь не одна. Малышу много не надо. Он может не пережить твоей победы. Ты же не оставишь его одного в лесу, пока будешь геройствовать. Да и ты нам нужна живая. Против семнадцати скелле вряд ли ты выстоишь. Поэтому я спущусь тихо и спокойно вниз. Найду способ передать сообщение на яхту, чтобы шли вдоль южного берега. Остальное – дело техники. Хорошо?

– Ладно. – Ана подняла на меня глаза, в которых билось беспокойство. – Илья, ты только не лезь никуда, хорошо? Просто передай сообщение и назад.

– Я не идиот. Увижу скелле – уйду.

Девушка встала и прижалась ко мне:

– Мы будем тебя ждать. Вкусненького не надо – сразу иди обратно. Хорошо?

– Хорошо. – Я собрался поцеловать девушку, но она оттолкнула меня.

– Все! Иди.

Заворочался и захныкал малыш, Ана метнулась к люльке, подвешенной под тентом, я постоял секунду, рассматривая их, и развернулся – пора.

***

Труба никаких скелле в поселке не показывала. Я уверенно зашагал по дорожке, идущей прямо в Угол. Очень тепло, даже душно, воняет знакомо черный лес, блестит показавшийся из-за изгиба тропы океан. Захотелось выйти на берег, раздеться и нырнуть в освежающую чистую воду, простирающуюся за далекий горизонт. Вот показались крайние домики поселка, вдали возвышался постоялый двор. Мелькнули несколько человек, идущие по своим делам.

Я двинулся между домов в направлении причалов. Поселок был по-южному сонным и пустынным – наверное, если убрать туристов, то все южные города выглядели бы именно так. В отличие от Земли здесь я, похоже, был единственным туристом. Хотя, честно признаться, я был скорее агентом на спецзадании, притворяющимся туристом, чем подлинным отдыхающим. Шутка сказать – я даже не искупался ни разу в океане, все время по экскурсиям, исследую достопримечательности.

Причалы – длинный ряд свай из незнакомого дерева, забитый в дно и обильно промазанный по верхней кромке раствором, охлаждали свои ноги в пахучей соленой воде. Утоптанная дорога вдоль них была пустынна. Лишь в стороне, там, где стояли лодки ловцов лохов, возились с ними рыбаки. Паром, который я видел с горы, уже стоял на дальнем конце длинного пирса, пронзавшего бухту. Там стояли телеги, запряженные волами, там суетились люди, загружая знакомые мне бревна, – видимо, главный экспортный товар небольшого острова, оставшегося от былого континента, со своим главным портом – Углом.

В отдалении на спокойной воде бухты покачивалась изящным вытянутым телом знакомая яхта с ослепительно белой надстройкой. Я осмотрелся – на меня никто не обращал внимания, никто не шел в мою сторону, никто даже не смотрел на меня. Было такое ощущение, что яхта – наскучившее всем украшение, бесполезное и ненужное. На палубе судна никого не было видно, и я двинулся к пирсу, надеясь, что кто-нибудь на яхте заметит меня, если я выйду на самый дальний его конец, правда, уже занятый пришедшим судном из Моря Тысячи городов.

Рядом с паромом обнаружился знакомый купец, кивнувший мне, узнавая, пара грузчиков заулыбались, увидев недавнего партнера, но я прошел мимо, помахав недоуменным взглядам вослед рукой.

Пробравшись мимо суеты вокруг причаленного судна, я заметил то, что не было видно с берега, – одинокую фигурку матроса, сидевшего на самом краю. Матрос оглянулся, заметил меня и вскочил – так, для меня оставили посыльного.

Выглядел он хмуро и настороженно и не двинулся с места, поджидая, пока я подойду к нему. Стоило мне приблизиться, он протянул скрученную тонкой трубочкой записку:

– Это вам.

Приняв ее, я спросил, гадая о напряженном виде матроса:

– Жарко сидеть тут? – Тот пожал плечами. – Где Сам?

Матрос как-то испуганно посмотрел на меня, сжался и коротко бросил:

– Велено передать это. Говорить ничего нельзя. Я пойду?

