Эрих Мария Ремарк

Время жить и время умирать

Erich Maria Remarque

ZEIT ZU LEBEN UND ZEIT ZU STERBEN

Серия «Зарубежная классика»

Печатается с разрешения The Estate of the Late Paulette Remarque и литературных агентств Mohrbooks AG Literary Agency и Synopsis.

© The Estate of the Late Paulette Remarque,1954

© Перевод. Н. Н. Федорова, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

1

В России смерть пахла не так, как в Африке. В Африке, под мощным огнем англичан, трупы тоже нередко подолгу лежали непогребенные между позициями, но солнце работало быстро. Ночью вместе с ветром долетал запах, сладковатый, душный, тяжелый, – мертвецы, вспученные газом, призрачно поднимались в свете чужих звезд, словно вновь сражались, молча, без надежды, каждый в одиночку, но уже на следующий день начинали съеживаться, припадать к земле, бесконечно усталые, как бы стремясь зарыться в нее; когда же позднее удавалось их вынести, иные были уже легкими и ссохшимися, а от тех, кого случайно находили недели спустя, оставались едва ли не одни скелеты, гремевшие в неожиданно чересчур просторных мундирах. Там смерть была сухая, в песке, на солнце и ветру. В России же – грязная, зловонная.

Уже много дней кряду лил дождь. Снег таял. Месяцем раньше сугробы были куда выше – метра на два с лишним. Разрушенная деревня, которая поначалу состояла будто из одних только обугленных крыш, ночь за ночью беззвучно вырастала из оседающего снега. Выползли на свет оконные наличники, еще несколько ночей спустя – дверные рамы, потом ступеньки, ведущие в гнилую белизну. Снег таял и таял, и мало-помалу появлялись мертвецы.

Давние мертвецы. Деревня несколько раз переходила из рук в руки – в ноябре, в декабре, в январе и теперь, в апреле. Ее занимали и оставляли, оставляли и занимали снова, налетавшие метели заносили трупы снегом, за несколько часов нередко наметало такие сугробы, что многих санитары уже не могли отыскать, а затем едва ли не каждый день набрасывал на разорение новый слой белизны, как медсестра набрасывает простыню на окровавленную постель.

Сперва появились январские мертвецы. Они лежали поверх остальных и обнаружились в начале апреля, вскоре после того, как снег начал оплывать. Их тела замерзли в камень, а лица были серые, восковые.

Хоронили их, как доски. На бугре за деревней, где снег был не очень глубокий, его раскидали и кирками долбили могилы в заледенелой земле. Утомительная работа.

Возле декабрьских мертвецов находили оружие, принадлежавшее январским. Винтовки и ручные гранаты погружались глубже, чем тела, иногда попадались и каски. У этих трупов было легче срезать из-под френчей личные знаки – талая вода успела размягчить ткань. Эта вода стояла в открытых ртах, словно мертвецы утонули. У некоторых частично оттаяли и тела. Когда их уносили, тело еще оставалось окоченевшим, но рука уже свисала с носилок и покачивалась, будто он размахивал ею, до ужаса равнодушно и почти непристойно. У всех, когда они лежали на солнце, сперва оттаивали глаза. Теряли стеклянный блеск, делались студенистыми. Лед в них таял и медленно вытекал, словно слезы.

Внезапно на несколько дней опять сильно подморозило. Снег покрылся ледяной коркой наста. Перестал оседать. Но потом снова задул неприятный, сырой ветер.

Сначала в блеклой белизне завиднелось серое пятно. Часом позже это была рука, судорожно тянувшаяся вверх.

– Еще один, – сказал Зауэр.

– Где? – спросил Иммерман.

– Вон там, у церкви. Попробуем откопать?

– Зачем? Ветер сам его откопает. Снег там пока что глубокий, не меньше одного-двух метров. Чертова деревня лежит в низине. Или тебе позарез надо зачерпнуть сапогами лишнюю порцию ледяной воды?

– Да нет, конечно. – Зауэр глянул в сторону кухни. – Не знаешь, что нынче дадут пожрать?

– Капусту. Капусту со свининой, картошкой и водой. Насчет свинины промашка.

– Капуста! Понятно! Третий раз на этой неделе. – Зауэр расстегнул брюки и начал мочиться. – Год назад получалось классно, – горько пояснил он. – Лихо, по-военному, чин чинарем. Самочувствие отличное. Жратва первый сорт! Наступление, каждый день продвигались на столько-то километров! Я думал, скоро вернусь домой. А теперь мочусь как штатский, уныло и без удовольствия.

Иммерман сунул руку под френч, стал не спеша почесываться.

– А по мне, без разницы, как мочиться, лишь бы опять на гражданку.

– По мне тоже. Но, по всему видать, мы навек останемся в солдатах.

– Ясное дело. Герои, пока не сдохнем. Только СС пока лихо мочится.

Зауэр застегнул брюки.

– Еще бы. Мы делаем грязную работу, а эта братва загребает почести. Мы две-три недели деремся за какой-нибудь паршивый город, а в последний день заявляется СС и победоносно вступает туда впереди нас. Ты глянь, как о них пекутся! Всегда самые теплые шинели, самые лучшие сапоги и самый большой кусок мяса!

Иммерман ухмыльнулся:

– Теперь и СС города не занимает. Отходит. Как и мы.

– Не как мы. Мы не сжигаем и не расстреливаем всех и все что ни попадя.

Иммерман перестал чесаться.

– Что с тобой сегодня? – удивленно спросил он. – Вдруг человеческий тон! Смотри, как бы Штайнбреннер не услыхал, не то живо загремишь в штрафную роту. Глянь-ка, снег у церкви просел! Уже и часть плеча видно.

Зауэр посмотрел в ту сторону.

– Если и дальше так будет таять, завтра он повиснет на каком-нибудь кресте. Он там, где надо. Аккурат над кладбищем.

– Это кладбище?

– А как же. Ты чего, не помнишь? Мы ведь тут уже бывали. При последнем наступлении. В конце октября.

Зауэр подхватил свой котелок.

– Вон полевая кухня! Быстрей, не то нам одна жижа достанется.

Рука все росла, росла. Казалось, не снег тает, а она как бы медленно вырастает из земли, словно смутная угроза и оцепенелая мольба о помощи.

Ротный остановился.

– Что это там?

– Какой-то русский, господин лейтенант.

Раэ присмотрелся. Разглядел линялый рукав.

– Это не русский, – сказал он.

Фельдфебель Мюкке пошевелил пальцами в сапогах. Он терпеть не мог ротного. Конечно, стоял перед ним навытяжку, по уставу, – дисциплина превыше всех личных чувств, – но, чтобы дать выход презрению, незаметно шевелил пальцами в сапогах. Болван, думал он. Брехун!

– Распорядитесь откопать его, – сказал Раэ.

– Слушаюсь.

– Пошлите прямо сейчас несколько человек. Неприглядное зрелище.

Слабак, думал Мюкке. В штаны наклал! Неприглядное зрелище! Будто мы первый раз мертвеца видим!

– Это немецкий солдат, – сказал Раэ.

– Так точно, господин лейтенант. Последние четыре дня мы находили только русских.

– Откопайте его. Тогда и посмотрим, кто он. – Раэ зашагал к своей квартире.

Чванливая обезьяна, подумал Мюкке. У него и печка есть, и теплый дом, и Железный крест на шее. А у меня ЖК-один и то нету. Хоть я и заслужил его точно так же, как этот все свои побрякушки.

– Зауэр! – крикнул он. – Иммерман! Сюда! С лопатами! Кто тут еще? Гребер! Хиршман! Бернинг! Штайнбреннер, вы за старшего! Вон та рука! Откопать и похоронить, если это немец! Бьюсь об заклад, что нет.

Штайнбреннер прогулочным шагом подошел ближе.

– Спорим? – спросил он. Голос у него был высокий, мальчишечий, и он тщетно старался держать его пониже. – А на сколько?

Секунду помедлив, Мюкке ответил:

– На три рубля. На три оккупационных рубля.

– Пять. На меньшее не согласен.

– Ладно, пускай пять. Но только деньги на бочку.

Штайнбреннер рассмеялся. Зубы блеснули в неярком солнце. Ему было девятнадцать, блондин с лицом готического ангела.

– Само собой, деньги на бочку! Как же иначе, Мюкке?

Мюкке недолюбливал Штайнбреннера, но боялся его и соблюдал осторожность. Каждый знал, что тот махровый нацист.

– Ладно, ладно. – Мюкке извлек из кармана черешневый портсигар с выжженным на крышке цветочным узором. – Сигарету?

– А то.

– Фюрер не курит, Штайнбреннер, – невозмутимо обронил Иммерман.

– Заткнись.

– Сам заткнись.

– У тебя, похоже, не житуха, а лафа. – Штайнбреннер приподнял длинные ресницы, искоса глянул на него. – Подзабыл уже кое-что, да?

Иммерман рассмеялся:

– Я не очень-то забывчив. И знаю, куда ты клонишь, Макс. Но и ты не забывай, чту я сказал. Фюрер не курит. Вот и все. Тут четыре свидетеля. И фюрер правда не курит, это каждый знает.

– Хватит болтать! – прицыкнул Мюкке. – Начинайте откапывать. Приказ ротного.

– Ну, тогда за дело! – Штайнбреннер закурил сигарету, которой его угостил Мюкке.

– С каких это пор в наряде курят? – спросил Иммерман.

– Это не наряд, – раздраженно бросил Мюкке. – Кончайте треп и откапывайте русского. Хиршман, вы тоже.

– Там не русский, – сказал Гребер. Он единственный проложил вверх по сугробу несколько досок и начал отгребать снег вокруг руки и груди. Теперь стал отчетливо виден сырой френч.

– Не русский? – Штайнбреннер быстро и уверенно, как танцор, прошел по шатким доскам, присел на корточки рядом с Гребером. – А ведь правда! Обмундирование немецкое. – Он обернулся. – Мюкке! Это не русский! Я выиграл!

Мюкке подошел тяжелой походкой. Уставился в яму, куда с краев медленно стекала вода.

– Не понимаю, – проворчал он. – Без малого неделю одних только русских находили. Должно быть, этот из декабрьских, просто провалился в глубину.

– А может, и из октябрьских, – сказал Гребер. – Здесь тогда наш полк проходил.

– Чепуха. Не может быть, чтоб из тех.

– Может. Здесь у нас был ночной бой. Русские отступали, и мы сразу двинули дальше.

– Так и есть, – кивнул Зауэр.

– Чепуха! Наш обоз наверняка подобрал и похоронил всех убитых. Наверняка!

– А вот я не уверен. В конце октября уже были сильные снегопады. А мы в ту пору еще быстро наступали.

– Второй раз повторяешь. – Штайнбреннер взглянул на Гребера.

– Можешь и еще разок послушать, если охота. Мы тогда пошли в контрнаступление и продвинулись больше чем на сто километров.

– А теперь отступаем, да?

– Теперь мы опять здесь.

– Стало быть, отступаем… или нет?

Иммерман предостерегающе толкнул Гребера локтем.

– А что, разве наступаем? – спросил Гребер.

– Мы сокращаем свои позиции.

Иммерман насмешливо посмотрел Штайнбреннеру в лицо:

– Уже целый год. Стратегическая необходимость, чтобы выиграть войну. Это ж всякий знает.

– На руке-то кольцо, – вдруг сказал Хиршман. Он продолжал копать, отрыл другую руку покойника.

Мюкке наклонился к яме.

– Верно. Даже золотое. Обручальное кольцо.

Все тоже стали смотреть.

– Ты поосторожнее, – шепнул Греберу Иммерман. – Иначе этот гад оставит тебя без отпуска. Донесет как на критикана. Только того и ждет.

– Просто нос задирает. Ты лучше сам остерегайся. Он больше за тобой следит, чем за мной.

– Да мне плевать. Я в отпуск не собираюсь.

– Значки нашего полка, – сказал Хиршман. Он продолжал раскапывать снег руками.

– Стало быть, уж точно не русский, а? – Штайнбреннер послал ухмылку нагнувшемуся Мюкке.

– Да, не русский, – с досадой бросил фельдфебель.

– Пять марок! Жаль, на семь не поспорили. Ну, гони монету!

– У меня нет с собой денег.

– А где ж они? В Имперском банке? Давай гони!

Мюкке злобно глянул на Штайнбреннера. Потом достал спрятанный на груди мешочек и отсчитал деньги.

– Нынче все наперекосяк! Черт побери!

Штайнбреннер сунул деньги в карман.

– По-моему, это Райке, – сказал Гребер.

– Что?

– Лейтенант Райке из нашей роты. Его погоны. А на правом указательном пальце недостает верхней фаланги.

– Чепуха. Райке был ранен, его вынесли. Так мы после слыхали.

– Это Райке.

– Откопайте лицо.

Гребер и Хиршман копали дальше.

– Осторожно! – крикнул Мюкке. – Голову не заденьте лопатами.

Из снега проступило лицо. Мокрое и какое-то странное, с глазницами, еще полными снега, будто скульптор не вполне доделал маску, оставил ее слепой. Меж синими губами поблескивал золотой зуб.

– Я его не узнаю, – сказал Мюкке.

– Наверняка он. Других офицеров мы здесь не теряли.

– Протрите ему глаза.

Гребер секунду помедлил. Потом рукавицей осторожно смахнул снег:

– Да, это он.

Мюкке заволновался. И теперь стал командовать сам. Офицер, решил он, а значит, командовать должен старший по званию.

– Поднимайте! Хиршман и Зауэр – за ноги, Штайнбреннер и Бернинг – за руки. Гребер, следите за головой! Ну, все вместе: раз, два, взяли!

Тело шевельнулось.

– Еще разок! Раз, два, взяли!

Труп опять шевельнулся. Глухой вздох вырвался из-под него, из снега, когда туда проник воздух.

– Господин фельдфебель, нога отваливается, – крикнул Хиршман.

Нога в сапоге провисла. Плоть внутри сгнила из-за талой воды и уступила.

– Опустите! Ниже! – крикнул Мюкке. Но было уже поздно. Тело сползло наземь, в руках у Хиршмана остался сапог.

– Нога там? – спросил Иммерман.

– Отставьте сапог и копайте дальше! – гаркнул Мюкке Хиршману. – Кто мог знать, что он уже этак размяк! А вы, Иммерман, успокойтесь. Имейте уважение к смерти!

Иммерман озадаченно посмотрел на Мюкке, но промолчал. Через несколько минут они раскидали весь снег вокруг мертвеца. В мокром френче нашли бумажник с документами. Чернила расплылись, но прочитать можно. Гребер оказался прав; это был лейтенант Райке, который осенью служил у них в роте взводным.

– Надо немедля доложить, – сказал Мюкке. – Оставайтесь здесь! Я сейчас вернусь.

Фельдфебель зашагал к дому, где жил ротный. Единственному мало-мальски целому. До революции он, вероятно, принадлежал попу. Раэ сидел в большой комнате. Мюкке с ненавистью глядел на широкую русскую печь, в которой горел огонь. На лежанке спала лейтенантова овчарка. Мюкке доложил о случившемся, и Раэ пошел с ним к церкви. Минуту-другую смотрел на Райке. Потом сказал:

– Закройте ему глаза.

– Нельзя, господин лейтенант, – возразил Гребер. – Веки уже чересчур размякли. Порвутся.

Раэ перевел взгляд на разбитую церковь:

– Отнесите его пока что туда. Гроб у нас есть?

– Гробы остались в тылу, – сообщил Мюкке. – У нас было несколько штук для особых случаев. Они достались русским. Надеюсь, пригодятся им.

Штайнбреннер хохотнул. Раэ не засмеялся.

– Можем сколотить гроб?

– Слишком много времени потребуется, господин лейтенант, – сказал Гребер. – Тело чересчур размякло. Да и подходящие доски в деревне вряд ли найдутся.

Раэ кивнул.

– Положите его на плащ-палатку. В ней и похороним. Выройте могилу и сколотите крест.

Гребер, Зауэр, Иммерман и Бернинг понесли обмякшее тело к церкви. Хиршман нерешительно пошел следом, с сапогом, в котором были остатки ноги.

– Фельдфебель Мюкке! – сказал Раэ.

– Господин лейтенант!

– Сегодня сюда доставят четверых пленных русских партизан. Завтра утром они будут расстреляны. Наша рота получила соответствующий приказ. Опросите взвод, есть ли добровольцы. Иначе людей назначит канцелярия.

– Слушаюсь, господин лейтенант!

– Одному богу известно, почему именно мы! Хотя при нынешней неразберихе…

– Я доброволец, – сказал Штайнбреннер.

– Хорошо. – Лицо Раэ не дрогнуло. По расчищенной в снегу дорожке он зашагал обратно.

Обратно к своей печке, подумал Мюкке. Слабак! Что уж тут особенного – расстрелять нескольких партизан? Будто они не укокошили сотни наших парней!

– Если русских доставят вовремя, пускай они заодно и для Райке могилу выроют, – сказал Штайнбреннер. – Тогда нам не придется пуп надрывать. Одно к одному. Верно, господин фельдфебель?

– Да как хотите! – Мюкке разозлился. Ишь, умник выискался, думал он. Тощий дылда, каланча в роговых очках. Лейтенант еще с той, первой войны. На этой в звании так и не повышен. Храбрый, конечно, ну а кто не храбрый? Но по натуре не командир.

– Какого вы мнения о Раэ? – спросил он у Штайнбреннера.

Тот недоуменно воззрился на него:

– Он же наш ротный, так?

– Ясное дело. Но вообще?

– Вообще? В каком смысле «вообще»?

– Ни в каком, – буркнул Мюкке.

– Достаточно глубоко? – спросил старший из русских, мужчина лет семидесяти, с грязными седыми усами и очень синими глазами. Он кое-как говорил по-немецки.

– Заткнись, говорить будешь, только когда спросят, – отрезал Штайнбреннер. Он здорово оживился. Глаза его следили за женщиной, которая была среди партизан. Молодая, крепкая.

– Надо поглубже, – сказал Гребер. Вместе со Штайнбреннером и Зауэром он охранял пленных.

– Для нас? – спросил русский.

Штайнбреннер быстро и легко подскочил к нему, с размаху хлестнул ладонью по щеке.

– Я же сказал, дед, заткни варежку. Тут тебе не базар!

Он ухмыльнулся. В лице не было злобы. На нем читалось лишь удовольствие, с каким ребенок отрывает лапки мухе.

– Нет, эта могила не для вас, – сказал Гребер.

Русский не двигался. Замерев, смотрел на Штайнбреннера. А Штайнбреннер смотрел на него. Выражение его лица вдруг изменилось. Стало напряженным, бдительным. Он думал, русский бросится на него, и ждал первого движения. Невелика важность, если он без разговоров пристрелит партизана, все равно ведь тот приговорен к смерти, и никто не станет докапываться, действовал ли он в порядке самообороны или нет. Но Штайнбреннер не считал, что это одно и то же. Гребер не знал, то ли он вроде как из спортивного интереса норовит разозлить русского, чтобы тот на мгновение забылся, то ли в нем еще жила частица странного педантизма, которая постоянно искала предлог, чтобы и при убийстве выглядеть перед самим собой блюстителем закона. Здесь было то и другое. Причем одновременно. Гребер частенько видел такое.

Русский не двигался. Кровь стекала из носа в усы. Гребер размышлял, как бы он сам поступил в такой ситуации – кинулся бы на противника, рискуя за ответный удар мгновенно отправиться на тот свет, или безропотно примирился бы со всем, лишь бы прожить еще несколько часов, еще одну ночь. Ответа он не находил.

Русский медленно нагнулся, поднял кирку. Штайнбреннер сделал шаг назад. Готовый выстрелить. Но русский не выпрямился. Опять начал долбить землю в яме. Штайнбреннер осклабился:

– А ну, ложись.

Русский отставил кирку, лег в яму. Лежал, не шевелясь. Несколько комьев снега упали на него, когда Штайнбреннер перешагнул через могилу.

– В длину достаточно? – спросил он у Гребера.

– Да, Райке был невысокий.

Русский смотрел вверх. Широко открытыми глазами. В них словно бы отражалась небесная синева. Мягкие волоски усов возле рта трепетали от дыхания. Штайнбреннер оставил его некоторое время лежать. Потом скомандовал:

– Вылезай!

Русский выбрался из ямы. На пиджак налипла мокрая земля.

– Та-ак, – сказал Штайнбреннер, глянув на женщину. – Теперь пойдем копать могилы для вас. Не такие глубокие. Без разницы, сожрут ли вас летом лисы.

Раннее утро. Тусклая красная полоска проступала у горизонта. Снег хрустел; ночью опять слегка подморозило. Отрытые могилы казались до жути черными.

– Черт, – сказал Зауэр. – Чего только на нас не взваливают! С какой стати мы должны этим заниматься? Почему не СД[1]? Вот кто спецы по расстрелам. С какой стати мы? Причем уже третий раз. Мы же порядочные солдаты.

Гребер небрежно держал винтовку в руке. Сталь была очень холодная. Он надел перчатки.

– СД занято дальше в тылу.

Подошли остальные. Штайнбреннер единственный выглядел вполне бодрым и выспавшимся. Кожа светилась розовым, как у ребенка.

– Слушайте, – сказал он, – тут ведь телка есть. Оставьте ее мне.

– Почему это тебе? – спросил Зауэр. – Обрюхатить ее ты уже не успеешь, времени нету. Раньше надо было пробовать.

– Он и попробовал, – сказал Иммерман.

Штайнбреннер сердито обернулся:

– Откуда ты знаешь?

– А она его не подпустила.

– Много ты понимаешь! Да если б я захотел, эта красная телка была бы моя.

– А может, и нет.

– Хватит языком молоть. – Зауэр откусил кусок табаку. – Если он про то, что ему охота самому ее пристрелить, своими руками, так, по мне, и пускай. Я лично не рвусь.

– Я тоже, – вставил Гребер.

Остальные молчали. Светлело. Штайнбреннер бросил:

– Пристрелить… Много чести для этой шайки! Патронов жаль! Повесить их надо!

– Где? – Зауэр огляделся. – Ты где-нибудь видишь дерево? Или нам сперва еще и виселицу надо строить? А из чего?

– Вон они, – сказал Гребер.

Мюкке доставил четверых русских. Под конвоем – двое солдат впереди, двое сзади. Первым шел старик, за ним – женщина, дальше двое мужчин помоложе. Не дожидаясь приказа, они стали в ряд возле могил. Женщина заглянула в яму и только потом повернулась. На ней была красная шерстяная юбка.

Лейтенант Мюллер из первого взвода вышел из дома ротного. Он замещал Раэ на экзекуции. Смешно, однако формальности нередко еще соблюдались. Каждый знал, что четверо русских, возможно, партизаны, а возможно, и нет, – но их по всей форме допросили и вынесли приговор, реальных шансов уцелеть ни один не имел. Да и что тут, собственно, устанавливать? Ведь у них, говорят, было оружие. Теперь вот их расстреляют, по всей форме, в присутствии офицера. Будто им не все равно.

Лейтенанту Мюллеру было двадцать один год, и в роту его прислали полтора месяца назад. Он внимательно оглядел приговоренных и зачитал приговор.

Гребер смотрел на женщину. Та спокойно стояла в своей красной юбке перед могилой. Крепкая, молодая, здоровая, созданная рожать детей. Она не понимала, что там читает Мюллер, но знала, что это ее смертный приговор. Знала, что через считаные минуты жизнь, кипящая в ее здоровых жилах, оборвется навсегда, и все же стояла спокойно, будто не происходило ничего особенного, будто ее лишь слегка знобило на холодном утреннем воздухе.

Гребер увидел, как Мюкке с важным видом что-то шепнул Мюллеру. Мюллер поднял глаза:

– А после никак нельзя?

– Лучше так, господин лейтенант. Проще.

– Ладно. Делайте как хотите.

Мюкке шагнул вперед.

– Скажи вон ему, пускай снимет сапоги, – велел он старику-русскому, который понимал по-немецки, и показал на одного из пленных помоложе.

Старик сказал, что требовалось. Тихим голосом, почти нараспев. Другой, тщедушный, сперва не понял.

– Живо! – рявкнул Мюкке. – Сапоги! Снимай сапоги!

Старик повторил прежний приказ. Второй русский, наконец, понял и заспешил, будто был обязан разуться как можно скорее, да замешкался. Пошатываясь на одной ноге, стягивал сапог с другой. Зачем он так спешит? – подумал Гребер. Чтобы умереть минутой раньше? Русский снял сапоги, услужливо протянул их Мюкке. Добротная обувка. Мюкке что-то буркнул, показал вбок. Русский поставил туда сапоги и вернулся в строй. Стоял на снегу в грязных портянках. Из них торчали желтые пальцы, и он смущенно их поджимал.

Мюкке оглядел остальных. Обнаружил у женщины рукавицы на меху, приказал положить их рядом с сапогами. Потом секунду-другую смотрел на красную юбку. Целая, из хорошего материала. Штайнбреннер украдкой ухмыльнулся, но Мюкке не приказал женщине снять юбку. То ли боялся Раэ, который из окна мог наблюдать за экзекуцией, то ли не знал, куда потом эту юбку девать. Шагнул назад.

Женщина что-то очень быстро проговорила по-русски.

– Спросите, чего она хочет, – сказал лейтенант Мюллер. Он был бледен. Первая казнь для него.

Мюкке передал вопрос старику.

– Ничего она не хочет. Вас проклинает, и всё.

– Что? – громко переспросил Мюллер, ни слова не разобрав.

– Вас она проклинает, – сказал русский уже громче. – Вас и всех немцев, которые топчут нашу русскую землю! Проклинает ваших детей! Желает, чтобы ее дети однажды вот так же расстреляли ваших детей, как вы сейчас расстреливаете нас.

– Какая наглость! – Мюкке уставился на женщину.

– У нее двое детишек, – добавил старик. – А у меня трое сыновей.

– Хватит, Мюкке! – нервно вскричал Мюллер. – Мы не пасторы.

Солдаты стояли не шевелясь. Гребер ощупал винтовку. Он опять снял перчатки. Сталь холодом впивалась в пальцы. Рядом с ним стоял Хиршман. Лицо пожелтело, но он не двигался. Гребер решил стрелять в русского, который стоял дальше всех слева. Вначале, когда его назначали в расстрельную команду, он палил в воздух, но сейчас уже нет. Смертникам от этого никакой пользы. Другие думали так же, как он, и случалось, почти все нарочно стреляли мимо. Расстрел поневоле повторяли, а в результате пленных казнили дважды. Раз, правда, когда пули прошли мимо, какая-то женщина пала на колени и в слезах благодарила их за лишние две-три минуты жизни, что достались ей таким образом. Он не любил вспоминать ту женщину. Да теперь такого и не случалось.

– Целься!

В прицел Гребер видел русского. Усатого старика с синими глазами. Прицел делил лицо пополам. Гребер опустил винтовку пониже. Последний раз он отстрелил кому-то нижнюю челюсть. В грудь надежнее. Он заметил, что Хиршман направил ствол выше и собирается стрелять поверх головы.

– Мюкке увидит! Держи пониже. Вбок! – пробормотал он.

Хиршман опустил ствол.

Раздалась команда:

– Огонь!

Русский как бы поднялся, шагнул Греберу навстречу. Казалось, он весь выгнулся, как в выпуклом зеркале ярмарочного балагана. Выгнулся и рухнул навзничь.

Старика отшвырнуло в могилу. Только ноги торчали из ямы. Двое других мужчин просто осели наземь, где стояли. Тот, что без сапог, в последнюю секунду вскинул руки, защищая лицо. Одна рука тряпкой висела на сухожилиях. Никого из русских не сковали и глаза им не завязали. Забыли.

Женщина упала ничком. И была жива. Оперлась на руку и, подняв голову, неотрывно смотрела на солдат. Штайнбреннер скроил довольную мину. Кроме него, никто в нее не целился.

Старик-русский что-то еще крикнул из могилы, потом затих. Только женщина так и лежала, подперев голову рукой. Широкое лицо смотрело на солдат, она что-то шептала. Старик-русский был мертв, и никто уже не мог перевести ее слова. Она лежала, опершись на локти, словно большая яркая лягушка, неспособная двинуться дальше, и все шептала, ни на миг не отводя глаз от солдат. Едва ли она заметила, как сбоку к ней подошел раздосадованный Мюкке. Все шептала, шептала и лишь в последний миг увидела револьвер. Отдернула голову, вцепилась зубами в руку Мюкке. Тот чертыхнулся и левым кулаком вмазал ей в челюсть. А когда зубы разжались, выстрелил ей в затылок.

– Чертовски хреново стреляете, – буркнул Мюллер. – Целиться не умеете?

– Это Хиршман, господин лейтенант, – сообщил Штайнбреннер.

– Нет, не Хиршман, – сказал Гребер.

– Молчать! – гаркнул Мюкке. – Ждите, когда вас спросят.

Он посмотрел на Мюллера. Тот был очень бледен и не шевелился. Мюкке нагнулся к остальным русским. Одному из тех, что помоложе, приставил револьвер к уху и выстрелил. Голова дернулась и опять замерла. Мюкке сунул револьвер в кобуру, посмотрел на свою руку. Достал платок, замотал место укуса.

– Смажьте йодом, – посоветовал Мюллер. – Где санитар?

– В третьем доме слева, господин лейтенант.

– Ступайте туда.

Мюкке ушел. Мюллер перевел взгляд на казненных. Женщина лежала ничком, уткнувшись лицом в мокрую землю.

– Положите их в могилу и закопайте, – сказал он. Неизвестно почему он вдруг жутко разозлился.

2

Ночью гул на горизонте опять усилился. Небо красное, вспышки выстрелов видны отчетливее. Десять дней назад полк отвели в тыл на отдых. Но русские приближались. Фронт перемещался каждый день. Четкой линии уже не существовало. Русские наступали. Уже который месяц. А полк уже который месяц отступал.

Гребер проснулся. Прислушался к гулу, попробовал снова уснуть. Без толку. Немного погодя натянул сапоги и вышел наружу.

Ночь ясная, не холодно. Справа, из-за леса, доносились разрывы. Парашюты осветительных ракет прозрачными медузами висели в воздухе, источая свет. Еще дальше шарили по небу прожектора, выискивали самолеты. Гребер остановился, посмотрел вверх. Луны нет, зато звезд полным-полно. Он, правда, их не замечал, видел только, что ночь в самый раз для авиации.

– Отличная погодка для отпускников, – сказал кто-то рядом с ним. Иммерман. Он стоял в карауле. Полк находился на отдыхе, но партизаны просачивались повсюду, поэтому ночью выставляли часовых.

– А ты рановато, – сказал Иммерман. – До смены еще полчаса. Иди лучше вздремни. Я тебя разбужу. В твоем возрасте всегда можно поспать. Сколько тебе? Двадцать три?

– Да.

– Ну вот.

– Я не устал.

– Отпускной мандраж, да? – Иммерман испытующе посмотрел на Гребера. – Вот ведь везуха! Отпуск!

– Я пока не в отпуску. В последнюю минуту могут все отменить. Со мной бывало такое, целых три раза.

– Верно, могут и отменить. Давно на очереди?

– Полгода уже. Все время что-нибудь да мешало. Последний раз ранение, нетяжелое, для отправки на родину не хватило.

– Н-да, осечка… но ты хотя бы на очереди. А я нет. Бывший социал-демократ. Политически неблагонадежен, шанс на героизм, и всё. Пушечное мясо и удобрение для Тысячелетнего рейха.

Гребер огляделся по сторонам.

Иммерман рассмеялся:

– Немецкий взгляд! Не боись, все дрыхнут. В том числе и Штайнбреннер.

– Да я и не думал об этом, – сердито ответил Гребер. Именно об этом он и думал.

– Тем хуже. – Иммерман опять засмеялся. – Так засело в печенках, что уже и не замечаешь. Забавно, что в нашу героическую эпоху именно доносчики кишмя кишат, как грибы после дождя! Вообще-то наводит на некоторые мысли, а?

Гребер помедлил, но потом все же сказал:

– Раз ты все так хорошо знаешь, не мешало бы тебе побольше остерегаться Штайнбреннера.

– Да плевал я на Штайнбреннера. Мне он может насолить меньше, чем вам. Именно потому, что я не осторожничаю. У таких, как я, это признак честности. Будешь не в меру вилять хвостом – бонзы только подозрительнее станут. Старое правило бывших соци, чтобы остаться вне подозрений. Или как?

Гребер подышал на руки.

– Холодно, – сказал он.

Ему не хотелось ввязываться в политический разговор. Лучше вообще ни во что не ввязываться. Он хотел получить отпуск, вот и все, и не хотел ставить его под удар. Иммерман прав: недоверие – самое распространенное качество в Третьем рейхе. Почти нигде не бываешь в полной безопасности. А если ты не в безопасности, держи рот на замке.

– Когда ты последний раз был дома? – спросил Иммерман.

– Примерно два года назад.

– Н-да, чертовски давно. Вот ты удивишься!

Гребер не ответил.

– Удивишься, – повторил Иммерман. – Сколько там всего изменилось!

– Что уж там могло измениться?

– Да много чего. Увидишь.

На мгновение Гребера обуял страх, резкий, как удар под дых. Знакомая штука, так бывало временами, внезапно и без особой причины. Неудивительно в мире, где уже давно нет безопасности.

– Откуда ты знаешь? – спросил он. – Ты же не ездил в отпуск.

– Не ездил. Но знаю.

Гребер встал. И зачем он только вышел? Говорить-то не хотел. Хотел побыть один. Только бы уехать отсюда! Прямо-таки навязчивая идея. Он хотел побыть один, один, хоть несколько недель, побыть в одиночестве и подумать, вот и всё. А подумать надо об очень многом. Не здесь – там, на родине, в одиночестве, по ту сторону войны.

– Пора сменяться, – сказал он. – Схожу за своим барахлом и разбужу Зауэра.

Гул в ночи продолжался. Гул и вспышки на горизонте. Гребер посмотрел туда. Русские… Осенью 1941-го фюрер объявил, что им конец, и казалось, так оно и есть. Осенью 1942-го он твердил то же самое, и все еще казалось, что так оно и есть. Но грянуло необъяснимое – сперва под Москвой, потом в Сталинграде. Все неожиданно застопорилось. Прямо чертовщина какая-то. У русских вдруг опять появилась артиллерия. Начался гул на горизонте, который разметал все речи фюрера и уже не прекращался, а затем погнал перед собой немецкие дивизии, погнал обратно. Они не понимали, однако внезапно поползли слухи, что целые армейские корпуса отрезаны и сдались в плен, а вскоре каждый знал, что победы обернулись бегством. Бегством, как в Африке, когда до Каира было уже рукой подать.

Гребер шагал по дороге вокруг деревни. Безлунный свет сдвигал все перспективы. Снег откуда-то выхватывал его и, рассеяв, отбрасывал. Дома, казалось, стояли дальше, а леса – ближе, чем на самом деле. Пахло чужбиной и опасностью.

Лето 1940-го во Франции. Прогулка в Париж. Вой «штукасов» над растерянной страной. Дороги, запруженные беженцами и отступающей, дезорганизованной армией. Разгар июня, поля, леса, марш через неразрушенный ландшафт, потом город с серебряным светом, улицами, кафе, распахнувшийся без единого выстрела. Разве он тогда думал? Разве тревожился? Нет. Все казалось правильным. Германия, на которую напали воинственные враги, оборонялась, вот и все. А что противник фактически не подготовлен и толком не может дать отпор, не казалось противоречием. И позднее, в Африке, когда войска большими переходами шли вперед, ночами в пустыне, полной звезд и грохота танков, разве тогда он думал? Нет, даже при отступлении не думал. Это была Африка, чужая земля, за ней было Средиземное море, потом Франция и только дальше Германия. О чем там было думать, даже если терпишь поражение? Везде побеждать невозможно.

Но потом – Россия. Россия, и поражение, и бегство. И моря теперь нет, отступление ведет прямиком в Германию. И разбили здесь не несколько корпусов, как в Африке, – здесь отступала вся немецкая армия. Вот тут он вдруг начал задумываться. Он и многие другие. И немудрено. Пока побеждали, все было в порядке, а что было не в порядке, того не замечали или оправдывали великой целью. Какой целью-то? Она же всегда имела две стороны, разве не так? И одна из этих сторон всегда была темной и бесчеловечной, верно? Почему он не видел этого раньше? Вправду не видел? Ведь частенько испытывал сомнения и гадливость, но просто отгонял то и другое?

Он услышал кашель Зауэра и обогнул развалины нескольких избенок, чтобы встретить его. Зауэр кивнул на север. Огромное тусклое зарево трепетало на горизонте. Слышались разрывы, виднелись всполохи огня.

– Там тоже русские? – спросил Гребер.

Зауэр помотал головой.

– Нет. Наши саперы. Взрывают какой-то поселок.

– Значит, продолжаем отступать.

Оба замолчали, прислушиваясь.

– Давно я не видал невредимого дома, – наконец сказал Зауэр.

Гребер кивнул на квартиру Раэ:

– Этот-то еще довольно невредимый.

– По-твоему, это называется невредимый? Сплошь дыры от пулеметных пуль, крыша сгорела, хлев обвалился! – Зауэр шумно выдохнул. – А уж невредимых улиц и дорог я вообще с незапамятных времен не видал.

– Я тоже.

– Ну ты-то скоро увидишь. До́ма.

– Да. Слава богу.

Зауэр глянул на зарево.

– Иной раз посмотришь, сколько всего мы тут в России поразрушали, так прямо страх берет. Как по-твоему, что они с нами сделают, если подойдут когда-нибудь к нашим границам? Ты об этом думал?

– Нет.

– А вот я думал. У меня мыза в Восточной Пруссии. Я еще помню, как в четырнадцатом нам пришлось спасаться бегством, когда пришли русские. Мне тогда было десять.

– До границы еще далеко.

– Это как посмотреть. Такое может произойти чертовски быстро. Помнишь, как прытко мы здесь поначалу шли вперед?

– Нет. Я тогда в Африке был.

Зауэр опять посмотрел на север. Там поднялась стена огня, затем грянуло несколько тяжелых разрывов.

– Видишь, что мы тут творим? Представь себе, что русские поступят с нами точно так же… и что тогда останется?

– Не больше, чем здесь.

– Я про то и толкую! Неужто не понимаешь? Наверняка ведь у каждого в голове этакие мысли бродят, ясное дело.

– Русские пока не у границы. Ты же слушал позавчера политический доклад, на который нас собирали. Мы-де сокращаем протяженность фронта, чтобы вывести новое секретное оружие на благоприятные для наступления исходные позиции.

– А-а, чепуха! Кто в это поверит? Для чего мы тогда сперва так рвались вперед? Я тебе вот что скажу. Как подойдем к нашим границам, надо заключать мир. Другого выхода нет.

– Почему?

– Парень, что за вопрос? Чтобы они не сделали с нами того самого, что мы сделали с ними. Неужто не смекаешь?

– Да, а вдруг они не захотят заключать мир?

– Кто?

– Русские.

Зауэр во все глаза уставился на Гребера:

– Так ведь им придется! Мы предложим мир, и они не смогут не согласиться. Мир есть мир! Тогда войне конец, и мы будем спасены.

– Они согласятся, только если мы безоговорочно капитулируем. А тогда оккупируют всю Германию, и ты останешься без своей мызы. Об этом-то ты думаешь или нет?

На миг Зауэр смешался.

– Конечно, думаю, – помолчав, сказал он. – Но все ж таки это не одно и то же… Они ведь не вправе ничего больше разрушать, если настанет мир. – Он прищурил глаза и вдруг превратился в хитрого крестьянина. – Тогда у нас все останется целехонько. И только у других разрушено. А в конце концов они рано или поздно уйдут.

Гребер не ответил. И зачем я опять ввязался в разговор? – думал он. Ведь не хотел ни во что встревать. От разговоров проку нет. Чего только за эти годы не наговорили и не перепортили говорильней! Любую веру. Разговоры не имели смысла, только грозили опасностью. А то другое, что беззвучно и медленно приблизилось, было слишком огромно, слишком туманно, а вдобавок слишком мрачно. Потому-то говорили о службе, о жратве и о морозе. Не о том другом. Не о том и не о погибших.