Я в недоумении смотрел на него:

– Куда пойдешь?

Матрос кивнул себе за спину. Только тут я заметил, что внизу болтается небольшая шлюпка, невидимая сверху.

– Так, кем велено передать? И кто тебе велел молчать?

– Скелле, кто еще? – матрос дернул губами и, уже не обращая на меня внимания, полез вниз в шлюпку.

Неприятное ощущение возникло где-то в животе и медленно разлилось по телу, прогнав ощущение курортной беззаботности. Я сорвал шнурок, обернутый вокруг записки, и уставился на слоговое письмо Мау, обнаружившееся внутри: «Сегодня за два часа до заката на Тонком мысу. Жизнь главы семьи Ур за ребенка. Мальчику ничего не грозит».

Итак, времени до вечера еще много, но что с ним делать, неясно. Своим непродуманным поступком Сам подставил под угрозу всю операцию в тот момент, когда до полной победы оставалось всего ничего. Я застыл изваянием под жарким солнцем, провожая взглядом уходящую к застывшей посреди бухты яхте шлюпку. Матрос в ней греб не торопясь, и в этот момент я позавидовал ему.

Конечно, у меня было небольшое преимущество перед скелле – они не знали, что я могу обнаруживать их присутствие трубой с относительно большой дальности. Прочесав остров с самолета – это было слишком сильно сказано, речь в лучшем случае шла о поселке и монастыре с окрестными фермами, я мог бы обнаружить их всех. Но где среди них находится Сам? И что делать дальше? Атаковать сестер без помощи Аны безрассудно. Да и с ее присутствием это крайне рискованно. Не говоря уж о том, что у меня язык не повернется обратиться к ней сейчас, когда она обрела свое сокровище. Рисковать жизнью не только матери моего сына, но и будущим самого ребенка – немыслимо! Кроме того, решись я на атаку, даже имея все шансы на успех, они приведут свою угрозу в исполнение. Мне не особо жалко было Сама, не один раз пытавшегося убить меня. Более того, сейчас я злился на его безрассудство и готов был убить его собственноручно. Но моя скелле не должна страдать! Она только что пережила страшную трагедию, обернувшуюся восторгом возвращения уже оплаканного малыша, и я боялся – скелле она или не скелле, я чувствовал глубоко внутри нее маленькую испуганную девочку, и не мог позволить обидеть ее еще раз.

Шлюпка добралась до яхты и, обогнув, скрылась за ее корпусом. Я ощутил, что правая сторона лица пылает, истерзанная солнцем, и повернулся. Еще раз достал свою трубу и осмотрелся – скелле по-прежнему не видать. Ну и хорошо! Поборов сильнейшее искушение разбежаться и прыгнуть в чистую воду океана, я зашагал к берегу. Мне почему-то казалось неуместным наслаждаться купанием, пока мои сидят в лесу на горе, и я решительно зашагал к таверне, закупиться вкусностями для них. На конспирацию было уже наплевать.

Искать Сама большой нужды нет. Если скелле не хитрят сверх меры, то он будет вечером на этом самом Тонком мысу. Конечно, в сопровождении скелле, но кто сказал, что его сейчас не сопровождают постоянно? Безумная надежда мелькнула в голове, когда я вновь миновал суету вокруг парома. Я остановился, сбросил рюкзак и, порывшись, вытащил камень для маяка, который оставался на яхте. Если кольцо у Сама, то есть шанс найти его!

Увы! Искра отчетливо указывала на яхту. Видимо, Сам даже не озаботился захватить перстень, когда спускался на берег. Вновь накатила злость на самонадеянного главу семьи. Вероятно, сказывалась привычка последнего во всем полагаться только на себя, убежденность, что никто, кроме него, не сможет решить никаких проблем. Теперь он сам одна большая проблема!