Он шагал обратно, через деревню. Чтобы не вязнуть в талом снегу, на дороги набросали досок. Доски двигались, когда он на них наступал, того и гляди, поскользнешься, никакой опоры внизу.

Путь вел мимо церкви. Она была маленькая, разрушенная, и там лежал лейтенант Райке. Двери открыты. Вечером нашли еще двух мертвых солдат, и Раэ распорядился утром похоронить всех троих как положено военным. Одного из солдат, ефрейтора, опознать не удалось. Лицо изъедено, личного знака при нем не обнаружили.

Гребер зашел в церковь. Внутри пахло селитрой, гнилью и мертвецами. Он посветил фонариком в углы. В одном стояли две разбитые фигуры святых, а рядом валялись рваные мешки из-под зерна – вероятно, при Советах в этом помещении хранили зерно. Обок, в снежном наносе, стоял ржавый велосипед без цепи и шин. Посредине на плащ-палатках лежали мертвецы. Суровые, неприступные, одинокие – их ничто более не трогало.

Гребер закрыл дверь, пошел дальше по деревне; тени метались вокруг развалин, и даже слабый свет казался предательским. Он поднялся на бугор, где были могилы. Ту, что вырыли для Райке, расширили, чтобы похоронить вместе с ним и двух мертвых солдат.

Слышалось тихое журчание воды, сбегавшей в яму. Холмик земли тускло поблескивал. К нему прислонен крест с именами. Так что у желающих несколько дней будет возможность узнать, кто там лежит. Не дольше – скоро деревня вновь станет районом боевых действий.

С бугра Гребер оглядел окрестности. Голая, безотрадная, обманчивая местность; свет вводил в заблуждение, он увеличивал и скрадывал, и все казалось незнакомым. Все было чужое, пронизанное ледяным одиночеством незнакомого. Не за что зацепиться, нет ничего, что бы дарило тепло. Все бесконечно, как эта земля. Без границ, совершенно чуждо. Чуждо, внешне и внутренне. Гребер поежился. Вот оно. Вот что с ним стало.

Комок земли оторвался от кучи, с глухим стуком упал в яму. Интересно, уцелели ли черви в этой каменной, промерзшей земле? Возможно… если заползли достаточно глубоко. Но способны ли они жить на метровой глубине? И чем там существуют? С завтрашнего дня пищи у них на время будет в достатке, если они еще живы.

В последние годы они не бедствовали, думал он. Повсюду, где были мы, жратвы им хватало с лихвой. Червям Европы, Азии и Африки мы обеспечили золотой век. Оставили им армии трупов. В своих преданиях многие поколения червей будут славить нас как добрых богов изобилия.

Он отвернулся. Мертвецы… их было непомерно много. Сперва чужие, главным образом чужие… но потом смерть стала все больше и больше вторгаться в собственные ряды. Полки приходилось вновь и вновь пополнять; товарищей, которые воевали рядом с самого начала, оставалось все меньше, теперь их вообще по пальцам перечтешь. Из давних друзей вовсе один-единственный – Фрезенбург, командир четвертой роты. Остальные либо погибли, либо в лазарете, либо, если повезло, признаны негодными к военной службе и отправлены в Германию. Когда-то все обстояло совершенно иначе. И называлось тоже иначе.

Он услыхал шаги Зауэра, тот поднимался на бугор.

– Что-нибудь произошло? – спросил Гребер.

– Ничего. Мне было что-то послышалось. Но оказалось, крысы в хлеву, где лежат русские. – Зауэр глянул на холмик, под которым похоронены партизаны. – У этих хотя бы могила есть.

– Да. Сами себе вырыли.

Зауэр сплюнул.

– Вообще-то, можно понять этих бедолаг. Мы ведь уничтожаем их землю.

Гребер посмотрел на него. Ночью думаешь не так, как днем, но Зауэр был старый солдат и избытком сентиментальности не грешил.

– Как ты до этого додумался? – спросил он. – Из-за отступления?

– Конечно. Представь себе, вдруг они учинят такое с нами!

Гребер помолчал. Я-то чем лучше его? – подумал он. Тоже все отодвигал подальше такие мысли, пока мог.

– Странно, других начинаешь понимать, когда сам со страху в штаны кладешь, – наконец сказал он. – Когда все хорошо, ни о чем таком не думаешь, верно?

– Ясное дело. Это каждый знает!

– Да. Но никого это не оправдывает.

– Оправдывает? Да какие уж тут оправдания, когда речь идет о собственной шкуре? – Зауэр смотрел на Гребера со смесью удивления и злости. – Эх вы, гимназисты ученые! Чего только не напридумываете! Мы с тобой войну не начинали и за нее не в ответе. Мы только исполняем свой долг. А приказ есть приказ. Разве нет?

3

Залп быстро заглох в серой вате огромного неба. Вороны, сидевшие на стенах, даже не взлетели. Только каркнули раза два-три, чуть ли не громче стрельбы. Они привыкли к другому шуму.

Три плащ-палатки наполовину тонули в талой воде. Та, в которой лежал человек без лица, была завязана. Райке лежал посередине. Размокший сапог с остатками ноги приставили куда надо, но пока несли от церкви на бугор, он сдвинулся, съехал книзу. Никто уже не захотел его поправлять. Только с виду теперь казалось, будто Райке хочет зарыться поглубже в землю.

Они засыпали покойников мокрыми комьями. Когда могила наполнилась, осталась еще куча земли. Мюкке посмотрел на Мюллера:

– Утоптать?

– Что?

– Утоптать, господин лейтенант. Могилу. Тогда можно насыпать поверх оставшуюся землю и придавить камнями. От лис и волков.

– Они сюда не сунутся. Могила достаточно глубокая. К тому же… – Мюллер подумал, что лисам и волкам и без того хватит пищи, не понадобится им раскапывать могилы. – Ерунда. С чего вы взяли?

– Такое случалось.

Мюкке без всякого выражения смотрел на Мюллера. Очередной наивный болван, думал он. Офицерами всегда становятся не те. А те, настоящие, погибают. Как Райке. Мюллер покачал головой:

– Сделайте из оставшейся земли холмик. Вполне к месту будет. И воткните в головах крест.

– Слушаюсь, господин лейтенант.

Мюллер дал роте команду строиться и возвращаться в расположение. Командовал он громче, чем надо. Никак не мог отделаться от ощущения, что старики не принимают его всерьез.

Да так оно и было. Зауэр, Иммерман и Гребер сделали из остатков земли холмик.

– Таким манером крест долго не простоит, – сказал Зауэр. – Земля слишком рыхлая.

– Ясное дело.

– И трех дней не простоит.

– Ты что, родственник Райке? – спросил Иммерман.

– Заткнись! Он был хороший малый. Что ты в этом понимаешь!

– Будем втыкать крест или нет? – спросил Гребер.

Иммерман обернулся.

– А-а, отпускник. Спешит!

– А ты бы не спешил, да? – спросил Зауэр.

– Мне отпуска не дадут, ты же прекрасно знаешь, навозник.

– А то. Потому что ты бы не вернулся.

– Может, и вернулся бы.

Зауэр сплюнул.

Иммерман презрительно хохотнул:

– Может, даже добровольно попросился бы обратно.

– Да, может быть. Никогда ведь неизвестно, что у тебя на уме. Ты много чего рассказать можешь. Кто знает, какие у тебя секреты.

Зауэр поднял крест. Продольная рейка внизу была заострена. Он воткнул ее в землю и несколько раз пристукнул лопатой. Острие вошло глубоко в землю.

– Вот увидишь… – сказал он Греберу. – Трех дней не простоит.

– Три дня – долгий срок, – отозвался Иммерман. – Дам тебе совет, Зауэр. Через три дня снег на кладбище так осядет, что можно будет подойти. Принеси оттуда каменный крест и поставь тут. Тогда твоя верноподданная душа угомонится.

– Русский крест?

– А что? Бог интернационален. Или и он уже нет?

Зауэр отвернулся.

– Все шутишь, да? Ишь, шутник нашелся, интернациональный!

– Я здесь стал таким. Стал, Зауэр. Раньше был другим. А насчет креста – твоя идея. Сам вчера предлагал.

– Вчера! Вчера! Тогда мы думали, он русский! Зачем ты все переворачиваешь?

Гребер поднял лопату:

– Я ухожу. Мы ведь вроде закончили, да?

– Да, отпускник, – ответил Иммерман. – Да, осторожный ты наш! Здесь мы закончили.

Гребер промолчал. Пошел вниз по склону бугра.

Отделение квартировало в подвале, который освещался через дыру в потолке. Четверо, сидя под дырой, играли на ящике в скат. Еще несколько человек спали по углам. Зауэр писал письмо. Подвал был большой и более-менее сухой – наверно, принадлежал партийной шишке.

Вошел Штайнбреннер.

– Слыхали последние известия?

– Радиоприемник не фурычит.

– Вот свинство! Надо бы починить.

– Возьми да почини, молокосос, – сказал Иммерман. – Тот, кто за ним следил, две недели назад остался без головы.

– А что там не фурычит-то?

– Батареек у нас больше нету.

– Батареек?

– Ага. – Иммерман осклабился Штайнбреннеру в лицо. – Может, заработает, если ты втыкнешь провода себе в нос, у тебя ж вечно полная башка электричества. Попробуй.

Штайнбреннер пригладил волосы.

– Некоторые не могут заткнуться, пока не обожгут пасть как следует.

– Кончай темнить, Макс, – спокойно отозвался Иммерман. – Ты уже не раз на меня стучал. Все знают. Ты парень шустрый. Это твой плюс. К несчастью, я хороший механик и метко стреляю из пулемета. А здесь сейчас больше в цене именно такие, куда больше, чем ты. Поэтому тебе так и не везет. Кстати, сколько тебе лет?

– Заткнись!

– Около двадцати, да? Или только девятнадцать? Зато какая жизнь у тебя за плечами! Пять-шесть лет кряду ты гонялся за евреями и врагами народа. Снимаю шляпу! Когда мне было двадцать, я только за девчонками гонялся.

– Оно и видно!

– Верно, – кивнул Иммерман. – Оно и видно.

В дверях возник Мюкке.

– Что тут опять стряслось?

Никто не ответил. Мюкке все считали недоумком.

– Что тут происходит, я спрашиваю!

– Ничего, господин фельдфебель, – ответил Бернинг, который оказался ближе всех. – Мы просто разговаривали.

Мюкке устремил взгляд на Штайнбреннера:

– Что случилось?

– Десять минут назад передавали последние известия.

Штайнбреннер выпрямился, посмотрел по сторонам. Интереса никто не выказывал. Только Гребер прислушался. Картежники продолжали игру. Зауэр не поднял головы от письма. Спящие продолжали ровно похрапывать.

– Внимание! – крикнул Мюкке. – Вы что, оглохли? Последние известия! Внимание! Это приказ!

– Так точно! – ответил Иммерман.

Мюкке бросил взгляд на него. Лицо Иммермана выражало внимание, а больше ничего. Картежники отложили карты на ящик, рубашками вверх. Не стали их смешивать. Так они экономили секунду, чтобы сразу же продолжить игру. Зауэр поднял глаза от письма. Штайнбреннер расправил плечи:

– Важные новости! Переданы в «Час нации». В Америке мощные забастовки. Сталелитейная промышленность парализована. Большинство фабрик боеприпасов стоят. Саботаж в авиационной промышленности. Повсюду демонстрации с требованием немедленно заключить мир. Правительство в замешательстве. Ожидают переворота.

Он сделал паузу. Никто ничего не говорил, спящие проснулись и почесывались. Из дыры в потолке капала в подставленное ведро талая вода. Мюкке громко перевел дух.

– Наши подводные лодки блокируют все американское побережье. Вчера потоплены два крупных транспорта с войсками и три грузовых парохода с боевой техникой, только за эту неделю в общей сложности тридцать четыре тысячи тонн. Англия в руинах, мрет с голоду. Морские сообщения повсюду перекрыты нашими подводными лодками. Новое секретное оружие готово. В том числе телеуправляемые бомбардировщики, способные без экипажа совершать беспосадочные перелеты в Америку и обратно. Атлантическое побережье превращено в огромную крепость. Если противник попробует высадиться, мы загоним его в океан, как уже было в сороковом году.

Игроки опять взялись за карты. Ком снега с плеском шлепнулся в ведро.

– Хотелось бы посидеть в приличных условиях, – буркнул Шнайдер, здоровяк с короткой рыжей бородкой.

– Штайнбреннер, – спросил Иммерман, – а про Россию у тебя новостей нету?

– А что?

– Мы-то здесь. Кой-кому из нас интересно. Например, нашему товарищу Греберу. Отпускнику.

Штайнбреннер несколько смешался. Он не доверял Иммерману. Но партийное чутье победило.

– Сокращение фронта почти завершено, – объявил он. – Русские измотаны огромными потерями. Подготовлены новые, укрепленные позиции для контрнаступления. Подтянуты резервы. С новым оружием контрнаступление будет неотразимо.

Он приподнял было руку, но сразу опустил. Насчет России трудно сказать что-нибудь воодушевляющее; каждый сам слишком хорошо видел, что происходит. Штайнбреннер вдруг оказался в роли этакого ретивого школяра, который спешит спасти проваленный экзамен.

– Это, конечно, далеко не все. Важнейшие новости строго секретны. Их даже в «Час нации» нельзя разглашать. Но совершенно ясно, что противник будет уничтожен еще в этом году. – Он уже без особого энтузиазма повернулся, чтобы отправиться в следующую квартиру.

Мюкке пошел следом.

– Видали жополиза?! – сказал один из засонь, снова лег и захрапел.

Картежники продолжили игру.

– Будет уничтожен, – сказал Шнайдер. – Мы его каждый год по два раза уничтожаем. – Он глянул на свой листок. – Объявляю двадцать.

– Русские – прирожденные мошенники, – вставил Иммерман. – В финскую войну они показали себя куда слабее, чем на самом деле. Подлый большевистский трюк.

Зауэр поднял голову.

– Может, уймешься наконец? Больно много знаешь, да?

– Само собой. Ведь еще несколько лет назад они были нашими союзниками. А насчет Финляндии так высказался наш рейхсмаршал Геринг собственной персоной. Ты что, возражаешь?

– Ребята, хорош спорить, – сказал кто-то у стены. – Что вообще сегодня происходит?

Стало тихо. Только карты по-прежнему шлепали по ящику да капала вода. Гребер сел на свое место. Он знал, что происходит. Так бывало всегда после расстрелов и похорон.

Ближе к вечеру толпами повалили раненые. Часть сразу же отправляли дальше. В окровавленных повязках они шли с серо-белой равнины и уходили в другую сторону, навстречу блеклому горизонту. Казалось, никогда они не отыщут госпиталь, утонут где-то в бесконечной серой белизне. Большинство молчало. Все хотели есть.

Для остальных – тех, кто не мог идти и для кого уже не было санитарного транспорта, – в церкви устроили временный лазарет. Разбитую кровлю залатали, прибыл смертельно усталый врач с двумя санитарами и начал оперировать. Дверь стояла настежь, пока не стемнело, то и дело вносили и выносили носилки. Белый свет над операционным столом – точно светлый шатер в золотистом сумраке помещения. В углу валялись остатки фигур святых. Дева Мария протягивала руки, обрубки, без кистей. У Христа не было ног; казалось, распят человек, перенесший ампутацию. Раненые кричали редко. У врача еще были наркотические средства. Вода кипела в котлах и никелированных мисках. Ампутированные конечности медленно наполняли цинковую ванну из дома ротного. Откуда-то прибежала собака. Держалась возле дверей и возвращалась, сколько ее ни прогоняли.

– Откуда она взялась? – спросил Гребер. Они с Фрезенбургом стояли неподалеку от дома, где раньше жил поп.

Фрезенбург смотрел на дрожащую кудлатую животину, которая тянула морду вперед.

– Из леса, наверно.

– Что она забыла в лесу-то? Там для нее жратвы нет.

– Наоборот. Вполне достаточно. И не только в лесу. Повсюду.

Они подошли ближе. Собака настороженно повернула голову, готовая убежать. Оба остановились. Собака была голенастая, тощая, с рыжевато-серой шкурой и длинной, узкой головой.

– Псина не крестьянская, – сказал Фрезенбург. – Хорошая, породистая.

Он тихонько причмокнул. Собака насторожила уши. Фрезенбург снова причмокнул и заговорил с ней.

– Думаешь, она ждет, что ее накормят? – спросил Гребер.

Фрезенбург помотал головой.

– Жратвы и в лесу полно. Она не поэтому прибежала. Здесь светло и вроде как дом. По-моему, она ищет общества.

Из церкви вынесли носилки. На них лежал кто-то, умерший во время операции. Собака отскочила на несколько метров. Отскочила без усилия, будто отброшенная мягкой пружиной. Потом остановилась, посмотрела на Фрезенбурга. Тот опять заговорил, медленно шагнул к ней. Собака тотчас бдительно прянула назад, но остановилась и чуть заметно повиляла хвостом.

– Боится, – сказал Гребер.

– Да, конечно. Но собака хорошая.

– И питается человечиной.

Фрезенбург обернулся.

– Как и мы все.

– Почему это?

– Потому. И думаем мы, как она, считаем себя пока что хорошими. И, как она, ищем немножко тепла, и света, и дружбы.

Фрезенбург усмехнулся половиной лица. Вторая половина из-за широкого рубца почти не двигалась, казалась мертвой, и Греберу всегда было странно видеть эту усмешку, замиравшую у барьера на лице. Будто бы не случайно.

– Мы такие же, как и остальные люди. Идет война, вот и все.

Фрезенбург покачал головой, тростью стряхнул снег с гамаш.

– Нет, Эрнст. Мы потеряли меру. Десять лет нас держали в изоляции – в изоляции ужасной, вопиющей, бесчеловечной и смехотворной заносчивости. Нас объявили расой господ, народом, которому другие должны служить как рабы. – Он горько засмеялся. – Раса господ… подчиняться каждому дураку, каждому шарлатану, каждому приказу, – при чем тут раса господ? Вот все это здесь – ответ. И, как всегда, бьет он больше по невинным, чем по виновным.

Гребер неотрывно смотрел на него. Здесь, на фронте, Фрезенбург был единственный, кому он по-настоящему, полностью доверял. Они выросли в одном городе и давно знали друг друга.

– Раз ты все это знаешь, – наконец сказал он, – почему же ты здесь?

– Почему я здесь? Почему не сижу в концентрационном лагере? Или не расстрелян за неподчинение?

– Я не об этом. Но ведь в тридцать девятом ты по возрасту не подпадал под призыв? Почему же в таком случае пошел добровольцем?

– В ту пору я и правда под призыв не подпадал. С тех пор ситуация изменилась. Теперь призывают и тех, кто старше меня. Но дело не в этом. Это не оправдание. Да и проблемы не разрешились оттого, что я здесь. Тогда мы внушали себе, что не хотим бросать отечество на произвол судьбы, когда оно воюет, и не имеет значения, что случилось, кто виноват и кто начал эту войну. Отговорка, конечно. Такая же, как и прежняя, что мы-де участвуем, только чтобы предотвратить худшее. Ведь и это была отговорка. Перед самими собой. И больше ничего! – Он резко ударил тростью по снегу. Собака бесшумно убежала, скрылась за церковью. – Мы искушали Бога, Эрнст… понимаешь?

– Нет, – ответил Гребер. Он не хотел понимать.

Фрезенбург помолчал и уже спокойнее добавил:

– Ты и не можешь понять. Слишком молод. Кроме истерической свистопляски да войны мало что видал. А я еще на первой войне побывал. И время между войнами пережил. – Он опять усмехнулся, одна половина лица улыбалась, вторая осталась неподвижна. Улыбка набегала на нее, точно усталая волна, но преодолеть не могла. – Хотел бы я быть оперным певцом. Пустоголовым тенором с убедительным голосом. Или стариком. Или ребенком. Нет, не ребенком. Не ради того, что еще грядет. Война проиграна, это ты хотя бы понимаешь?

– Нет.

– Любой генерал, сознающий свою ответственность, давно бы ее прекратил. Мы сражаемся тут ни за что. – Он повторил: – Ни за что. Даже не за сносные условия мира. – Он махнул рукой в сторону темнеющего горизонта. – С нами уже не станут вести переговоры. Мы тут хозяйничали как Аттила или Чингисхан. Нарушили все договоры и человеческий закон. Мы…

– Это же всё эсэсовцы, – с отчаянием сказал Гребер.

Он встретился с Фрезенбургом, потому что не хотел встречаться с Иммерманом, Зауэром и Штайнбреннером, думал поговорить с ним о старинном мирном городе на реке, о липовых аллеях и о юности, а теперь все стало только еще хуже. Прямо заклятье какое-то. От других он помощи не ждал, но ждал ее от Фрезенбурга, которого в сумятице отступления давно не видел, – и как раз от него выслушивал теперь то, что покуда не желал признавать, о чем хотел поразмыслить только дома, чего более всего боялся.

– Эсэсовцы, – презрительно бросил Фрезенбург. – Мы только за них сейчас и воюем. За СС, за гестапо, за лжецов и спекулянтов, за фанатиков, убийц и безумцев… чтобы они еще на год остались у власти. За них… а больше ни за что. Война давно проиграна.

Стемнело. Дверь церкви закрыли, чтобы свет не проникал наружу. В окнах виднелись темные фигуры, занавешивающие проемы одеялами. Входы в подвалы и блиндажи тоже маскировали. Фрезенбург глянул в ту сторону.

– Мы стали кротами. В том числе и душевно, черт побери. Больших успехов достигли, ох больших.

Гребер достал из кармана френча початую пачку сигарет, предложил Фрезенбургу. Тот отказался:

– Кури сам. Или забери с собой. У меня курева хватает.

Гребер покачал головой:

– Возьми!..

Фрезенбург бегло усмехнулся и взял сигарету.

– Когда едешь?

– Не знаю. Отпуск пока не подписан. – Гребер глубоко затянулся, выпустил дым. Хорошо, когда есть сигареты. Иногда они даже лучше друзей. Сигареты не сбивают с толку. Они безмолвны и добры. – Не знаю. С некоторых пор я вообще ничего не знаю. Раньше все было ясно, а теперь сплошная неразбериха. Эх, уснуть бы и проснуться в другие времена. Легко сказать, да только так не бывает. Я чертовски поздно начал думать. И гордиться тут нечем.

Тыльной стороной руки Фрезенбург потер шрам на лице.

– Не казнись. Последние десять лет нам крепко забивали уши пропагандой, трудно было расслышать что-нибудь другое. В особенности то, что не имеет зычного голоса. Сомнение и совесть. Кстати, ты знал Польмана?

– Он преподавал у нас историю и религию.

– Будешь дома, зайди к нему. Может, жив еще. Передай от меня привет.

– Почему бы ему не жить? Он же не солдат.

– Верно.

– Тогда наверняка жив. Ему ведь не больше шестидесяти пяти.

– Передай от меня привет.

– Конечно.

– Мне пора. Будь здоров. Пожалуй, мы больше не увидимся.

– Да, до моего возвращения. А это недолго. Всего три недели.

– Точно. В общем, будь здоров.

– Ты тоже.

Фрезенбург зашагал по снегу прочь, к своей роте, которая стояла в соседней разрушенной деревне. Гребер провожал его взглядом, пока он не исчез в сумраке. Потом пошел обратно. Возле церкви он заметил темный силуэт собаки. Дверь открылась, на миг блеснула узенькая полоска света. Вход завесили плащ-палатками. Эта чуточка света казалась теплой, едва ли не домашней, если не знаешь, зачем она нужна. Он подошел к собаке. Та метнулась в сторону, и Гребер увидел в снегу возле церкви разбитые фигуры святых. Рядом валялся сломанный велосипед. Их вынесли вон, там, внутри, каждый сантиметр пространства был на счету.

Он пошел дальше, к подвалу, где обретался его взвод. Тусклая вечерняя заря висела за руинами. Чуть в стороне от церкви лежали покойники. В талом снегу нашли еще троих, октябрьских. Они размякли и выглядели уже почти как земля. Рядом лежали другие, скончавшиеся в церкви сегодня под вечер. Эти были еще бледные, враждебные, чужие и пока что непокорные.

4

Они проснулись. Подвал трясло. В ушах гул. Сверху сыпался мусор. Зенитки за деревней неистово громыхали.

– Выходим отсюда! – крикнул кто-то из недавнего пополнения.

– Спокойно! Свет не зажигать!

– Валим из этой крысоловки!

– Идиот! Куда? Спокойно! Черт побери, вы все еще новобранцы?

Глухой удар снова сотряс подвал. В темноте что-то рухнуло на пол. С треском полетели осколки камней, грязь и щепки. Тусклые молнии мелькали в отверстии над головой.

– Там людей засыпало!

– Спокойно! Всего-то кусок стены обрушился.

– Валим! Пока нас тут всех не похоронило!

На фоне бледного подвального входа виднелись фигуры.

– Болваны! – крикнул кто-то. – Оставайтесь здесь! Здесь нет осколков.

Но его не слушали. Не доверяли неукрепленному подвалу. И были правы, как и те, кто оставался. Это ведь дело случая – тебя может и завалить, и с тем же успехом убить осколком.

Они ждали. Под ложечкой сосало, дышали осторожно. Ждали следующего разрыва. Наверняка поблизости. Но не дождались. Вместо этого несколько раз кряду долбануло гораздо дальше.

– Черт! – выругался кто-то. – Где наши истребители?

– Над Англией.

– Молчать! – гаркнул Мюкке.

– Над Сталинградом, – сказал Иммерман.

– Молчать!

В паузах меж выстрелами зениток послышался рев моторов.

– Вот они! – крикнул Штайнбреннер. – Наши!

Все навострили уши. Сквозь вой снаружи просачивалась трескотня пулеметов. Затем три разрыва, один за другим. Прямо за деревней. Блеклая вспышка метнулась через подвал, и в ту же секунду внутрь стремительно ворвался свет, белый, красный, зеленый, земля вздыбилась и раскололась бурей грома, молний и тьмы. В утихающих раскатах доносились крики наверху и треск обвалившихся стен подвала. Гребер ощупью выбрался из-под дождя известки. Церковь, подумал он, чувствуя себя настолько опустошенным, будто состоял из одной только кожи, все остальное из него дочиста выдавили. Вход в подвал уцелел, возник серым пятном, когда ослепленные глаза снова начали видеть. Гребер пошевелился. Он был невредим.

– Черт побери! – сказал Зауэр, совсем рядом. – Прямо под боком. По-моему, весь подвал разнесло.

Они поползли к выходу. Снаружи опять загрохотало. В промежутках слышались команды Мюкке. Упавший камень раскроил фельдфебелю лоб. В мерцающем свете кровь черным ручьем текла по его лицу.

– Живо! Все сюда! Раскапывать! Кого недостает?

Никто не ответил. Вопрос был чересчур идиотский. Гребер и Зауэр принялись убирать мусор и камни. Дело продвигалось медленно. Мешали железные прутья и крупные глыбы. Оба почти ничего не видели. Лишь блеклое небо да пламя разрывов.

Гребер отгреб штукатурку и пополз вдоль рухнувшей части подвала. Лицо он держал почти вплотную к обломкам, руками шарил вокруг. Напряженно прислушивался, чтобы сквозь грохот различить крики или стоны, а одновременно ощупывал обломки – вдруг наткнется на человека. Так лучше, чем действовать наобум. При контузиях главное – время.

Внезапно он почувствовал руку, она шевельнулась.

– Нашел одного! – крикнул он. Принялся раскапывать обломки, разыскивая голову. Не мог найти, подергал руку. – Где ты? Скажи что-нибудь! Давай! Где ты?

– Здесь, – прошептал контуженый прямо возле его уха, когда стрельба на миг умолкла. – Не тяни. Меня зажало. – Рука опять шевельнулась. Гребер отчаянно разгребал штукатурку. Нашел лицо. Нащупал рот.

– Сюда! – позвал он. – Помогите мне!

В углу хватало места всего для трех-четырех человек, иначе работать невозможно. Гребер услышал голос Штайнбреннера:

– Давай сюда! Следи, чтобы лицо опять не засыпало! Начнем вон оттуда!

Гребер посторонился. Остальные торопливо копали в темноте.

– Кто это? – спросил Зауэр.

– Не знаю. – Гребер наклонился. – Ты кто?

Контуженый что-то сказал. Но Гребер не сумел разобрать. Рядом с ним работали другие. Выворачивали и оттаскивали обломки.

– Он еще жив? – спросил Штайнбреннер.

Гребер провел ладонью по лицу. Оно не двигалось.

– Не знаю, – сказал он. – Несколько минут назад был жив.

Грохот возобновился. Гребер нагнулся к лицу контуженого.

– Сейчас мы тебя достанем! – крикнул он. – Ты меня понимаешь?

Ему показалось, он вроде как чувствует на щеке дыхание, но уверенности не было. Рядом пыхтели Штайнбреннер, Зауэр и Шнайдер.

– Он перестал отвечать.

– Дальше не пробиться. – Зауэр ткнул в завал лопатой, раздался звон. – Тут стальные балки, а камни слишком большие. Нужен свет и инструменты.

– Какой еще свет! – завопил Мюкке. – Кто включит фонарь, будет расстрелян!

Они и сами понимали, что во время воздушного налета свет означает самоубийство.

– Вот сволочь! – выругался Шнайдер. – Все-то он знает!

– Дальше не пробиться. Надо ждать, пока развиднеется.

– Да.

Гребер привалился к стене. Смотрел в небо, с которого в подвал обрушивался рев. Он ничего не различал. Только слышал невидимую, яростную смерть. Обычное дело. Он уже не раз вот так ждал, бывало и хуже.

Он осторожно провел ладонью по незнакомому лицу. Теперь оно было свободно от грязи и пыли. Нащупал рот. Потом зубы. Ощутил пальцами слабый укус. Зубы куснули сильнее, потом разжались.

– Он еще жив, – сказал Гребер.

– Скажи ему, двое пошли искать инструмент.

Гребер еще раз провел ладонью по губам. Они уже не шевелились. Разыскал в обломках руку и крепко ее стиснул. Рука тоже не ответила. Гребер не выпускал ее, больше он ничего сделать не мог. Сидел и ждал, когда кончится налет.

Принесли инструмент, контуженого откопали. Это оказался Ламмерс. Тщедушный человек в очках. Очки тоже нашлись. Лежали метром дальше на полу, даже не разбились. Но Ламмерс умер.

Гребер со Шнайдером заступили в караул. Мглистый воздух пах разрывами. Церковь с одного боку обвалилась. Как и дом ротного. Гребер спросил себя, жив ли Раэ. Потом увидел в сумраке за домом его тощую, долговязую фигуру; он наблюдал за расчисткой завалов у церкви. Часть раненых засыпало. Остальные лежали снаружи. Прямо на земле, на одеялах и плащ-палатках. Никто не стонал. Глаза смотрели в небо. Не в ожидании помощи, а со страхом. Гребер миновал свежие воронки. Зловонные, на фоне снега они казались непроглядно-черными, словно не имели дна. Неподалеку от бугра с могилами тоже была воронка, поменьше размером.

– Можно использовать ее вместо могилы, – сказал Шнайдер. – Покойников у нас достаточно.

Гребер покачал головой:

– Где взять землю, чтобы ее засыпать?

– Сроем с краев.

– Без толку. Яма все равно останется глубже, чем все вокруг. Проще выкопать новые могилы.

Шнайдер поскреб рыжую бородку.

– Могилы обязательно должны быть с холмиком?

– Наверно, нет. Просто мы так привыкли.

Они зашагали дальше. Гребер заметил, что креста на могиле Райке больше нет. Взрывы зашвырнули его куда-то в ночь.

Шнайдер неожиданно замер и прислушался.

– Плакал твой отпуск, – сказал он.

Оба навострили уши. Фронт вдруг ожил. У горизонта зависли осветительные ракеты. Артиллерийская канонада стала сильнее и ритмичнее. Загромыхали фугасы.

– Шквальный огонь, – сказал Шнайдер. – Иначе говоря, нас опять двинут на передовую. Накрылся отпуск!

– Да.

Они продолжали прислушиваться. Шнайдер не ошибся. То, что они слышали, не походило на частную атаку. Это была мощная артиллерийская подготовка на беспокойном фронте. Вероятно, на рассвете начнется общее наступление. Поднявшийся за ночь туман становился все гуще. Под его прикрытием русские пойдут вперед, как две недели назад, когда рота потеряла сорок два человека.

Отпуск тю-тю. Гребер и так-то не верил в него по-настоящему. Даже родителям не написал. С тех пор как стал солдатом, домой он ездил всего дважды, последний раз, казалось, был так давно, что утратил всякую реальность. Без малого два года миновало. Или двадцать лет. Все едино. Он даже разочарования не чувствовал. Только пустоту.

– В какую сторону пойдешь? – спросил он у Шнайдера.

– Мне без разницы. Направо?

– Ладно. Тогда я налево.

Быстро сгущаясь, наплывал туман. Бредешь как в мутном молочном супе. Он достигал уже до подбородка, клубился холодом, бурлил. Голова Шнайдера уплывала на нем прочь. Гребер зашагал налево, по широкой дуге вокруг деревни. Время от времени погружался в туман с головой. Потом снова выныривал и видел на краю молочного колыхания разноцветные вспышки фронта. Стрельба усиливалась.

Он не знал, сколько прошел, когда услыхал несколько одиночных выстрелов. Шнайдер, подумал он. Вероятно, занервничал. Потом опять послышались выстрелы, но теперь еще и крики. Он пригнулся, затаился в тумане и ждал, с автоматом на изготовку. Крики приближались. Кто-то звал его по имени. Он ответил.

– Ты где?

– Здесь! – На секунду он высунул голову из тумана и из осторожности отпрыгнул в сторону. Никто не стрелял. Теперь голос был совсем близко, хотя ночью и в тумане расстояние оценить трудно. Секундой позже он увидел Штайнбреннера.

– Сволочи! Шнайдера достали. Пуля в голову!

Партизаны. Подкрались в тумане. Рыжая борода Шнайдера, видимо, оказалась хорошей мишенью, не промажешь. Вероятно, они ожидали застать роту спящей, но им помешали работы на завалах; однако Шнайдера все-таки прикончили.

– Бандиты! И преследовать их в этом окаянном супе невозможно!

Лицо у Штайнбреннера было мокрое от тумана. Глаза блестели.

– Будем патрулировать по двое, – сказал он. – Приказ Раэ. И далеко не заходить.

– Ладно.

Они держались почти рядом, чтобы не терять друг друга из виду. Штайнбреннер, внимательно вглядываясь в туман, осторожно крался вперед. Он был хороший солдат.

– Вот бы сцапать хоть одного, – прошептал он. – Уж тут-то, в тумане, я б ему показал, где раки зимуют. Кляп в пасть, чтоб никто не услыхал, связать по рукам и ногам – и вперед! Ты не поверишь, как далеко можно вытянуть глаз из глазницы и не оторвать. – Он сделал жест, словно что-то медленно раздавливает.

– Я верю, – сказал Гребер.

Шнайдер, думал он. Пойди он налево, а не направо, они бы прикончили меня. При этой мысли он ничего особо не чувствовал. Такое случалось нередко. Солдат жив случайностью.

Искали они до самой смены караула, но никого не нашли. Канонада на фронте поутихла. Утро. Началось наступление.

– Пошла заваруха, – сказал Штайнбреннер. – Сейчас бы на передний край! В таком наступлении всегда требуется много пополнения. Через день-другой станешь унтер-офицером.

– Или будешь раздавлен танком.

– Брось! У вас, у стариков, непременно сразу плохое на уме! Таким манером ничего не добьешься. Не все же погибают.

– Конечно, нет. Иначе бы вообще не воевали.

Они заползли в подвал. Гребер лег, попытался заснуть. Но не смог. Слушал гул фронта.

День выдался серый и сырой. Фронт неистовствовал. В сражение двинули танки. На юге позиции уже оттеснили. Ревели самолеты. Транспорты катили по равнине. Возвращались раненые. Рота ждала приказа выступать на передовую.

В десять Гребера вызвал Раэ. Ротный сменил квартиру. Перебрался в другой угол кирпичного дома, пока что целый. Рядом располагалась канцелярия.

Комната Раэ находилась внизу. Трехногий стул, большая разбитая печь, на которой лежали несколько одеял, походная койка и стол – вот и вся обстановка. За разбитым окном видна воронка. Окно залатали картоном. В комнате холодно. На столе – спиртовка с кофейником.

– Вам разрешен отпуск, – сказал Раэ. Налил кофе в пеструю чашку без ручки. – Да-да, разрешен. Вы удивлены, а?

– Так точно, господин лейтенант.

– Я тоже. Отпускной билет в канцелярии. Заберете там. И немедленно уезжайте. Попробуйте пристроиться на какую-нибудь машину. Я с минуты на минуту ожидаю, что отпуска отменят. А вы если уедете, то уедете, ясно?

– Так точно, господин лейтенант.

Раэ словно бы хотел сказать что-то еще, но раздумал, обошел вокруг стола, подал Греберу руку:

– Всего наилучшего. И уезжайте отсюда поскорее. Вам ведь давно пора в отпуск. Вы заслужили.

Лейтенант отвернулся, отошел к окну. Для него оно располагалось слишком низко. Чтобы посмотреть наружу, ему надо нагнуться.

Гребер повернулся кругом, пошел в канцелярию. Мимоходом увидел в окне ордена Раэ. Головы не видно.

Писарь подвинул к нему отпускной билет, подписанный, с печатью.

– Повезло тебе, – проворчал он. – Ты даже не женат, а?

– Да. Зато это мой первый отпуск за два года.

– Повезло, – повторил писарь. – Отпуск в такую заваруху.

– Не моими стараниями.

Гребер вернулся в подвал. Он уже не верил в отпуск и потому вещи не собирал. Да и собирать-то особо нечего. Он быстро покидал свое барахло в ранец. В том числе русскую икону с эмалью, которую хотел подарить матери. Нашел где-то по дороге.

Ему удалось примоститься на санитарной машине. Эта машина, полная раненых, угодила в яму со снегом, второго водителя вышвырнуло из кабины, и он сломал руку. Гребер занял его место.

Машина ехала по дороге, обозначенной столбиками и пучками соломы; описав дугу, она еще раз проходила мимо деревни. Гребер увидел свою роту, построенную на деревенской площади возле церкви.

– На передовую пойдут, – сказал шофер. – Прямо в бой. Ничего себе свистопляска! Слышь, откуда у русских взялось столько артиллерии?!

– Н-да…

– И танков у них много. Откуда?

– Из Америки. Или из Сибири. У них там, говорят, уйма заводов.

Шофер объехал завязший грузовик.

– Россия велика. Слишком велика, скажу я тебе. Запросто сгинешь.

Гребер кивнул, поправил тряпки, которыми обернул сапоги. На миг он почувствовал себя дезертиром. Рота темной массой стояла на деревенской площади, а он уезжал. Один. Другие остались, а он уезжал. Они уходили на фронт. Я заслужил, думал он. И Раэ так сказал. Но почему я об этом думаю? Просто боюсь, что кто-нибудь догонит меня и вернет обратно.

Несколькими километрами дальше они наткнулись на машину с ранеными, которую занесло в сугроб. Остановились, проверили своих. Двое скончались. Они вынесли их, взяли троих раненых из второй машины. Гребер помог погрузить их. Двое с ампутацией, у третьего лицевое ранение, этот мог сидеть. Оставшиеся кричали и бранились. Лежачие, для которых не было места. Как все раненые, они боялись, что в последнюю минуту их все же догонит война.

– Что случилось? – спросил водитель у шофера застрявшей машины.

– Ось сломалась.

– Ось? В снегу?

– Иной раз и, ковыряя в носу, палец ломают. Что, никогда о таком не слыхал, новичок?

– Слыхал. Но тебе хотя бы повезло, что настоящая зима миновала. Иначе они бы все у тебя замерзли.

Поехали дальше. Водитель откинулся на спинку сиденья.