Ветерок с моря остался за спиной, я нырнул в раскаленное переплетение улиц поселка. Куда деть Ану с ребенком? Перебраться на яхту, пользуясь отсутствием скелле? Но тогда Ана узнает о том, что случилось, и наверняка вмешается. Она очень любит своего отца и, я не сомневался, будет рисковать своей жизнью ради него. Единственный вариант – оставить ее на горе, отправив яхту вдоль южного берега на запад. Ана будет в курсе, куда ушла яхта, и найдет ее с помощью самолета, что бы ни произошло на мысу.

Хозяин постоялого двора был на месте. Трое парней, его люди, собрались вокруг барной стойки, выслушивая его указания, – местный вариант планерки. Зал таверны был пуст, мебель сдвинута, и толстая тетка скребла полы длинной шваброй. Пахло не очень свежей влагой и мокрой пылью.

– Матрос! Ты куда пропал?! – уставился Сармах.

Лица его прислуги, как локаторы, нацелились на меня.

– Гулял.

Хозяин взмахом руки заставил вспорхнуть застывшие лица, на мгновение стало тесно, затем люди стали исчезать один за другим, как схлопывающиеся мыльные пузыри – вот один исчез на кухне, другой хлопнул входной дверью, третий метнулся куда-то по лестнице, и осталось только шорканье швабры в пустом зале за моей спиной и чем-то довольный Сармах.

– Собери мне поесть, Сармах. Самого лучшего, что у тебя есть. Человек на пять.

– Нанялся на яхту? – кажется, я начинал понимать причину хорошего настроения хозяина.

– Ага.

– Тогда деньги вперед. Уговор был до первого судна. – Сармах довольно осклабился.

– Хорошо, – не стал я портить ему настроение, хотя мог бы предъявить несъеденные завтрак и ужин.

– Сейчас все сделаем, – забрав деньги, весело пообещал хозяин и ушел на кухню.

Я подвинул стул под недовольным взглядом уборщицы и уселся, дожидаясь заказанного. Меня беспокоило, что сказать Ане. Как объяснить мое отсутствие вечером? Я поймал себя на мысли, что уже решил явиться на встречу. Притом один. Собственная решимость в этот момент испугала меня. Но спорить с самим собой было бесполезно. И я занялся составлением плана вранья.

***

Ребенок спал, взяв свое у измученных родителей. Я сидел, привалившись к стволу черного дерева, попивая раствор пастилы из личных запасов. Ана грызла какую-то сладкую палку – что-то вроде сахарного тростника, только маринованного и высушенного до твердости стали. По вкусу местное кулинарное чудо напоминало помесь лакрицы и сливовой пастилы, только, повторюсь, жесткой. Но скелле, как выяснилось, обожала эти сухие палки – напоминание ее детства. Она на мгновение оторвалась от увлекательного процесса:

– Илья, а что ты будешь делать, когда мы вернемся?

– То есть? – я вынырнул из своих мыслей, касавшихся гораздо более близкой перспективы.

– Ну, я про храм. – Ана странно смотрела на меня.

– Ты про тот, что в Арракисе?

– Да.

– Не знаю. Но то, что попробую его разбудить еще раз – точно. Жутко любопытно, что дальше будет! А почему ты спросила?

Ана замялась и ответила не сразу:

– Просто я знаю немного больше, чем ты. И мне почему-то не хочется, чтобы ты это делал.

– Ань, если ты что-то знаешь, то расскажи, и мы вместе обдумаем это. Я точно не буду делать ничего безрассудного или опасного. А вот так – не делай, потому что я не хочу – это мне непонятно.

Скелле молча грызла свое лакомство, я ждал.

– Мне особо и рассказывать тебе нечего. Понимаешь, это все легенды. Их очень много, и каким верить, а каким нет – не ясно. Просто, в конце концов, после пробуждения храма по всем историям начиналась новая эпоха. Ну, не совсем после пробуждения. Эли появились намного раньше. Но только когда построили храм – жизнь на Мау изменилась навсегда. То, что ты называешь цивилизацией, родилось именно после этого.

– И что же здесь страшного или пугающего?

Ана вздохнула:

– Как будто ты не знаешь, чем это закончилось!