– Два месяца назад я попал в такую передрягу, – сказал он. – Коробка передач забарахлила. Пришлось ехать шагом. Люди на носилках замерзали. А я ничего поделать не мог. Когда добрались до места, шестеро еще были живы. Правда, отморозили носы, ноги, руки. Быть раненым в России зимой – дело нешуточное. – Он достал плитку жевательного табаку, откусил. – А те, что могли идти! Шли пешком. Ночью, в стужу. Хотели штурмом взять нашу машину. Облепили дверцы и подножки, как пчелиный рой. Пришлось спихивать.

Гребер рассеянно кивнул, огляделся по сторонам. Деревня уже исчезла из виду. Скрылась за сугробом. Ничего кругом – только небо да равнина, по которой они ехали на запад. Полдень. Солнце смутно просвечивало сквозь серую мглу. Снег тускло поблескивал. И вдруг что-то в нем прорвалось, горячо и стремительно, и он впервые почуял, что избежал смерти, уезжал от нее прочь, прочь, прочь, вот с этим чувством он неотрывно смотрел на разъезженный снег, исчезающий под колесами, метр за метром, и метр за метром ведущий навстречу безопасности, на запад, на родину, навстречу непостижимой жизни за спасительным горизонтом.

Водитель, переключая скорость, толкнул его локтем. Гребер вздрогнул. Пошарил в карманах, выудил пачку сигарет:

– Держи…

– Мерси, – ответил водитель, не глядя. – Я не курю. Только жую.

5

Поезд узкоколейки остановился. Солнце озаряло замаскированный вокзальчик. Дома вокруг лежали в развалинах; вместо них соорудили несколько бараков, крыши и стены которых были выкрашены в камуфлирующие цвета. На путях стояли железнодорожные вагоны. Пленные русские перегружали их содержимое. Узкоколейка соединялась здесь с более крупной линией.

Раненых отвели в один из бараков. Те, что могли ходить, расселись по грубо сколоченным скамейкам. Подошли еще несколько отпускников. Они старались привлекать к себе как можно меньше внимания. Опасались, что их увидят и отошлют обратно.

Утомительный день. Блеклый свет играл сам с собой на снегу. Издали доносился рокот самолетных моторов. Не сверху, просто где-то неподалеку, наверно, спрятан аэродром. Позднее над вокзалом пролетела эскадрилья, стала набирать высоту, пока не превратилась в стайку жаворонков. Гребер задремал. Жаворонки, думал он. Мир.

Разбудили их двое полевых жандармов:

– Документы!

Жандармы были здоровые, крепкие парни, и держались они с решительностью людей, которым не грозит опасность. Безупречные мундиры, вычищенное оружие, да и весил каждый минимум фунтов на двадцать больше, чем любой из отпускников.

Солдаты молча предъявили отпускные билеты. Жандармы досконально их изучили, потом вернули обладателям. Велели предъявить и солдатские книжки.

– Питание в третьем бараке! – наконец сказал старший. – И приведите себя в порядок. Что у вас за вид! Хотите заявиться на родину как свиньи?

Отпускники отправились к третьему бараку.

– Ищейки чертовы! – буркнул один, с лицом, заросшим черной щетиной. – Горазды куражиться, вдали-то от фронта! Мы для них ровно преступники.

– Под Сталинградом они десятками расстреливали как дезертиров тех, кто потерял свой полк, – сказал другой.

– Ты был под Сталинградом?

– Если б я был под Сталинградом, то сейчас не сидел бы здесь. Из котла никто не вышел.

– Слышь, – сказал немолодой унтер-офицер, – на фронте можешь говорить что угодно. Но здесь дело другое. Лучше держи рот на замке, коли смекаешь, как для тебя полезнее, ясно?

Они стали в очередь, каждый со своим котелком. Ждать пришлось час с лишним. Ни один не сходил с места. Мерзли, но ждали. По привычке. Наконец им выдали по черпаку супа, в котором плавало немножко мяса с овощами и картошкой.

Тот, что не был в Сталинграде, осторожно огляделся по сторонам:

– Не поверю, что жандармы жрут то же самое.

– Мне бы твои заботы! – презрительно бросил унтер-офицер.

Гребер хлебал суп. По крайней мере, горячий, думал он. Дома еда будет другая. Мама приготовит. Может, даже сардельки с луком и картошкой и малиновый пудинг с ванильным соусом на сладкое.

Ждать пришлось до ночи. Жандармы дважды проверяли у них документы. Прибывали новые и новые раненые. С каждой новой партией отпускники все больше нервничали. Боялись, что их оставят здесь. Наконец, уже после полуночи, собрали эшелон. Похолодало, на небе высыпали крупные звезды. Все их ненавидели, ведь они означали хорошую видимость для авиации. Природа и погодные условия как таковые давно не имели значения, считались хорошими или плохими лишь с точки зрения войны. Как защита или как опасность.

Начали грузить раненых. Троих сразу же снова вынесли. Скончались они. Носилки так и оставили на платформе. Те, что с покойниками, без одеял. Света нигде не было.

Затем настал черед ходячих раненых. Их тщательно проверяли. Нас не возьмут, думал Гребер. Слишком их много. Эшелон полон. Он тупо смотрел в ночь. Сердце стучало. Над головой незримо урчали самолеты. Он знал, что это свои, немецкие, но все равно боялся. Боялся куда больше, чем на фронте.

Наконец объявили:

– Отпускники!

Они устремились к эшелону. Там опять стояли жандармы. Днем, при последней проверке, каждый получил бирку, которую теперь надлежало сдать. Они поднялись в вагон. Там уже сидело несколько раненых. Отпускники толкались, распихивали друг друга. Кто-то во всю глотку командовал. Снова пришлось выходить и строиться. Затем их отвели к следующему вагону, где тоже были раненые. Разрешили войти. Гребер нашел место в середине. Не хотел сидеть возле окна. Знал, что́ могут натворить осколки.

Эшелон не трогался. В купе темно. Все ждали. Снаружи стало тихо, но эшелон по-прежнему стоял. За окном двое жандармов уводили под конвоем какого-то солдата. Мимо прошел отряд русских, они тащили ящики с боеприпасами. Потом появились несколько эсэсовцев, которые громко разговаривали между собой. Эшелон все стоял. Первыми начали ругаться раненые. Имели право. С ними пока что ничего уже случиться не могло.

Гребер откинул голову назад. Попробовал уснуть, чтобы проснуться, когда эшелон тронется, но не мог. Прислушивался к каждому звуку. Видел в потемках глаза остальных. Они поблескивали в тусклом отсвете снега и звезд. Лиц не разглядишь, слишком темно. Только глаза. Вагон был полон темноты и беспокойных глаз, а кое-где мертвенно белели бинты.

Состав дернулся и тотчас опять замер. Послышались возгласы. Немного погодя захлопали двери. Двое носилок вынесли на платформу. Еще два покойника. Еще два места для живых, подумал Гребер. Лишь бы в последнюю минуту не привезли новых, а нас не высадили! Все думали об одном и том же.

Состав опять дернулся. Платформа медленно заскользила мимо. Жандармы, пленные, эсэсовцы, штабеля ящиков – а затем вдруг равнина. Все потянулись к окну. Еще не верили. Небось опять станет. Но эшелон продолжал движение, и мало-помалу резкий перестук обрел ровный ритм. Снаружи мелькали танки и орудия. Солдаты, провожающие взглядом вагоны. Гребер вдруг ощутил огромную усталость. Домой, думал он. Домой. О господи, я даже радоваться не смею.

Утром пошел снег. На одной из станций эшелон остановился, подвезли кофе. Станция располагалась на окраине маленького городка, от которого мало что уцелело. Выгрузили умерших. Эшелон переформировали. Гребер с суррогатным кофе бегом поспешил к своему купе. Сходить за хлебом не рискнул.

По эшелону шел патруль, вылавливая легкораненых, которым надлежало остаться в здешнем госпитале. Новость быстро облетела весь вагон. Люди с плечевыми ранениями кинулись прятаться в уборные. Дрались за место. В ярости и отчаянии вышвыривали друг друга, не давая захлопнуть дверь.

– Идут! – крикнул кто-то с улицы.

Комок распался. Двое втиснулись в уборную, захлопнули дверь. Третий – он упал в потасовке – смотрел на свою руку, помещенную в лубки. По бинтам расползалось красное пятно. Четвертый открыл дверь, выходившую в противоположную от платформы сторону, с трудом выбрался наружу, в снежную круговерть, и прижался к вагону. Остальные так и сидели на своих местах.

– Дверь закройте, – сказал кто-то. – Не то они сразу смекнут, что к чему.

Гребер закрыл дверь. На секунду внизу, в вихре снега, мелькнуло белое лицо скорченного раненого.

– Я хочу домой, – сказал раненый с промокшей повязкой. – Дважды попадал в полевой госпиталь, пропади он пропадом, и каждый раз сразу обратно на фронт, без отпуска на выздоровление. Я хочу на родину.

Он с ненавистью обвел взглядом здоровых отпускников. Никто ему не ответил. Патруль подошел нескоро. Двое обходили купе, еще несколько охраняли снаружи выявленных легкораненых. Одним из патрульных был молодой фельдшер. Он бегло просматривал документы раненых и, глядя уже на следующий документ, равнодушно бросал:

– Выходите.

Один не встал. Маленький, невзрачный мужчина.

– На выход, дедуля, – сказал патрульный жандарм. – Разве не слышали?

Тот не шевелился. У него было забинтовано плечо.

– Живо! На выход! – повторил жандарм.

Раненый не шевелился. Крепко сжал губы и смотрел в пространство перед собой, будто ничего не понимает. Жандарм стоял перед ним, широко расставив ноги.

– Что, особого приглашения ждешь? Встать!

Раненый по-прежнему будто и не слышал.

– Встать! – прогремел жандарм. – Не видите, что к вам обращается старший по званию? В трибунал захотели?

– Спокойствие, – сказал фельдшер. – Только спокойствие.

Лицо у него было розовое, без ресниц.

– У вас кровотечение, – обратился он к солдату, который подрался возле уборной. – Нужна перевязка. Выходите.

– Я… – начал тот. Но увидел, что подошел второй жандарм, который вместе с первым подхватил невзрачного солдата под здоровую руку и поставил на ноги. Солдат тонко закричал, с неподвижным лицом. Второй жандарм обхватил его за талию и, точно легкий сверток, выдвинул из купе. Проделал он все это деловито, без грубости. Солдат больше не кричал. Исчез в толпе на платформе.

– Ну? – спросил фельдшер.

– А после перевязки я поеду дальше, господин военврач? – спросил человек с окровавленной повязкой.

– Посмотрим. Возможно. Сначала вас надо перевязать.

Солдат вышел, очень расстроенный. Он назвал фельдшера военврачом, но и это не подействовало. Жандарм подергал дверь уборной.

– Конечно, – презрительно сказал он. – Больше им ничего в голову не приходит. Вечно одно и то же. – И скомандовал: – Открывайте! Живо!

Дверь открылась. Один из солдат вышел.

– Всех перехитрили, да? – рявкнул жандарм. – Зачем запираетесь? В прятки играете?

– Понос у меня. Думаю, уборная как раз для этого.

– Вот как? Именно сейчас? И я должен поверить?

Солдат слегка распахнул шинель. Все увидели Железный крест первого класса. А он посмотрел на пустую грудь жандарма и спокойно произнес:

– Да, должны.

Жандарм побагровел. Но фельдшер опередил его, сказал, не глядя на солдата:

– Будьте добры, выходите.

– Вы не проверили, что со мной.

– Я вижу по повязке. Выходите, пожалуйста.

Солдат бегло усмехнулся:

– Ладно.

– В таком случае здесь мы закончили, так? – нервно спросил фельдшер у жандарма.

– Так точно. – Жандарм взглянул на отпускников. Каждый из них держал в руке свои документы. – Так точно, закончили. – Следом за фельдшером он вышел из вагона.

Дверь уборной беззвучно открылась. Ефрейтор, который тоже сидел там, протиснулся в купе. Лицо у него было мокрое от пота. Он сел на лавку и немного погодя шепотом спросил:

– Ушел?

– Вроде да.

Ефрейтор долго молчал. Только обливался потом.

– Я буду за него молиться, – наконец сказал он.

Все так и уставились на него.

– Что? – недоверчиво спросил кто-то. – Еще и молиться будешь за эту жандармскую сволочь?

– Нет, не за этого гада. За того парня, что был со мной в уборной. Он посоветовал мне остаться; дескать, сам все уладит. Где он?

– На улице. Уладил, ничего не скажешь. Так обозлил жирную сволочь, что тот дальше проверять не стал.

– Я буду за него молиться.

– Да пожалуйста, молись, сколько хочешь.

– Непременно. Моя фамилия Лютьенс. Я непременно буду за него молиться.

– Ну и хорошо. А теперь заткнись. Завтра помолишься. Или подожди хотя бы, чтоб эшелон тронулся, – сказал кто-то.

– Буду молиться. Мне надо домой. Если попаду в здешний госпиталь, отпуск на родину не получу. А мне позарез надо в Германию. У жены рак. Ей всего-навсего тридцать шесть лет. Тридцать шесть сравнялось в октябре. Уже четыре месяца не встает с постели.

Затравленным взглядом он обвел купе. Никто слова не сказал. Слишком уж будничная история.

Через час эшелон продолжил путь. Солдат, который вылез за дверь, не вернулся. Вероятно, сцапали его, подумал Гребер.

В полдень зашел унтер-офицер:

– Кого побрить?

– Что?

– Побрить. Я парикмахер. Мыло у меня превосходное. Еще из Франции.

– Побрить? На ходу?

– Конечно. Только что брил в офицерском вагоне.

– А сколько стоит?

– Пятьдесят пфеннигов. Полрейхсмарки. Дешево, если учесть, что сперва придется обстричь вам бороды.

– Ладно. – Один достал деньги. – Но если порежешь, не получишь ни гроша.

Парикмахер поставил мыльницу, достал из кармана ножницы и гребень. С собой он прихватил и большой бумажный пакет, куда бросал волосы. Потом принялся намыливать. Работал у окна. Пена была такая белая, будто и не мыло вовсе, а снег. Действовал он ловко, сноровисто. Побриться вызвались трое. Раненые отказались. Гребер сел четвертым. Посмотрел на троих, уже выбритых. Выглядели они странно. Щеки и лоб от непогоды красные, в пятнах, подбородки же сияли белизной. Лица наполовину как у солдат, наполовину как у записных домоседов. Гребер слышал, как скребет лезвие. От бритья он повеселел. Оно уже было частицей родины, особенно потому, что занимался бритьем старший по званию. А ты сам вроде как уже был в штатском. Под вечер – новая остановка. На вокзале стояла полевая кухня. Все пошли за харчами. Только Лютьенс не двинулся с места. Гребер видел, как он торопливо шевелил губами. И здоровую руку держал так, будто сплетал ее с незримой второй рукой. Левая, забинтованная, лежала за пазухой. Им раздали капустный суп. Чуть теплый.

До границы добрались вечером. Всех высадили из вагонов. Отпускников строем повели на дезинсекцию. Они сдали одежду и нагишом сидели в бараке, чтобы вши на теле передохли. В помещении было тепло, вода горячая, выдали и мыло, сильно пахнувшее карболкой. Впервые за много месяцев Гребер очутился в действительно теплой комнате. На фронте, правда, печки у них иногда были, но тогда грелся всегда только тот бок, что ближе к огню, другой мерз. Здесь же теплой была вся комната. Кости наконец-то могли оттаять. Кости и череп. Череп мерз намного дольше.

Они сидели, искали и давили вшей. Головных вшей у Гребера не было. Лобковые и платяные вши на голове не живут, это давний закон. Вши уважали свои территории, между собой не воевали.

В тепле его клонило в сон. Он видел бледные тела товарищей, пятна обморожений на ступнях, красные борозды шрамов. Они вдруг перестали быть солдатами. Их обмундирование где-то прожаривали паром, а они были просто голыми людьми, которые ловили вшей, и разговоры их вдруг изменились. О войне никто уже не заикался. Все рассуждали о харчах и о женщинах.

– У нее родился ребенок, – сказал один, по имени Бернхард. Он сидел рядом с Гребером, и в бровях у него ползали вши, а он, глядя в зеркальце, их ловил. – Я два года дома не был, а ребенку четыре месяца. Она говорит, ему четырнадцать месяцев, и он от меня. Но мать мне написала, что он от русского. Да и писать об этом она начала только десять месяцев назад. До тех пор ни слова. Как ваше мнение?

– Бывает, – равнодушно сказал лысый мужик. – В деревнях много детишек от пленных.

– Вот как? Но мне-то что делать?

– Я бы такую бабу выгнал, – сказал кто-то, меняя бинты на ногах. – Это ведь свинство.

– Свинство? Почему же свинство? – возмутился лысый. – В войну дело обстоит иначе. Понимать надо. А ребенок кто? Мальчик или девочка?

– Мальчик. Она пишет, на меня похож.

– Если мальчик, то можно его оставить. Пригодится. В деревне всегда нужны помощники.

– Так ведь он наполовину русский…

– Ну и что? Русские – арийцы. А стране нужны солдаты.

Бернхард отложил зеркальце.

– Не так-то все просто. Тебе легко говорить. С тобой такого не случалось.

– Может, ты бы предпочел, чтобы ребенка твоей жене заделал какой-нибудь жирный боров из тех, что по брони дома отсиживаются?

– Ну уж нет.

– Вот видишь.

– Могла бы меня дождаться, – тихо и смущенно сказал Бернхард.

Лысый пожал плечами.

– Одни дожидаются, другие нет. Чего уж тут качать права, раз годами дома не появляешься!

– Ты сам-то женат?

– Нет. Слава богу, нет.

– Русские не арийцы, – вдруг сказал похожий на мышь человек, остролицый, с маленьким ртом. До сих пор он молчал.

Все воззрились на него.

– Тут ты ошибаешься, – отозвался лысый. – Арийцы они. Мы же с ними были союзниками.

– Недочеловеки они, большевистские недочеловеки. Никакие не арийцы. Так про них пишут.

– Ошибаешься. Поляки, чехи и французы – недочеловеки. Русских мы освобождаем от коммунистов. Они арийцы. За исключением коммунистов, понятно. Может, и не из лучших, не из господ, как мы. Обычные арийцы-работяги. Но истреблению не подлежат.

Мышь уперся:

– Они всегда были недочеловеками. Я точно знаю. Самые что ни на есть недочеловеки.

– Все давно изменилось. Как с японцами. Нынче и они тоже арийцы, с тех пор как стали нашими союзниками в войне. Желтые арийцы.

– Оба вы неправы, – пробасил невероятно волосатый мужчина. – Русские не были недочеловеками, пока мы с ними были союзниками. Зато теперь недочеловеки. Вот как обстоит дело.

– Так что ж ему делать с ребенком-то?

– Сдать куда надо, – снова веско сказал Мышь. – Легкая милосердная смерть. Что еще?

– А жена?

– Это дело властей. Заклеймить позором, обрить наголо, концлагерь, тюрьма или виселица.

– Ее пока что не трогали, – сказал Бернхард.

– Вероятно, они пока не в курсе.

– В курсе. Моя мать сообщила.

– Тогда, значит, власти продажные и халатные. Им тоже место в концлагере. Или на виселице.

– Слышь, отстань ты от меня, – неожиданно со злостью сказал Бернхард и отвернулся.

– Вообще-то француз, пожалуй, был бы лучше, – заметил лысый. – Согласно последним исследованиям, они только наполовину недочеловеки.

– Середнячки-вырожденцы. – Бас взглянул на Гребера. Тот обнаружил на его крупной физиономии легкую усмешку.

Кривоногий парень с куриной грудью, беспокойно сновавший по комнате, остановился.

– Мы – раса господ, – сказал он. – А все прочие – недочеловеки, это ясно… но, собственно, кого тогда считать простыми людьми?

Лысый задумался, потом сказал:

– Шведов. Или швейцарцев.

– Дикарей, – объявил бас. – Конечно же, дикарей.

– Так ведь белых дикарей давно уже не существует, – сказал Мышь.

– Да ну? – Бас пристально посмотрел на него.

Гребер задремал. Он слышал, как остальные снова принялись рассуждать о женщинах. Сам он мало в этом разбирался. Отечественные расовые теории не вязались с его представлениями о любви. Он отказывался думать о племенном отборе, о родословной и плодовитости. А солдатом разве что свел знакомство с несколькими шлюхами в тех странах, где воевал. Они выказывали такую же практичность, как члены Союза немецких девушек, но, по крайней мере, это была их профессия.

Они получили назад свои вещи, оделись. И вдруг опять стали рядовыми, ефрейторами, фельдфебелями и унтер-офицерами. Тот, что с русским ребенком, оказался унтер-офицером. Бас тоже. Мышь – обозным солдатом. Он совершенно сник, увидев, что другие – унтер-офицеры. Гребер осмотрел свое обмундирование. Оно было еще теплое и пахло кислотами. Под пряжками подтяжек обнаружилась колония беглых вшей. Все дохлые. Отравлены газом. Он сковырнул их ногтем. Потом всех отвели в барак. Политофицер произнес речь. Стоя на трибуне, позади которой висел портрет фюрера, он разъяснил, что теперь, когда едут на родину, они берут на себя огромную ответственность. О фронтовом времени нельзя говорить ни слова. Ни слова о позициях, населенных пунктах, армейских частях, передвижениях войск и местах дислокации. Повсюду подстерегают шпионы. Поэтому главное – молчать. Болтуна ждет суровое наказание. Ненадлежащая критика тоже приравнивается к измене родине. Войну ведет фюрер, он знает, что делает. Положение блестящее, русские совершенно истощены, они понесли катастрофические потери, а мы готовим контрнаступление. Продовольственное снабжение первоклассное, дух в войсках отличный. Еще раз: указывать названия каких-либо населенных пунктов – измена родине. Нытье тоже.

Офицер сделал паузу. После чего, уже другим тоном, сказал, что фюрер, несмотря на колоссальную занятость, заботится обо всех своих солдатах. Он распорядился, чтобы каждый отпускник привез на родину подарок. С этой целью ему выдадут продуктовый пакет, который дома следует вручить родственникам в доказательство, что на фронте все как нельзя лучше и солдаты даже могут привезти подарки. Тот, кто вскроет пакет по дороге и съест сам, понесет наказание. Проверка в пункте назначения все покажет. Хайль Гитлер!

Они стояли навытяжку. Гребер ожидал «Германии превыше всего» и «Хорста Весселя»; Третий рейх – большой мастер по части песен. Но ничего такого не произошло. Раздался приказ:

– Отпускники в Рейнскую область, три шага вперед!

Несколько человек вышли из строя.

– Отпуска в Рейнскую область запрещены, – объявил офицер. И обратился к ближайшему: – Куда хотите поехать вместо этого?

– В Кёльн.

– Я же только что сказал, Рейнская область под запретом. Куда хотите поехать взамен?

– В Кёльн, – недоуменно повторил тот. – Я из Кёльна.

– В Кёльн ехать нельзя, неужели непонятно? В какой другой город вы хотите поехать?

– Ни в какой. В Кёльне у меня жена и дети. Я работал там слесарем. Отпускной билет выписан в Кёльн.

– Вижу. Но туда вы поехать не можете. Поймите наконец! В настоящее время Кёльн для отпускников под запретом.

– Под запретом? – спросил бывший слесарь. – Почему?

– Вы с ума сошли? Кто тут задает вопросы? Вы или власти?

Подошел какой-то капитан, что-то шепнул офицеру. Тот кивнул. Потом скомандовал:

– Отпускники в Гамбург и в Эльзас, шаг вперед!

Никто не вышел.

– Рейнцам остаться здесь! Остальные, не в ногу, налево кругом! Шагом марш за пакетами!

Они снова стояли на платформе. Немного погодя подошли рейнцы.

– Что стряслось-то? – спросил бас.

– Ты же слыхал.

– В Кёльн тебе нельзя? Куда теперь поедешь?

– В Ротенбург. Сестра у меня там. Но что мне делать в Ротенбурге? Я живу в Кёльне. Что случилось в Кёльне? Почему мне нельзя в Кёльн?

– Осторожно! – сказал кто-то, глядя на двух эсэсовцев, которые, скрипя сапогами, протопали мимо.

– Плевал я на них! На кой мне в Ротенбург? Где моя семья? Они были в Кёльне. Что там стряслось?

– Может, твоя семья тоже в Ротенбурге.

– Нету ее там. Там нету места. И жена с моей сестрой друг дружку терпеть не могут. Что же стряслось в Кёльне? – Слесарь смотрел на остальных. В глазах у него стояли слезы. Толстые губы дрожали. – Почему вам можно домой, а мне нет? Столько времени прошло! Что случилось? Что с моей женой и детьми? Старшего Георгом звали. Одиннадцать лет. Что же там такое?

– Послушай, – сказал бас. – Ты ничего сделать не можешь. Отбей жене телеграмму. Пусть едет в Ротенбург. Иначе ты вообще ее не увидишь.

– А поездка? Кто ее оплатит? И где ей жить?

– Если тебе нельзя в Кёльн, то и жену твою оттуда не выпустят, – сказал Мышь. – Наверняка. Таковы предписания.

Слесарь открыл рот, но ничего не сказал. Лишь немного погодя обронил:

– Почему не выпустят?

– А ты сам прикинь.

Слесарь обвел взглядом всех вокруг.

– Быть не может, чтобы все было разрушено! Немыслимо это!

– Скажи спасибо, что тебя обратно на фронт не отсылают, – вставил бас. – А ведь могли бы.

Гребер молча слушал. Чувствовал, что его знобит и что озноб идет не снаружи. Неуловимое, призрачное вернулось, оно давно уже витало вокруг, и толком не поддавалось разумению, ускользало, и возвращалось, и смотрело на тебя, и имело сотни размытых лиц, и было безлико. Он посмотрел на рельсы. Они вели на родину, в прочное, теплое, ожидающее, мирное, единственное, что еще осталось. А теперь вот оказывается, то самое, с фронта, кралось следом, зловеще дышало рядом, и прогнать его невозможно.

– Отпуск, – с горечью сказал слесарь из Кёльна. – Это называется отпуск? Что дальше?

Остальные смотрели на него и уже не отвечали. Казалось, на нем вдруг зримо проступила доселе спрятанная хворь. Он ни в чем не виноват, но словно отмечен странной печатью, и все незаметно отодвинулись от него. Радовались, что эта чаша их миновала, но и сами пока не были в безопасности – потому и отодвинулись. Несчастье заразительно.

Эшелон медленно вкатился под дебаркадер. Черная его громада поглотила остатки света.

6

Утром ландшафт выглядел иначе. Отчетливо проступал из мягкой рассветной дымки. Теперь Гребер сидел у окна, прижавшись лицом к стеклу. Он видел поля, еще в пятнах снега, но уже заметны и оставленные плугом ровные черные борозды, и юные нежно-зеленые всходы. Ни воронок от снарядов. Ни разрушений. Плоская, гладкая равнина. Ни окопов. Ни блиндажей. Сельский край.

Потом возникла первая деревня. Церковь, на которой сверкал крест. Школьное здание, на крыше которого медленно поворачивался флюгер. Пивная, возле которой толпился народ. Открытые двери домов, работницы с метлами, повозка, первый отблеск солнца в целехоньких окнах. Невредимые кровли, неразрушенные дома, деревья, у которых все сучья на месте, дороги, которые вправду были дорогами, и дети, идущие в школу. Детей Гребер не видал давным-давно. Он глубоко вздохнул. Вот чего он ждал. Оно существует. Все-таки существует!

– Здесь все на вид совершенно по-другому, верно? – сказал унтер-офицер у соседнего окна.

– Совершенно по-другому.

Дымка редела. На горизонте вырастали леса. Видно далеко-далеко. Вдоль путей тянулись телеграфные провода. То выше, то ниже – нотные линейки бесконечной, неслышимой мелодии. Птицы вспархивали с них, как песни. Тихий, спокойный край. Рык фронта умолк. Уже никаких самолетов. Греберу казалось, будто он в пути не одну неделю. Даже воспоминания о товарищах вдруг поблекли.

– Какой сегодня день? – спросил он.

– Четверг.

– Та-ак, четверг, значит.

Конечно. Вчера была среда.

– Как думаешь, кофе нам где-нибудь дадут?

– Наверняка. Тут ведь все как раньше.

Несколько человек достали из ранцев хлеб, принялись жевать. Гребер ждал, хотел запить свой хлеб кофе. И думал о домашнем завтраке, до войны. У матери была скатерть в сине-белую клетку, кофе пили с медом, булочками и горячим молоком. Пела канарейка, а летом солнце освещало герани на окне. Он часто растирал пальцами темно-зеленый листок, вдыхал диковинный крепкий аромат и думал о дальних странах. Дальних стран он с той поры успел навидаться, но не так, как мечтал тогда. Снова выглянул в окно. И вдруг преисполнился надежды. За окном стояли сельхозрабочие, смотрели на эшелон. В том числе женщины в косынках. Унтер-офицер опустил свое окно, помахал рукой. Никто не ответил.

– Ну и не надо, дурачье, – разочарованно сказал унтер-офицер.

Через несколько минут – другое поле с людьми, и он опять замахал рукой. На сей раз высунувшись далеко в окно. И опять никто не ответил, хотя люди выпрямились и смотрели на эшелон.

– Вот за кого мы воюем, – сердито бросил унтер-офицер.

– Может, тут пленные работают. Или иностранные рабочие.

– А женщины? Вон их сколько. Они-то хотя бы могли помахать.

– Может, они русские. Или польки.

– Чепуха. Вид у них не такой.

– Мы санитарный эшелон, – сказал лысый. – Тут никто не машет.

– Ослы! – бросил унтер-офицер. – Простофили деревенские и коровницы. – Он рывком опустил окно.

– В Кёльне народ не такой, – заметил слесарь.

Эшелон шел дальше. Однажды два часа простоял в туннеле. Света не было, в туннеле тоже царила кромешная тьма. И хотя они привыкли жить в земле, туннель через некоторое время стал действовать на нервы.

Они курили. Огоньки сигарет светлячками летали в черноте вверх-вниз.

– Вероятно, машина вышла из строя, – предположил унтер-офицер.

Все прислушивались. Самолетов не слышно. Разрывов тоже.

– Кто-нибудь из вас бывал в Ротенбурге? – спросил кёльнец.

– Говорят, старинный город, – сказал Гребер.

– Ты там бывал?

– Нет. А ты? Неужто не бывал?

– Надо было тебе в Берлин двинуть, – сказал Мышь. – Отпуск один раз дают. А в Берлине куда интересней.

– Нет у меня денег на Берлин. Где я там буду жить? В гостинице? Я хочу к семье.

Эшелон дернулся.

– Наконец-то, – сказал бас. – Я уж думал, нас тут похоронят.

В темноту просочился серый свет. Засеребрился, и вот снова возник ландшафт. Приветливый, как никогда. Все теснились у окон. Вечер пьянил, словно вино. Все невольно искали свежие воронки. Но не нашли.

Через несколько станций бас сошел. Дальше сошли унтер-офицер и еще двое. А часом позже Гребер начал узнавать местность. Смеркалось. Голубая пелена висела в кронах деревьев. Узнаваемым было не что-то определенное – не дома, не деревни, не холмы, – нет, просто сам ландшафт вдруг заговорил. Он надвигался со всех сторон, сладостный, удивительный, полный нежданных воспоминаний. Неясный, никак не связанный с реальностью, не более чем предчувствие возвращения, не само возвращение, но как раз поэтому обладающий могучей силой. Сумеречные аллеи мечтаний жили в нем, и конца им не было.

Названия станций стали знакомыми. Мимо скользили места, знакомые по экскурсиям. В памяти вдруг возник запах земляники, и еловой смолы, и солнечного луга. Еще несколько минут – и появится город. Гребер собрал вещи. Стоял, дожидаясь первых улиц.

Эшелон остановился. За окном сновали люди. Гребер выглянул наружу. Услышал название города.

– Ну, будь здоров, – сказал кёльнец.

– Мы еще не доехали. Вокзал в центре города.

– Может, его перенесли. Лучше спроси.

Гребер открыл дверь. Увидел в полумраке входящих людей.

– Это Верден? – спросил он.

Некоторые взглянули на него, но не ответили, слишком торопились. Он вышел. Потом услыхал крик железнодорожного служащего:

– Верден! Выходите!

Он подхватил ранец за ремни, протолкался к служащему.

– Поезд не пойдет к вокзалу?

Железнодорожник устало посмотрел на него:

– Вам надо в Верден?

– Да.

– Идите направо, за платформу. Дальше автобусом.

Гребер зашагал вдоль платформы. Незнакомая. Новая, сколоченная из свежих досок. Нашел автобус.

– В Верден поедете? – спросил он у шофера.

– Да.

– Эшелон туда не пойдет?

– Нет.

– Почему?

– Потому что теперь ходит только досюда.

Гребер смотрел на шофера. Зная, что дальнейшие расспросы бессмысленны. Толкового ответа не получишь. Он медленно поднялся в автобус. В углу еще нашлось свободное место. Снаружи царил мрак. Он едва сумел разглядеть, что в темноте поблескивали вроде как новые рельсы. Уходили под прямым углом прочь от города. Эшелон уже маневрировал. Гребер забился в угол. Может, так сделали из осторожности, неуверенно подумал он.

Автобус тронулся. Старая колымага, на скверном бензине. Мотор чихал. Их обогнали несколько «мерседесов». В одном сидели офицеры вермахта, в двух других – офицеры СС. Люди в автобусе смотрели, как они промчались мимо. Никто не сказал ни слова. Вообще от начала и до конца поездки почти все молчали. Только чей-то ребенок смеялся, играя в проходе. Девочка лет двух, белокурая, с голубым бантом в волосах.

Вот и первые улицы. Неповрежденные. Гребер облегченно вздохнул. Через несколько минут автобус остановился.

– Конечная! Освободите салон!

– Где мы? – спросил Гребер у соседа.

– Брамшештрассе.

– Дальше не поедем?

– Нет.

Сосед вышел. Гребер последовал за ним.

– Я в отпуску, – сказал он. – Впервые за два года. – Он не мог не сказать кому-нибудь об этом.

Мужчина – его лоб пересекал свежий шрам, двух передних зубов недоставало – взглянул на него:

– Где вы живете?

– Хакенштрассе, восемнадцать.

– Это в Старом городе?

– На границе. Угол Луизенштрассе. Оттуда видно церковь Святой Екатерины.

– Ну… да… – Мужчина глянул на темное небо. – Что ж, дорогу вы знаете.

– Конечно. Ее не забудешь.

– А то. Всего доброго.

– Спасибо.

Гребер зашагал по Брамшештрассе. Глядя на дома. Целые и невредимые. Глядя на окна. Сплошь темные. Затемнение, думал он, понятно. Ребячество, конечно, но этого он почему-то не ожидал, думал, город будет освещен. А ведь не мог не знать заранее. Он торопливо шел по улице. Увидел булочную, где не было хлеба. В витрине стояла стеклянная ваза с бумажными розами. Дальше бакалейный магазин. Витрины заставлены пакетами, но пустыми. Потом лавка шорника. Гребер помнил ее. Раньше за стеклом стояло чучело гнедого коня. Он заглянул внутрь. Конь был на старом месте, а перед ним, подняв голову и как бы лая, по-прежнему красовалось старое чучело черно-белого терьера. На мгновение он задержался у витрины, которая, несмотря на все случившееся за последние годы, нисколько не изменилась, потом двинулся дальше. Внезапно он почувствовал себя дома.

– Добрый вечер, – сказал он незнакомцу, что стоял в дверях следующего подъезда.

– Добрый… – удивленно отозвался тот немного погодя.

Мостовая гудела под сапогами Гребера. Скоро он скинет эту тяжесть, отыщет легкие штатские ботинки. Вымоется в чистой горячей воде, наденет чистую рубашку. Он ускорил шаги. Улица под ногами, казалось, выгибалась дугой, словно живая или полная электричества. И вдруг он учуял дым.

Гребер остановился. Дым был не печной и не от костра – дым пожара. Он огляделся по сторонам. Дома вокруг целые. Крыши тоже. Небо за ними огромное, темно-синее.

Он пошел дальше. Улица вливалась в небольшую площадь со сквером. Запах гари усилился. Казалось, висел в голых кронах деревьев. Гребер принюхался, однако не смог определить, откуда шел запах. Сейчас он был повсюду, будто пеплом упал с неба.

На следующем углу он увидел первый разрушенный дом. Это было как удар. В последние годы он видел сплошные развалины и уже ничего при этом не думал; но на эту груду обломков смотрел так, будто видел разрушенное здание впервые в жизни.

Всего один дом, думал он. Один-единственный дом. Не больше. Остальные все целы. Он торопливо миновал развалины и принюхался. Запах гари шел не оттуда. Этот дом разрушен довольно давно. Возможно, случайность, забытая бомба, сброшенная наугад на обратном пути.

Он взглянул на табличку: Бремерштрассе. До Хакенштрассе еще далеко. По меньшей мере полчаса ходу. Ускорил шаги. Людей почти не видно. В какой-то темной подворотне горели маленькие синие лампочки. Они были прикрыты козырьками и создавали впечатление, будто подворотня больна туберкулезом.

Потом первый разрушенный угол. На сей раз несколько домов. Сохранились лишь две-три несущие стены. Тянулись ввысь, зазубренные и черные. Искореженные стальные балки висели меж ними как темные змеи, выползшие из камней. Часть развалин отгребли в сторону. Эти руины тоже были давние. Гребер шел вплотную к ним. Перелез через обломки на тротуаре и увидел в темноте еще более темные подвижные тени, словно там шныряли огромные жуки.

– Эй! – крикнул он. – Кто здесь?

Посыпалась штукатурка, застучали камни. Фигуры кинулись прочь. Гребер слышал тяжелое дыхание. Насторожился и тотчас сообразил, что это он сам так громко дышит. Припустил бегом. Запах гари усиливался. И разрушений становилось все больше. Он добрался до Старого города – и замер, не в силах отвести взгляд. Раньше там стояли ряды средневековых деревянных домов – здания с выступающими фронтонами, островерхими крышами и разноцветными надписями. Их больше не было. Вместо них он увидел хаос пожарища, обугленные балки, стены, груды камней, остатки улиц, над которыми висела едкая белесая мгла. Дома сгорели, как сухая стружка. Он поспешил дальше. Внезапно его охватил жуткий страх. Вспомнилось, что недалеко от родительского дома располагался медеплавильный заводик. Возможно, это и была цель бомбежки. Он заковылял по улицам, через сырые, тлеющие руины, спешил изо всех сил, натыкался на людей, бежал вперед, карабкался через кучи обломков, потом остановился. Не зная, где находится.

Знакомый с детства город так изменился, что он никак не мог сориентироваться. Привык ориентироваться по фасадам домов. А их больше не было. Спросил какую-то женщину, которая торопливо шла мимо, как пройти на Хакенштрассе.

– Что? – испуганно переспросила та. Она была грязная, прижимала руки к груди.

– На Хакенштрассе.

Женщина махнула рукой:

– Вон туда… за угол…

Он пошел туда. По одну сторону вереницей тянулись обугленные деревья. Ветки и небольшие сучья сгорели, стволы и несколько толстых сучьев еще торчали вверх. Словно огромные черные руки, устремленные из земли к небу.

Гребер пробовал сориентироваться. Отсюда он должен был видеть башню церкви Святой Екатерины. Но не видел ее. Вероятно, церковь тоже рухнула. Больше он никого не спрашивал. Кое-где видел носилки. Люди лопатами расчищали завалы. Кругом сновали пожарные. В чадном дыму хлестали струи воды. Над медеплавильным заводом стояло мрачное зарево. А потом он нашел Хакенштрассе.

7

Табличка висела на погнутом фонарном столбе. Указывала наискось вниз, в воронку, где валялись обломки стен и железная кровать. Гребер обошел воронку, зашагал дальше. Чуть впереди виднелся неразрушенный дом. Восемнадцатый, прошептал он, пусть это будет восемнадцатый! Господи, сделай так, чтобы восемнадцатый уцелел!

Он ошибся. Это был только фасад. В темноте он казался целым зданием. Подойдя, Гребер увидел, что за фасадом все обрушилось. Наверху между стальными балками застряло фортепиано. Крышку сорвало, клавиши поблескивали как огромная зубастая пасть, словно могучий доисторический зверь яростно грозил тем, что внизу. Дверь подъезда на фасаде стояла нараспашку.

Гребер побежал туда.

– Эй! – крикнул кто-то. – Осторожно! Куда вы?

Он не ответил. Вдруг не мог сообразить, где родительский дом. Все минувшие годы видел его как наяву, каждое окно, дверь подъезда, лестницу, – но теперь, нынешней ночью, все смешалось. Он даже не понимал, на какой стороне улицы находится.

– Эй, парень! – опять закричал тот же голос. – Вы что, хотите получить обломком по башке?

Гребер глянул сквозь дверь. Увидел начало лестницы. Поискал номер дома. Подошел дружинник из гражданской обороны.

– Что вы здесь делаете?

– Это дом восемнадцать? Где дом восемнадцать?

– Восемнадцать? – Человек поправил каску. – Где дом восемнадцать? Вы хотите сказать, где он был?

– Что?

– Та-ак. Вы что, слепой?

– Это не восемнадцатый!

– Был не восемнадцатый! Был! Настоящее время не существует! Только прошедшее!

Гребер схватил мужчину за лацканы. Яростно бросил:

– Послушайте! Я здесь не затем, чтобы шутить. Где восемнадцатый дом?

Дружинник посмотрел на него:

– Немедленно отпустите меня, или я вызову полицию. Вам здесь нечего делать. Это территория расчистки завалов. Вас арестуют.

– Нет, не арестуют. Я с фронта.

– Велика важность! Думаете, здесь не фронт?

Гребер разжал руки.

– Я живу в доме восемнадцать. Хакенштрассе, восемнадцать. Здесь живут мои родители…

– На этой улице никто больше не живет.

– Никто?

– Никто. Уж я-то знаю. Сам здесь жил. – Мужчина вдруг оскалил зубы и выкрикнул: – Да, жил! Жил! За две недели здесь было шесть воздушных налетов, слышите, вы, фронтовик! А вы, черт бы вас побрал, лодыря гоняли на фронте! Здоровый да бодрый, как я погляжу! А моя жена? Она вон там… – Он кивнул на дом, возле которого они стояли. – Кто ее откопает? Никто! Погибла! Смысла нет, говорят спасатели. Слишком много другой срочной работы. Слишком много поганых бумажек, и поганых контор, и поганых властей, которых надо спасать. – Он приблизил к Греберу худое лицо. – Знаете что, солдат? Человек никогда не понимает, что творится, пока его самого за горло не возьмут. А когда поймет, уже слишком поздно. Так-то, фронтовик! – Он прямо выплюнул это слово. – Храбрец-фронтовик с кучей побрякушек! Восемнадцатый дом вон там, где лопатами орудуют.

Гребер пошел прочь. Там, где лопатами орудуют, думал он. Там, где лопатами орудуют! Это неправда! Сейчас я проснусь в блиндаже, проснусь в подвале в безымянной русской деревне, с Иммерманом, который сидит и бранится, с Мюкке, с Зауэром, это Россия, а не Германия, Германия цела-невредима, она под защитой, она…

Сперва он услышал возгласы и лязг лопат, потом увидел людей на дымящихся руинах. Из пробитого водопровода по улице потоком текла вода. Поблескивала в свете замаскированных ламп. Он подбежал к человеку, который отдавал приказы.

– Это дом восемнадцать?

– Чего? Убирайтесь отсюда! Что вам здесь нужно?

– Я ищу родителей. Дом восемнадцать. Где они?

– Парень, откуда мне знать? Я что, господь бог?

– Их спасли?

– Спросите кого-нибудь другого. Нас это не касается. Мы только расчищаем завалы.

– Здесь есть засыпанные?

– Конечно, есть. По-вашему, мы ради развлечения копаем? – Старшой обернулся к своим людям. – Стоп! Тишина! Вильман, стучите!

Рабочие выпрямились. Люди в свитерах, люди с грязными белыми воротничками, люди в старых комбинезонах, люди в армейских брюках и цивильных пиджаках. Грязные, с потными лицами. Один, стоя на коленях, постучал молотком по торчащей из обломков трубе.

– Тихо! – крикнул старшой.

Настала тишина. Человек с молотком припал ухом к трубе. Слышно было только дыхание людей да шорох осыпающейся штукатурки. Вдали выли сирены санитарных и пожарных машин. Человек с молотком постучал снова. Выпрямился.

– Пока что отвечают. Стучат быстрее. Наверно, воздуха осталось совсем мало. – Он несколько раз торопливо стукнул в ответ.

– За работу! – крикнул старшой. – Давайте! Здесь, справа! Попробуем пробить трубы, чтобы к ним пошел воздух!

Гребер все еще стоял рядом с ним.

– Это бомбоубежище?

– Конечно. Что же еще? Думаете, кто-нибудь мог бы еще стучать, если б находился не в подвале?

Гребер сглотнул.

– Это здешние жильцы? Дружинник из гражданской обороны говорит, здесь никто больше не живет.

– Он совсем умом тронулся. Здесь внизу люди, они стучат, нам этого достаточно.

Гребер скинул ранец.

– Я сильный. Помогу раскапывать. – Он посмотрел на старшого. – Я должен. Возможно, мои родители…

– Кто бы возражал! Вильман, вот вам еще один на смену. Топор найдется?

Сначала появились размозженные ноги. Перебитые и придавленные балкой. Раненый еще жил. Причем был в сознании. Гребер смотрел ему в лицо. Незнакомый. Они распилили балку, подтащили носилки. Мужчина не кричал. Только закатил глаза, они вдруг разом побелели.

Расширив проем, они нашли двух мертвецов. Расплющенных в лепешку. Лица плоские, совершенно без выступов, носа нет, зубы – два ряда плоских зерен, вразброс, вкривь и вкось, как миндальные орехи в пироге. Гребер наклонился. Увидел темные волосы. Его родители белокурые. Они вытащили трупы. Плоские, странные тела лежали теперь на мостовой.

Посветлело. Всходила луна. Небо налилось мягкой, почти прозрачной, очень холодной синью.

– Когда был налет? – спросил Гребер, когда его сменили.

– Вчера ночью.

Гребер посмотрел на свои руки. В бесплотном свете они казались черными. Кровь, стекавшая с них, тоже была черной. Он не знал, его ли это собственная. Не помнил даже, что голыми руками разгребал обломки и осколки стекла. Работа продолжалась. Глаза слезились от едкой кислоты бомбовых испарений. Они утирали слезы рукавом, но те набегали снова и снова.

– Эй, солдат! – окликнул кто-то за спиной.

Он обернулся.

– Ваш ранец? – спросил человек, который размытым контуром маячил перед глазами.

– Где?

– Вон там. Кто-то аккурат смывается с ним.

Гребер хотел отвернуться.

– Крадет, – сказал человек, показывая пальцем. – Вы можете его догнать. Живо! Я вас подменю.

Гребер был неспособен думать. Просто выполнил указания голоса и руки. Побежал по улице и увидел, как кто-то карабкается через кучу обломков. Догнал. Ранец утащил какой-то старик. Гребер наступил на ремни. Старик выпустил ранец, обернулся, поднял руки и тонко, пронзительно квакнул. В лунном свете рот у него казался большим и черным, глаза поблескивали.

Подошел патруль. Двое эсэсовцев.

– Что здесь происходит?

– Ничего, – ответил Гребер, закидывая ранец на плечо. Квакающий старикан молчал. Дышал громко, со свистом.

– Что вы здесь делаете? – спросил один из эсэсовцев. Пожилой обер-шарфюрер. – Документы.

– Помогаю раскапывать завалы. Вон там. Мои родители там жили. Я должен…

– Солдатская книжка! – уже резче сказал обер-шарфюрер.

Гребер неотрывно смотрел на них обоих. Нет смысла спорить, имеет ли СС право проверять документы у солдат. Их двое, и оба вооружены. Он торопливо достал отпускной билет. Эсэсовец вытащил карманный фонарь, прочитал. Секунду-другую бумага была освещена так ярко, будто горела изнутри. Гребер чувствовал, как все его мышцы судорожно напряглись. Наконец фонарик погас, обер-шарфюрер вернул ему билет.

– Вы живете на Хакенштрассе, восемнадцать?

– Да, – в яростном нетерпении ответил Гребер. – Через дорогу. Мы как раз там копаем. Я ищу свою семью.

– Где?

– Вон там. Где копают. Вы разве не видите?

– Это не восемнадцатый дом, – сказал обер-шарфюрер.

– Что?

– Это не восемнадцатый, а двадцать второй. Восемнадцатый – вот этот. – Он показал на развалины, из которых торчали железные балки.

– Вы уверены? – пробормотал Гребер.

– Конечно. Сейчас тут все выглядит одинаково. Но восемнадцатый номер здесь, я точно знаю.

Гребер смотрел на развалины. Они не дымились.

– Этот участок улицы разбомбили не вчера, – сказал обер-шарфюрер. – По-моему, на прошлой неделе.

– Вы не знаете… – Гребер осекся, потом продолжил: – Вы не знаете, здешних жильцов спасли?

– Не знаю. Но кого-нибудь всегда спасают. Возможно, ваших родителей вообще не было в этом доме. При воздушной тревоге большинство спускается в большие бомбоубежища.

– Где я могу навести справки? Узнать, где они сейчас?

– Сегодня ночью нигде. Ратушу разбомбили, там полная неразбериха. Спросите завтра утром в окружном управлении. А что у вас произошло с этим человеком?

– Ничего. Думаете, под развалинами еще есть люди?

– Они есть повсюду. Мертвые. Чтобы откопать всех, нам надо в сто раз больше людей. Эти сволочи бомбят весь город без разбору.

Обер-шарфюрер повернулся, собираясь уходить.

– Здесь что, запретная зона? – спросил Гребер.

– Почему?

– Дружинник из гражданской обороны так сказал.

– Этот малый съехал с катушек. Он уже не на должности. Оставайтесь здесь сколько хотите. Переночевать, пожалуй, сможете на пункте Красного Креста. Там, где был вокзал. Если повезет.

Гребер искал вход. В одном месте обломки убрали, но нигде не было отверстия, ведущего в подвал. Он перелез через развалины. Посередине торчал кусок лестницы. Ступеньки и перила уцелели, но бессмысленно вели в пустоту. Позади лестницы обломки громоздились выше. Там, в нише, аккуратно стояло плюшевое кресло, словно кто-то бережно поставил его туда. Задняя стена дома наискось обрушилась в сад, накрыв остальные обломки. Там что-то мелькнуло. Гребер подумал, это давешний старик, но потом разглядел кошку. Не раздумывая, подобрал камень и швырнул в нее. В голове вдруг возникла нелепая мысль, что кошка глодала трупы. Он поспешно перебрался на другую сторону. Теперь он увидел, что дом вправду тот самый; небольшой клочок сада остался невредим, и там по-прежнему стояла деревянная беседка с лавочкой, а за ней – пень от липы. Он осторожно ощупал кору, почувствовал углубления букв, которые вырезал сам много лет назад. Обернулся. Луна поднялась над стеной разбитого дома и теперь светила во двор. Сплошные воронки, варварский, чужой ландшафт, такой можно увидеть во сне, но никак не в реальности. Он забыл, что за последние годы почти ничего другого не видал.

Двери черных лестниц казались безнадежно засыпанными. Гребер прислушался. Постучал по одной из железных балок, замер и прислушался снова. Ему вдруг почудился жалобный стон. Ветер, наверно, подумал он, не иначе как ветер. Но стон повторился. Он ринулся в сторону лестницы. Перед ним со ступенек, где схоронилась, спрыгнула кошка. Он опять прислушался. Чувствуя, что весь дрожит. А потом, как-то вдруг, уверился, что под завалами лежат родители, что они еще живы и в потемках отчаянно карябают разбитыми руками и стонут, призывая его…

Он отшвыривал в сторону камни и обломки, потом опомнился, помчался назад. Падал, обдирал колени, скользил по штукатурке и камням, выбрался на улицу, побежал к тому дому, где всю ночь помогал разбирать завалы.

– Идемте! Это не восемнадцатый дом. Восемнадцатый вон там! Помогите мне копать!

– Что? – Старшой выпрямился.

– Это не восемнадцатый! Мои родители вон там…

– Где?

– Там! Скорее!

Старшой посмотрел в ту сторону.

– Это ведь давнишний, – помолчав, сказал он очень мягко и осторожно. – Слишком поздно, солдат. Нам необходимо продолжать здесь.

Гребер сбросил с плеч ранец.

– Там мои родители! Вот! У меня есть вещи, харчи. Деньги…

Старшой устремил на него красные, слезящиеся глаза.

– И поэтому нам надо оставить умирать тех, что здесь внизу?

– Нет… но…

– Сами понимаете… эти еще живы…

– Тогда, может, позднее…

– Позднее! Вы что, не видите, люди с ног валятся от усталости?

– Я работал с вами всю ночь. Так что вы могли бы…

– Послушайте! – Старшой вдруг рассердился. – Будьте благоразумны! Копать там уже нет смысла. Неужели непонятно? Вы ведь даже не знаете, есть там кто под развалинами или нет. Вероятно, нет, иначе бы нам сказали. А теперь оставьте нас в покое!

Он взялся за кирку. Гребер так и стоял. Смотрел на спины работающих людей. Смотрел на носилки. На подошедших санитаров. Вода из пробитого водопровода заливала улицу. Он чувствовал, как силы оставляют его. Хотел помочь расчищать завалы. И больше не мог. Поплелся туда, где когда-то был дом восемнадцать.

Обвел взглядом развалины. Снова начал разгребать камни, но вскоре перестал. Невозможно. Когда он убрал обломки, перед ним оказались железные балки, бетон и каменные глыбы. Дом был построен на совесть, что делало развалины почти неприступными. Может, им и правда удалось убежать, подумал он. Может, их эвакуировали. Может, они где-нибудь в деревне в южной Германии. Может, в Ротенбурге. Может, спят где-то в кроватях. Мама. Я опустошен. У меня уже нет ни головы, ни желудка.

Он сел возле лестницы. Лестница Иакова, подумалось ему. А что же еще? Разве это не лестница, ведущая в небо? И разве по ней не восходят и нисходят ангелы? Где они, ангелы? Обернулись самолетами. Где всё? Где земля? Она теперь только для могил да окопов? Я рыл окопы и могилы, думал он, много тех и других. Что я делаю здесь? Почему мне никто не поможет? Я видел тысячи развалин. Но по-настоящему не видел их никогда. До сегодняшнего дня. До вот этих. Они не такие, как все прочие. Почему я не лежу под ними? Я должен бы лежать там.

Все стихло. Последние носилки унесли прочь. Луна поднялась еще выше, ее серп безжалостно стоял над городом. Снова появилась кошка. Долго смотрела на Гребера. В бесплотном свете ее глаза сверкали зеленым огнем. Она осторожно скользнула ближе. Несколько раз бесшумно обошла вокруг него. Потом потерлась о его ноги, выгнула спинку, замурлыкала. И улеглась рядом. Этого он уже не заметил.

8

Наступило сияющее утро. Гребер не сразу сообразил, где находится, так он привык спать среди развалин. Но память мгновенно вернулась.

Прислонясь к лестнице, он попытался думать. Кошка сидела чуть поодаль, под наполовину засыпанной ванной, и спокойно умывалась. Разрушение ее не касалось.

Гребер взглянул на часы. Идти в окружное управление еще слишком рано. Он медленно встал. Суставы онемели, руки грязные, в кровавых ссадинах. В ванне нашлось немного чистой воды – вероятно, осталась от попыток тушения или от дождя. Из воды смотрело его собственное лицо. Незнакомое. Он достал из ранца кусок мыла и принялся умываться. Вода почернела, руки опять начали кровоточить. Он подержал их на солнце, чтобы обсушить. Потом оглядел себя. Брюки порвались, френч в грязи. Намочил носовой платок, попробовал кое-как счистить грязь. Больше ничего не сделаешь.

В ранце был хлеб. Во фляжке немного кофе. Он выпил кофе, заедая хлебом. Вдруг проголодался как волк. Горло болело, словно он всю ночь кричал. Подошла кошка. Он отломил кусочек хлеба, протянул ей. Она осторожно взяла, унесла подальше и стала есть. Искоса поглядывая на него. Черная шубка, одна лапка белая. В разбитых стеклах среди развалин сверкало солнце. Гребер подхватил ранец, выбрался на улицу.

Внизу остановился, глянул по сторонам. Очертаний города не узнать. Всюду проломы, как в разбитой челюсти. Зеленый купол собора исчез. Церковь Святой Екатерины обрушилась. Ряды крыш вокруг грязные, изъеденные, словно огромные доисторические насекомые разворошили муравейник. На Хакенштрассе стояли лишь считаные дома. Город выглядел совсем не как родина, какую он ожидал увидеть; казалось, это Россия.

Дверь дома, от которого уцелел только фасад, открылась. Оттуда вышел вчерашний дружинник из гражданской обороны. Сущая фантасмагория – видеть, как он выходит из дома, от которого ничего не осталось, выходит так, будто все в порядке. Даже рукой машет. Гребер секунду помедлил. Вспомнил слова обер-шарфюрера, что он сошел с ума. Потом все-таки подошел.

Дружинник оскалил зубы:

– Что вы здесь делаете? Мародерствуете? Не знаете разве, что это запрещено…

– Послушайте! – сказал Гребер. – Бросьте вы эту хренову чепуху! Лучше скажите, не знаете ли чего о моих родителях! Пауль и Мария Гребер. Они жили вон там.

Дружинник приблизил к нему худое, заросшее щетиной лицо.

– А-а, это вы! Вчерашний фронтовик! Не кричите так, солдат! Думаете, вы единственный, кто потерял близких? Как по-вашему, что́ это вон там? – Он кивнул на дом, из которого вышел.

– Где?

– Там! На двери! Вы что, ослепли? Думаете, шуточная афиша?

Гребер не ответил. Увидел, что дверь медленно раскачивается на ветру и что изнутри филенка сплошь обклеена записками. Он поспешил туда.

Это были адреса и обращения к пропавшим. Некоторые написаны прямо на двери – карандашом, чернилами или углем, но бо́льшая часть – на листках, пришпиленных кнопками или приклеенных. «Генрих и Георг, приходите к дяде Герману. Ирма погибла. Мама» – стояло на большом линованном листе, вырванном из школьной тетрадки и прикрепленном четырьмя кнопками. Прямо под ним, на крышке от обувной коробки: «Ради бога, сообщите о Брунгильде Шмидт, Тюрингерштрассе, 4». Рядом, на почтовой открытке: «Отто, мы в Хасте, в народной школе». А совсем внизу, под адресами, написанными карандашом и чернилами, на бумажной салфетке с кружевной каемкой, цветной пастелью: «Мария, где ты?», без подписи.

Гребер выпрямился.

– Ну? – спросил дружинник. – Ваши там есть?

– Нет. Они не знали, что я приеду.

Безумец скривился, вроде как от беззвучного смеха:

– Никто ни о ком не знает, солдат. Никто! И спасаются всегда не те. Со сволочами ничего не случается. Вы это еще не усвоили?

– Усвоил.

– Тогда запишитесь! Запишитесь в горестный список! А потом ждите! Ждите, как мы все. Ждите понапрасну! – Его лицо изменилось, вдруг разорванное беспомощной болью.

Гребер отвернулся. Наклонился, поискал среди мусора что-нибудь, на чем можно писать. Нашел цветной портрет Гитлера в сломанной рамке. Оборот был белый, без текста. Он оторвал верхнюю часть, достал карандаш и задумался. Почему-то вдруг не знал, чту писать. «Прошу сообщить о Пауле и Марии Гребер, – в конце концов написал он. – Эрнст здесь, в отпуске».

– Государственная измена, – тихо сказал дружинник у него за спиной.

– Что? – Гребер резко обернулся.

– Государственная измена! Вы разорвали портрет фюрера.

– Он уже был разорван и валялся в грязи, – сердито бросил Гребер. – А теперь отстаньте от меня со своими глупостями!

Он не находил, чем бы прикрепить записку. И в конце концов вытащил две из четырех кнопок, которыми было приколото обращение матери, и пришпилил свой листок. Сделал он это нехотя, с ощущением, будто украл венок с чужого гроба. Но другого выхода не было, к тому же две кнопки держали послание матери не хуже четырех.

Дружинник смотрел ему через плечо.

– Готово! – воскликнул он, словно отдавая приказ. – А теперь зиг-хайль, солдат! Горевать воспрещается! Надевать траур тоже! Ослабляет боевой дух! Гордитесь, что можете приносить жертвы! Если б вы, сволочи, исполняли свой долг, такого никогда бы не случилось!

Он резко отвернулся и птичьей походкой удалился, переставляя длинные, тонкие ноги.

Гребер тотчас забыл о нем. Оторвал еще клочок от портрета Гитлера и записал на нем адрес, который нашел на двери. Адрес семьи Лоозе. Он их знал и решил спросить у них про родителей. Потом вытащил из рамки остатки портрета, написал на обороте то же, что повесил на дверь, и вернулся к дому восемнадцать. Там зажал записку меж двумя камнями, так что ее было хорошо видно. В результате вероятность, что его обращение заметят, возросла вдвое. Больше он пока ничего сделать не мог. Немного постоял возле груды обломков и камней, не зная, что это – могила ли, нет ли. Плюшевое кресло в нише блестело на солнце, как изумруд. Каштан рядом с ним, на улице, чудом остался совершенно невредим. Его листва нежно сияла на солнце, зяблики щебетали среди ветвей, строили гнездо.

Он посмотрел на часы. Пора идти в ратушу.

Стойка отдела пропавших была на скорую руку сколочена из новых досок. Некрашеные, они еще пахли смолой и лесом. С одной стороны комнаты потолок обвалился. Плотники ставили там опоры и стучали молотками. Повсюду стоял народ, молча и терпеливо ждал. За стойкой сидели однорукий конторщик и две женщины.

– Фамилия? – спросила женщина с правого края. У нее было плоское, широкое лицо и красная шелковая лента в волосах.

– Гребер. Пауль и Мария Гребер. Секретарь налогового ведомства. Хакенштрассе, восемнадцать.

– Как-как? – Женщина приставила ладонь к уху.

– Гребер, – повторил Гребер погромче сквозь перестук молотков. – Пауль и Мария Гребер. Секретарь налогового ведомства.

Чиновница открыла амбарную книгу.

– Гребер, Гребер… – Палец скользил по столбцу фамилий, остановился. – Гребер… ага, имя… как вы сказали?

– Пауль и Мария.

– Как?

– Пауль и Мария! – Гребер вдруг рассвирепел. Невыносимо, что он еще и кричать должен о своей беде.

– Нет. Тут только Эрнст Гребер.

– Эрнст Гребер – это я сам. В нашей семье другого нет.

– Ну, это определенно не вы. А другие Греберы у нас не значатся. – Конторщица подняла голову, улыбнулась. – Если хотите, зайдите через несколько дней. Мы еще не располагаем полными сведениями. Следующий.

Гребер не отошел.

– Где еще можно спросить?

Конторщица поправила красную шелковую ленту в волосах.

– В отделе регистрации. Следующий.

Гребер почувствовал тычок в спину. Толкнула его маленькая старушонка с руками, похожими на птичьи лапы, она стояла за ним. Он посторонился.

И еще некоторое время в нерешительности топтался возле стойки. В голове не укладывалось, что это все. Слишком уж быстро. Его утрата для этого слишком велика.

Однорукий конторщик взглянул на него и перегнулся через стойку:

– Радуйтесь, что ваших родных в наших списках нет.

– Почему?

– Это списки погибших и тяжелораненых. Пока люди здесь не числятся, они всего лишь пропавшие.

– Пропавшие? А где списки пропавших?

Конторщик смотрел на него с терпеливостью человека, который каждый день по восемь часов имеет дело с чужой бедой и не может помочь.

– Будьте благоразумны, – сказал он. – Пропавшие – они и есть пропавшие. Какой здесь толк от списков? Все равно ведь неизвестно, что с ними случилось. Будь это известно, пропавших бы не было. Верно?

Гребер неотрывно смотрел на него. Конторщик вроде как гордился своей логикой. Но рассудок и логика плохо вязались с утратой и болью. Да и что ответишь человеку, потерявшему руку?

– Вероятно, – сказал Гребер и отвернулся.

Расспрашивая встречных, он отыскал отдел регистрации. Тот располагался в другом крыле ратуши, где пахло кислотами и гарью. После долгого ожидания он очутился перед нервной женщиной в пенсне.

– Я ничего не знаю, – сразу же запричитала она. – Здесь ничего не найдешь. Вся картотека вперемешку. Часть сгорела, остальное эти болваны-пожарные загубили водой.

– Почему вы не переправили документы в безопасное место? – спросил унтер-офицер, стоявший рядом с Гребером.

– В безопасное место? А где оно? Может, вы знаете? Я не муниципалитет. Жалуйтесь туда. – Женщина безутешно смотрела на кучу мокрых бумаг. – Все уничтожено! Весь отдел регистрации! И что теперь будет? Теперь каждый может назваться как угодно!

– Вот ужас-то, да? – Унтер-офицер сплюнул и подтолкнул Гребера. – Идем, дружище. Тут они все поголовно сбрендили.

Они вышли, остановились перед ратушей. Дома вокруг сгорели дотла. От памятника Бисмарку стояли только сапоги. Стая белых голубей кружила над разрушенной башней церкви Девы Марии.

– Ох и дерьмо! – сказал унтер-офицер. – Ты кого ищешь?

– Родителей.

– А я – жену. Не написал ей, что приеду. Хотел сделать сюрприз. А ты?

– Я тоже. Не хотел понапрасну волновать родителей. Отпуск уже несколько раз откладывался. А потом вдруг разрешили. Написать я уже не успел.

– Паршиво! Что будешь делать?

Гребер обвел взглядом разрушенную Рыночную площадь. С 1933-го она называлась Гитлерплац. Раньше, после проигранной войны, – Эбертплац, еще раньше – Кайзер-Вильгельм-плац, а до того – просто Рыночная площадь.

– Не знаю, – сказал он. – Пока что я ничего не понимаю. Нельзя же просто так потеряться, здесь, посредине Германии…

– Нельзя? – Унтер-офицер посмотрел на Гребера со смесью иронии и жалости. – Голубчик, ты еще ох как удивишься! Я ищу жену уже пять дней. Пять дней, с утра до ночи, исчезла она с лица земли, словно по волшебству!

– Но как такое возможно? Где-нибудь…

– Исчезла, – повторил унтер-офицер. – Вместе с несколькими тысячами других. Часть из них вывезли. Во временные лагеря и мелкие городки. Поди найди, где они, когда почта уже толком не работает. А остальные толпами сбежали в деревни.

– Деревни, – с облегчением проговорил Гребер. – Конечно! Об этом я не подумал. В деревнях безопасно. Они наверняка там…

– Да уж, как бы не так! – Унтер-офицер презрительно фыркнул. – Много ли от этого проку? Тебе известно, что вокруг этого окаянного города почти два десятка деревень? Пока ты их обойдешь, твой отпуск кончится, понимаешь?

Гребер понимал, но ему было все равно. Единственное, чего он хотел, – знать, что родители живы. Где – уже не имело значения.

– Послушай, дружище, – уже спокойнее сказал унтер-офицер. – Ты должен взяться за дело правильно. Если начнешь метаться очертя голову, просто потеряешь время и сойдешь с ума. Надо действовать организованно. Что ты намерен сделать первым долгом?

– Пока не знаю. Думаю, надо попробовать разузнать что-нибудь у знакомых. Я нашел адрес людей, которых тоже разбомбило. С нашей улицы.

– Там много не узнаешь. Все боятся открыть рот. Я уже с этим сталкивался. Впрочем, попытка не пытка. Слушай-ка! Мы можем помочь друг другу. Там, где ты будешь наводить справки, спроси и про мою жену, а я буду спрашивать про твоих родителей, идет?

– Идет.

– Вот и хорошо. Моя фамилия Бёттхер. Имя жены – Альма. Запиши себе.

Гребер записал. Потом черкнул на бумажке имена своих родителей и отдал Бёттхеру. Тот внимательно прочитал и сунул бумажку в карман.

– Ты где живешь, Гребер?

– Нигде пока. Надо поискать, может, найду что-нибудь.

– В казарме есть жилье для разбомбленных отпускников. Сходи в комендатуру, получишь направление. Ты там уже был?

– Еще нет.

– Просись в комнату сорок восемь. Самое оно. Там и харчи получше, чем в других местах. Я тоже там. – Бёттхер достал из кармана окурок, осмотрел и снова спрятал. – Я нынче обойду больницы. А вечером можно где-нибудь встретиться. Вдруг один из нас уже сумеет что-нибудь выяснить.

– Ладно. Где?

– Лучше всего здесь. В девять?

– Согласен.

Бёттхер кивнул, потом взглянул на голубое небо.

– Смотри-ка, – с горечью сказал он. – Весна. А я уже пять ночей дрыхну в казарме с двенадцатью пердунами-ополченцами, вместо того чтобы спать с женой, у которой задница, как у тяжеловоза!

Первые два дома на Гартенштрассе были разрушены. Там никто больше не жил. Третий более-менее цел. Только кровля сгорела; в этом доме и проживало семейство Циглер. Циглер был другом отца Гребера.

Он поднялся по ступенькам. На лестничных площадках стояли ведра с песком и водой. На стенах расклеены объявления. Он позвонил и удивился, что звонок работает. Немного погодя дверь осторожно открыла унылая старушенция.

– Госпожа Циглер, – сказал Гребер. – Я – Эрнст Гребер.

– Да-да… – Женщина смотрела на него. – Да… – Она помедлила, потом сказала: – Проходите, господин Гребер. – Открыла дверь пошире и, впустив его, заперла ее на задвижку. – Отец! – крикнула она в квартиру. – Ничего страшного. Это Эрнст Гребер. Сын Пауля Гребера.

В гостиной пахло воском. Линолеум на полу блестел как зеркало. На подоконнике – комнатные цветы с большими листьями в желтых пятнышках, словно на них накапали сливочного масла. За диваном висел коврик с красной, вышитой крестиком надписью: «Дом родной – что клад златой».

Из спальни вышел Циглер. С улыбкой. Гребер заметил, что он взволнован.

– Никогда не знаешь, кто придет. Вас мы уж точно никак не ждали. С фронта?

– Да. Ищу родителей. Дом разбомбило.

– Снимайте ранец, – сказала госпожа Циглер. – Я сварю кофе. У нас еще остался хороший ячменный.

Гребер отнес ранец в переднюю.

– Я грязный, – сказал он. – А у вас тут такая чистота. Отвык уже.

– Ничего-ничего. Садитесь. Сюда, на диван.

Госпожа Циглер скрылась на кухне. Циглер нерешительно посмотрел на Гребера:

– Н-да…

– Вы ничего не слышали о моих родителях? Не могу их найти. В отделе прописки ничего не знают. Там у них полная неразбериха.

Циглер покачал головой. Жена его опять стояла в дверях.

– Мы никуда не выходим, – быстро сказала она. – Давно уже. И мало что узнаём, Эрнст.

– Разве вы их не видели? Когда-нибудь наверняка видели.

– Давно. Месяцев пять-шесть назад. Тогда… – Она осеклась.

– А что было тогда? – спросил Гребер. – Как у них обстояли дела?

– Ну они были живы-здоровы. В смысле, ваши родители, – ответила хозяйка. – Правда, с тех пор, конечно…

– Да… – сказал Гребер. – Я видел. На фронте мы, понятно, знали, что города бомбят, но не представляли себе, как все это выглядит.

Циглеры молчали. И не смотрели на него.

– Кофе сейчас будет готов, – сказала госпожа Циглер. – Вы ведь выпьете глоточек, а? Чашечка горячего кофейку никогда не вредит.

Она поставила на стол чашки, расписанные голубыми цветами. Гребер смотрел на них. У них дома были такие же. Почему-то этот узор назывался луковым.

– Н-да… – опять вздохнул Циглер.

– Как по-вашему, родителей не могли вывезти из города? – спросил Гребер.

– Все может быть. Мать, там вроде еще оставалось печенье, которое привез Эрвин? Достань, угости господина Гребера.

– Что поделывает Эрвин?

– Эрвин? – Старик вздрогнул. – У него все хорошо. Хорошо.

Хозяйка принесла кофе. Поставила на стол большую жестяную коробку. С голландской надписью. Печенья было совсем немного. Из Голландии, подумал Гребер. Точно так же он сам вначале привозил вещи из Франции.

Хозяйка принялась настойчиво угощать. Он взял печенье с розовой глазурью. На вкус старое. Старики к печенью не притронулись. И кофе не пили. Циглер рассеянно барабанил пальцами по столешнице.

– Берите еще, – сказала хозяйка. – Больше у нас ничего нет. Но печенье вкусное.

– Да, очень. Спасибо. Но я не голоден. – Он чувствовал, что из этих двоих ничего больше не вытянет. Возможно, они вправду ничего не знают. Он встал. – Не скажете, где еще можно бы что-то узнать?

– Ничего мы не знаем. Вообще не выходим из дома. Ничего не знаем. Мне очень жаль, Эрнст. Но так уж вышло.

– Верю. Спасибо за кофе.

Гребер пошел к двери.

– Где вы сейчас живете? – неожиданно спросил Циглер.

– Найду что-нибудь. На крайний случай в казарме.

– У нас места нет, – быстро сказала госпожа Циглер и посмотрела на мужа. – Военная комендатура наверняка заботится об отпускниках, которые потеряли жилье.

– Бесспорно, – сказал Гребер.

– Он бы мог хотя бы ранец у нас оставить, пока что-нибудь найдет, – сказал Циглер. – Ранец-то тяжелый.

Гребер заметил взгляд женщины.

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Я привык.

Он закрыл дверь и пошел вниз по лестнице. Воздух отдавал затхлостью. Циглеры чего-то боялись. Он не знал чего. Но после 1933-го можно много чего бояться.

Семью Лоозе разместили в большом зале клуба «Гармония». Он весь был заставлен походными койками и матрасами. На стенах висели несколько флагов, украшения со свастикой и броскими изречениями, а также портрет фюрера в широкой золоченой раме – остатки прежних патриотических торжеств. Зал кишмя кишел женщинами и детьми. Между койками стояли чемоданы, кастрюли, примусы, запасы съестного и кой-какая спасенная мебель.

Госпожа Лоозе апатично сидела на койке в середине зала. Бесцветная, расплывшаяся особа с неряшливой прической.

– Твои родители? – Она посмотрела на Гребера тусклыми глазами, надолго задумалась и наконец пробормотала: – Погибли они, Эрнст.

– Что?

– Погибли, – повторила она. – А как иначе?

Маленький мальчонка в форме с разбегу врезался в колено Гребера. Тот отодвинул его в сторону.

– Откуда вы знаете? – спросил он. Заметил, что голос пропал, и энергично сглотнул. – Вы их видели? Где?

Госпожа Лоозе устало покачала головой.

– Увидеть что-либо было невозможно, Эрнст, – пробормотала она. – Кругом огонь, крики, а потом…

Ее голос упал до шепота, да и шепот оборвался. Она молчала, только смотрела в пространство, подперев голову руками, совершенно отрешенная и неподвижная, словно была в этом зале одна-одинешенька. Гребер не сводил с нее глаз.

– Госпожа Лоозе, – проговорил он, медленно, с трудом. – Вспомните! Когда вы видели моих родителей? Откуда вам известно, что их нет в живых?

Женщина печально взглянула на него.

– Лены тоже нет в живых, – пробормотала она. – И Августа. Ты же знал их…

Гребер смутно вспомнил двух детей, которые постоянно жевали хлеб с медом.

– Госпожа Лоозе, – повторил он, с трудом сдерживаясь, так ему хотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. – Пожалуйста, скажите мне, откуда вам известно, что моих родителей нет в живых! Постарайтесь вспомнить! Вы их видели?

Она словно уже не слышала его, только шептала:

– Лена… Ее я тоже не видела. Меня к ней не пустили, Эрнст. От нее мало что осталось. А она была такая маленькая. Почему они так делают? Ты должен знать, ты ведь солдат.

Гребер в отчаянии огляделся по сторонам. Какой-то мужчина протискивался к ним между койками. Лоозе. Он исхудал и состарился. Осторожно положил руку на плечо жены, которая сидела на койке, вновь погрузившись в свою скорбь, и сделал Греберу знак.

– Мать пока что не в силах это понять, Эрнст, – сказал он.

Женщина чуть покачивалась под его рукой. Медленно подняла глаза.

– А ты в силах?

– Лена…

– Ведь если ты можешь это понять, – вдруг произнесла она, четко и громко, как в школе, – значит, ты не лучше тех, кто это сделал.

Взгляд Лоозе быстро и испуганно скользнул по ближним койкам. Никто их не слышал. Среди чемоданов мальчонка в форме шумно играл с другими детьми в прятки.

– Не лучше, – повторила женщина. Потом опустила голову и вновь застыла воплощением безнадежной скорби.

Лоозе махнул Греберу рукой. Они отошли в сторонку.

– Что с моими родителями? – спросил Гребер. – Ваша жена говорит, они погибли.

Лоозе покачал головой.

– Она ничего не знает, Эрнст. Думает, все погибли, потому что погибли наши дети. Она не совсем… ты же видел… – Он сглотнул. Кадык на тонкой шее дернулся вверх-вниз. – Она много чего говорит… из-за этого на нас уже доносили… здешний народ…

В этом грязном, сером свете Лоозе на миг показался Греберу очень маленьким и далеким, но потом как бы вернулся и снова стал тем человеком, которого он знал, а все вокруг замерло.

– Значит, они не погибли? – спросил он.

– Этого я тебе сказать не могу, Эрнст. Ты не знаешь, каково здесь было весь последний год, когда дела обстояли хуже и хуже. Никто никому уже не доверял. Все боялись один другого. Вероятно, твои родители где-то в безопасности.

Гребер вздохнул спокойнее.

– Вы их видели? – спросил он.

– Один раз, на улице. Четыре-пять недель назад. Тогда еще лежал снег. До налетов.

– Как они выглядели? Были здоровы?

Лоозе ответил не сразу.

– Пожалуй. – Он сглотнул.

Гребер вдруг устыдился. Понял, что в этом окружении не спрашивают, был ли человек здоров четыре недели назад или нет, здесь спрашивают об уцелевших и погибших, а больше ни о чем.

– Простите, – смущенно сказал он.

Лоозе махнул рукой.

– Да ладно, Эрнст. Сейчас каждый думает только о себе. Слишком много бед на свете…

Гребер вышел на улицу. Она была мрачная, вымершая, когда он шел в клуб «Гармония», а теперь разом посветлела, и жизнь на ней пока что не замерла. Он уже не видел разрушенные дома, видел теперь и распускающиеся деревья, и двух играющих собак, и влажное синее небо. Родители не погибли, они только пропали. Час назад, когда он услышал эти слова от однорукого конторщика, они прозвучали безысходно и почти невыносимо, теперь же загадочным образом обернулись надеждой. Он понимал – все дело в том, что поначалу он на миг поверил, что родителей нет в живых, – но ведь надежде, чтобы ожить, нужно всего ничего, так?

9

Он остановился возле дома. Темно, номер не разглядишь.

– Что ищете? – спросил кто-то, стоявший у парадного.

– Это Мариенштрассе, двадцать два?

– Да. Кто вам нужен?

– Заслуженный врач Крузе.

– Крузе? А по какому делу?

Гребер посмотрел на человека в темноте. Сапоги, мундир штурмовика. Спесивый блокварт, подумал он, только этого мне и недоставало.

– Об этом я скажу доктору Крузе сам, – сказал он и вошел в дом.

Он очень устал. И усталость сидела глубоко, не просто в глазах и костях. Целый день поисков и расспросов, но узнал он мало. Родни у родителей в городе не было, а из соседей почти никого не осталось. Бёттхер прав – заколдованный круг. Люди молчали от страха перед гестапо или же только что-то слыхали и отсылали к другим, которые тоже ничего не знали.