– Ань, между строительством храма и Катастрофой прошла почти тысяча лет! Тебе не кажется, что называть причиной Катастрофы событие, которое произошло за столетия до нее, – слегка ошибочно? – Я немного помолчал. – Мне кажется, что ты чего-то не договариваешь. Вряд ли тебя пугает то, что может случиться через тысячу лет. А может, и не случиться, кстати.

– Нет, – тихо ответила девушка. – Меня пугает то, что может случиться сразу после этого.

– Ну так говори!

– По легенде храм разбудили Атрих и Скелла. Атрих, кстати, был элем. Так вот об этом не говорят простым людям, но в ордене знают, что их жизнь после этого была совсем не простой. В конце концов они расстались, Атрих ушел в свой мир. Скелла осталась одна. Это, конечно, глупости все. Но ты пойми, наша история один в один, как у них! Эти скелле с востока потому и запали на тебя! Ты для них эль! Настоящий! Я не хочу, чтобы все было как у них!

– Ань, что за глупости?! Поверь, Атрих точно не был с Земли! Этого уже достаточно. И Скелла твоя тоже вряд ли была на его родине! У нас наша жизнь – у них была их. Ничего не повторяется – даже звезды умирают рано или поздно!

Девушка неожиданно очень грустно прерывисто вздохнула. Мне стало ее безумно жалко, и я, как обезьяна, на четвереньках подполз к ней и обнял.

– Я знаю, что ты это все равно сделаешь, – это судьба, – очень тихо проплакала она.

– Поверь, никто не знает будущего. Я тоже не знаю. Зачем бояться того, что может никогда не наступить? – ответил я ей, имея в виду не далекий храм, а близкую встречу.

27

Сам был зол. Злился он прежде всего на самого себя. Привык к своему статусу, привык, что любой аристократ имеет иммунитет против скелле, привык к положению, связям, возможностям. Но совершенно забыл, что Угол – это не Мау. Это лишь маленький кусочек суши, захваченный орденом. Орденом, а не Мау. Законы светской власти здесь не действовали, как не действовали они на территориях монастырей скелле на родине. Сам был здесь гостем, не более того. Конечно, местная община не существует совершенно изолировано от материка, и его статус что-то значит, но не тогда, когда ты вламываешься в чужой дом. Особенно если это дом могущественного магического ордена.

Поначалу ему ничего не объясняли, просто стоило шлюпке пристать к допотопному причалу, как наверху появилась тройка монашек. Они дождались, когда Сам с людьми выберутся на берег, после чего, не говоря ни слова, отключили его. Очнулся он уже, судя по всему, в монастыре. Надо отдать должное, его не пытали и даже не допрашивали. До обеда, когда его покормили, он даже не понимал, что происходит. Все точки над «и» расставила пожилая скелле, представившаяся старшей сестрой и заявившаяся в его очень скромную комнату сразу после еды.

– Сам Ур? – сестра демонстрировала привычное презрение, было ощущение, как будто ей неприятно даже общение с этим простым человеком. Тем не менее она заявилась лично – значит, что-то он все же значит.

– Это я. Почему меня захватили?

Сестра отмахнулась, не желая участвовать ни в каких переговорах:

– Ваша дочь и ее слуга захватили то, что им не принадлежит!

Сегодня вечером состоится обмен – ваша жизнь в обмен на ребенка, которого будет воспитывать орден. Я надеюсь, что во время встречи вы будете вести себя благоразумно и не заставите нас применять к вам искусство. Ваша задача – молчать и делать, что вам велят. До вечера вас покормят еще раз. – Уже полуобернувшись, собираясь уходить, бросила: – Если не хотите участвовать в обмене в качестве тушки, будьте паинькой!