Он поднялся по лестнице. В коридоре темно. Доктор жил на втором этаже. Гребер был с ним едва знаком, но он не раз лечил его мать. Может, она приходила к нему и оставила свой новый адрес.

Открыла немолодая женщина с невзрачным лицом.

– Крузе? – спросила она. – Вы к доктору Крузе?

– Да.

Женщина молча изучала его. Не посторонилась, чтобы пропустить в квартиру.

– Он дома? – нетерпеливо спросил Гребер.

Женщина не ответила. Казалось, прислушивалась к происходящему внизу. Потом спросила:

– Вы на прием?

– Нет. По личному делу.

– По личному?

– Да, по личному. Вы госпожа Крузе?

– Боже упаси!

Гребер посмотрел на нее. За этот день он всякое узнал про осторожность, ненависть и уклончивость, но тут было что-то новое.

– Послушайте, – сказал он. – Я не знаю, что здесь творится, да мне это и безразлично. Я хочу поговорить с доктором Крузе, и всё, понятно?

– Крузе здесь больше не живет, – вдруг объявила женщина, громко, резко и враждебно.

– Но здесь его фамилия. – Гребер показал на латунную табличку возле двери.

– Ее давно пора снять.

– Но она не снята. Кто-нибудь из семьи здесь живет?

Женщина молчала. Греберу надоело. Он уже хотел послать ее к черту, когда услышал, как в глубине квартиры открылась дверь. Косой луч света упал из комнаты в темную переднюю.

– Кто-то ко мне? – спросил голос.

– Да, – наудачу сказал Гребер. – Я хотел поговорить с кем-нибудь, кто знает доктора Крузе. Но, похоже, это нелегкое дело.

– Я – Элизабет Крузе.

Гребер посмотрел на женщину с невзрачным лицом. Она отошла от двери в глубь квартиры и напоследок буркнула в сторону открытой комнаты:

– Слишком много света! Палить столько света запрещено!

Гребер не двигался. Девушка лет двадцати шла по полоске света, как по реке. На миг он увидел высокие дуги бровей, темные глаза и волосы цвета красного дерева, беспокойной волной стекавшие на плечи, – потом она погрузилась в сумрак коридора и стала перед ним.

– Отец больше не практикует.

– Я не по поводу лечения. Спросить хотел кое о чем.

Лицо девушки изменилось.

Она оглянулась, словно хотела посмотреть, там ли еще та особа. Потом быстро распахнула дверь и шепотом сказала:

– Заходите.

Гребер прошел за нею в комнату, где горел свет. Она повернулась, испытующе, пристально посмотрела на него. Теперь ее глаза были уже не темными, а серыми и очень прозрачными.

– Я же знаю вас, – сказала она. – Вы ведь раньше учились в гимназии?

– Да. Меня зовут Эрнст Гребер.

Теперь и он вспомнил ее. Худенькая девочка с огромными глазами и массой пышных волос. Она рано потеряла мать, и ее отослали к родственникам в другой город.

– Господи, Элизабет, – сказал он. – Я тебя не узнал.

– Последний раз мы виделись лет семь-восемь назад. Ты очень изменился.

– Ты тоже.

Они стояли друг против друга.

– Что здесь, собственно, происходит? – спросил Гребер. – Тебя охраняют как генерала.

Элизабет Крузе рассмеялась, коротко и горько.

– Не как генерала. А как пленницу.

– Что? Почему? Твой отец…

Девушка быстро шевельнула рукой.

– Погоди! – прошептала она и мимо него прошла к столу, на котором стоял патефон. Покрутила ручку. Послышался «Хоэнфридбергский марш». – Вот так. Теперь можешь продолжать.

Гребер недоуменно посмотрел на нее. Похоже, Бёттхер прав, почти весь город сошел с ума.

– Что это значит? – спросил он. – Выключи эту штуку! Я по горло сыт маршами. Скажи лучше, что здесь происходит! Почему ты пленница?

Элизабет опять подошла к нему.

– Эта женщина, она подслушивает. Доносчица. Потому я и завела патефон. – Она стояла перед ним, внезапно учащенно дыша. – Что с моим отцом? Что ты о нем знаешь?

– Я? Ничего. Хотел только спросить его кое о чем. Что с ним случилось?

– Ты ничего о нем не знаешь?

– Нет. Я хотел спросить, не знает ли он адрес моей матери. Мои родители пропали.

– Это все?

Гребер не сводил глаз с Элизабет.

– Для меня достаточно, – помолчав, сказал он.

Напряжение в ее лице отпустило.

– В самом деле, – сказала она. – Я думала, ты принес весточку от него.

– Что случилось с твоим отцом?

– Он в концлагере. Уже четыре месяца. На него донесли. Когда ты сказал, что пришел кое-что узнать, я подумала, ты принес весточку от него.

– Я бы сразу тебе сказал.

Элизабет покачала головой:

– Нет, если бы весточку вынесли тайком. Ты бы наверняка соблюдал осторожность.

Осторожность, подумал Гребер. Целый день только и слышу одно это слово. Марш по-прежнему невыносимо гремел и дребезжал.

– Теперь-то можно выключить? – спросил он.

– Можно. А тебе лучше всего уйти. Я ведь сказала, что́ здесь случилось.

– Я не доносчик, – сердито сказал Гребер. – А что это за тетка? Она донесла на твоего отца?

Элизабет подняла патефонный звукосниматель. Но не выключила аппарат. Пластинка беззвучно крутилась. Тишину прорезал вопль сирены.

– Воздушная тревога, – прошептала девушка. – Снова!

Кто-то застучал в двери.

– Выключите свет! Все из-за этого! Вечно слишком много света!

Гребер распахнул дверь:

– Что из-за этого?

Тетка была уже в другом конце передней. Что-то выкрикнула и исчезла. Элизабет разжала руку Гребера и закрыла дверь.

– Что это за несносная чертовка? – спросил он. – Как она здесь оказалась?

– Жиличка по уплотнению. Ее тут поселили. Хорошо хоть, мне разрешили оставить себе одну комнату. И на том спасибо.

В передней вновь послышался шум, женские крики и плач ребенка. Вой сирен стал громче. Элизабет надела плащ.

– Надо идти в бомбоубежище.

– У нас еще много времени. Почему ты не съедешь отсюда? Жить с этой шпионкой наверняка сущий ад.

– Гасите свет! – снова крикнула женщина, уже с улицы. Элизабет обернулась, выключила свет. Потом в темноте скользнула к окну.

– Почему я не съеду? Потому что не хочу бежать!

Она открыла окно. Сию же секунду в комнату хлынул вой сирен, наполнил ее до краев. Девушка черным силуэтом стояла на фоне рассеянного света с улицы, закрепила крючками оконные створки – так больше шансов, что стекла не расколются от ударной волны разрывов. Потом вернулась к столу. Казалось, шум, словно бешеный поток, гнал ее перед собой.

– Я не хочу бежать, – крикнула она, перекрывая вой. – Неужели не понимаешь?

Гребер видел ее глаза. Они опять потемнели, как раньше у двери, и горели страстной силой. У него было такое чувство, будто он должен от чего-то обороняться, от этих глаз, от лица, от воя сирен и от хаоса, бушующего снаружи.

– Нет, – сказал он, – не понимаю. Ты только убиваешь себя. Если позицию нельзя удержать, ее оставляют. Солдаты быстро усваивают этот урок.

Неотрывно глядя на него, она запальчиво воскликнула:

– Вот и оставь ее! Оставь! И отцепись от меня!

Мимо него она попыталась добраться до двери. Он схватил ее за плечо. Она вырвалась. Оказалась сильнее, чем он ожидал.

– Подожди! – крикнул он. – Я пойду с тобой.

Вой гнал их перед собой. Он был повсюду – в комнате, в коридоре, в передней, на лестнице, отбивался от стен, гудел эхом, шел как бы со всех сторон, нигде от него не спастись, он не замирал в ушах и на коже, проникал внутрь, бурлил в крови, наполнял нервы и кости дрожью, гасил мысли.

– Где эта окаянная сирена? – крикнул Гребер на лестнице. – Она сводит с ума!

Входная дверь захлопнулась. На миг вой стал глуше.

– На соседней улице, – ответила Элизабет. – Нам надо в подвал на Карлсплац. Здешний, в доме, никуда не годится.

Тени бежали вниз по лестнице, с чемоданами и узлами. Вспыхнул карманный фонарик, осветил лицо Элизабет.

– Идемте с нами, если вы одна! – крикнул кто-то.

– Я не одна.

Мужчина поспешил дальше. Входная дверь опять распахнулась настежь. Повсюду из домов выбегали люди, словно оловянные солдатики, вытряхнутые из коробок. Дружинники гражданской обороны выкрикивали команды. Как амазонка, мимо промчалась женщина в красном шелковом халате, с развевающимися желтыми волосами. Несколько стариков плелись, держась за стены и разговаривая, но в раскатистом шуме расслышать их было невозможно, – увядшие рты словно разжевывали в кашу мертвые слова.

Наконец-то Карлсплац. У входа в бомбоубежище теснилась взбудораженная толпа. Дружинники, точно овчарки, метались вокруг, пытаясь навести порядок. Элизабет остановилась.

– Можно попробовать протиснуться сбоку, – сказал Гребер.

Она покачала головой:

– Давай подождем здесь.

Темная толпа сползала в потемках вниз по лестнице, исчезала под землей. Гребер взглянул на Элизабет. Надо же, она стояла совершенно спокойно, будто все это ее не касалось.

– А ты смелая, – сказал он.

Она подняла голову.

– Нет… просто боюсь подвала.

– Живо! Живо! – кричал один из дружинников. – Вниз! А вы что, ждете особого приглашения?

Подвал был большой, низкий, построенный на совесть, с подпорками, боковыми проходами и освещением. Кругом расставлены лавки, есть распорядители, некоторые прихватили с собой матрасы, одеяла, чемоданы, пакеты и раскладные стулья; жизнь под землей была уже вполне организована. Гребер огляделся. Впервые он вместе с гражданскими очутился в бомбоубежище. Впервые с женщинами и детьми. И впервые в Германии.

Блеклый голубоватый свет обесцвечивал лица, делал всех похожими на утопленников. Неподалеку Гребер заметил женщину в красном халате. Теперь халат стал фиолетовым, а волосы приобрели зеленоватый оттенок. Он посмотрел на Элизабет. Ее лицо тоже выглядело серым и осунувшимся, глаза тонули в тенях глазниц, волосы утратили блеск, казались мертвыми. Утопленники, подумал он. Утонувшие во лжи и страхе, загнанные под землю, в контрах со светом, с ясностью, с правдой.

Напротив него сидела женщина с двумя детьми. Дети жались к ее коленям. Лица у обоих плоские и невыразительные, как бы застывшие. Только глаза жили. Поблескивали в отсветах ламп, большие, широко открытые; когда вой и бешеный грохот зениток нарастали, усиливались, они смотрели на вход, потом скользили взглядом по низкому потолку, по стенам и снова к двери. Двигались небыстро, рывками, следовали за шумом, как глаза парализованных зверей, с трудом и все-таки свободно, проворно и вместе с тем в глубоком трансе, следовали и кружили, и в них отражался тусклый свет. Они не видели ни Гребера, ни даже матери; лишенные способности к узнаванию и выразительности, оба с безликой настороженностью следили за чем-то, чего не могли видеть: за грохотом, который мог оказаться смертью. Они были уже не настолько маленькие, чтобы не чуять опасность, и еще не настолько большие, чтобы разыгрывать бессмысленную храбрость. Сторожкие, беззащитные, отданные на произвол судьбы.

Гребер вдруг сообразил, что такими были не только дети, взгляды всех остальных проделывали тот же путь. Лица и тела замерли без движения, люди вслушивались, причем не только ушами, но и наклоненными вперед плечами, ляжками, коленями, локтями и ладонями. Вслушивались в оцепенении, только глаза следовали за шумом, будто повинуясь беззвучному приказу.

Потом он учуял страх.

В тягостной атмосфере что-то неуловимо переменилось. Грохот снаружи не утихал, но откуда-то как бы повеяло свежим ветерком. Оцепенение отпустило. Подвал наполняли уже не скорченные тела, а снова люди, причем не покорные и не тупые; они шевелились, двигались, смотрели друг на друга. У них снова были лица, а не маски.

– Дальше полетели, – сказал старик рядом с Элизабет.

– Могут и вернуться, – возразил кто-то. – Так тоже бывает. Сделают крюк и вернутся, когда все выйдут из убежищ.

Давешние дети тоже зашевелились. Какой-то мужчина зевнул. Невесть откуда выбежала такса, принялась обнюхивать все вокруг. Заплакал младенец. Люди развернули свои пакеты, начали закусывать.

– Арнольд! – громко вскрикнула женщина, похожая на валькирию. – Мы забыли выключить газ! Наверняка вся еда сгорела. Почему ты об этом не подумал?

– Успокойтесь, – сказал старик. – При воздушной тревоге город всюду отключает газ.

– Успокоишься тут, как же! Потом сызнова включат – и вся квартира полна газу! Это ведь еще хуже.

– Во время тревоги газ не отключают, – объявил педантичный, назидательный голос. – Только во время налета.

Элизабет достала из сумочки расческу и зеркальце, причесалась. В мертвенном свете расческа казалась черной, как высохшие чернила, а волосы под ней вздымались волной и словно бы потрескивали.

– Скорее бы выйти отсюда! – прошептала она. – Здесь можно задохнуться!

Еще полчаса ожидания – и двери наконец открылись. Они пошли к выходу. Над дверями помещались маленькие замаскированные лампочки. Снаружи ступени лестницы заливал лунный свет. С каждым шагом Элизабет менялась. Словно пробуждалась от летаргии. Тени в глазницах исчезли, свинцовая серость растаяла, медные искры заиграли в волосах, кожа вновь стала теплой, засветилась, жизнь вернулась – кипучая, полнокровная, сильнее прежнего, вновь обретенная, не утраченная, драгоценнее и ярче на то краткое время, когда ощущалась именно так.

Они стояли возле бомбоубежища. Элизабет глубоко дышала. Двигала плечами и головой, как животное, выпущенное из клетки.

– Эти массовые могилы под землей! – сказала она. – Как я их ненавижу! Там просто задыхаешься! – Она резко отбросила волосы назад. – Развалины по сравнению с ними – утешение. Над ними, по крайней мере, небо.

Гребер посмотрел на нее. От нее веяло чем-то необузданным, порывистым, когда она стояла вот так у огромной, голой бетонной громады, лестницы которой словно бы вели в ад, но ей только что удалось спастись оттуда.

– Пойдешь домой? – спросил он.

– Да. Куда же еще? Бродить по темным улицам? Хватит, набродилась.

Они пересекли Карлсплац. Ветер обнюхивал их, как огромная собака.

– Ты не можешь уехать? – спросил Гребер. – Несмотря на все, что говоришь?

– Куда? У тебя есть на примете комната?

– Нет.

– Вот и у меня тоже. Тысячи людей остались без крова. Как я уеду?

– Верно. Теперь уже поздно.

Элизабет остановилась.

– Я бы не уехала, даже если б могла. Ведь тогда я бы вроде как бросила отца в беде. Разве тебе непонятно?

– Понятно.

Они пошли дальше. Греберу она вдруг надоела. Пусть делает что хочет. Он устал, изнервничался, и внезапно ему показалось, что сейчас, в этот самый миг, родители ищут его на Хакенштрассе.

– Мне пора, – сказал он. – Встреча у меня, уже опаздываю. Доброй ночи, Элизабет.

– Доброй ночи, Эрнст.

Секунду он смотрел ей вслед. А она быстро исчезла в ночи. Надо было проводить ее до дома, подумал он. Правда, без угрызений совести. Вспомнил, что и в детстве терпеть ее не мог. Торопливо отвернулся и зашагал на Хакенштрассе. Но ничего там не нашел. Безлюдье. Только луна да странная, парализующая тишина свежих развалин, словно висящее в воздухе эхо безмолвного крика. В давних развалинах тишина совсем другая.

Бёттхер уже ждал на ступеньках ратуши. Над ним поблескивала в лунном свете бледная морда водостока.

– Что-нибудь выяснил? – еще издалека спросил он.

– Нет. А ты?

– Тоже ничего. В больницах их нет, фактически наверняка. Я почти все обошел. Ох, братишка, чего только там не увидишь! Женщин и детей все ж таки с солдатами не сравнить! Идем, тяпнем где-нибудь пивка.

Они пересекли Гитлерплац. Топот сапог гулко отбивался от стен.

– Опять днем меньше, – сказал Бёттхер. – Ну, что делать-то? Отпуск скоро кончится.

Он открыл дверь пивной. Сели они за столик у окна. Шторы были тщательно задернуты. Никелированные краны стойки поблескивали в сумраке. Судя по всему, Бёттхер здесь не впервые. Хозяйка, не задавая вопросов, принесла два стакана пива, а он проводил ее взглядом. Пышнотелая, так бедрами и покачивает.

– Сижу тут один, – сказал он. – А где-то в другом месте сидит моя жена. Тоже одна. По крайней мере, надеюсь! С ума ведь сойти можно, верно?

– Не знаю. Я бы уже рад был, если б знал, что родители где-то сидят. Все равно где.

– Н-да. Родители – это не то что жена. Без них можно обойтись. Здоровы – и хорошо, порядок. Но жена…

Они заказали еще по стакану пива, распаковали свой ужин. Хозяйка сновала возле столика. Смотрела на колбасу и на жир:

– Хорошо живете, ребята!

– Да, живем, – отозвался Бёттхер. – У нас есть полный отпускной пакет с мясом и сахаром! Не знаем, куда его деть. – Он отхлебнул пива и с горечью сказал Греберу: – Тебе-то легко. Сейчас вот заправишься, а потом выйдешь отсюда, снимешь шлюху и забудешь о своей беде!

– Ты тоже так можешь.

Бёттхер покачал головой. Гребер с удивлением взглянул на него. Столько верности он от старого солдата не ожидал.

– Слишком они тощие, приятель, – объяснил Бёттхер. – Весь ужас в том, что меня как магнитом тянет лишь к очень дебелым женщинам. На других мне прямо-таки смотреть тошно. Тошно – и все тут. С тем же успехом можно лечь в постель с вешалкой. Только очень дебелые женщины! Остальные не для меня.

– Так ведь вот одна такая. – Гребер кивнул на хозяйку.

– Ошибаешься! – Бёттхер оживился. – Тут есть еще большущая загвоздка, приятель. То, что ты видишь, этакий студень, мягкий жир, в котором можно потонуть. Дебелая особа, пышная, хороша, согласен – но сущая перина, а не двуспальный пружинный матрас, как моя жена. У ней-то все ровно из стали. Дом дрожал, словно кузница, когда она бралась за дело, штукатурка со стен сыпалась. Нет, приятель, такую на улице в два счета не найдешь.

Он задумался. Гребер вдруг почуял запах фиалок. Огляделся. Цветы стояли в горшке на окне и пахли бесконечно сладко, в этом аромате было сразу все – безопасность, родина, надежда и забытые мечты юности… налетело с огромной силой, шквалом, и тотчас пропало, но оставило его в таком смятении и усталости, будто ему пришлось с полной выкладкой бежать по глубокому снегу.

Он встал.

– Куда собираешься? – спросил Бёттхер.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– В комендатуру ходил?

– Да. Получил направление в казарму.

– Хорошо. Не забудь, тебе надо в комнату сорок восемь.

– Ага.

Взгляд Бёттхера лениво следил за хозяйкой.

– Я пока тут побуду. Тяпну еще пивка.

Гребер медленно шел по улице в сторону казармы. Ночью захолодало. На одном перекрестке торчали из воронки блестящие трамвайные рельсы. Лунный свет в дверных проемах – словно металл. Каждый шаг отдавался гулким эхом, будто по мостовой шел кто-то еще. Кругом пусто, ясно, холодно.

Казарма располагалась на холме, на окраине города. Целехонькая. Учебный плац залит белым светом, словно засыпан снегом. Гребер прошел в ворота. С ощущением, что отпуск уже закончился. Прошлое лежало в развалинах, как родительский дом, и он снова уходил на фронт – в этот раз на другой, без орудий и винтовок, но не менее опасный.

10

Минуло три дня. За столом в комнате сорок восемь четверо солдат играли в скат. Играли уже два дня, прерываясь только на сон и еду. Трое игроков сменялись, четвертый играл без передышки. Звали его Руммель, три дня назад он прибыл в отпуск – как раз вовремя, чтобы похоронить жену и дочь. Жену он опознал по родимому пятну на бедре, головы у нее не было. После похорон он пошел в казарму и начал играть в скат. Ни с кем не разговаривал. Только играл, в полной апатии. Гребер пристроился у окна. Рядом с ним сидел ефрейтор Ройтер с бутылкой пива в руке, положив перевязанную правую ногу на подоконник. Он был старшим по комнате и страдал подагрой. Комната сорок восемь служила не только приютом для невезучих отпускников, но и санчастью для легкобольных. За спиной у них лежал сапер Фельдман. Он считал делом чести за три недели отоспаться за три военных года. Вставал только поесть.

– Где Бёттхер? – спросил Гребер. – До сих пор не вернулся?

– Поехал в Хасте и Ибург. Нынче днем кто-то одолжил ему велосипед. Теперь может за один день обыскать две деревни. Но все равно остается еще десяток. А потом лагеря, куда развозили народ. А они в сотнях километров отсюда. Как он туда доберется?

– Я написал в четыре лагеря, – сказал Гребер. – От нас обоих.

– Думаешь, вам ответят?

– Нет. Но это не имеет значения. Все равно ведь пишешь.

– Кому ты писал?

– Лагерному начальству, а потом в каждый лагерь еще раз непосредственно жене Бёттхера и моим родителям. – Гребер достал из кармана пачку писем, показал. – Сейчас отнесу на почту.

Ройтер кивнул.

– Нынче-то где побывал?

– В городской школе и в спортзале монастырской школы. Потом на одном из сборных пунктов и еще раз в отделе регистрации. Ничего.

Один из картежников сменился, подсел к ним.

– Не пойму, с какой стати вы, отпускники, живете в казарме, – сказал он Греберу. – Как можно дальше от казармы – я бы такой девиз выбрал! Снял бы себе нору, надел бы штатское и две недели жил бы человеком.

– А что, надев штатское, становишься человеком? – спросил Ройтер.

– Ясное дело. Как же иначе!

– Вот тебе, пожалуйста, – сказал Ройтер Греберу. – Жизнь проста, если смотришь на нее по-простому. У тебя тут есть штатские шмотки?

– Нет. Они под развалинами на Хакенштрассе.

– Могу одолжить, если хочешь.

Гребер смотрел в окно на казарменный двор. Несколько взводов отрабатывали заряжание и постановку на предохранитель, метание ручных гранат и отдание чести.

– Идиотизм, – сказал он. – На фронте я думал, что, как приеду домой, первым делом зашвырну в угол это окаянное шмотье и надену штатское… а теперь мне все равно.

– Просто ты самая обыкновенная казарменная крыса, – объявил картежник, откусив кусок ливерной колбасы. – Солдяга, который знать не знает, что́ для него хорошо. Глупость же, что отпуск вечно получают не те люди! – Он вернулся к игрокам. Руммель выиграл у него четыре марки, а утром врач из санчасти выписал его как годного к продолжению службы – вот он и обозлился.

Гребер встал.

– Ты куда? – спросил Ройтер.

– В город. На почту, а потом опять буду искать.

Ройтер отставил пустую бутылку.

– Не забудь, что ты в отпуску. И что скоро он кончится.

– Да уж как-нибудь не забуду, – с горечью ответил Гребер.

Ройтер осторожно снял с подоконника забинтованную ногу, поставил на пол.

– Я не хотел тебя обидеть. Делай все возможное, ищи родителей. Но не забывай, что у тебя отпуск. И следующий будет нескоро.

– Знаю. И до тех пор можно в два счета навсегда откинуть копыта. Это я тоже знаю.

– Ладно, – сказал Ройтер. – Коли знаешь, то все в порядке.

Гребер пошел к двери. За столом картежников у Руммеля как раз был на руках большой шлем с четверками, а вдобавок полный набор треф. Красотища. С непроницаемым видом он раздолбал противников. Те и оглянуться не успели.

– Тридцать очков на трефах, – с отчаянием сказал тот, что обозвал Гребера казарменной крысой. – Ну что тут скажешь! А он даже не радуется!

– Эрнст!

Гребер оглянулся. Перед ним стоял невысокий крепыш в мундире крайсляйтера. На секунду ему пришлось напрячь память, и он узнал круглое лицо с румяными щеками и орехово-карими глазами.

– Биндинг, – сказал он. – Альфонс Биндинг!

– Он самый. – Биндинг просиял ему навстречу. – Эрнст, старина, мы же целую вечность не виделись! Откуда ты?

– Из России.

– В отпуске, значит! Это надо отпраздновать. Пошли ко мне в берлогу. Я живу недалеко отсюда. Есть первоклассный коньяк! Нет, надо же! Встретить старого школьного приятеля, который только что приехал с фронта! По такому случаю необходимо выпить!

Гребер смотрел на него. Несколько лет Биндинг учился с ним в одном классе, но он почти забыл его. Только случайно слыхал, что Альфонс вступил в партию и кой-чего там достиг. Теперь он стоял перед ним, веселый, простосердечный.

– Пошли, Эрнст! – настаивал он. – Смелей!

Гребер покачал головой:

– У меня нет времени.

– Но, Эрнст! Выпьем по глоточку! На это у старых товарищей всегда найдется время!

Старые товарищи! Гребер смотрел на мундир. Биндинг высоко поднялся. Но, быть может, как раз поэтому поможет разыскать родителей, вдруг подумал он. Как раз потому, что он партийная шишка.

– Ладно, Альфонс, – сказал он. – На рюмку шнапса.

– Правильно, Эрнст. Пошли, тут недалеко.

Как выяснилось, жил Биндинг дальше, чем утверждал. В пригороде, в маленькой белой вилле, что мирная и невредимая располагалась в парке с высокими березами. На деревьях висели птичьи кормушки, где-то журчала вода.

Биндинг вошел в дом первым. В коридоре висели оленьи рога, кабаний череп и медвежья голова. Гребер удивился:

– Ты что, такой великий охотник, Альфонс?

Биндинг ухмыльнулся:

– Отнюдь. Никогда в руки не брал ружья. Это все декорации. Здорово смотрится, а? По-германски!

Он провел Гребера в комнату, устланнную коврами. На стенах висели картины в роскошных рамах. Вокруг стояли большие кожаные кресла.

– Ну, что скажешь? – гордо спросил он. – Уютно, да?

Гребер кивнул. Партия пеклась о своих людях. Альфонс был родом из семьи бедного торговца молоком. Отцу стоило немалых усилий учить его в гимназии.

– Садись, Эрнст. Как тебе мой Рубенс?

– Что?

– Рубенс! Вон та мазня, рядом с роялем!

На картине была изображена весьма упитанная обнаженная женщина, стоящая на берегу пруда. Золотые волосы и могучий зад, освещенный солнцем. Кое-что для Бёттхера, подумал Гребер.

– Здорово, – сказал он.

– Здорово? – Биндинг был изрядно разочарован. – Старина, это просто изумительно! От того же торговца, у которого покупает рейхсмаршал. Шедевр! Достался мне задешево, из вторых рук. Тебе не нравится?

– Почему? Только ведь я не знаток. Но один мой знакомый ошалел бы, если б увидел это полотно.

– В самом деле? Серьезный коллекционер?

– Нет, но специалист по Рубенсу.

Биндинг просиял от удовольствия.

– Очень рад слышать, Эрнст! Правда очень рад. Я бы и сам никогда не поверил, что стану собирать произведения искусства. А теперь рассказывай, как ты и что поделываешь. И могу ли я что-нибудь для тебя сделать. Кой-какие связи имеются. – Он лукаво хохотнул.

Гребер против воли слегка растрогался. Впервые кто-то без малейшего опасения предложил ему помощь.

– Ты можешь кое-что для меня сделать, – сказал он. – Мои родители пропали. Возможно, их вывезли отсюда или они где-нибудь неподалеку, в деревне. Как бы мне выяснить? Здесь, в городе, их, похоже, нет.

Биндинг сел в кресло рядом с курительным столиком из чеканной меди. Надраенные сапоги стояли перед ним как печные трубы.

– Выяснить не так-то просто, если они не в городе, – сказал он. – Ладно, посмотрим, что удастся разузнать. Это займет несколько дней. А может, и больше. Все дело в том, где именно они находятся. Сейчас повсюду неразбериха, ты же знаешь.

– Да, насмотрелся.

Биндинг встал, прошел к шкафу. Достал бутылку и два бокала.

– Давай-ка сперва тяпнем по единой, Эрнст. Настоящий арманьяк. Мне он нравится даже больше коньяка. Твое здоровье.

– И твое, Альфонс.

Биндинг налил еще.

– Где ты сейчас живешь? У родных?

– У нас нет в городе родных. В казарме.

Биндинг отставил бокал.

– Но, Эрнст, это же нелепо! Отпуск в казарме! По сути, вообще не отпуск! Можешь пожить у меня! Места полно! Спальня с ванной, никаких очередей, все что душе угодно!

– Ты разве один тут живешь?

– Ясное дело! А ты думал, я женат? Не такой я дурак! В моем положении от баб отбою нет. Говорю тебе, Эрнст, на колени передо мной падают.

– В самом деле?

– На колени! К примеру, еще вчера! Дамочка из высоких кругов, рыжие волосы, прелестная грудь, вуалетка, меховое манто, вот здесь, на ковре, рыдала в три ручья и была готова на все. Просила вызволить ее мужа из концлагеря.

Гребер посмотрел на него:

– Ты и такое можешь?

Биндинг засмеялся.

– Засадить могу запросто. А вот вызволить уже не так просто. Ей я, конечно, этого не сказал. Ну так как? Переедешь? Видишь ведь, тут скучно не бывает!

– Да, вижу. Но сейчас переехать не могу. Запрашивая о родителях, я указывал адрес казармы. Теперь надо дождаться ответов.

– Ладно, Эрнст. Тебе видней. Но помни, у Альфонса для тебя всегда есть место. И довольствие – первый класс. Я хорошо запасся.

– Спасибо, Альфонс.

– Чепуха! Мы же школьные товарищи. Как же не помочь друг другу. Ты частенько давал мне списать классную работу. Кстати, помнишь Бурмайстера?

– Учителя математики?

– Его. Ведь по вине этого гада меня выперли из седьмого класса гимназии. За историю с Люцией Эдлер. Помнишь?

– Разумеется, – сказал Гребер. Он не помнил.

– Как же я тогда умолял его не предавать это дело огласке! Но нет, мерзавец был неумолим, моральный долг и все такое. Отец меня тогда едва не убил. Бурмайстер! – с удовольствием повторил Альфонс. – Я с ним поквитался, Эрнст! Обеспечил полгодика концлагеря. Видел бы ты, каким он оттуда вышел! Стоял передо мной навытяжку и чуть в штаны не клал, когда видел меня. Он учил меня уму-разуму, вот и я хорошенько его проучил. Недурная шутка, верно?

– Ага.

Альфонс рассмеялся:

– Это сущий бальзам на душу. Наше движение предоставляет такие возможности, тем оно и замечательно. – Заметив, что Гребер встал, он спросил: – Уже уходишь?

– Пора. Сказать по правде, мне не до отдыха.

Биндинг кивнул. Лицо посерьезнело.

– Понимаю, Эрнст. И очень тебе сочувствую. Ты же знаешь, верно?

– Да, Альфонс. – Гребер догадывался, что́ еще сейчас последует, и хотел поскорее с этим покончить. – Зайду через денек-другой.

– Заходи завтра после обеда. Или ближе к вечеру. Скажем, около половины шестого.

– Хорошо, завтра. Около половины шестого. Думаешь, к тому времени ты что-нибудь разузнаешь?

– Возможно. Посмотрим. Во всяком случае, можем выпить по стаканчику. Кстати, Эрнст… ты уже побывал в больницах?

– Да.

Биндинг кивнул.

– А на кладбищах? На всякий случай, конечно.

– Нет еще.

– Сходи туда. На всякий случай. Там много таких, кого нет в списках.

– Завтра наведаюсь.

– Хорошо, Эрнст. – Биндинг явно испытывал облегчение. – И заходи завтра на подольше. Мы, старые школьные друзья, должны держаться вместе. Ты не поверишь, как одиноко чувствуешь себя на такой должности, как моя. Каждому что-то от тебя надо.

– Вот и мне тоже.

– Ты – другое дело. Я имею в виду льготы. – Биндинг взял бутылку арманьяка, ударом ладони загнал в нее пробку и протянул Греберу. – Держи, Эрнст! Захвати с собой! Хорошая выпивка. Наверняка тебе пригодится. Погоди еще минутку! – Он открыл дверь. – Госпожа Кляйнерт! Принесите бумагу! Или пакет!

Гребер держал бутылку в руке.

– Не надо, Альфонс…

Биндинг бурно запротестовал:

– Бери, бери! У меня полный погреб этого добра! – Он взял принесенный экономкой пакет, упаковал бутылку. – Всего тебе доброго, Эрнст! И не унывай! До завтра.

Гребер пошел на Хакенштрассе. Альфонс слегка выбил его из колеи. Крайсляйтер, думал он. Надо же, первый человек, который откровенно хочет мне помочь и предлагает жилье и харчи, оказывается партийной шишкой! Он сунул бутылку в карман шинели.

Вечерело. Небо словно из перламутра, деревья отчетливо рисовались на фоне светлого простора. В развалинах висел синий сумрак.

У двери с руинной газетой Гребер задержался. Его записки не было. Сначала он решил, что ее сорвало ветром, но тогда бы остались кнопки. А их тоже не было. Кто-то снял записку.

Он почувствовал, как вся кровь вдруг устремилась в сердце. Быстро осмотрел дверь в поисках известия. Но ничего не нашел. Потом перебежал через дорогу, к дому родителей. Вторая записка по-прежнему белела между камней. Он выдернул ее, пригляделся. Никто ее не трогал. Никакого известия не было.

В недоумении он выпрямился, обвел взглядом улицу. И заметил, как в дальнем ее конце что-то трепещет на ветру, словно белое крылышко. Бросился туда, догнал. Это была его записка. Он поднял листок, оглядел. Кто-то его сорвал. Аккуратным почерком по краю было написано: «Не укради». Сперва он не понял, что это значит. Потом сообразил, что те две кнопки, которые он отковырнул от обращения неизвестной матери, вернулись на старое место. Женщина забрала свою собственность и преподала ему урок.

Он подыскал два плоских камня, положил свою записку возле двери на землю и придавил камнями. После чего опять пошел к дому родителей.

Стоя перед развалинами, Гребер глянул вверх. Мягкое зеленое кресло исчезло. Наверно, кто-то унес. На его месте из обломков торчали газеты. Он слазил туда, вытащил их. Старые газеты, полные побед и важных имен, пожелтевшие, рваные, грязные. Он отбросил их в сторону, продолжил поиски. Немного погодя нашел маленькую книжицу – желтая и поблекшая, она лежала между двумя балками, словно кто-то нарочно ее раскрыл. Он вытащил ее и тотчас узнал. Это был его учебник. Пролистал к началу и на первой странице увидел выцветшие буквы своего имени. Написал, пожалуй, лет в двенадцать-тринадцать.

Катехизис, учебник по религии. Книга с сотнями вопросов и готовых ответов. Страницы в пятнах, некоторые с его собственными пометками. Он рассеянно смотрел на них. На миг все словно заколебалось, а он не понимал, что́ колеблется – не то разрушенный город и спокойное, перламутровое небо, не то пожелтевшая книжка в руках, где есть ответы на все вопросы человечества.

Гребер отложил книжку, продолжил поиски. Но ничего больше не нашел – ни других книг, ни чего-либо из квартиры родителей. Оно и понятно, родители жили на третьем этаже, и их вещи явно лежат под обломками намного глубже. Вероятно, по случайности катехизис был подброшен взрывом высоко в воздух, а затем, поскольку весил очень мало, медленно спланировал наземь. Как голубь, подумал он, одинокий белый голубь самонадеянности и безмятежности, со всеми вопросами и всеми ясными ответами в ночи, полной огня, и дыма, и удушья, и криков, и смерти.

Еще некоторое время он сидел на развалинах. Налетевший вечерний ветерок перелистывал страницы книжки, словно кто-то незримо читал ее. Господь милосерд, написано там, всемогущ, всеведущ, премудр, бесконечно благ и справедлив…

Гребер нащупал бутылку арманьяка, которую дал ему Биндинг. Откупорил, отхлебнул глоток. Потом спустился на улицу. Катехизис он с собой не взял.

Стемнело. Ни огонька кругом. Гребер пересек Карлсплац. Возле угла бомбоубежища едва не налетел на встречного прохожего. Это оказался молодой офицер, лейтенант, который очень спешил.

– Осторожней! – сердито бросил он.

Гребер взглянул на него:

– Ладно, Людвиг. В другой раз буду осторожней.

Лейтенант остолбенел. Потом расплылся в широкой улыбке:

– Эрнст, ты!

Это был Людвиг Вельман.

– Что поделываешь? В отпуску? – спросил он.

– Да. А ты?

– Мой отпуск кончился. Как раз уезжаю. Потому и спешу.

– Ну и как?

– Серединка на половинку. Ты же знаешь! Но в следующий раз поступлю иначе. Никому слова не скажу и поеду куда угодно, только не домой!

– Почему?

Вельман скривился:

– Семья, Эрнст! Родители! Нельзя же так! Из-за них весь отпуск насмарку! Ты давно здесь?

– Четыре дня.

– Погоди! Сам увидишь!

Вельман попытался закурить. Ветер задул спичку. Гребер щелкнул зажигалкой. На мгновение огонек осветил узкое, энергичное лицо Вельмана.

– Они до сих пор считают нас детьми, – сказал он, выпустив дым. – Хочешь уйти на вечерок, сразу смотрят с укором. Ты словно обязан все время торчать при них. Для матери я все еще тринадцатилетний мальчишка. Первую половину отпуска она обливалась слезами оттого, что я приехал, а вторую – оттого, что мне снова надо уезжать. Что тут поделаешь?

– А твой отец? Он же еще в ту войну был солдатом?

– Успел забыть. По крайней мере, бульшую часть. Для старика я герой. Гордится моими побрякушками. Готов был повсюду со мной ходить. Трогательный старикан из стародавних времен. Они нас уже не понимают, Эрнст. Ты уж постарайся, чтоб тебя под колпак не взяли!

– Постараюсь, – сказал Гребер.

– Они хотят как лучше. Сплошь забота и любовь, но то-то и ужасно. Ты ничего не можешь с этим поделать. Сразу чувствуешь себя бессердечным преступником. – Вельман проводил взглядом девушку, светлые чулки которой виднелись в ветреной темноте. – И весь отпуск поэтому идет насмарку! Едва добился, чтобы не провожали меня на вокзал. Хотя и тут не уверен, вдруг все же заявятся! – Он рассмеялся. – Ты сразу действуй решительно, Эрнст! Хотя бы вечерами исчезай. Придумай что-нибудь! Курсы, например! Дела! Иначе будет, как со мной, не отпуск, а каникулы гимназиста!

– Думаю, со мной будет по-другому.

Вельман пожал Греберу руку:

– Надеюсь! Тогда тебе повезет больше, чем мне! В гимназии был уже?

– Нет.

– И не ходи. Я зашел. И очень зря. Тошниловка. Единственного порядочного учителя и того вышвырнули. Польмана, который преподавал у нас религию. Помнишь его?

– Конечно. Даже собираюсь проведать.

– Будь осторожен. Он в черном списке. Лучше наплюй на все это! Не стоит никуда возвращаться. Ну, бывай, Эрнст! Наша жизнь коротка и полна героизма, верно?

– Верно, Людвиг. Бесплатный харч, выезд за границу и похороны за госсчет.

– Да уж, красотища! Одному богу известно, когда мы теперь увидимся! – Вельман рассмеялся и исчез во мраке.

Гребер пошел дальше. Знать не зная, что делать. В городе кромешная тьма, как в могиле. Продолжать поиски невозможно, и он понял, что надо набраться терпения. Долгий вечер пугал его. Идти в казарму пока неохота, как и к немногочисленным здешним знакомым. Ему было невыносимо их смущенное сочувствие, и он знал, что они радовались, когда он уходил.

Он смотрел на изломанные крыши домов. А что он ожидал увидеть? Остров за фронтами? Родину, безопасность, приют, утешение? Пожалуй. Но острова надежды давным-давно беззвучно канули в монотонность бесцельной смерти, фронты были прорваны, и повсюду царила война. Повсюду, в головах и в сердцах тоже.

Проходя мимо кинотеатра, он зашел туда. В зале было не так темно, как на улице. Что ни говори, лучше сидеть здесь, чем бродить по черному городу или напиваться где-нибудь в пивной.

11

Кладбище было залито ярким солнцем. Гребер увидел, что в ворота попала бомба. Несколько крестов и гранитных надгробий разбросаны по дорожкам и чужим могилам. Плакучие ивы перевернуты, отчего корни казались сучьями, а ветки – длиннющими зелеными корнями. Увешанные водорослями диковинные растения, выброшенные из подземного моря. Кости мертвецов, попавших под бомбежку, большей частью собрали и сложили аккуратной кучкой, лишь мелкие осколки да обломки старых гнилых гробов висели в ивах. Никаких черепов.

Рядом с часовней сколотили сарай. Там под началом смотрителя работали два санитара. Смотритель вспотел. И только отмахнулся, услышав, чего хочет Гребер:

– Нет времени, парень! Двенадцать похорон еще до полудня! Боже милостивый, почем мы знаем, здесь ли ваши родители? У нас тут десятки могил без памятников и имен. Тут сущая похоронная фабрика! Откуда нам знать?

– А списков у вас нет?

– Списков, – сердито бросил смотритель, повернулся к санитарам. – Списки ему подавай, слыхали? Списки! Знаете, сколько трупов до сих пор лежат непогребенные? Две сотни. Знаете, сколько сюда свезли после последнего налета? Пять сотен. А после предыдущего? Три сотни. С промежутком всего в четыре дня. Как нам тут поспеть? Кладбище на это не рассчитано! Нам не могильщики нужны, а экскаватор, чтобы мало-мальски справиться с таким количеством непогребенных. А вам известно, когда будет следующий налет? Сегодня вечером? Завтра? Списки ему подавай!

Гребер не ответил. Вытащил из кармана пачку сигарет, положил на стол. Смотритель и санитары переглянулись. Гребер подождал секунду-другую. Потом добавил еще три сигары. Он привез их для отца, из России.

– Ну ладно, – сказал смотритель. – Сделаем что можем. Запишите имена. Кто-нибудь из нас поспрошает в кладбищенском управлении. А пока можете глянуть на покойников, которых пока не занесли в книги. Вон там, у кладбищенских стен.

Гребер пошел туда. У части покойников были имена, гробы, носилки, покровы, цветы, других просто накрыли белыми простынями. Он читал имена, поднимал простыни у безымянных, потом перешел к рядам безвестных, что лежали бок о бок под узким временным навесом вдоль стен.

У одних закрыты глаза, у других сплетены руки, но большинство лежали так, как их нашли, только руки выпрямлены вдоль тела и ноги вытянуты, чтобы сэкономить место.

Мимо тянулась молчаливая процессия. Наклонясь, люди рассматривали бледные застывшие лица, искали родственников.

Гребер присоединился к ним. В нескольких шагах впереди какая-то женщина вдруг упала наземь возле покойника и разрыдалась. Остальные молча обошли ее, двинулись дальше, наклонясь, сосредоточенно всматриваясь, на лицах у всех никакого выражения, кроме одного – боязливого ожидания. Лишь мало-помалу, уже в конце ряда, в этих лицах забрезжила тревожная, потаенная надежда, и можно было увидеть, как они облегченно вздыхали, закончив осмотр.

Гребер вернулся к сараю.

– В часовню заходили? – спросил смотритель.

– Нет.

– Там те, кого сильно искромсало. – Смотритель посмотрел на Гребера. – Тут нужны крепкие нервы. Но вы ведь солдат.

Гребер зашел в часовню. Потом вышел. Смотритель ждал возле дверей.

– Жутко, да? – Он испытующе посмотрел на Гребера. И пояснил: – Иные сознание теряли.

Гребер промолчал. В своей жизни он видел столько мертвецов, что это зрелище не выбило его из колеи. Даже тот факт, что перед ним были штатские и много женщин и детей. Он и такое видел не раз, и увечья у русских, голландцев и французов были ничуть не легче тех, какие он видел сейчас.

– В конторе никаких записей нет, – сказал смотритель. – Правда, в городе есть еще два больших морга. Там вы побывали?

– Да.

– Там пока имеется лед. Им лучше, чем нам.

– Они переполнены.

– Да, зато с охлаждением. У нас-то льда нету. А становится все теплее. Еще несколько налетов один за другим да солнечная погода – и все, катастрофа. Придется рыть братские могилы.

Гребер кивнул. Он не понимал, что катастрофа именно в этом. Катастрофа в другом, в причине братских могил.

– Мы работаем изо всех сил, – сказал смотритель. – По возможности наняли могильщиков, и все равно их здорово не хватает. Здешняя техника устарела. Вдобавок религиозные предписания. – Секунду он задумчиво смотрел поверх стены. Потом, коротко кивнув Греберу, поспешил обратно в свой сарай – исполнительный, старательный прислужник смерти.

Греберу пришлось подождать несколько минут – выход запрудили две похоронные процессии. Он еще раз огляделся по сторонам. Священники молились возле могил, родные и друзья стояли у свежих холмиков, пахло увядшими цветами и землей, пели птицы, вереница ищущих по-прежнему тянулась вдоль стен, могильщики махали кирками в недовырытых могилах, каменотесы и похоронные агенты расхаживали вокруг – обитель смерти стала самым оживленным местом в городе.

Белый особнячок Биндинга тонул в первых сумерках. В саду на газоне – купальня для птиц, в которой журчала вода. Возле кустов сирени цвели нарциссы и тюльпаны, под березами белела мраморная девичья фигура.

Дверь отворила экономка. Седая женщина в большом белом фартуке.

– Вы господин Гребер, не так ли?

– Совершенно верно.

– Господина крайсляйтера нет дома. Его вызвали на важное партийное собрание. Но он оставил для вас письмо.

Следом за нею Гребер прошел в дом с оленьими рогами и картинами. Рубенс прямо-таки светился в сумраке. На медном курительном столике стояла запакованная бутылка. Рядом лежало письмо. Альфонс писал, что выяснить успел пока немного, но среди погибших и раненых родители Гребера нигде в городе не зарегистрированы. Стало быть, их, скорее всего, куда-то вывезли или же они переехали. Гребера он очень просит зайти завтра. Ну а водка – чтобы Гребер нынче вечером отпраздновал, что находится так далеко от России.

Гребер сунул письмо и бутылку в карман. Экономка стояла на пороге.

– Господин крайсляйтер просил передать вам сердечный привет.

– Будьте добры, кланяйтесь и ему. Скажите, что я зайду завтра. И большое спасибо за бутылку. Она мне очень пригодится.

Женщина по-матерински улыбнулась:

– Он будет рад. Он добрый человек.

Гребер пошел по саду обратно. Добрый человек, думал он. Но был ли Альфонс добрым для математика Бурмайстера, которого упрятал в концлагерь? Вероятно, всяк для кого-то человек добрый. А для кого-то – совсем наоборот.

Он ощупал письмо и бутылку в кармане. И подумал: отпраздновать. Что? Надежду, что родители не погибли? И с кем? С казарменной комнатой сорок восемь? Он устремил взгляд в сумрак, который стал гуще и синее. Можно отнести бутылку Элизабет Крузе. Ей она пригодится не меньше, чем ему. Ведь для себя у него еще есть арманьяк.

Отворила женщина с тусклым лицом.

– Я к барышне Крузе, – решительно сказал Гребер и хотел пройти мимо нее в квартиру.

Она не посторонилась.

– Барышни Крузе нет дома. Вам не мешало бы знать.

– Откуда?

– Разве она вам не говорила?

– Я забыл. Когда она вернется?

– В семь.

Гребер не рассчитывал, что не застанет Элизабет. Прикинул, не оставить ли для нее водку, но кто знает, как поступит доносчица. Вдруг сама выпьет?

– Ладно, зайду попозже.

Он в замешательстве постоял на улице. Глянул на часы. Без малого шесть. Впереди опять длинный темный вечер. «Не забывай, что ты в отпуску», – сказал Ройтер. Он не забыл, да что толку?

Пошел на Карлсплац, сел в сквере на лавочку. Громада бомбоубежища – словно чудовищная жаба. Осмотрительные люди крались туда, как тени. Тьма наплывала из кустов, гасила последний свет.

Гребер неподвижно сидел на лавке. Часом раньше он и не думал навещать Элизабет. А если бы встретил ее, то, вероятно, отдал бы водку и ушел. Но теперь, когда встреча не состоялась, нетерпеливо ждал семи часов.

Открыла ему сама Элизабет.

– Никак не ожидал, что откроешь ты, – удивился он. – Думал, встречу дракона, охраняющего вход.

– Госпожи Лизер нет дома. Пошла на собрание «Фрауэншафта»[2].

– Вот как. Ну конечно! Там ей самое место! – Гребер огляделся. – Без нее все здесь выглядит по-другому.

– Все выглядит по-другому, потому что в передней светло, – заметила Элизабет. – Я всегда включаю свет, когда она уходит.

– А когда она здесь?

– Когда она здесь, экономим. Это патриотично. И сидим в потемках.

– Так и есть, – сказал Гребер. – Вот тогда они нас больше всего любят. – Он вытащил из кармана бутылку. – Я принес тебе водку. Из погребов некого крайсляйтера. Подарок школьного товарища.

Элизабет посмотрела на него:

– У тебя есть такие школьные товарищи?

– Да. Как у тебя – жиличка по уплотнению.

Она улыбнулась, взяла бутылку.

– Пойду посмотрю, найдется ли штопор.

Впереди него она направилась в кухню. Он обратил внимание, что на ней черный свитер и узкая черная юбка. Волосы собраны на затылке и перевязаны толстой ярко-красной шерстяной ниткой. Плечи прямые, сильные, бедра узкие.

– Не вижу я штопора. – Она задвинула ящик. – Должно быть, госпожа Лизер не пьет.

– А на вид будто только этим и занимается. Но мы и без штопора обойдемся.

Гребер забрал у нее бутылку, сбил с горлышка сургуч и дважды резко ударил дном о свою ляжку. Пробка вылетела вон.

– Вот так делают в армии, – сказал он. – Рюмки у тебя есть? Или будем пить прямо из горла?

– Рюмки у меня в комнате. Идем!

Гребер пошел за ней. Он вдруг обрадовался, что пришел.

Опасался уже, что опять весь вечер придется сидеть в одиночестве.

Из книжного шкафа, что стоял у стены, Элизабет достала два тонких винных бокала. Гребер огляделся. Комната казалась незнакомой. Кровать, несколько кресел с зеленой обивкой, книги, письменный стол в стиле бидермейер, а в целом ощущение старомодности и мирного покоя. Ему она запомнилась более безалаберной и неприбранной. Наверно, всему виной был вой сирен, подумал он. Этот вой устроил неразбериху. И Элизабет выглядела сегодня по-другому, не как тогда. По-другому, но не старомодно и не спокойно.

Она обернулась:

– Собственно, сколько же времени мы не виделись?

– Сто лет. Были тогда детьми, и войны не было.

– А теперь?

– Теперь мы старики, но без опыта, который дает старость. Старики, циники, без веры, порой печальные. Не часто печальные.

Она взглянула на него:

– Правда?

– Нет. А что правда? Ты знаешь?

Элизабет покачала головой. Потом спросила:

– А что-нибудь всегда должно быть правдой?

– Нет, наверно. Почему?

– Не знаю. Хотя, может статься, войн было бы меньше, если бы каждый не норовил непременно навязать другим свою правду.

Гребер улыбнулся. Странно слышать от нее такие слова.

– Терпимость, – сказал он. – Вот чего нам недостает, да?

Элизабет кивнула. Он взял бокалы, наполнил до краев.

– Давай выпьем за это. Крайсляйтер, который подарил мне бутылку, наверняка не рассчитывал на такое. Но именно поэтому. – Он осушил свой бокал. – Хочешь еще?

Элизабет вздрогнула. Потом сказала:

– Да.

Он налил, поставил бутылку на стол. Водка была крепкая, прозрачная, чистая. Элизабет отставила свой бокал.

– Идем. Покажу тебе образец терпимости. – Она провела его по коридору, толкнула дверь. – Госпожа Лизер в спешке забыла запереть. Посмотри на ее комнату. Это не обман доверия. В моей она рыщет постоянно, когда меня нет.

Часть комнаты была обставлена совершенно нормально. Но на стене против окна висел в огромной массивной раме большой живописный портрет Гитлера, украшенный еловыми лапами и дубовыми венками. На столике под ним, на большом флаге со свастикой, лежало роскошное издание «Майн кампф», в черном кожаном переплете с тисненой золотой свастикой. По обе стороны серебряные канделябры со свечами, а рядом фотографии фюрера – одна с овчаркой, в Берхтесгадене, вторая с одетым в белое ребенком, вручающим ему цветы. И, наконец, почетные кортики и партийные значки.

Гребер не слишком удивился. Он не раз видел подобное. Культ диктатора легко превращался в религию.

– Здесь она и пишет свои доносы? – спросил он.

– Нет, вон там, за письменным столом моего отца.

Гребер взглянул на письменный стол. Старомодный, с надстройкой и рольшторкой.

– Он всегда на замке, – сказала Элизабет. – Не заглянешь. Я много раз пробовала.

– Она донесла на твоего отца?

– Точно не знаю. Его забрали, и больше я ничего о нем не слышала. Она уже тогда жила здесь со своим ребенком. В одной комнате. Когда отца забрали, она заняла и те две, что принадлежали ему.

Гребер обернулся.

– Думаешь, она могла бы ради этого настрочить донос?

– Почему бы нет? Иногда причин бывает еще меньше.

– Конечно. Но, судя по этому алтарю, она самая настоящая фанатичка.

– Эрнст, – с горечью сказала Элизабет. – Ты вправду считаешь, что фанатизм не может идти рука об руку с личной выгодой?

– Может. И часто. Странно, что об этом снова и снова забываешь! Иные банальности, которые когда-то заучил, позднее всегда бездумно повторяешь. Мир не делится на ящички с этикетками. А человек тем паче. Вероятно, эта кобра любит своего ребенка, своего мужа, цветы и благородные изыски бытия. Она знала о твоем отце что-то такое, о чем могла донести, или все выдумала?

– Отец был добрый, неосторожный и, наверно, давно на подозрении. Не каждый смолчит, если ежедневно слышит в собственной квартире партийные речи.

– Тебе известно, что он мог сказать?

Элизабет пожала плечами.

– Он уже не верил, что Германия выиграет войну.

– Многие уже не верят.

– Ты тоже?

– Да, я тоже. А теперь идем отсюда! Не то эта стерва, чего доброго, тебя застукает, и как знать, что она тогда сделает!

Элизабет бегло усмехнулась:

– Не застукает. Я заперла входную дверь на задвижку. Не войдешь.

Она подошла к двери, отодвинула задвижку. Слава богу, подумал Гребер. Если она и мученица, то, по крайней мере, осторожная и не страдающая избытком угрызений совести.

– Здесь пахнет, как на кладбище, – сказал он. – Должно быть, из-за чертовых увядших дубовых листьев. Идем, выпьем по глоточку.

Он опять наполнил бокалы до краев.

– Теперь я знаю, почему мы чувствуем себя стариками. Потому что видели чересчур много мерзости. И заварили эту мерзость люди старше нас, которым бы следовало быть умнее.

– Я себя старухой не чувствую, – возразила Элизабет.

Гребер посмотрел на нее. Да уж, никак не старуха.

– Вот и радуйся, – ответил он.

– Я чувствую себя узницей, – сказала она. – А это еще хуже, чем старухой.

Гребер сел в одно из бидермейеровских кресел.

– Кто знает, не донесет ли эта особа и на тебя, – сказал он. – Может, ей охота заграбастать всю квартиру. Зачем тебе этого дожидаться? Уезжай отсюда! Для тебя справедливости не существует, ты же знаешь.

– Да, знаю. – Вид у Элизабет вдруг стал упрямый и беспомощный. – Прямо как суеверие, – сказала она вымученно и поспешно, как человек, который уже сотни раз давал себе такой ответ. – Пока я здесь, я верю, что отец вернется. Если уеду, то вроде как брошу его. Понимаешь?

– Тут и понимать нечего. Любому ясно. Иначе нельзя. Хоть это и абсурдно.

– Ладно. – Она взяла бокал, осушила его.

В коридоре звякнули ключи.

– Явилась, – сказал Гребер. – Как раз успели. Собрание явно не затянулось.

Они прислушались к шагам в передней. Гребер посмотрел на патефон.

– У тебя одни только марши? – спросил он.

– Нет. Просто марши громкие. И временами, когда тишина кричит, надо перекрыть ее самым громким, что только есть.

Гребер посмотрел на девушку.

– Хорошенькие у нас с тобой разговоры! В школе нам часто рассказывали, что юность – романтическая пора жизни.

Элизабет рассмеялась. В передней что-то упало на пол. Госпожа Лизер чертыхнулась. Потом хлопнула дверь.

– Я не погасила свет, – прошептала Элизабет. – Идем отсюда. Иногда я все-таки не выдерживаю. И давай поговорим о другом.

– Куда пойдем? – спросил Гребер на улице.

– Не знаю. Куда-нибудь.

– Поблизости есть кафе, пивная или бар?

– Мне не хочется сразу в помещение. Давай немного пройдемся.

– Давай.

Улицы были безлюдны, город – темен и тих. Они прошли по Мариенштрассе, через Карлсплац, а потом через реку в Старый город. Через некоторое время все вокруг стало нереальным, будто жизнь вообще остановилась и они – последние из людей. Они шли меж домов с квартирами, но, мимоходом заглядывая в окна, чтобы увидеть комнаты, стулья, столы, свидетельства жизни, видели только отражение лунного света в стеклах, а за ними – черные шторы или черные бумажные рамы светомаскировки. Казалось, весь город в трауре, бесконечный морг, окутанный чернотой, с квартирами-гробами, сплошная мертвецкая.

– Что происходит? – спросил Гребер. – Где люди? Сегодня еще тише, чем обычно.

– Наверно, все сидят по домам. Налетов не было уже несколько дней. И люди боятся выйти за дверь. Ждут следующего налета. Так всегда бывает. Только сразу после бомбежки на улице больше народу.

– Уже и такие привычки возникли?

– Да. А у вас на фронте нет?

– У нас тоже.

Они шли по разбомбленной улице. По небу плыли волокнистые облака, создавая странное, трепетно-летучее освещение. В руинах метались тени, взад-вперед, словно спруты, избегающие луны. Потом послышался звон фарфора.

– Слава богу! – сказал Гребер. – Люди ужинают. Или пьют кофе. По крайней мере, живые.

– Наверно, кофе пьют. Сегодня выдавали. Даже вполне приличный. Бомбежечный.

– Бомбежечный?

– Ага, бомбежечный, или руинный. Так его прозвали. Льготная добавка, которую выдают после тяжелых воздушных налетов. Иногда выдают сахар, или шоколад, или сигареты.

– Как на фронте. Там перед наступлением выдают шнапс или табак. Смешно вообще-то, да? Двести граммов кофе за час смертельного страха.

– Сто граммов.

Они пошли дальше. Немного погодя Гребер остановился.

– Элизабет, так еще хуже, чем сидеть дома. Зря мы не прихватили с собой водку! Мне надо выпить. Тебе тоже. Тут где-нибудь есть кафешка?

– Я не хочу в кафешку. Сидишь взаперти, как в подвале. Сплошь затемнение, все окна с маскировкой!

– Тогда пошли к казарме. У меня там еще бутылка есть. Схожу принесу, и мы разопьем ее где-нибудь на воздухе.

– Ладно.

В тишине послышалось громыханье повозки. А секунду спустя им навстречу выскочил конь. Взбудораженный, он шарахался от каждой тени и в тусклом свете сам казался призраком, с диким взглядом и раздутыми ноздрями. Возница натянул вожжи. Конь стал на дыбы. Пена клочьями летела с морды. Им пришлось взобраться на развалины, чтобы пропустить его. Элизабет быстро взбежала по обломкам, только-только успела увернуться от коня, секунду казалось, будто она вот-вот прыгнет на спину храпящего животного и умчится прочь, но в следующий миг она уже стояла одна на фоне пустынного простора изорванного неба.

– Я было подумал, ты вскочишь на него и умчишься прочь, – сказал Гребер.

– Если бы! Но куда? Повсюду война.

– Верно. Повсюду. Даже в странах вечного мира – в южных морях и в Индии. Нигде не скроешься.

Вот и казарма.

– Подожди здесь, Элизабет. Я быстро.

Гребер пересек двор, по гулким ступенькам поднялся в комнату сорок восемь. Помещение содрогалось от храпа половины обитателей. Над столом горела прикрытая абажуром лампочка. Картежники еще не спали. Ройтер сидел рядом с ними, читал.

– Где Бёттхер? – спросил Гребер.

Ройтер захлопнул книгу.

– Велел передать тебе, что ничего не нашел. Велосипед он сломал, в стенку врезался. Вечная история – беда одна не приходит. Завтра сызнова на одиннадцатом номере. Зато нынче вечером сидит в пивной, утешается. А с тобой что стряслось? Бледный ты какой-то.

– Ничего не стряслось. Я на минутку. Хочу только кое-что взять.

Гребер пошарил в ранце. Из России он привез бутылку можжевеловой и бутылку водки. А к ним добавил Биндингов арманьяк.

– Возьми можжевеловку или арманьяк, – сказал Ройтер. – Водки больше нет.

– Это как же?

– Мы ее выпили. Мог бы и сам нас угостить. Тот, кто приехал из России, не должен вести себя как капиталист. Должен поделиться с товарищами! Хорошая была водочка.

Гребер извлек из ранца обе оставшиеся бутылки. Арманьяк сунул в карман, а можжевеловку отдал Ройтеру.

– Ты прав. Вот, держи лекарство от подагры. И тоже не будь капиталистом. Поделись с ребятами.

– Мерси! – Ройтер подковылял к своей тумбочке, достал штопор. – Полагаю, у тебя на уме примитивнейшая форма обольщения. С помощью хмельных напитков. При этом большей частью забывают, что бутылку сперва надо откупорить. Ведь в волнении легко поранить отбитым горлышком морду лица. Возьми, будь умником!

– Иди к черту! Бутылка откупорена.

Ройтер открыл можжевеловку.

– Как ты умудрился добыть в России голландскую выпивку?

– Купил. Еще вопросы есть?

Ройтер ухмыльнулся:

– Никак нет. Иди со своим арманьяком, примитивный Казанова, и не стыдись. У тебя есть смягчающие обстоятельства. Нехватка времени. Отпуск короткий, а война долгая.

Фельдман сел на койке.

– Может, презервативчик нужен, Гребер? У меня в бумажнике найдутся. Мне они без надобности. Кто спит, сифилис не подцепит.

– Я бы не был столь категоричен, – вставил Ройтер. – Иной раз случается что-то вроде непорочного зачатия. Но Гребер у нас дитя природы. Породистый ариец в двенадцатом чистокровном поколении. Презервативы тут преступление против отечества.

Гребер открыл арманьяк, отхлебнул глоток и снова спрятал бутылку в карман.

– Романтики несчастные, – сказал он. – Почему бы вам не позаботиться о самих себе?

Ройтер махнул рукой.

– Ступай с миром, сын мой! Забудь про учебный устав и постарайся быть человеком! Проще умереть, чем жить, – особенно для вас, геройской молодежи и цвета нации!

Гребер сунул в карман пачку сигарет и стакан. Выходя, обратил внимание, что за столом картежников Руммель по-прежнему выигрывает. Перед ним лежала куча денег. Лицо лишено всякого выражения, но сплошь покрыто крупными каплями пота.

На лестнице в казарме ни души; уже сыграли отбой. За спиной у Гребера гулко отдавались его собственные шаги. Он пересек широкий плац. Элизабет у ворот не было. Ушла, подумал Гребер. Он почти ожидал этого. С какой стати она должна его ждать?

– Твоя дама вон там, – сказал часовой. – И как это солдягам вроде тебя достается такая девушка? Она ж для офицеров.

Теперь и Гребер заметил Элизабет, стоявшую у стены. Он хлопнул часового по плечу.

– Новое предписание, сынок. Вместо ордена получаешь, за четыре года на фронте. Все как одна генеральские дочки. Просись на передовую, недотепа. Кстати, ты разве не знаешь, что на посту разговоры запрещены?

Он направился к Элизабет.

– Сам ты недотепа, – довольно уныло бросил часовой ему в спину.

Они нашли лавочку на холме за казармой, среди каштанов, оттуда открывался вид на весь город. Ни огонька. Только река поблескивала под луной.

Гребер откупорил бутылку, налил полстакана. Арманьяк искрился, как жидкий янтарь. Он протянул стакан Элизабет:

– Пей.

Она отпила глоток и вернула ему стакан.

– Выпей все, – сказал он. – Вечер самый подходящий. Выпей за что-нибудь… за нашу треклятую жизнь или за то, что мы живы… но выпей. Так надо, после мертвого города. Да пожалуй, сегодня вообще так надо.

– Ладно. За все сразу.

Гребер налил еще, выпил сам. Мгновенно пришло ощущение тепла. И одновременно он почувствовал, насколько опустошен. А ведь даже не догадывался. Пустота не причиняла боли.

Он снова налил полстакана, отпил примерно половину, потом поставил его на лавочку. Элизабет сидела, подобрав ноги, обхватив колени руками. В свете луны юная листва каштанов над головой отблескивала белизной – словно сюда по ошибке залетела стая ранних мотыльков.

– Какая чернота, – сказала девушка, кивнув на город. – Будто выжженный угольный карьер.

– Не смотри туда. Отвернись. Вон там все иначе.

Лавочка стояла на самой вершине, и по другую сторону холм отлого спускался к полям, к освещенным луной дорогам, тополевым аллеям, башне деревенской церкви, а дальше к лесу и синим горам на горизонте.

– Вон там весь на свете мир и покой, – сказал Гребер. – Просто, да?

– Просто, если… можешь отвернуться и больше не думать о другом.

– Такому быстро учишься.

– Ты научился?

– Конечно, – ответил Гребер. – Иначе бы не выжил.

– Хорошо бы и мне научиться.

– Ты давным-давно научилась. Жизнь наша сама за этим следит. Добывает резервы где может. А в опасности не ведает ни слабости, ни сантиментов.

Он придвинул ей стакан.

– Так тоже надо? – спросила она.

– Да. Сегодня вечером непременно.

Она пила, а он смотрел на нее, потом сказал:

– Давай не будем говорить о войне, хотя бы некоторое время.

Элизабет откинулась назад.

– Давай вообще помолчим.

– Ладно.

Оба сидели и молчали. Было очень тихо, и мало-помалу в тишине оживали мирные звуки ночи, которые не нарушали ее, только делали еще глубже, – легкий ветерок, словно дыхание лесов, крик совы, шелест в траве и бесконечная игра облаков и света. Тишина набирала силу, поднималась, окружала их и проникала внутрь, с каждым вздохом все больше, и само дыхание становилось тишиной, стирало и развеивало, делалось мягче, продолжительнее и было уже не врагом, а далеким, добрым сновидением…

Элизабет шевельнулась. Гребер вздрогнул и огляделся.

– Ну что ты скажешь! Я заснул.

– Я тоже. – Она открыла глаза. Рассеянный свет собрался в них, сделав совершенно прозрачными. – Давно я так не спала, – с удивлением сказала она. – Всегда при свете, в страхе перед темнотой и внезапным пробуждением и ужасом… не как сейчас…

Гребер молчал.

Не спрашивал ни о чем. Любопытство умирало во времена, когда происходит так много всего. Его лишь слегка удивляло, что сам он спокойно сидит, окутанный чистым и ясным сном, как подводная скала развевающимися водорослями. Впервые после отъезда из России он не чувствовал напряжения. Мягкая умиротворенность нахлынула на него, как полая вода, что вдруг поднялась и словно бы нежданно-негаданно зеркальной своей гладью вновь соединила иссохшие, спаленные земли в одно целое.

Они спустились с холма в город. Опять шли по улице, вокруг снова веяло холодным запахом давних пожаров, и черные, замаскированные окна сопровождали их, будто процессия катафалков. Элизабет поежилась:

– Раньше дома и улицы были полны света, и это казалось совершенно естественным. Привычным для всех. Только теперь понимаешь, что́ это было…

Гребер посмотрел вверх. Небо ясное, безоблачное. Как по заказу для самолетов. И уже поэтому слишком для него светлое.

– Так почти всюду в Европе. Только Швейцария, говорят, ночью вся в огнях. Они включают свет, чтобы летчики видели: внизу нейтральная страна. Мне рассказывал один парень, который летал со своей эскадрильей во Францию и Италию. Мол, там как бы остров света – света и мира, ведь они неразделимы. А вокруг мрак; Германия, Франция, Италия, Балканы, Австрия и все прочие страны, участвующие в войне, словно под бесконечным саваном.

– Нам был дарован свет, и он сделал нас людьми. А мы его убили и опять стали пещерными троглодитами, – сердито бросила Элизабет.

Сделал нас людьми? – подумал Гребер. Это уж слишком. Но Элизабет, кажется, вообще склонна к преувеличениям. Хотя, пожалуй, она права. У животных нет света. Нет света, нет огня. И бомб нет.

Они стояли на Мариенштрассе. Гребер вдруг увидел, что Элизабет плачет.

– Не смотри на меня, – сказала она. – Не надо было пить. Я же не умею. Мне не грустно. Просто все вдруг как-то распалось.

– Ну и пусть распалось, не обращай внимания. Со мной происходит то же самое. Без этого никак.

– Без чего?

– Без того, о чем мы недавно говорили. Ну насчет отвернуться в другую сторону. Завтра вечером мы не станем бродить по улицам. Пойдем с тобой куда-нибудь, где света столько, сколько можно найти в этом городе. Я разузнаю.

– Зачем? Ты можешь найти себе компанию повеселее.

– Мне не нужна веселая компания.

– Что-что?

– Не нужна мне веселая компания. Не по мне она. И другая не нужна, с сочувствием. Его и днем хоть отбавляй. Фальшивого и искреннего. Да ты, наверно, и сама знаешь.

Элизабет больше не плакала.

– Да, – сказала она. – Знаю.

– У нас с тобой по-другому. Нам незачем притворяться друг перед другом. Это уже много. И завтра вечером мы пойдем в самый светлый городской ресторан, поужинаем, выпьем вина и на один вечер забудем все это окаянное существование!

Она посмотрела на него:

– Так тоже надо?

– Да. Тоже. Надень самое светлое платье, какое у тебя есть.

– Ладно. Приходи в восемь.

Он вдруг почувствовал на лице ее волосы, потом губы. Словно быстрый порыв ветра – и она исчезла в парадном, прежде чем он успел хоть что-то понять. Нащупал бутылку в кармане. Пустая. Он поставил ее возле соседнего дома. Вот и еще один день миновал, подумал он. Хорошо, что Ройтер и Фельдман не видят меня сейчас! Что бы они сказали!

12

– Ну ладно, парни, признаю́сь, – сказал Бёттхер. – Переспал я с хозяйкой. А что было делать? Что-то ведь надо было делать! Для чего иначе отпуск-то? Прикажете возвращаться на фронт этаким телком?

Сидя возле койки Фельдмана, он пил кофе из крышки от котелка, а ноги держал в ведре с холодной водой. С тех пор как разбил велосипед, натер мозоли.

– А ты как? – спросил он Гребера. – Чем сегодня занимался? Ходил утром по инстанциям?

– Нет.

– Нет?

– Дрых он, – объяснил Фельдман. – До сегодняшнего полудня. Пушками не разбудишь. Впервые показал, что с мозгами у него полный порядок.

Бёттхер вытащил ноги из воды, осмотрел подошвы. Сплошь в больших белых пузырях.

– Вы только гляньте! Я же здоровый, крепкий мужик, а ноги чувствительные, как у младенца. Всю жизнь так. Не грубеют они. Чего я только не пробовал. И ведь сызнова пора в дорогу.

– Зачем? Куда торопиться-то? – сказал Фельдман. – У тебя ж хозяйка есть.

– Эх, старичок, ну что хозяйка! Хозяйка тут ни при чем. Вдобавок она оказалась огромным разочарованием.

– Когда с фронта приезжаешь, на первый раз всегда разочарование. Каждый знает.

– Да я не о том, приятель. Насчет этого грех жаловаться, и все-таки не то.

– Нельзя же требовать все сразу, – заметил Фельдман. – Женщине тоже сперва привыкнуть надо.

– Ты так и не понял. Она очень даже ничего, только вот душевное у нас не клеилось. Слушай! Лежим мы, стало быть, в постели, дело идет, и вдруг я в жару схватки забываюсь и называю ее Альмой. А ее-то Луизой звать. Альма – это моя жена, понимаешь?..

– Понимаю.

– Это была катастрофа, приятель.

– Так тебе и надо, – неожиданно резко бросил Бёттхеру один из картежников. – Поделом тебе, козлу, за супружескую измену! Надеюсь, она тебя с треском вышвырнула!

– Супружеская измена? – Бёттхер думать забыл про свои ноги. – Кто тут толкует про супружескую измену?

– Ты! Все время! Или ты вдобавок еще и дурак? – Картежник был маленький, голова яйцом. И злобно смотрел на Бёттхера.

Бёттхер пришел в негодование.

– Нет, вы слыхали этакую белиберду? – спросил он, глядя по сторонам. – Единственный, кто тут рассуждает про супружескую измену, это ты! Вот чепуха-то! Супружескую измену, дурень, я бы совершил, если б жена моя была здесь, а я бы спал с другой! Но жены тут нет, в том-то и дело! Какая же тут супружеская измена? Будь жена здесь, я бы с хозяйкой не спал!

– Не слушай ты его, – сказал Фельдман. – Завидует он, вот и все. А что случилось потом, после того как ты назвал ее Луизой?

– Да не Луизой. Она и есть Луиза. Я ее Альмой назвал.

– Ладно, стало быть, Альмой. Так что было-то?

– Что было? Ты не поверишь, приятель! Вместо того чтоб посмеяться или учинить скандал, что она делает? Начинает рыдать. Слезы, как у крокодила, представляешь? Толстухам нельзя реветь, приятель…

Ройтер закашлялся, закрыл книгу и с интересом взглянул на Бёттхера:

– Почему нельзя?

– Не к лицу им это. Не подходит к ихней солидности. Толстухам смеяться надо.

– А твоя Альма засмеялась бы, если б ты ее Луизой назвал? – ехидно спросил яйцеголовый картежник.

– Будь на ее месте моя Альма, – спокойно и с огромным превосходством произнес Бёттхер, – я бы первым делом схлопотал по морде ближайшей пивной бутылкой. А потом всем, что не привинчено. А после, когда бы я очухался, она бы так меня отделала, что остались бы разве что ботинки. Вот что было бы, дурья ты башка.

Яйцеголовый помолчал. Похоже, эта картина сразила его.

– И такую женщину ты обманываешь? – хрипло спросил он.

– Да пойми ты, я ее не обманываю! Будь она здесь, я бы на хозяйку даже не посмотрел! Это не измена. Просто необходимая оборона.

Ройтер повернулся к Греберу:

– А ты? Чего достиг со своей бутылкой арманьяка?

– Ничего.

– Ничего? – переспросил Фельдман. – И спишь как убитый до обеда?

– Да. Черт его знает, почему я вдруг так устал. Хоть сейчас опять засну. Такое ощущение, будто неделю глаз не смыкал.

– Так ложись и спи дальше.

– Мудрый совет, – одобрил Ройтер. – Совет мастера-засони Фельдмана.

– Фельдман – болван, – объявил яйцеголовый, который аккурат пасовал. – Весь свой отпуск проспит. В результате окажется – отпуска вроде как и не было. С тем же успехом мог бы дрыхнуть на фронте, а отпуск видеть во сне.

– Это по-твоему, браток. На самом деле наоборот, – ответил Фельдман. – Я тут сплю, а во сне вижу, будто я на фронте.

– И где ты на самом деле? – спросил Ройтер.

– Чего? Здесь, где ж еще?

– Ты уверен?

– Вот это я и имею в виду, – хихикнул яйцеголовый. – Какая разница, где он находится, ежели постоянно дрыхнет. Просто он осёл и не понимает.

– Когда я просыпаюсь, умники, разница очень даже большая, – вдруг разозлился Фельдман и опять лег.

Ройтер снова повернулся к Греберу.

– А ты? Что думаешь нынче сделать для своей бессмертной души?

– Скажи-ка мне, куда пойти, если хочешь хорошенько поужинать.

– Один?

– Нет.

– Тогда топай в «Германию». Только туда, другого места нет. Правда, тебя могут и не пустить. Во фронтовом-то клифте. Это офицерская гостиница. И ресторан тоже. Хотя, возможно, официанта впечатлят твои побрякушки.

Гребер оглядел себя. Мундир в заплатах и до крайности обтрепан.

– Можешь одолжить мне свой френч? – спросил он.

– Охотно. Ты всего фунтов на тридцать полегче меня. В нем тебя прямо с порога вышвырнут. Но я могу организовать выходной унтер-офицерский мундир твоего размера, с брюками. Если наденешь поверх шинель, в казарме никто и не заметит. Кстати, почему ты до сих пор рядовой? Тебе давно пора быть лейтенантом.

– Я уже разок был унтером. А потом избил лейтенанта, и меня разжаловали. Еще повезло, что в штрафную роту не закатали. Но насчет повышения с тех пор амба.

– Ладно. В таком разе у тебя даже есть моральное право на унтер-офицерский мундир. Если пойдешь с дамой в «Германию», закажи «Йоханнисбергер кохсберг» тридцать седьмого года из подвалов Г. Х. фон Мумма. Винцо – мертвых из могилы подымет.

– Отлично. Именно это мне и нужно.

Поднялся туман. Гребер стоял на мосту через реку. Вода, сплошь в обломках, черная и вялая, плескалась среди балок и домашней утвари. Напротив темнел в белом мареве силуэт школы. Минуту-другую он смотрел туда, потом по мосту вернулся назад и зашагал переулком, ведущим к школьному двору. Большие железные ворота, отсыревшие от влаги, стояли нараспашку. Он вошел во двор. Пусто. Ни души, час уже слишком поздний. Он пересек двор, вышел на берег реки. Темные стволы каштанов вырастали из тумана, словно угольные колонны. Под деревьями стояли влажные скамейки. Греберу вспомнилось, что он частенько сидел тут. Тогдашние мечты не сбылись. Прямо со школьной скамьи он отправился на войну.

Некоторое время он неотрывно смотрел на реку. К берегу прибило сломанную кровать. Точно разбухшие губки, на ней лежали тяжелые, мокрые подушки. Он поежился. Вернулся обратно, остановился перед школьным зданием. Тронул входную дверь. Не заперто. Открыл, нерешительно вошел. В вестибюле остановился, глянул по сторонам. Почуял удушливый запах школы, увидел сумрачную лестницу, темные крашеные двери, ведущие в актовый зал и комнату педсоветов. И не чувствовал ничего. Даже презрения и иронии. Вспомнил Вельмана. Не стоит возвращаться, сказал тот. И был прав. Гребер ощущал одну только пустоту. Весь опыт, накопленный после школы, опровергал то, чему он здесь учился. Не осталось ничего. Он был банкрот.