Скелле ушла, и Сам едва не зарычал от бешенства на самого себя. Выходит, Ана с Илией добились своего, а он – старый самонадеянный дурак, испортил все. Что стоило ему оставаться на рейде, пока дочь не выйдет на связь? Что стоило отправить на берег разведку? Нет! Поперся лично, как будто он сам скелле и его не посмеют тронуть местные сестры. Ну что же, пришла пора отвечать за это. Главное, что он теперь знал – ребенок у дочери. Его внук! Интересно, посмеют ли скелле убить главу могущественного рода, когда обнаружат уже свою ошибку. Сам ни на секунду не сомневался, что Ана не пойдет на обмен. На войне как на войне – он сам виноват в своей ошибке, он ответит за нее. Лишь бы дочь не решила устроить сражение – Сам отчетливо понимал, что против целой обители у нее нет шансов. Сердце сжалось от боли – зная свою дочь, он понимал, что такой вариант очень вероятен. А это значит, что из-за своей глупости он рискует теперь потерять еще и свою дочь! На мгновение мелькнула странная мысль – убить себя, отнимая последний шанс у сестер, но это значило бы покрыть себя позором – негласный кодекс требовал умереть либо в бою, либо замученным врагом. Избегнуть такой смерти самоубийством – постыдная слабость!

Время до вечера тянулось невыносимо. Единственное окно в его комнате выходило на север, и даже лучи солнца не проникали внутрь, чтобы он мог следить за их движением. Он постоянно вскакивал, услышав любой шорох за запертой дверью, но каждый раз та оставалась закрытой. Когда, наконец, она открылась, Сам уже не реагировал, погрузившись изможденным сознанием в прострацию. Его покормили, сменили воду, и не успел он вновь упасть на одинокую кровать, как дверь открылась снова, но в нее никто не зашел.

Скелле ждала его перед дверью – молоденькая девчонка, еще не успевшая свыкнуться с маской презрения, с любопытством ждала, когда он выйдет наружу. Сам шагнул в галерею, огибающую обширный двор, и осмотрелся – недалеко от выхода с территории монастыря стояла повозка, запряженная волами, рядом с ней молчаливой группой теснились семь женщин, семь сестер скелле. Мужчин видно не было – возможно, вход на территорию для них запрещен или скелле просто не считали нужным привлекать этих бесполезных созданий к важной операции. В дальнем конце галереи обнаружилась знакомая старшая, явно дожидающаяся своего пленника.

– Идите, – тихо произнесла девушка за спиной Сама.

Он подчинился. Глупо спорить со скелле, если хочешь сохранить хотя бы видимость свободы, хотя бы возможность самостоятельно вертеть головой и шевелить ногами и руками. Увидев, что они направились по назначению, старшая, не дожидаясь Сама и его сопровождающую, спустилась к повозке и довольно бодро забралась в нее. Тут же обнаружились мужчины – коренастый дядька распахнул ворота, другой, похожий на него, оказался возницей, запрыгнув на повозку. Еще три сестры молча водрузились туда же следом за старшей.

Повозка тут же тронулась, сестры зашагали следом, окружив Сама, неотлучно сопровождаемого молодой скелле. Тот хмуро смотрел по сторонам – ему не дали никакой возможности переговоров, даже сейчас он был отделен от единственной сестры, с которой, очевидно, только и можно было о чем-то говорить, спинами молчаливых скелле. Сам с интересом рассматривал небольшой поселок, окружавший дорогу, ведущую куда-то вниз по долине. Несколько раз промелькнули любопытные лица обитателей поселка, вышедших поглазеть на редкое зрелище – парад скелле. На выходе из поселка к процессии присоединились два вооруженных мрачных охранника, недружелюбно вызверившихся на Сама. С чего это такая злоба? Может, дочка уже разворошила это гнездо? Впрочем, древнему аристократу не требовалось демонстрировать каким-то мужланам высокомерную позу – Саму искренне было наплевать на их отношение к нему. Тем более перед лицом угрозы близкой смерти.

Дорога вилась вдоль ложа реки, ограниченная с противоположной стороны стеной знакомого Саму черного леса. Тьма, прячущаяся за столбами редких светлых стволов, манила. Казалось, один рывок, и ты на свободе. Но кому, как не главе семьи Ур, знать, кто такие скелле? Он не сомневался ни на мгновение, что стоит ему насторожить тех малейшими нюансами поведения, и будет он ехать остаток пути в повозке, рядом со старшей. Вот только тогда он станет бессловесным грузом – тушкой, и о том, что произойдет на встрече, узнает, если узнает, только из рассказов, опять же, если будет кому рассказать.