Он повернулся, вышел на крыльцо. По обе стороны от входа увидел мемориальные доски с именами погибших. Та, что справа, ему знакома – погибшие на Первой мировой. В дни партийных съездов ее всегда украшали еловыми лапами и дубовыми листьями, а Шиммель, директор, произносил перед нею пламенные речи об отмщении, Великой Германии и грядущем возмездии. Шиммель, со своим толстым мягким брюшком, всегда по-страшному потел. Доска слева была новая. Гребер ее раньше не видел. Погибшие на этой войне. Он прочел имена. Много имен, но доска большая, и рядом еще оставалось место для второй.

Во дворе ему встретился школьный сторож.

– Вы что-то ищете? – спросил старик.

– Нет, не ищу.

Гребер пошел дальше. Потом кое-что вспомнил. И вернулся.

– Вы не знаете, где живет Польман? – спросил он. – Господин Польман, он здесь преподавал.

– Господин Польман больше не работает.

– Я знаю. Где он живет?

Сторож глянул по сторонам.

– Тут никого нет, не подслушают, – успокоил Гребер. – Где он живет?

– Раньше жил на Янплац, шесть. А живет ли там по-прежнему, я не ведаю. Вы учились здесь?

– Шиммель, директор, еще служит?

– Конечно, – с удивлением ответил сторож. – Конечно, служит. С какой стати ему уходить?

– Ну да, – сказал Гребер. – С какой стати?

Он пошел дальше. Через четверть часа заметил, что понятия не имеет, где находится. Туман сгустился, и в развалинах он потерял направление. Все руины выглядели одинаково, улицы неотличимы одна от другой. Странное ощущение – он будто заблудился в себе самом.

Лишь немного спустя он отыскал дорогу на Хакенштрассе. Потом неожиданно поднялся ветер, туман заколыхался и поплыл волнами, как беззвучное, призрачное море.

Вот и родительский дом. Сообщения он не нашел и уже хотел уйти, когда услыхал странно гулкий звук. Словно зазвенела струна арфы. Он огляделся. Улица безлюдна, куда ни глянь. Звук возобновился, на сей раз громче, жалобный, протяжный, будто в туманном море предостерегающе гудел незримый буй. Он повторялся снова и снова, то тише, то громче, неритмично, а все же почти регулярно и шел, казалось, откуда-то сверху, словно кто-то на крышах играл на арфе.

Гребер слушал. Потом попробовал определить, откуда доносятся звуки, но не сумел. Они были как бы везде и доносились отовсюду, сильные и требовательные, порой одиночные, порой похожие на арпеджио и на неразрешенный аккорд безутешной скорби.

Дружинник, подумал он. Полоумный этот, больше некому. Он прошел к дому, от которого уцелел только фасад, рывком распахнул дверь. С кресла за дверью вскочила какая-то фигура. Гребер заметил, что кресло то самое, зеленое, что стояло в руинах дома его родителей.

– Что случилось? – испуганно выкрикнул дружинник.

Гребер заметил, что в руках у него ничего нет. А звуки не умолкали.

– Что это? – спросил он. – Откуда этот звук?

Дружинник приблизил свое влажное лицо к лицу Гребера.

– А-а, солдат! Защитник отечества! Что это? Разве не слышите? Реквием по погребенным! Откопайте их! Откопайте! Прекратите убийство!

– Чепуха!

Сквозь поднимающийся туман Гребер посмотрел вверх. Там раскачивалось на ветру что-то вроде черного кабеля, и всякий раз слышался загадочный гулкий звук. Он вдруг вспомнил про фортепиано с сорванной крышкой, которое висело высоко в развалинах. Кабель ударялся о струны.

– Это фортепиано, – сказал он.

– Фортепиано? Фортепиано! – передразнил дружинник. – Много вы понимаете, безнадежный убийца! Это колокол мертвецов, а звонит в него ветер! Небо взывает к милосердию, слышите вы, стреляющий автомат? К милосердию, которого на земле больше нет! Что вы знаете о смерти, вы, разрушитель! Да откуда вам знать? Виновные в уничтожении никогда о нем не ведают! – Он наклонился вперед, зашептал: – Мертвые повсюду. Они лежат под развалинами, с размозженными лицами, раскинув руки, лежат, но восстанут и будут вас преследовать…

Гребер отступил на мостовую.

– Преследовать, – шептал ему вдогонку дружинник. – Предъявят вам обвинение и будут вершить суд над каждым по отдельности…

Гребер уже не видел его. Только слышал хриплый голос в мельтешащих клочьях тумана:

– «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне», – глаголет Господь…

Он зашагал дальше, бормоча:

– Иди ты к черту! Иди к черту и похорони себя самого в развалинах, на которых сидишь, словно сыч!

Шагал дальше и с ожесточением думал: мертвецы! Мертвецы, мертвецы! Довольно с меня мертвецов! Зачем я вернулся? Не затем ли, чтобы почувствовать, что где-то в этой пустыне еще есть жизнь?

Он позвонил. Дверь открылась сию же минуту, словно кто-то стоял прямо за нею.

– Ах, это вы… – удивленно проговорила госпожа Лизер.

– Да, я, – ответил Гребер.

Он ожидал увидеть Элизабет. В ту же минуту она вышла из своей комнаты. На сей раз госпожа Лизер без лишних слов посторонилась.

– Заходи, Эрнст, – сказала Элизабет. – Я сейчас.

Следом за ней он прошел в комнату.

– Это твое самое светлое платье? – спросил он, глядя на черный свитер и темную юбку. – Ты забыла, что сегодня мы идем ужинать?

– Так ты говорил серьезно?

– Конечно! Погляди на меня! Это выходной мундир унтер-офицера. Один товарищ организовал. Я стал обманщиком, чтобы пойти с тобой в гостиницу «Германия»… да и то еще вопрос, может, туда пускают только от лейтенанта и выше. Вероятно, все зависит от тебя. У тебя есть другое платье?

– Да, но…

Гребер увидал на столе биндинговскую водку.

– Я знаю, что́ ты думаешь, – сказал он. – Забудь об этом. И забудь про госпожу Лизер и про соседей. Ты никому не мешаешь, все прочее не в счет. И тебе нужно выйти из дома, иначе свихнешься. На, глотни водки.

Он налил бокал, протянул ей. Она выпила.

– Ладно. Я быстро. Ведь уже почти готова, только не знала, помнишь ли ты. Выйди на минутку, я переоденусь. Не хочу, чтобы Лизер донесла на меня за проституцию.

– В данном случае у нее ничего бы не вышло. С солдатами это считается патриотичным. Но я подожду на улице. Не в передней.

Он расхаживал взад-вперед по улице. Туман поредел, но еще клубился меж стен домов, как в прачечной. Неожиданно звякнуло окно. Элизабет с голыми плечами высунулась из освещенной рамы, показывая два платья. Одно золотисто-коричневое, другое неопределенного цвета, темное. Платья развевались на ветру, точно флаги.

– Какое? – спросила она.

Гребер показал на золотистое. Она кивнула и закрыла окно. Он огляделся. Никто не заметил нарушения светомаскировки.

Он снова принялся расхаживать взад-вперед, однако же ночь вдруг как бы сделалась просторнее и полнее. Усталость дня, странный вечерний настрой и решение отвернуться от прошлого обернулись мягким волнением и беспокойным ожиданием.

Элизабет вышла из подъезда. Шла быстро, ловко, грациозно и казалась выше, чем раньше, в длинном золотом платье, которое искрилось от слабого света. Лицо ее тоже изменилось. Стало у́же, головка как бы уменьшилась, и Гребер лишь через секунду-другую сообразил, что виной тому платье, открывшее шею.

– Лизер тебя видела? – спросил он.

– Да. Прямо онемела. По ее мнению, мне надо все время каяться, ходить во вретище и посыпать голову пеплом. На миг я даже почувствовала укол совести.

– Уколы совести чувствуют всегда не те люди.

– Это был не только укол совести. А еще и страх. Ты думаешь…

– Нет, – отрезал Гребер, – ничего я не думаю. И вообще, сегодня вечером мы ни о чем думать не будем. Достаточно надумались и натерпелись страху. Сейчас попробуем хоть немного порадоваться…

Гостиница «Германия» стояла меж двух разбомбленных домов, как богатая родственница меж обнищавшими. Обломки были аккуратно сложены по обе стороны гостиницы, и потому развалины уже не казались заброшенными и обвеянными смертью, выглядели опрятными и чуть ли не буржуазными.

Швейцар обвел мундир Гребера оценивающим взглядом.

– Где тут винный погребок? – решительно спросил Гребер, не дав ему открыть рот.

– Вон там, справа от вестибюля, сударь. Будьте добры, спросите старшего официанта Фрица.

Они прошли через вестибюль. Мимо прошагали майор и двое капитанов. Гребер козырнул.

– Говорят, генералы тут кишмя кишат, – сообщил он. – На втором этаже расположены конторы нескольких армейских комиссий.

Элизабет остановилась.

– Значит, тебе бы не мешало соблюдать осторожность. Вдруг кто заметит, что с твоим мундиром что-то не так?

– А что можно заметить? Держаться по-унтер-офицерски совсем нетрудно. Я ведь уже был унтером.

Звеня шпорами, явился подполковник с маленькой худой дамой. На Гребера он даже не взглянул.

– А что будет, если они заметят? – спросила Элизабет.

– Да ничего особенного.

– Они могут тебя расстрелять?

Гребер рассмеялся.

– Думаю, этого они наверняка не сделают, Элизабет. Слишком мы нужны им на фронте.

– А что тогда?

– Пустяки. Разве что несколько недель гауптвахты. А стало быть, несколько недель спокойной жизни. Почти что отпуск. Когда через две недели снова на фронт, мало что может случиться.

Из коридора справа вынырнул старший официант Фриц. Гребер сунул ему в ладонь купюру. Фриц мгновенно ее спрятал и препятствий чинить не стал.

– Винный погребок, с ужином, конечно, – произнес он и с достоинством зашагал впереди. Усадил их за столик, спрятанный за колонной, и степенно удалился.

Гребер глянул по сторонам.

– Именно то, чего я хотел. Мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть. А тебе? – Он посмотрел на Элизабет и с удивлением заметил: – Тебе определенно нет. Ты выглядишь так, будто ходишь сюда каждый день.

Подошел официант, маленький старичок, похожий на марабу. Принес меню. Гребер взял его, сунул внутрь купюру и вернул Марабу.

– Мы бы хотели что-нибудь, чего в меню нет. Что вы можете предложить?

Марабу смотрел на него без всякого выражения:

– Все, что есть, стоит в меню.

– Ладно. Тогда принесите пока бутылочку «Йоханнисбергер кохсберг» тридцать седьмого, из подвалов Г. Х. фон Мумма. Не слишком холодное.

Глаза Марабу оживились.

– Слушаюсь, сударь, – сказал он с внезапным уважением. Потом наклонился к столику: – У нас случайно есть остендский морской язык. Свежайший. А к нему, пожалуй, найдется бельгийский салат и немного картофеля с петрушкой.

– Хорошо. А что на закуску? К вину, конечно, никакой икры.

Марабу оживился еще больше.

– Само собой. Однако есть немного страсбургской гусиной печенки с трюфелями…

Гребер кивнул.

– А затем рекомендую кусочек голландского сыра. Он великолепно раскрывает букет вина.

– Отлично.

Марабу бойко ретировался. Первоначально он, вероятно, счел Гребера солдатом, который забрел сюда случайно, теперь же увидел в нем знатока, случайно угодившего в солдаты.

Элизабет слушала с изумлением.

– Эрнст, – сказала она, – откуда ты все это знаешь?

– От моего приятеля Ройтера. Нынче утром я еще понятия ни о чем не имел. А он такой большой знаток, что заработал на этом подагру. Впрочем, теперь она спасает его от фронта. Стало быть, грех, как всегда, оправдан.

– А как же трюки с чаевыми и меню…

– Все от Ройтера. Он в этом разбирается. И уверенные светские манеры тоже он мне преподал.

Элизабет неожиданно рассмеялась. Смех был теплый, освобожденный и ласковый.

– Бог свидетель, я тебя запомнила не таким!

– Я тоже запомнил тебя не такой, как сейчас.

Гребер посмотрел на нее. Раньше он ее никогда такой не видел. Смех делал ее совершенно другой. Будто вдруг распахивались все окна темного дома.

– Очень красивое платье, – чуть смущенно добавил он.

– Мамино. Вчера вечером я немножко перешила его и подогнала. – Элизабет опять засмеялась. – Я была не так уж не готова, как тебе показалось, когда ты пришел.

– Разве ты умеешь шить? Никогда бы не сказал.

– Раньше не умела, но научилась. Теперь каждый день по восемь часов шью шинели.

– Правда? Тебя направили на работу?

– Да. Я и сама хотела. Вдруг это как-нибудь поможет отцу.

Гребер покачал головой, посмотрел на нее:

– С тобой это совсем не вяжется. Как и твое имя. Откуда оно у тебя?

– Его выбрала мама. Она была родом из южной Австрии, внешне походила на итальянку и надеялась, что я буду блондинкой с голубыми глазами, потому и выбрала имя Элизабет[3]. А потом, вопреки разочарованию, все равно так и назвала.

Марабу принес вино. Держа бутылку, как драгоценность, осторожно наполнил бокалы.

– Я принес вам очень тонкие, простые хрустальные бокалы, – сообщил он. – В них лучше всего виден цвет. Или вы предпочитаете рюмки?

– Нет-нет. Тонкие прозрачные бокалы.

Марабу кивнул, снял крышку с серебряного блюда. Розовые ломтики гусиной печенки и черные трюфели лежали в кольце дрожащего заливного.

– Свежая, прямиком из Эльзаса, – гордо объявил он.

Элизабет рассмеялась:

– Какая роскошь!

– Роскошь! О да! – Гребер поднял бокал. – Роскошь, – повторил он. – Вот именно! Вот за это давай и выпьем, Элизабет. Два года я ел из жестяного котелка, без всякой уверенности, успею ли доесть… оттого это не просто роскошь. А гораздо больше. Это мир, и безопасность, и радость, и праздничность – все то, чего на фронте нет.

Он выпил, смакуя вино, и посмотрел на Элизабет: она была частью нынешнего вечера. И эта неожиданность подарила легкость и подъем, внезапно почувствовал он, подарила то, что выходило за пределы необходимого, ненужное, якобы излишнее, потому что принадлежало к другой стороне бытия – более яркой, изобильной, несерьезной, мечтательной. После нескольких лет рядом со смертью вино было не только вином, серебро – не только серебром, музыка, откуда-то проникавшая в зал, – не только музыкой, а Элизабет – не только Элизабет, – все они были символами другой жизни, жизни без убийства и разрушения, жизни ради жизни, которая стала едва ли не мифом и безнадежной грезой.

– Иногда совершенно забываешь, что живешь, – сказал он.

Элизабет опять засмеялась:

– Вообще-то я всегда это помню. Хотя никогда не умела этим пользоваться.

Подошел Марабу:

– Как вам вино, сударь?

– Определенно превосходное. Иначе я бы не подумал вдруг о вещах, о которых не думал давным-давно.

– Это солнце, сударь. Солнце, которое осенью дало созреть винограду. Теперь вино снова его отдает. В Рейнской области такое вино называют сокровищем.

– Вот как?

– Да. Оно ведь как золото и сияет во все стороны.

– Верно.

– Сразу чувствуется, с первого бокала, не так ли? Отжатое солнце!

– Даже с первого глотка. Оно идет не в желудок. А сразу в глаза и меняет мир.

– А вы разбираетесь в вине, сударь! – Марабу доверительно наклонился. – Вон там, за столиком справа, пьют то же вино. Хлещут как воду. Им бы лучше пить «Либфраумильх»! – Он отошел, с отвращением глядя на тот столик.

– Судя по всему, нынче хороший день для мошенников, Элизабет, – сказал Гребер. – Как тебе вино? Тоже как сокровище?

Она откинулась назад, расправила плечи.

– Я чувствую себя человеком, вышедшим из тюрьмы. И человеком, которого скоро опять посадят туда за обман.

Он рассмеялся:

– Вот такие мы с тобой! Боимся чувствовать. А если чувствуем, сразу считаем себя обманщиками.

Марабу принес морской язык и салат. Гребер наблюдал, как он подает. Он совершенно расслабился и чувствовал себя так, будто случайно ступил на тонкий лед и, к своему удивлению, обнаружил, что лед держит. Знал, что лед тонкий и держать будет, пожалуй, недолго, но сейчас держит, и этого достаточно.

– Долгое торчанье в дерьме имеет и свои плюсы, – сказал он. – Все так ново и волнующе, будто впервые. Все… даже бокал и белая скатерть.

Марабу приподнял бутылку. Теперь он был как мать.

– Обычно к рыбе подают мозельское, – сказал он. – Но морской язык – рыба особенная. Вкус у нее почти ореховый. К ней лучше всего рейнгауское, так?

– Безусловно.

Официант кивнул и исчез.

– Эрнст, а мы вообще-то в состоянии все это оплатить? Наверняка ведь жутко дорого.

– В состоянии. Я получил деньги за два года войны. И беречь их незачем. – Гребер засмеялся. – Жизнь очень коротка. А на две недели хватит.

Они стояли у подъезда. Ветер утих, снова наплывал туман.

– Когда ты должен возвращаться? – спросила Элизабет. – Через две недели?

– Около того.

– Скоро.

– Скоро и все-таки еще очень далеко. Все каждую минуту меняется. На войне время течет не так, как в мирные дни. Ты наверняка тоже знаешь, ведь и здесь теперь фронт, как и там.

– Это не одно и то же.

– Да нет, ошибаешься. И этим вечером у меня был первый настоящий день отпуска. Благослови бог Марабу, и Ройтера, и твое золотое платье, и вино.

– И нас, – сказала Элизабет. – Нам тоже пригодится.

Она стояла прямо перед ним. Туман висел в ее волосах, и они поблескивали в слабом свете. Поблескивало и платье, а лицо от тумана было влажным, как свежий плод. И вдруг стало трудно уйти, разорвать пряжу нежности, покоя, тишины и волнения, которая неожиданно оплела этот вечер, вернуться к казарменной вони и шуточкам, в безнадежность ожидания и размышлений о будущем.

Резкий голос прорезал тишину:

– Вы что, ослепли, унтер-офицер?

Перед ними стоял низенький толстый майор с седыми усами щеточкой. Не иначе как нарочно подкрался. Гребер сразу увидел, что это отставник, резервист, которого извлекли из сундука с нафталином, и теперь он пыжится, бахвалясь своим мундиром. Он бы с удовольствием цапнул старикана за грудки и хорошенько встряхнул, но не мог рисковать. Поступил как всякий опытный солдат: молча вытянулся по стойке «смирно». Старикан осветил его карманным фонариком. Бог весть почему это показалось Греберу особенно обидным.

– Выходная форма! – пролаял майор. – Подыскали себе тепленькое местечко, раз она вам по карману, а? Тыловой вояка с выходной формой! В довершение всего! Почему вы не на фронте?

Гребер молчал. Он забыл снять со старого френча фронтовые награды и прикрепить их на позаимствованный мундир.

– С девицами обжиматься – ничего другого не умеете, да? – лаял майор.

Неожиданно Элизабет пошевелилась. Фонарик осветил ее лицо. Она посмотрела на старикана и прямо из круга света шагнула к нему. Майор кашлянул, бросил на нее косой взгляд и ретировался.

– Надоел он мне, – сказала она.

Гребер пожал плечами.

– От этих старых козлов не убережешься. Нарочно шастают по улицам и следят, чтоб им козыряли. Вся жизнь у них в этом. Природа миллионы лет трудилась, пока в конце концов породила такое.

Элизабет засмеялась:

– Почему ты не на фронте?

Гребер ухмыльнулся:

– Это мне за обман с выходным мундиром. Завтра надену штатское. Знаю, где можно достать. Хватит с меня козыряний. Тогда мы сможем спокойно посидеть в «Германии».

– Ты опять туда собираешься?

– Да, Элизабет. Чтобы вспоминать на фронте. Ведь вспоминаешь не будни. Зайду за тобой в восемь. А теперь ухожу. Не то старый болван сызнова явится и потребует солдатскую книжку. Доброй ночи.

Он притянул ее к себе, и она уступила. Он почувствовал ее в своих объятиях, и все вдруг растаяло; он желал ее, желал одну только ее, крепко обнимал, и целовал, и не хотел отпускать, и отпустил.

Гребер снова пошел на Хакенштрассе. Перед домом родителей остановился. Луна пробилась сквозь туман. Он нагнулся, рывком вытащил из-под камней записку. В уголке было что-то написано толстым карандашом. Он выхватил из кармана фонарик, прочитал: «Зайдите на Главный почтамт, окно 15».

Невольно посмотрел на часы. Слишком поздно. Почта по ночам не работала, до восьми утра ничего не узнаешь, но утром что-то наконец выяснится. Он сложил записку, сунул в карман, чтобы предъявить на почте. Потом через безмолвный город зашагал в казарму, и ему чудилось, будто он совершенно невесом и идет в вакууме, который не смеет разорвать.

13

Часть почтамта пока была цела. Остальное рухнуло и сгорело. Повсюду толпились люди. Греберу пришлось ждать. Наконец он подошел к окошку № 15 и предъявил записку.

Чиновник вернул ему листок.

– Ваши документы.

Гребер пропихнул под решетку солдатскую книжку и отпускной билет.

Чиновник внимательно их изучил.

– Что случилось? – спросил Гребер. – Есть известия?

Чиновник не ответил. Встал и исчез в глубине помещения. Гребер ждал, глядя на свои бумаги, которые остались на столе.

Чиновник вернулся с небольшой помятой бандеролью в руках. Еще раз сличил адрес с отпускным билетом Гребера. Потом просунул бандероль в окошко:

– Распишитесь вот здесь.

Гребер увидел почерк матери. Она отправила бандероль на фронт, а оттуда ее переслали сюда. Он глянул на обратный адрес: Хакенштрассе. Взял бандероль, подписал квитанцию.

– Это все? – спросил он.

Чиновник поднял глаза:

– Думаете, мы что-то оставили себе?

– Нет. Я думал, вдруг у вас уже есть новый адрес моих родителей.

– Это не наша компетенция. Спросите на втором этаже, в отделе доставки.

Гребер поднялся наверх. Второй этаж сохранил лишь половину крыши. Над остальной частью сияло небо, с солнцем и облаками.

– У нас нет нового адреса, – сказала женщина в окошке. – Иначе мы бы не отослали бандероль на Хакенштрассе. Но вы можете спросить почтальона вашего района.

– А где он?

Женщина посмотрела на часы.

– Сейчас на участке. Если зайдете сегодня часика в четыре, он будет здесь. К тому времени разнесет почту.

– А он может знать адрес, если вы его не знаете?

– Конечно, нет. Он же узнаёт адрес от нас. Но некоторые все равно хотят спросить у него. Их это успокаивает. Таковы люди. Верно?

– Да, пожалуй.

Гребер взял бандероль и спустился вниз. Посмотрел на дату. Отправлена три недели назад. Долго добиралась до фронта, но оттуда вернулась быстро. Отойдя в угол, он развернул коричневую бумагу. Внутри оказался черствый пирог, несколько пар шерстяных носков, сигареты и письмо от матери. Он прочитал письмо, где не было ни слова о смене квартиры и о налетах. Сунул его в карман и подождал, пока уляжется волнение. Потом вышел на улицу, стараясь думать, что скоро наверняка придет и письмо с новым адресом, но все равно чувствовал себя препаршиво.

Решил пойти к Биндингу. Вдруг тот что-нибудь выяснил.

– Заходи, Эрнст! – воскликнул Альфонс. – Мы как раз распиваем первоклассную бутылочку. Присоединяйся.

Биндинг был не один. На большом диване под Рубенсом, в такой позе, будто упал и подняться пока не в состоянии, полулежал эсэсовец – худой мужчина с рыхлым лицом и такими светлыми волосами, что казалось, у него нет ни бровей, ни ресниц.

– Это Хайни, – весьма уважительно сказал Альфонс. – Хайни, укротитель змей! А это мой друг Эрнст, в отпуске из России.

Хайни успел изрядно опьянеть. Глаза у него были очень блеклые, рот маленький.

– Россия! – пробормотал он. – Я тоже там был. Хорошее времечко! Лучше, чем здесь!

Гребер вопросительно взглянул на Биндинга.

– Хайни уже уговорил бутылку, – пояснил тот. – Беда у него. Родительский дом разбомбили. С семьей все благополучно, отсиделись в подвале. Но от квартиры ничего не осталось.

– Четыре комнаты! – пробубнил Хайни. – Новенькая мебель. Фортепиано. Безукоризненное фортепиано! Чудесный звук! Вот сволочи!

– Уж за фортепиано Хайни отомстит, – сказал Альфонс. – Ну, Эрнст, что будешь пить? Хайни пьет коньяк. Есть еще водка, тминная и все такое прочее.

– Я ничего не буду. Забежал на минутку, спросить, не узнал ли ты чего.

– Пока ничего нового, Эрнст. Здесь твоих родителей нет. По крайней мере, они нигде не зарегистрированы. И в деревнях тоже. Либо они уехали и еще не зарегистрировались, либо их куда-то вывезли. Ты же знаешь, как теперь бывает. Эти сволочи бомбят всю Германию, нужно время, чтобы восстановить коммуникации. Давай выпей чего-нибудь. Одну-то рюмашку можно.

– Ладно. Тогда водки.

– Водка, – буркнул Хайни. – Сколько ж мы ее вылакали! А потом заливали этим гадам в горло и поджигали. Огнеметы из них делали. Ох как они метались! Со смеху помрешь!

– Что? – спросил Гребер.

Хайни не ответил. Осоловелым взглядом таращился в пространство, потом буркнул:

– Огнеметы… Отличная мысль.

– О чем это он? – спросил Гребер у Биндинга.

Альфонс пожал плечами:

– Хайни много чего повидал. Он был в СД.

– В СД в России?

– Да. Хлебни еще, Эрнст.

Гребер взял с медного курительного столика бутылку водки, посмотрел на нее. Прозрачная жидкость колыхалась из стороны в сторону.

– Сколько градусов?

Альфонс засмеялся:

– Весьма забористая. Наверняка градусов шестьдесят. Иваны любят покрепче.

Они любят покрепче, подумал Гребер. А крепкая водка горит, когда ее льют человеку в горло и поджигают. Он посмотрел на Хайни. Ему довелось слышать много рассказов про службу безопасности СС, чтобы понять: пьяная болтовня Хайни, вероятно, отнюдь не вранье. За линией фронта СД вообще тысячами ликвидировало людей под тем предлогом, что создает жизненное пространство для немецкого народа. Ликвидировало все нежелательное, большей частью расстреливая народ, а чтобы массовое истребление не стало слишком однообразным, СС порой изобретало хитроумные вариации. Кой-какие Гребер и сам знал, о других стыхал от Штайнбреннера. Живые огнеметы – это что-то новенькое.

– Чего уставился на бутылку? – спросил Альфонс. – Она не кусается. Налей себе.

Гребер поставил бутылку на стол. Хотел встать и уйти, но не встал. Вынудил себя остаться. Хватит, слишком часто он закрывал глаза и не желал ничего знать. И он, и сотни тысяч других, и все как один верили, что так можно унять свою совесть. Больше он этого не желал. Не желал увиливать. Не затем он приехал в отпуск.

– Может, все-таки выпьешь еще? – спросил Альфонс.

Гребер взглянул на Хайни, тот задремал.

– Он до сих пор в СД?

– Уже нет. Теперь здесь служит.

– Где?

– Обер-шарфюрер в концлагере.

– В концлагере?

– Да. Хлебни еще глоточек, Эрнст! Кто знает, когда опять свидимся! И посиди еще немножко. Не убегай сразу!

– Ладно, – сказал Гребер, не сводя глаз с Хайни. – Никуда я не убегу.

– Наконец-то разумные слова. Что будешь пить? Еще водки?

– Нет. Давай тминную или коньяк. Не водки.

Хайни шевельнулся.

– Конечно, не водки, – едва ворочая языком, буркнул он. – Слишком много чести. Водку мы сами лакали. Это был бензин. Он и горит лучше…

Хайни блевал в ванной. Альфонс с Гребером стояли на крыльце. По небу плыли ослепительно белые пушистые облачка. В березах распевал дрозд, черный комочек с желтым клювом и голосом, полным весны.

– Лихой парень этот Хайни, а? – сказал Альфонс со смесью ужаса и восхищения. Так мальчишка говорит о кровожадном индейском вожде.

– Он лихой с людьми, которые не могут защититься, – ответил Гребер.

– У него одна рука не действует, Эрнст. Из-за этого на фронт его не берут. После большой драки с коммунистами в тридцать втором. Потому он и звереет. Ты ведь слышал, что́ он рассказывал! – Альфонс пыхтел обугленной сигарой, которую закурил, когда Хайни делился воспоминаниями. От волнения она у него потухла. – Ничего себе, а?

– Да уж, ничего себе. Ты бы хотел в этом участвовать?

На миг Биндинг задумался. Потом покачал головой:

– Да нет, пожалуй. Ну, может, разок, чтобы увидеть. Но вообще я по натуре не такой. Слишком романтичный, Эрнст.

В дверях появился Хайни. Очень бледный.

– Служба! – проворчал он. – Опоздал я! Пора! Взгрею гадов как следует!

Он заковылял по садовой дорожке. У калитки поправил фуражку, выпрямился и, точно аист, зашагал дальше.

– Не хотел бы я быть тем лагерником, который сейчас попадется Хайни в лапы, – сказал Биндинг.

Гребер поднял глаза. Он подумал о том же.

– По-твоему, это правильно, Альфонс?

Биндинг пожал плечами:

– Они ведь враги народа, Эрнст. Не зря же там сидят.

– Бурмайстер был врагом народа?

Альфонс рассмеялся:

– Это личное. С ним ничего особо и не случилось.

– А если бы случилось?

– Ну тогда бы ему не повезло. Теперь многим не везет, Эрнст. Например, из-за бомбежек. Пять тысяч погибших только в этом городе. Люди получше тех, что в концлагере. И вообще, какое мне дело, что там происходит? Я за это не отвечаю. И ты тоже.

Несколько воробьев, чирикая, слетели к птичьей купальне посреди газона. Один шагнул в воду и захлопал крылышками, а секунду спустя все остальные тоже заплескались в маленьком бассейне. Альфонс увлеченно наблюдал за ними. О Хайни он, кажется, успел начисто забыть.

Глядя на довольное, простодушное лицо, Гребер вдруг осознал безнадежность, на которую вовеки обречены справедливость и сострадание: им суждено снова и снова разбиваться об эгоизм, равнодушие и страх, – а еще осознал, что и сам не составляет исключения и тоже замешан во всем этом, замешан каким-то неведомым, чуждым и грозным образом. Ему казалось, будто он и Биндинг чем-то связаны друг с другом, сколько бы он этому ни сопротивлялся.

– С ответственностью все не так просто, Альфонс, – мрачно сказал он.

– Но, Эрнст! Здесь не до шуток! Отвечать можно только за то, что сделал сам. И опять-таки если не по приказу.

– Расстреливая заложников, мы говорим прямо противоположное – что они в ответе за сделанное другими.

– Ты расстреливал заложников? – спросил Биндинг и с интересом обернулся к нему.

Гребер не ответил.

– Заложники, Эрнст, – это исключения, угрожаемые ситуации.

– Всё сплошь угрожаемые ситуации, – горько сказал Гребер. – Я имею в виду все, что делаем мы сами. Не то, что делают другие, разумеется. Когда мы бомбим город, это стратегическая необходимость, а когда бомбят другие – подлое преступление.

– Вот именно! Наконец-то здравая мысль! – Альфонс лукаво покосился на Гребера и усмехнулся. – Это называется современная политика! Правильно все, что на пользу немецкому народу, так сказал рейхсминистр юстиции. А уж он-то должен знать! Мы лишь исполняем свой долг. И ответственности не несем. – Он наклонился вперед. – Смотри-ка, дрозд, вон там! Первый раз купается! А воробьи-то врассыпную кинулись!

Гребер вдруг увидел Хайни. Улица была пуста, меж живых изгородей лежал ленивый солнечный свет, желтый мотылек порхал низко над полоской песка по краю мощеной дорожки, а сотней метров дальше Хайни как раз сворачивал за угол. Гребер шагнул на песчаную полоску. Тишина, ни звука кругом, а шагов не слышно. Если кто-нибудь хочет ликвидировать Хайни, сейчас самое время, подумал он. Никого не видать. Улица как бы спит. По песчаной полоске можно подойти почти беззвучно. Хайни ничего не заметит. Можно сбить его с ног и задушить или заколоть. Выстрел наделает слишком много шума, и народ мигом сбежится. Хайни не очень-то силен, его можно задушить.

Гребер заметил, что ускорил шаг. Альфонс и тот ничего не заподозрит, подумал он. Решит, что кто-то свел с Хайни счеты. Причин для этого вполне достаточно. Да, уникальная возможность свести счеты. Вряд ли она скоро повторится. Вдобавок можно без сведе́ния счетов ликвидировать убийцу, который через час, по всей вероятности, примется пытать перепуганных, беззащитных людей.

Гребер чувствовал, что руки взмокли от пота. Ему вдруг стало ужасно жарко. Дойдя до угла, он увидел, что Хайни теперь метров на тридцать ближе. Вокруг по-прежнему ни души. Если быстро пробежать по песчаной полосе, через минуту все будет кончено. Он зарежет Хайни и немедля продолжит путь.

Сердце в груди застучало молотом. Забилось так громко, что на миг он испугался, как бы Хайни не услышал. Что со мной? – думал он. Какое мне дело? И куда я вообще лезу? Мысль, минутой раньше еще случайная, неожиданно обернулась суровой необходимостью, и ему вдруг почудилось, будто от этого зависит все, будто это может оправдать многое в прошлом, собственную его, Гребера, жизнь, обстоятельства, которые он хотел забыть, что-то сделанное и что-то упущенное. Сведение счетов, смятенно думал он, но ведь я едва его знаю, он ничего мне не сделал и мстить мне ему не за что, пока не за что, думал он, но разве не может быть, что отец Элизабет уже стал жертвой Хайни, разве не может он стать его жертвой сегодня или завтра, а кому что-то сделали заложники или несчетные невинные люди, и где тут вина, а где наказание?

Гребер неотрывно смотрел в спину Хайни. Во рту пересохло. За какой-то калиткой залаяла собака. Он испугался, глянул по сторонам. Я слишком много выпил, подумал он, надо остановиться, все это не имеет ко мне касательства, это же безумие, – но шел дальше, быстрее, бесшумно, гонимый чем-то, казавшимся ему могучей и справедливой необходимостью, воздаянием и оправданием для множества смертей, что остались у него за спиной.

Он был теперь в двадцати метрах, но по-прежнему не знал, что сделает. Потом увидел, как в конце улицы из проема в живой изгороди вышла женщина. В оранжевой блузке, с корзинкой в руке, она шла ему навстречу. Он остановился. Напряжение отпустило. И он медленно пошел дальше. Помахивая корзинкой, женщина неторопливо прошла мимо Хайни, навстречу Греберу. Спокойная походка, крепкие широкие груди, широкое загорелое лицо, гладкие темные волосы, причесанные на пробор. За ее головой светилось небо, блекло и туманно, лишь она сама на миг проступила отчетливо, все прочее расплылось, лишь она была реальна, была жизнью, несла ее на своих широких плечах, несла с собой, большую и хорошую, оставив позади пустыню и убийство.

Мимоходом женщина взглянула на него, приветливо поздоровалась:

– Добрый день.

Гребер кивнул. Не в силах ничего сказать. Слышал за спиной ее шаги, пустыня опять вернулась, и в ее трепещущем свете он увидел, как темная фигура Хайни свернула за угол, – улица опустела.

Он оглянулся. Женщина ровной походкой шла дальше, ни о чем не беспокоясь. Почему я не бегу? – подумал он. Время еще есть, успею. Но он уже понимал, что не сделает этого. Женщина видела меня, думал он, она меня узна́ет, так что всё, нельзя. А сделал бы он это, не появись женщина? Или нашел бы себе другое оправдание? Он не знал.

Вот и перекресток, где Хайни свернул. Хайни там не было. Только на следующем углу он увидал его. Стоя посреди мостовой, Хайни разговаривал с каким-то эсэсовцем, а потом они вместе зашагали дальше. Из подворотни вышел почтальон. Чуть поодаль стояли два велосипедиста со своими великами. Время упущено. Гребер вдруг словно очнулся. Глянул по сторонам. Что это было? – подумал он. Черт, я ведь вправду чуть не сделал это! Откуда оно взялось? Что со мной? Что во мне вдруг рвется наружу? Он продолжил путь. Надо последить за собой, думал он. Мне казалось, я спокоен. Но нет, я не спокоен. Растерянность куда сильнее, чем я сознавал. Надо последить за собой, пока глупостей не наделал!

В киоске Гребер купил газету, постоял, прочел вермахтовскую сводку. До сих пор он их не читал. Знать ничего не хотел во время отпуска. А отступление, оказывается, продолжалось. На маленьких отрезках карты он отыскал место, где должен стоять его полк. Точно не определишь, сводка указывала только наименования групп армий, однако, судя по всему, войска отошли еще километров на сто.

Минуту-другую он стоял не шевелясь. За все время, что был в отпуске, он толком не вспоминал о своих товарищах. Воспоминание камнем кануло в глубины его существа. А теперь вернулось.

Ему почудилось, будто из-под земли поднимается серое одиночество. Без единого звука. Сводка сообщала о тяжелых боях на участке Гребера, но серое одиночество было беззвучно и лишено красок, словно в нем давным-давно умерли и свет, и даже упорство боя. Поднимались тени, бескровные, пустые, они двигались и глядели – на него, сквозь него, – а когда падали, были как серая, изрытая земля, и земля была как они, словно двигалась в них и росла. Высокое сияющее небо над головой, казалось, утрачивало цвет на фоне серого дыма этого бесконечного умирания, что как бы вырастало из-под земли и затмевало солнце. Предательство, с горечью думал он, их предали и осквернили, соединили их борьбу и смерть с убийством, с несправедливостью, с ложью, с насилием, их обманули, обманом отняли все, даже их жалкую, храбрую, плачевную и бессмысленную смерть.

Женщина, несшая в охапке мешок, толкнула его и раздраженно воскликнула:

– Вы что, ослепли?

– Да нет, – сказал Гребер, не двинувшись с места.

– Что ж тогда стоите на дороге?

Гребер не ответил. Он вдруг понял, зачем пошел следом за Хайни. Тьма, которая так часто охватывала его на фронте, вопрос, на который он не смел дать ответ, внезапное, гнетущее отчаяние, от которого он снова и снова увиливал, – они наконец настигли его и потребовали объяснений, и теперь он знал, что с ним происходит, и более не желал увиливать. Желал ясности. Был готов. Польман, подумал он. Фрезенбург просил навестить его. А я забыл. Вот с ним и поговорю. Надо поговорить с кем-нибудь, кому можно доверять.

– Болван! – сказала тяжело нагруженная женщина и потащилась дальше.

Одна половина площади Янплац лежала в руинах, вторая уцелела. Только разбилось несколько окон. В этих домах продолжалась будничная жизнь, женщины убирались и стряпали, тогда как фасады напротив рухнули, обнажив остатки комнат, где со стен свисали клочья обоев, словно рваные флаги после проигранного сражения.

Дом, где раньше жил Польман, был на разрушенной стороне. Верхние этажи обвалились, засыпали вход. С виду похоже, что никто там не живет. Гребер уже хотел уйти, когда вдруг заметил среди руин узкую протоптанную тропку. Пошел по ней и обнаружил расчищенную дорожку к уцелевшему черному ходу. Постучал. Никто не ответил. Он постучал еще раз. Немного погодя услышал шорохи. Звякнула цепочка, дверь осторожно приоткрылась.

– Господин Польман? – сказал он.

В щелку выглянул старик:

– Да. Что вам угодно?

– Я Эрнст Гребер. Ваш бывший ученик.

– Вот как. И чего же вы хотите?

– Повидать вас. Я в отпуске.

– Я больше не работаю, – коротко ответил Польман.