Небо затянуло мутной пеленой. Сам уже бывал в этих краях и знал, что через несколько часов пелена загустеет, превратится в плотную облачность и еще позже прольется могучим потоком воды накануне ночи, разряжая тяжелую духоту, накопившуюся за день. Глава семьи Ур ухмыльнулся, интересно устроен человек – переживает, как бы не попасть под ливень, стоя на краю гибели.

Дорога отвернула от реки, огибая большую гору, возвышавшуюся над Углом. Интересно, где сейчас Ана? Сам боялся, что скоро увидит ее лично. Вдали мелькнул океан, но процессия свернула с дорожки, ведущей к поселку, в сторону убежавшей было реки, и они зашагали к холму, который, понижаясь, уходил в море длинным мысом, формируя естественный волнолом и защиту бухты, на краю которой раскинулся Угол. Скоро последний раскинулся перед Самом во всей своей красе, прижатый к воде большой конусообразной горой, на вершине которой стала видна белая полусфера – копия древних храмов. Обогнув бухту, скелле, Сам, охранники и повозка вышли на плоский длинный мыс, замыкавший ее с востока. Океанский прибой поселился в ушах, под ногами заскрипел песок, теплый ветер смахнул липкую влагу со лба, караван остановился.

Сам безучастно стоял, смотря на далекий горизонт. Оборачиваться было больно – совсем недалеко на спокойной воде бухты покачивалась его любимая яхта, оставшаяся без хозяина. Памятник былой свободе и могуществу, превратившийся в укор его глупости и самонадеянности. Вокруг суетились люди, возница разворачивал повозку, охранники кружили вокруг, словно готовые растерзать его, и только молчаливая девочка скелле молча стояла за спиной, в миллион раз более опасная, чем все охранники мира.

Кто-то вскрикнул. Сам повернулся. Вдалеке, из-под кромки леса на холме вышел человек и медленно спускался в их сторону. Старшая сестра что-то скомандовала, остальные развернулись широким полукругом вокруг Сама. Так они и стояли, ожидая пришельца, – Сам в центре с девочкой за спиной, широкая дуга вокруг них из сестер со старшей, стоящей на самом краю справа, позади повозка с возницей и охранниками.

В какой-то момент Сам внезапно узнал уже спустившегося на мыс пришельца, неловко бредущего по мягкому песку, – это был Илия, и он был с ребенком! Мужчина аккуратно нес бережно закутанный конверт, обнимая его своими руками. Вот он как будто прижал его к своей груди, и ребенок, теперь Сам в этом не сомневался, повернул голову. Илия что-то сказал ему и бережно накрыл свисавшим углом пеленки лицо малыша. Кровь бросилась в лицо аристократа, он почувствовал, как ненависть к негодяю душит его! Сам сжал зубы и еле слышно зарычал. Что он делает?! Подонок! Сам был уверен, что добровольно Ана ни за что не пошла бы на это. Мыслей о том, что это какой-то хитрый план, Сам не допускал – рисковать жизнью ребенка было немыслимо! Где его дочь?! Неужели эта тварь украла ребенка у матери?!

Между тем старшая сестра с довольной улыбкой не спеша выступила навстречу Илье, сделав какой-то знак девушке за спиной Сама. Он оглянулся, молоденькая сестра покинула его и встала в общий строй. Илья что-то сказал, подняв руку останавливающим жестом. Старшая остановилась, насмешливо выговаривая что-то негодяю. Тот вновь поправил ребенка, и Сам рассмотрел, как тот шевельнулся. Подонок! Бедное дитя, наверное, верит, что он в самом безопасном на планете месте – на руках отца! Почему же он не смог убить этого чужака?! Что бы ни произошло, его смерть для Сама – личный долг! И Ана больше не сможет защитить его! Да что там защитить? Сам уверен, что она лично уничтожит коварную тварь, пригретую ею.

Старшая повернулась и насмешливо уставилась на Сама. Тот не сразу сообразил, что она говорит ему что-то. Пожилая скелле хищно улыбнулась и махнула ему рукой, подзывая. Весь трясущийся от еле сдерживаемого гнева, прыгающей неловкой походкой он двинулся к ним, прикипев глазами к ненавистному лицу негодяя. Последний был хмур и сосредоточен – ничто в его лице не выдавало эмоций от чудовищного обмена, который он совершал.

Сам остановился рядом со скелле, посмотрел, не видя, на нее.

– Идите, – велела она, по-прежнему рассматривая его с усмешкой.

– Куда? – глупо спросил Сам, повернувшись к старшей сестре. Ему казалось, что мозг сейчас взорвется от безвыходности этой чудовищной ситуации. Все, что он хотел – убить Илию прямо сейчас, как только тот отдаст его внука сестрам. После этого можно будет уже и умереть – один долг погашен.

– Туда, – почти смеясь, указала ему рукой старшая на Илью.

Развернувшись, как корабль, наводящийся на цель, Сам медленно двинулся навстречу своему внуку и его отцу-предателю. Он внезапно успокоился, он принял решение – он увидит своего внука и убьет Илью. Движения его стали точными и выверенными, на лицо упала маска спокойного безразличия, пальцы рук сжались и разжались, готовясь к бою.

– Сам, ты слышишь меня? – донеслось сквозь шум в ушах, когда он приблизился к Илие.

Сам на мгновение остановился, не в силах ответить и пристально всматриваясь в лицо врага. Илья говорил тихо, почти не двигая губами, но отчетливо:

– Ана на горе с сыном. Завтра она улетит на запад вдоль южного берега – искать яхту. – Илья сделал паузу, хмурясь и вглядываясь в исказившееся лицо Сама. – Ты сейчас берешь медленно и аккуратно, как будто это ребенок, полено из моих рук. Ты слышишь меня? – Сам кивнул. – Берешь полено и сразу же бежишь в лес, не оглядываясь, – с ребенком они тебя не тронут. За меня не беспокойся. Я справлюсь.

Ребенок вновь шевельнулся на его руках, но Сам вдруг осознал, как неестественно тот крутит головой.

– Долго вы там шептаться будете? – раздался голос старшей.

– Бери, – давящим тоном, как будто отдавая приказ туповатому упрямому подчиненному, прошипел Илья. Его лицо застыло гримасой, как будто он собирался выплюнуть неприятную еду, попавшую ему в рот. На лбу внезапно отчетливо проступили капельки пота.

Сам протянул руки и, как под гипнозом, бережно принял оказавшийся неожиданно тяжелым сверток. Руки сразу же ощутили неровности ствола черного дерева, какие-то палочки, примотанные под одеялом, верхняя часть внезапно откинулась, Илья, протянув руку, торопливо потянул за одну такую палочку, голова вернулась на место, и оторопевший Сам машинально поправил угол пеленки, прикрывая деревяшку.

– Беги, тупой баран! Беги! – прорычал Илия и шагнул за спину аристократа.

Сам побежал. Позади вскрикнула старшая скелле, что-то зашипело, как будто открылся огромный чайник. Сам бежал. Пронзительно, на одной высокой ноте закричала за спиной женщина. Сам сжался, ожидая страшного, но бежал. Крик резко оборвался, оглушительно хлопнуло, почва дернулась под ногами Сама. Тот не удержался, упал на колено, подхватился, продолжая держать бесполезное полено, и побежал дальше. Уши внезапно заложило, потом что-то глухо заревело, резкая боль пронзила барабанные перепонки, Сам не останавливался. Мелькали мелкие песчаные дюны, мусор, вынесенный океаном во время шторма, одинокие кустики красной морской травы. Склон холма ударил по ногам, заставив напрячь отказывающиеся работать мышцы. Из последних сил, задыхаясь, он взлетел к кромке леса, и только когда вокруг замелькали светлые стволы, обессиленно остановился. Сам обернулся, внезапно поняв, что боится смотреть назад.

На том месте, где стояли скелле, бурлило как будто кипящее озеро раскаленного стекла. Оно светилось тусклым желтовато-красным светом, огромные пузыри вздувались на его поверхности, вспучивались вязкими медлительными горбами и с глухими хлопками лопались, разбрызгивая вокруг раскаленные ошметки. Две скелле – старшая сестра и та молоденькая девушка, что сопровождала Сама, стояли с перекошенными лицами в разных местах этого хаоса, окруженные гудящими столбами воздуха, бьющего по раскаленному аду под их ногами. Больше никого не было видно, кроме одной фигуры – на самом краю озера, застыв с раскинутыми руками и запрокинутой головой, горел человек.

Сам замер, не в силах оторвать взгляд. Он видел своих матросов, высыпавших на палубу, жителей поселка, усеявших далекий берег темными силуэтами, быстрый росчерк движения в небе – самолет пришельца.

Хлоп! Старшая сестра внезапно провалилась под бурлящую массу. В последний момент ее лицо исказилось, как будто она кричала, но в реве кипящего песка этого не было слышно. Только что могучая волшебница сражалась со стихией, и вот мелькнул пламенем темный силуэт, и нет ее. Почти тут же свалилась молодая, и в тот же миг обрушился кучей дымного тряпья на краю жуткого озера пылающий силуэт. Все!

Послесловие

Блин! Как же я ненавидел школу! Ежедневная неумолимая каторга для ни в чем не повинного ребенка. Ломка и крушение самого сладкого, самого вкусного утреннего сна! Вот и сейчас опять надо вставать! Голоса мамы я не слышал, но был уверен, что время пришло. Есть еще маленький шанс поваляться, пока мама не включит свет, раздраженная моей медлительностью.

Свет. Зачем так резко? Я нехотя разлепил глаза. Ничего не понимаю. Я где? Это что, больница? Светлый незнакомый потолок надо мной, темный силуэт рядом – это не мама.

Я удивленно уставился на очень красивую молодую женщину, склонившуюся надо мной. Никогда до этого не видел такой экзотической смеси: темная кожа, не черная, не светло-коричневая, как при хорошем загаре, а именно темная от природы, как потемневшая оливка; черные густые и прямые волосы, убранные в пучок на затылке, который не смог справиться с их приручением; прямой тонкий нос с чуть-чуть развернутыми изящными ноздрями; слегка припухлые губы идеальной формы; большие темные глаза с мохнатыми ресницами; высокие скулы. Мне почему-то стало неловко, как будто меня застала в постели красавица из ночной мечты.

Женщина улыбнулась мне ослепительной улыбкой и что-то сказала. Я не понял ни слова, хотя говорила она вполне отчетливо. Я уставился на эти губы, не в силах оторваться от их изящного очертания, они шевельнулись, но я опять ничего не понял. Что происходит? Где я?

– Илья?

Ну да – это я, Илья. А вы кто? Я недоуменно смотрел на нее. Мне, вообще-то, в школу пора. Почему-то все это я говорил про себя, я не слышал своего голоса, я не знал, как надо разговаривать. Тут я испугался.

Женщина исчезла, я, успокаиваясь, таращился в потолок, понимая, что очень хочу, чтобы она вернулась. И она пришла, только с каким-то ребенком на руках. Пришла и бесцеремонно посадила его мне на грудь.

Я замер. Какой я большой! Когда я успел вырасти?! Малыш на моей груди вертел головой, очевидно, не понимая, что от него хотят. Такой же темнокожий, как мама, но со светлыми, почти синими глазами, он напоминал мне кого-то ужасно знакомого. Неожиданно, качнувшись вперед, он наклонился, встал на четвереньки и, протянув вперед крохотную ручонку, схватил меня за губу. И тут я сошел с ума – я понял, что это был я. Я заплакал – кто-то только что украл у меня маму.

Content

Южин Евгений
Часть 4. Угол

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Послесловие