– Знаю.

– Хорошо. Тогда вы знаете и что уволили меня в наказание. Я больше не принимаю учеников и не имею на это права.

– Я уже не ученик, я солдат, приехал из России и должен передать вам привет от Фрезенбурга. Он просил меня зайти к вам.

Старик пристальнее всмотрелся в Гребера:

– Фрезенбург? Он еще жив?

– Десять дней назад был жив.

Польман еще секунду-другую смотрел на Гребера. Потом посторонился:

– Ладно. Заходите.

Следом за ним Гребер прошел по коридору в некое подобие кухни, откуда вел второй коридор, совсем короткий. Польман вдруг ускорил шаги, отворил дверь и сказал, намного громче, нежели раньше:

– Входите. Я было подумал, вы из полиции.

Гребер бросил на него удивленный взгляд. Потом сообразил. И не стал смотреть по сторонам. Вероятно, Польман говорил так громко, чтобы оповестить кого-то.

В комнате горела маленькая керосиновая лампа под зеленым абажуром. Окна разбиты, а обломки перед ними громоздились так высоко, что на улицу не выглянешь. Польман остановился посередине.

– Теперь я вас узнал, – сказал он. – На улице свет слишком яркий. Я редко выхожу, вот и отвык. Здесь дневного света нет, только лампа. А керосина мало, поэтому я часто и подолгу сижу в потемках. Электропроводка порвана.

Гребер посмотрел на него. Нипочем бы не узнал, так Польман постарел. Потом глянул по сторонам, и ему показалось, будто он попал в другой мир. И не только из-за тишины и неожиданной, освещенной лампой комнаты, после яркого полуденного солнца похожей на катакомбы, тут было кое-что еще. Коричнево-золотые ряды книжных корешков по стенам, конторка, гелиографические гравюры да и сам старик с его седыми волосами и изрытым морщинами лицом, которое казалось восковым, как у многолетнего узника. Польман заметил взгляд Гребера.

– Мне повезло, – сказал он. – Я сохранил почти все свои книги.

Гребер обернулся.

– А я давно не видел книг. И за последние годы прочел очень немного.

– Наверно, не могли. Книги слишком тяжелые, чтобы таскать их с собой в ранце.

– И слишком тяжелые, чтобы таскать их в голове. Они не соответствовали происходящему. А те, что соответствовали, читать не хотелось.

Польман смотрел в мягкий зеленый свет лампы.

– Почему вы пришли ко мне, Гребер?

– Фрезенбург сказал, что мне надо зайти к вам.

– Вы хорошо его знаете?

– На фронте я полностью доверял только ему одному. Он сказал, что мне надо зайти к вам и поговорить. Вы, мол, скажете мне правду.

– Правду? О чем?

Гребер взглянул на старика. Когда-то он учился в его классе, кажется, бесконечно давно, и все же на долю секунды вновь почувствовал себя школьником, которого расспрашивают о жизни, более того, ему почудилось, что вот сейчас в этой маленькой, засыпанной обломками комнате с множеством книг и с уволенным учителем его юности решится его судьба. Они воплощали то, что существовало в прошлом, – доброту, терпимость, знания, – а обломки у окна были тем, во что превратили все это нынешние времена.

– Я хочу знать, насколько велико мое участие в преступлениях последних лет, – сказал он. – И хочу знать, что мне делать.

С минуту Польман пристально смотрел на него. Потом встал, пересек комнату. Взял с полки книгу, открыл и, не заглядывая внутрь, поставил на место. И наконец обернулся:

– Вы понимаете, о чем спрашиваете меня?

– Да.

– Теперь и за меньшее головы рубят.

– На фронте гибнут ни за что, – сказал Гребер.

Польман вернулся к нему, снова сел.

– Под преступлениями вы имеете в виду войну?

– Я имею в виду все, что привело к этому. Ложь, угнетение, несправедливость, насилие. И войну. Войну и то, как мы ее ведем, – с невольничьими и концентрационными лагерями и с массовым убийством гражданского населения.

Польман молчал.

– Я кое-что повидал, – сказал Гребер. – И много чего слышал. Я знаю, что война проиграна. И знаю, что мы продолжаем воевать лишь затем, чтобы правительство, партия и люди, которые все это затеяли, еще некоторое время оставались у власти и могли натворить еще больше бед.

Польман опять посмотрел на Гребера.

– Вы все это знаете? – спросил он.

– Теперь знаю. Но знал не всегда.

– И вы должны вернуться на фронт?

– Да.

– Ужасно.

– Еще ужаснее возвращаться на фронт, зная все это и таким образом, пожалуй, становясь соучастником. Я им стану?

Польман молчал.

– Как вас понимать? – немного погодя спросил он шепотом.

– Вы знаете как. Вы преподавали у нас религию. В какой мере я стану соучастником, коль скоро знаю, что война проиграна, мало того, нам необходимо ее проиграть, чтобы прекратились рабство и убийство, концлагеря, СС и СД, массовое истребление и бесчеловечность… коль скоро я знаю все это, а через две недели вернусь на фронт, чтобы продолжать войну?

Лицо Польмана вдруг посерело и погасло. Только глаза не утратили цвет, странную прозрачную голубизну. Они напомнили Греберу другие глаза, которые он видел где-то еще, но забыл где.

– Вы должны вернуться на фронт? – в конце концов спросил Польман.

– Могу отказаться. Тогда меня повесят или расстреляют.

Гребер замолчал, ожидая ответа.

– Мученики христианской эпохи не уступали принуждению, – неуверенно сказал Польман.

– Мы не мученики. Но когда начинается совиновность? – спросил Гребер. – Когда то, что обычно зовут героизмом, оборачивается убийством? Когда перестаешь верить в свои принципы? Или цели? Где граница?

Польман устало посмотрел на него:

– Да как же я могу вам это сказать? Вы слишком много от меня хотите. Я не могу решать за вас.

– Каждый должен решать сам?

– По-моему, да. А как иначе?

Гребер молчал. Зачем я продолжаю задавать вопросы? – думал он. Сижу здесь вдруг как судья, а не как обвиняемый. Зачем мучаю старого человека и призываю его к ответу за то, чему он некогда меня учил, и за то, что я позднее усвоил без него? Разве мне еще нужен ответ? Разве я вот только что не дал его себе сам? Он взглянул на Польмана. И вполне мог себе представить, как тот день за днем сидел в этой комнате, впотьмах или при лампе, словно в катакомбах Древнего Рима, отлученный от работы, каждый час ожидая ареста и без устали ища утешение в книгах.

– Вы правы, – сказал он. – Спрашивать другого означает очередную попытку уйти от решения. Пожалуй, на самом деле я и не ждал от вас ответа. В общем-то, спрашивал одного себя. Но иной раз это возможно, только когда спрашиваешь другого.

Польман покачал головой.

– Вы вправе спрашивать. Совиновность! – вдруг сказал он. – Что уж вы об этом знаете? Вы были очень молоды, и вас отравили ложью, прежде чем вы научились разумному суждению. Но мы… мы же все видели и допустили! Почему? От инертности сердца? От равнодушия? От убожества? От эгоизма? От отчаяния? Но как могла вырасти такая чума? По-вашему, я не думаю об этом каждый день?

Гребер вдруг сообразил, кого напомнили ему глаза Польмана. Того русского, в которого он стрелял. Он встал.

– Мне пора идти. Спасибо, что впустили меня и поговорили со мной.

Он взял шапку. Польман опомнился:

– Вы уходите, Гребер? Что будете делать?

– Не знаю. У меня еще две недели на размышление. Это много, когда привык жить одной минутой.

– Заходите еще! Заходите до отъезда. Обещаете?

– Обещаю.

– Мало кто заходит, – пробормотал Польман.

Гребер заметил среди книг вблизи засыпанного окна маленькую фотографию. Молодой человек его возраста, в форме. Он вспомнил, что у Польмана был сын. Но в нынешние времена о таких вещах лучше не спрашивать.

– Передайте привет Фрезенбургу, если будете ему писать, – сказал Польман.

– Да, конечно. С ним вы говорили так же, как сейчас со мной, верно?

– Верно.

– Что бы вам раньше поговорить вот так же и со мной.

– Думаете, Фрезенбургу от этого стало легче?

– Нет, – сказал Гребер. – Труднее.

Польман кивнул.

– Я ничего не смог вам сказать. Да и не хотел давать вам один из множества ответов, которые суть всего-навсего отговорки. Их предостаточно. Сплошь гладкие, убедительные, но все – пустые отговорки.

– Ответы церкви тоже?

Секунду Польман медлил.

– Да, тоже, – помолчав, сказал он. – Но церкви повезло. Она говорит: «Возлюби ближнего своего» и «Не убий», но говорит и другое: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу»[4]. С этим уже много чего можно сделать.

Гребер улыбнулся. Узнал толику давнего польмановского сарказма. Польман это заметил:

– Улыбаетесь. И так спокойны. Почему вы не кричите?

– Я кричу, – ответил Гребер. – Просто вы не слышите.

Гребер постоял за дверью. Свет слепящими копьями бил в глаза. Поблескивала белая штукатурка. Он медленно зашагал через площадь. Чувствуя себя как человек, который после долгого и непредсказуемого судебного разбирательства наконец-то получил приговор и которому едва ли не безразлично, оправдали его или нет. Все миновало, он этого хотел, именно об этом намеревался подумать в отпуске и теперь знал: это отчаяние, и увиливать от него он больше не станет.

Он немного посидел на лавочке, стоявшей на самом краю бомбовой воронки. Был совершенно расслаблен и опустошен и не мог бы сказать, подавлен или нет. Просто вдруг расхотел думать. Да и о чем думать? Запрокинул голову, закрыл глаза, чувствуя на лице солнечное тепло. И ничего больше. Спокойно сидел, спокойно дышал, чувствовал безучастное, утешительное тепло, которому неведома ни справедливость, ни несправедливость.

Немного погодя он открыл глаза. Ясная и на редкость отчетливая перед ним лежала площадь. Он видел большую липу возле рухнувшего дома. Невредимая, она стволом и кроной стремилась из земли ввысь, словно огромная раскрытая ладонь, подернутая зеленью, протянутая к свету и белым облакам. Небо за облаками ярко синело. Все блестело и сияло, как после дождя, во всем сквозили глубина и мощь, то было бытие, могучее, открытое бытие, совершенно естественное, без вопросов, без скорби и без отчаяния. Гребер ощутил его, будто вынырнув из кошмарного сна, оно захлестнуло его неудержимым потоком и размыло все, это был как бы ответ без слов, по ту сторону всех вопросов, по ту сторону всех мыслей, ответ, знакомый ему по тем ночам и дням, когда он бывал на волосок от гибели и из спазма, оцепенения и смерти в него вдруг снова клокочущей волной врывалась жизнь, жаркая, сплошной инстинкт, спасительная, стирающая всякую мысль.

Он встал. Прошел мимо липы, меж руинами и домами. И внезапно почувствовал, что ждет. Все в нем ждало. Он ждал вечера, как ждут перемирия.

14

– Сегодня у нас превосходный венский шницель, – сказал Марабу.

– Отлично, – ответил Гребер. – Берем. И все, что вы порекомендуете. Полностью на вас полагаемся.

– Вино то же?

– То же или другое, как вам угодно. Мы и тут полагаемся на вас.

Официант, довольный, удалился. Гребер откинулся на спинку стула, посмотрел на Элизабет. Ему казалось, он перенесся с перепаханного снарядами участка фронта в спасенный клочок мирной жизни. День уже отступил вдаль. Остался лишь отблеск того мгновения, когда жизнь вдруг оказалась совсем рядом и словно бы вместе с деревьями рвалась из мостовых и развалин, чтобы зелеными руками поймать свет. Две недели, думал он. Еще две недели жизни. Надо ловить ее, как липа ловит свет.

Вернулся Марабу.

– Как нынче насчет «Йоханнисбергер каленберг»? – спросил он. – Пока что есть… Шампанское по сравнению с ним дешевый лимонад. Или?..

– Давайте «Каленберг», – сказал Гребер.

– Прекрасно, сударь. Вы знаток. Это вино замечательно подходит к шницелю. Я подам еще свежий овощной салат. Для раскрытия букета. Это вино как живой родник.

Обед приговоренного к смерти, думал Гребер. Еще две недели таких обедов! Думал он об этом без горечи. До сих пор не заглядывал дальше отпуска. Отпуск казался бесконечно долгим, слишком много всего произошло и слишком много ожидало впереди. И вдруг теперь, прочитав вермахтовскую сводку и навестив Польмана, он осознал, до чего же отпуск короток.

Элизабет проводила Марабу взглядом.

– Благослови бог твоего приятеля Ройтера. Он сделал из нас знатоков!

– Мы не знатоки, Элизабет. Мы больше чем знатоки. Мы авантюристы. Мирные авантюристы. Война все переворачивает. То, что раньше было символом сытой надежности и затхлой буржуазности, теперь стало огромной авантюрой.

Элизабет рассмеялась:

– Это мы превращаем все в авантюру.

– Нет, время. Во всяком случае, на скуку и однообразие мы явно пожаловаться не можем.

Гребер взглянул на Элизабет. Она сидела перед ним на диване, в облегающем платье. Волосы спрятаны под маленькой шляпкой без полей, и с виду она походила на мальчика.

– Однообразие, – сказала Элизабет. – Ты, помнится, хотел прийти сегодня в штатском?

– Не смог. Переодеться было негде.

Гребер рассчитывал сделать это у Альфонса, но после дневного разговора больше туда не пошел.

– Можешь переодеваться у меня, – сказала Элизабет.

– У тебя? А как же Лизер?

– Да ну ее к черту. Я так решила.

– К черту еще уйму всего, – сказал Гребер. – Я тоже так решил.

Официант принес вино, откупорил, но медлил, не наливал. Склонил голову набок, прислушался.

– Опять начинается! Мне очень жаль, сударь.

Объяснений не требовалось. В следующий миг вой сирен перекрыл все разговоры в зале.

Бокал Элизабет зазвенел.

– Где ближайшее убежище? – спросил Гребер у Марабу.

– Здесь, у нас.

– Не только для гостиничных постояльцев?

– Вы тоже здешний посетитель, сударь. Подвал очень хороший. Лучше многих в городе. У нас тут высокие армейские чины.

– Ладно. А что будет с венскими шницелями?

– Их еще не жарили. Я приберегу. Внизу подавать нельзя. Вы понимаете почему.

– Конечно. – Гребер взял у Марабу из рук бутылку и наполнил бокалы. Один протянул Элизабет.

– Выпей. До дна.

Она покачала головой:

– Разве нам не надо идти?

– У нас еще масса времени. Это предварительный сигнал. Возможно, налет вообще не состоится, как последний раз. Пей, Элизабет. Помогает против первоначального страха.

– По-моему, ваш друг прав, – сказал Марабу. – Жаль, конечно, пить благородное вино впопыхах… но это особый случай. – Он побледнел и улыбался вымученно. Потом обратился к Греберу: – Н-да, сударь, раньше мы смотрели в небо, чтобы молиться. Теперь – чтобы браниться. Вот до чего дожили.

Гребер взглянул на Элизабет.

– Пей! У нас еще масса времени. Можем всю бутылку осушить.

Она подняла бокал и медленно выпила. Всем своим видом выражая решимость и одновременно толику безоглядного расточительства. Потом отставила бокал и улыбнулась:

– К черту и панику тоже. Надо отвыкать. Смотри, как я дрожу.

– Ты не дрожишь. Жизнь в тебе дрожит. Мужество тут ни при чем. Человек мужествен, когда может защищаться. Все прочее – тщеславие. Наша жизнь разумнее нас, Элизабет.

– Ладно. Тогда налей мне еще.

– Моя жена… – сказал Марабу. – Сынок у нас хворает. Туберкулезом. Ему одиннадцать. Убежище там никудышное. Ей трудно отнести мальчика вниз. Она хрупкая женщина, сто шесть фунтов. Зюдштрассе, двадцать девять. Я не могу ей пособить. Должен оставаться здесь.

Гребер взял бокал с соседнего столика, наполнил, протянул официанту:

– Вот, выпейте! У солдат есть старинное правило: если ничего сделать не можешь, постарайся не волноваться. Вам оно поможет?

– Такое легко говорить.

– Верно. Все мы не истуканами рождены. Выпейте до дна.

– Нам не разрешается. На работе…

– Это особый случай. Вы же сами только что сказали.

– Да… – Официант глянул по сторонам и взял бокал. – В таком случае, если позволите, я выпью за ваше повышение!

– За что?

– За то, чтобы вас произвели в унтер-офицеры.

– Спасибо. У вас острый глаз.

Официант поставил бокал.

– Я не могу пить залпом, сударь. Вино слишком благородное. Даже сейчас, в особом случае.

– Это делает вам честь. Возьмите бокал с собой.

– Спасибо, сударь.

Гребер еще раз наполнил все три бокала.

– Я поступаю так не затем, чтобы мы могли блеснуть хладнокровием, – сказал он. – Просто при воздушных налетах лучше выпить все, что имеешь. Неизвестно ведь, найдешь ли выпивку после.

Элизабет скользнула взглядом по его мундиру:

– А тебя не поймают? В подвале-то сплошь офицеры.

– Нет, Элизабет.

– Почему нет?

– Потому что мне наплевать.

– Раз наплевать, значит, не поймают?

– Риск меньше. Страх привлекает внимание. А теперь идем… первый испуг миновал.

Часть винного погреба забетонировали, подперли стальными балками и переоборудовали в бомбоубежище. Вокруг стояли стулья, кресла, столы и диваны, на полу – несколько обшарпанных ковров, стены аккуратно побелены. Нашелся и радиоприемник, а на серванте – бокалы и бутылки. Роскошный подвал.

Они расположились неподалеку от дощатой двери, отделявшей собственно винный погреб. Следом за ними явилась целая компания гостей. В том числе очень красивая женщина в белом вечернем платье. Спина обнаженная, на левой руке сверкающие браслеты. Потом по лестнице спустилась шумная блондинка с рыбьим лицом, за нею – несколько мужчин, две немолодые дамы и группа офицеров. Откуда-то вынырнул официант с помощником. Откупорили бутылки.

– Мы могли бы прихватить свое вино, – сказал Гребер.

Элизабет покачала головой.

– Твоя правда. Скверный героический театр.

– Так нельзя, – сказала она. – Не к добру это.

Она права, подумал Гребер, сердито глядя на официанта, который с подносом ходил по подвалу. Тут не мужество, а просто легкомыслие. Опасность – дело слишком серьезное. И во всей серьезности и глубине постигаешь ее, только увидев очень много смерти.

– Второе предупреждение, – сказал кто-то рядом с ним. – Летят!

Гребер придвинул свой стул поближе к Элизабет.

– Мне страшно, – сказала она. – Невзирая на хорошее вино и все решения.

– Мне тоже.

Он обнял ее за плечи и почувствовал, как она напряжена. И внезапно на него волной нахлынула нежность. Эта девушка – зверек, который почуял опасность и сжался в комочек, она не храбрилась и не хотела храбриться, мужество служило ей обороной, жизнь в ней напряглась при звуке сирен, изменившемся и теперь означавшем смерть, и она не пыталась это скрыть.

Он заметил, что на него пристально смотрит спутник блондинки. Тощий обер-лейтенант с убегающим подбородком. Блондинка смеялась, соседний столик глазел на нее с восхищением.

Легкая вибрация пробежала по подвалу. Затем донесся приглушенный гул разрыва. Разговоры смолкли и начались вновь, громче и наиграннее. Грянули еще три разрыва, быстро, один за другим, и ближе.

Гребер крепко обнимал Элизабет. Увидел, что блондинка перестала смеяться. Неожиданно подвал содрогнулся от тяжелого удара. Помощник официанта отставил поднос и вцепился в точеные деревянные столбики буфета.

– Спокойно! – крикнул резкий голос. – Это далеко отсюда.

Как вдруг стены затрещали, посыпалась штукатурка. Свет замигал, точно в плохо экспонированном кинофильме, в подвал ворвался грохот, замельтешили тьма и свет, и в беспорядочных вспышках группы за столиками казались невероятно медленными кадрами, снятыми лупой времени. Женщина с обнаженной спиной вначале еще сидела, при следующем разрыве и вспышке она уже стояла, при третьем устремилась в ближайшую темноту, потом какие-то люди держали ее, и она кричала, а свет окончательно погас, и в сотнях гулких громовых раскатов вся земная сила тяжести как бы исчезла, подвал парил в воздухе.

– Это просто свет, Элизабет! – крикнул Гребер. – Свет вырубился. От взрывной волны, вот и все. Где-то повредило проводку. Гостиница цела.

Девушка прижалась к нему.

– Свечи! Спички! – кричал кто-то. – Здесь же должны быть свечи! Черт побери, где свечи? Или карманные фонари!

Вспыхнуло несколько спичек. В большом грохочущем помещении они казались узкими блуждающими огоньками и освещали лица и руки, будто тела уже распались от грохота и лишь голые руки и лица еще витали вокруг.

– Черт побери, неужели здесь нет аварийного освещения? Где официант?

Круги света порхали вверх-вниз, по стенам, взад-вперед. На миг возникла обнаженная спина дамы в вечернем платье, сверкнули драгоценности, мелькнул темный открытый рот – они словно реяли на черном ветру, а голоса были как слабые вопли полевых мышей на фоне басового гула разверзшихся бездн… потом раздался вой, нараставший стремительно и невыносимо, будто гигантская стальная планета низвергалась прямо на подвал. Все зашаталось. Кружки света встрепенулись и погасли. Подвал уже не парил, чудовищный грохот, казалось, взломал все и швырнул вверх. Гребер будто взлетел, вот-вот врежется головой в потолок. Обеими руками он вцепился в Элизабет. Ему почудилось, что девушку отрывают от него. Он навалился на нее, подмял под себя, бросил на пол, накрыл ее голову опрокинутым креслом, ожидая, что сейчас рухнет потолок.

Треск, звон, рывки, шум, стук, будто исполинская лапа нанесла удар и выдернула подвал в вакуум, который рвал из тел легкие и желудки, выдавливал кровь из жил. Казалось, еще секунда – и придут последняя грохочущая тьма и удушье.

Но нет. Внезапно возник свет, бурный вихрь света, словно из-под земли выметнулся столб огня, белый факел, женщина, которая закричала:

– Я горю! Горю! Помогите! Помогите!

Она вскочила, замахала руками, вокруг сыпались искры, взблескивали драгоценности, искаженное ужасом лицо было ярко освещено – потом к ней устремились голоса и мундиры, кто-то повалил ее на пол, она извивалась и кричала, перекрывая вой сирен, гул зениток, грохот разрушения, пронзительно, а затем глухо, сдавленно, из-под кителей, скатертей и подушек в уже опять темном подвале, как из могилы.

Гребер обхватил голову Элизабет ладонями, накрывал ее собой, прижимал к себе, зажимая ей уши, пока огонь и крики не утихли и не стали всхлипами, темнотой и запахом обгорелой одежды, плоти и волос.

– Врача! Приведите врача! Где врач?

– Что?

– Ее надо отвезти в больницу! Черт, ничего не видно! Надо вынести ее отсюда.

– Сейчас? – сказал кто-то. – Куда?

Все замолчали. Прислушались. Снаружи гремели зенитки. Но разрывы бомб прекратились. Только орудия палили.

– Они улетели! Все кончилось!

– Лежи, – шепнул Гребер на ухо Элизабет. – Не двигайся. Бомбежка кончилась. Но пока что лежи. Здесь на тебя никто не наступит. Не двигайся.

– Надо еще подождать. Вдруг начнется вторая волна, – проговорил неспешный учительский голос. – Снаружи пока что небезопасно. Осколки!

Из двери в подвал проник круг света. Электрический фонарик. Женщина на полу опять закричала:

– Нет! Нет! Погасите! Погасите огонь!

– Это не огонь, а карманный фонарик.

Круг света чуть дрожал в темноте. Фонарик был очень маленький.

– Сюда! Да подойдите же сюда! Кто это? Кто вы?

Свет быстро описал дугу, скользнул по потолку и обратно, осветил крахмальную манишку, часть фрака, черный галстук и смущенное лицо.

– Я старший официант Фриц. Ресторан обрушился. Продолжать работу невозможно. Вероятно, господа могли бы рассчитаться…

– Что?

Фриц по-прежнему освещал себя.

– Налет миновал. Я принес фонарик и счета…

– Что? Это неслыханно!

– Сударь, – беспомощно сказал Фриц в темноту, – старший официант в ответе перед рестораном, из собственного кармана.

– Неслыханно, – возмутился человек в темноте. – Мы что, мошенники? Незачем светить еще и на свою идиотскую физиономию! Идите сюда! Живо! Здесь кое-кто пострадал!

Фриц снова исчез в темноте. Круг света скользнул по стенам, по волосам Элизабет, по полу к кучке мундиров и замер.

– Боже мой! – сказал мужчина без кителя, которого теперь было смутно видно.

Он подался назад. Дрожащий круг света освещал лишь его руки. Должно быть, старший официант тоже дрожал. Кители отлетели в сторону.

– Боже мой! – повторил мужчина.

– Не смотри туда, – сказал Гребер. – Так бывает. Может случиться где угодно. Налет здесь ни при чем. Но тебе нельзя оставаться в городе. Я отвезу тебя в деревню, где нет бомбежек. Знаю одну такую. Хасте. И тамошних людей знаю. Они наверняка предоставят тебе кров. Мы можем пожить там. Там ты будешь в безопасности.

– Носилки, – сказал мужчина, стоявший на коленях. – У вас в гостинице нет носилок?

– Думаю, есть, да, господин… господин… – Старший официант Фриц не мог определить звание. Китель мужчины вместе с прочими кителями лежал на полу рядом с женщиной. Сейчас это был просто человек в подтяжках, с саблей и командным голосом.

– Прошу прощения… из-за счетов, – сказал Фриц. – Я не знал, что здесь кто-то пострадал.

– Живо! Сходите за носилками. Или погодите… я пойду с вами. Как там? Мы пройдем?

– Да.

Мужчина встал, надел китель и вдруг стал майором. Свет исчез, и, казалось, с ним пропала и надежда. Женщина застонала.

– Ванда, – сказал растерянный мужской голос. – Ванда, что же нам делать? Ванда!

– Можно выходить отсюда, – объявил кто-то.

– Отбой пока не давали, – отозвался учительский голос.

– К черту с вашим отбоем! Где свет? Свет!

– Нам нужен врач… морфий…

– Ванда, – обронил растерянный голос. – Что мы теперь скажем Эберхарду? Что…

– Нет-нет… не надо света! – выкрикнула женщина. – Не надо света…

Свет вернулся. На сей раз это была керосиновая лампа. Нес ее майор. Двое официантов во фраках шли за ним, с носилками.

– Телефон не работает, – сказал майор. – Провода оборваны. Давайте носилки сюда.

Он поставил лампу на пол.

– Ванда! – опять повторил растерянный. – Ванда!

– Отойдите! – сказал майор. – После. – Он присел на корточки рядом с женщиной, потом опять выпрямился. – Ну вот, это мы сделали. Скоро вы уснете. У меня была еще ампула, на всякий случай. Осторожно! Осторожно кладите ее на носилки! Подождем на улице, пока организуем санитарную машину. Если организуем…

– Слушаюсь, господин майор, – покорно ответил старший официант Фриц.

Носилки понесли прочь. Черная обгоревшая голова без волос моталась на них из стороны в сторону. Тело прикрыли скатертью.

– Она умерла? – спросила Элизабет.

– Нет, – ответил Гребер. – Она выкарабкается. Волосы снова отрастут.

– А лицо?

– Она еще могла видеть. Глаза не пострадали. Все заживет. Я видал много обгоревших. Это не самый тяжелый случай.

– Как такое случилось?

– Платье вспыхнуло. Она задела за горящую спичку, подошла слишком близко. А больше ничего не случилось. Подвал хороший. Выдержал мощное прямое попадание.

Гребер поднял кресло, которым накрывал Элизабет. При этом он наступил на осколки стекла и увидел, что дощадая дверь винного погреба сорвана с петель. Несколько стоек перекосились, разбитые бутылки валялись на полу, вино растеклось по полу, как темное масло.

– Минутку, – сказал он Элизабет и взял шинель. – Я сейчас. – Он зашел в погреб и сразу же вернулся. – Ну вот, теперь можно идти.

На улице стояли носилки с женщиной. Двое официантов свистом подзывали машину.

– Что скажет Эберхард? – опять спросил ее спутник растерянным голосом. – Господи, ну что за чертовское невезение! Как мы ему объясним…

Эберхард, должно быть, ее муж, подумал Гребер и обратился к одному из свистящих официантов:

– Где официант из винного погребка?

– Который? Отто или Карл?

– Маленький, пожилой, похожий на аиста.

– Отто. – Официант взглянул на Гребера. – Отто погиб. Винный погребок обрушился. И на него упала люстра. Погиб Отто, сударь.

Секунду-другую Гребер молчал, потом сказал:

– Я задолжал ему деньги. За бутылку вина.

Официант утер лоб.

– Можете отдать деньги мне, сударь. Какое было вино?

– Бутылка «Йоханнисбергер каленберг».

– Коллекционное?

– Нет.

Официант достал из кармана прейскурант, включил карманный фонарик, показал листок Греберу.

Гребер дал ему деньги. Официант спрятал купюры. Гребер знал, никому он их не отдаст.

– Идем, – сказал он Элизабет.

Они стали пробираться через развалины. На юге город горел. Небо было серое с красным, ветер гнал клубы дыма.

– Надо посмотреть, цела ли твоя квартира, Элизабет.

Она покачала головой:

– С этим можно повременить. Давай посидим где-нибудь под открытым небом.

Они вышли на площадь с бомбоубежищем, где побывали в первый вечер. Дверь тлела в мрачной мгле, точно вход в преисподнюю. Они сели на лавочку в сквере.

– Проголодалась? – спросил Гребер. – Ты ведь так и не поела.

– Ну и ладно. Я сейчас не могу есть.

Гребер развернул шинель. Звякнуло стекло, и он достал из карманов две бутылки.

– Не знаю, что попалось под руку. Вроде бы коньяк.

Элизабет вытаращила глаза:

– Откуда они у тебя?

– Из винного погреба. Дверь была открыта. Десятки бутылок разбиты. Допустим, эти тоже.

– Ты просто их взял?

– Конечно. Солдат, не замечающий открытого винного погреба, тяжело болен. Меня приучили думать и действовать практически. В армии десять заповедей не имеют силы.

– Это уж точно. – Элизабет смотрела на него. – И кое-что другое тоже. Кто вас знает!

– Ты уже знаешь многовато.

– В самом деле, кто вас знает! – повторила она. – Здесь вы не настоящие. Настоящие – там, откуда вы приезжаете. Но кому об этом известно?

Из другого кармана Гребер достал еще две бутылки.

– Вот эту можно открыть без штопора. Шампанское. – Он раскрутил проволоку. – Надеюсь, моральные принципы не помешают тебе выпить.

– Нет. Уже нет.

– Обмывать нам нечего. Стало быть, дурной приметой оно не станет. Выпьем, потому что хочется пить, а ничего другого у нас нет. Ну и, пожалуй, потому что еще живы.

Элизабет улыбнулась:

– Это объяснять не надо. Я уже поняла. Объясни мне другое. Почему ты заплатил за одну бутылку, хотя прихватил еще четыре?

– Тут есть разница. Иначе я бы не уплатил по счету. – Гребер осторожно выкрутил пробку. Без хлопка. – Пить придется из горлышка, Элизабет. Я тебя научу.

Настала тишина. Красный сумрак ширился. В странном свете все сделалось нереальным.

– Ты посмотри вон на то дерево, – вдруг сказала Элизабет. – Оно цветет.

Гребер глянул туда. Бомба почти вырвала дерево из почвы. Часть корней висела в воздухе, ствол расщепился, несколько сучьев обломились, но оно действительно было сплошь в белых цветах, розоватых от зарева.

– Соседний дом сгорел. Вероятно, расцвело от жара, – сказал он. – Опередило остальные здешние деревья, а ведь притом пострадало больше всех.

Элизабет встала, пошла к дереву. Скамейка, где они сидели, находилась в тени, и из этой тени она, как танцовщица на ярко освещенную сцену, шагнула в летучий отблеск пожаров. Он реял вокруг нее, словно красный ветер, и сиял за ее спиной, словно гигантская средневековая комета, предвещающая конец света или рождение запоздалого Спасителя.

– Цветет, – сказала она. – Для деревьев сейчас весна, и только. Все прочее их не касается.

– Да, – кивнул Гребер. – Они дают нам уроки. Беспрестанно. Нынче после обеда – липа, теперь вот оно. Они растут, выгоняют листья и цветы, и даже когда искорежены, та часть, у которой в земле остались корни, продолжает цвести и зеленеть. Они без устали дают нам уроки, не жалуются и не жалеют себя.

Элизабет медленно пошла обратно. Кожа ее поблескивала в странном свете, лишенном теней, и секунду-другую лицо казалось зачарованным и как бы частицей всего этого – тайны распускающихся почек, разрушения и непоколебимого спокойствия роста. Потом она вышла из света, как из луча софита, и вновь стала теплой, и тихонько дышащей, и живой в тени подле него. Он притянул ее к себе, на скамейку, и дерево вдруг стало огромным, достигающим до красного неба, и цветы оказались совсем близко, то была липа, а потом земля, что выгнулась дугой, стала пашней, и небом, и Элизабет, и он почувствовал себя в ней, и она не сопротивлялась.

15

В комнате сорок восемь царило волнение. Яйцеголовый и еще двое картежников стояли с полной выкладкой. Их признали годными к службе в военное время и отправляли на фронт.

Яйцеголовый был бледен. И не сводил глаз с Ройтера.

– Ты со своей окаянной ногой! Сачок! Остаешься здесь, а я, отец семейства, должен идти на фронт!

Ройтер не ответил. Фельдман приподнялся на койке.

– Заткни пасть, Яйцеголовый! – сказал он. – Ты идешь на фронт не потому, что он остается. Ты идешь, потому что годен к службе. Будь он годен и отправлен на фронт, ты бы все равно отправился туда же, понятно? Так что не болтай чепуху!

– Что хочу, то и говорю! – возмущенно заорал яйцеголовый. – Я иду на фронт и говорю, что хочу! А вы остаетесь! Сидите тут, жрете да дрыхнете, а мы должны ехать на фронт, я, отец семейства, а этот жирный сачок дует шнапс, чтоб его окаянная нога не заживала!

– А ты бы не стал, если б мог? – спросил Ройтер.

– Я? Нет! Я никогда не сачковал!

– Ну тогда все в ажуре. И чего ты орешь?

– Что-о? – ошарашенно переспросил яйцеголовый.

– Ты гордишься, что никогда не сачковал. Вот и гордись себе дальше и не ори.

– Что? Ишь как все вывернул! Больше-то ничего не умеешь, любитель легкой житухи, а? Только чужие слова переиначивать. Погоди, они и до тебя доберутся! Прижмут, пусть даже мне самому придется на тебя донести!

– Не греши, – сказал один из картежников, тоже пригодных к службе. – Пошли, пора вниз, на построение!

– Я не грешу! Это они грешат! Позор – я, отец семейства, должен идти на фронт вместо этого пьянчуги и обжоры! Я только хочу справедливости…

– Эх, справедливость! Где она в армии-то? Пошли, пора! Ни на кого он не донесет. Болтает только. Прощайте, мужики! Счастливо! Держите позицию!

Картежники силком вывели рассвирепевшего яйцеголового. В дверях он, бледный, в поту, опять оглянулся, хотел что-то крикнуть, но его выставили за порог.

– Вот дурень, – сказал Фельдман. – Комедию разыгрывает, как актер! Вы попомните еще его болтовню, оттого что я просплю свой отпуск?

– Он был в проигрыше, – вдруг сказал Руммель. До сих пор он безучастно сидел у стола. – В большом проигрыше! Двадцать три марки! Это не мелочь! Надо было мне вернуть их ему.

– Так и верни. Эшелон еще здесь.

– Что?

– Стоит на улице. Спустись и отдай ему, раз совесть заела.

Руммель встал и вышел вон.

– Еще один псих! – сказал Фельдман. – На кой черт яйцеголовому башли на фронте?

– Может их сызнова проиграть.

Гребер подошел к окну, глянул наружу. Там собирался эшелон.

– Дети и старичье, – сказал Ройтер. – После Сталинграда гребут всех.

– Да.

Эшелон мало-помалу формировался.

– Что это с Руммелем? – вдруг изумленно спросил Фельдман. – Заговорил.

– Начал, пока ты дрых.

Фельдман в рубахе подошел к окну.

– Вон наш яйцеголовый стоит. Теперь сам выяснит, одно ли и то же – спать здесь и видеть фронт во сне или быть на фронте и видеть во сне родной дом.

– Скоро мы все это выясним, – обронил Ройтер. – Военврач хочет и меня в следующий раз выписать как годного к службе. Он мужик храбрый и разъяснил мне, что настоящему немцу ноги для драпа без надобности. Воевать можно и сидя.

С улицы донеслись команды. Эшелон двинулся в путь. Гребер видел его словно в уменьшающий бинокль. Солдаты, похожие на живых кукол с игрушечными винтовками, мало-помалу отдалялись.

– Бедняга яйцеголовый, – сказал Ройтер. – Он не на меня злился. А на свою жену. Думает, как только уедет, она ему мигом рога наставит. Вот и злится, что она за него еще и доплату получать будет как жена. А на эти деньги станет развлекаться с любовником.

– Неужто и такая доплата существует? – спросил Гребер.

– Ты чего, парень, с луны свалился? – Фельдман покачал головой. – Две сотни в месяц бабе достанутся. Неплохие деньжата. Иные ради этого и женятся. Не государству же дарить?

Ройтер отвернулся от окна.

– Твой дружок Биндинг заходил, тебя спрашивал, – сказал он Греберу.

– Чего он хотел? Не говорил?

– Вечеринку устраивает у себя дома. Хотел, чтобы ты тоже пришел.

– А больше ничего?

– Ничего.

Вошел Руммель.

– Нашел яйцеголового? – спросил Фельдман.

Руммель кивнул. На лице отражалась напряженная работа мысли.

– У него хотя бы жена есть, – вдруг с тяжелым вздохом сказал он. – А тут опять скоро на фронт и ничего больше не осталось… – Он резко отвернулся и бросился на койку.

Все делали вид, будто ничего не слышали.

– Слышал бы его яйцеголовый! – прошептал Фельдман. – Он побился об заклад на крупную сумму, что Руммель нынче сломается.

– Оставь его в покое, – сердито сказал Ройтер. – Кто знает, когда ты сам сломаешься? Никто от этого не застрахован. Даже лунатик. – Он обернулся к Греберу: – Сколько тебе осталось?

– Одиннадцать дней.

– Одиннадцать дней! Довольно-таки долго.

– Вчера еще было долго, – сказал Гребер. – А нынче уже чертовски мало.

– Никого нет, – сказала Элизабет. – Ни госпожи Лизер, ни ребенка. Вся квартира в нашем распоряжении.

– Слава богу! Я бы, наверно, пристукнул ее, если б она нынче вечером что-нибудь вякнула. Ты же еще вчера с ней ругалась?

– Она считает меня проституткой.

– Почему? Вчера мы пробыли здесь всего час.

– Позавчера. Позавчера ты целый вечер у меня просидел.

– Но мы же прикрыли замочную скважину и все время крутили патефон. С чего она это взяла?

– Ну да, с чего, – сказала Элизабет, скользнув по нему быстрым взглядом.

Гребер посмотрел на нее. Его вдруг бросило в жар. Где у меня были глаза в первый вечер? – подумал он.

– А где сейчас эта чертовка?

– Отправилась по деревням, собирает пожертвования не то на летнюю, не то на зимнюю помощь. Вернется только завтра вечером. Так что сегодняшний вечер и весь завтрашний день в нашем распоряжении.

– Как это весь завтрашний день? Разве тебе не нужно на фабрику?

– Завтра нет. Завтра воскресенье. Мы пока что по воскресеньям не работаем.

– Воскресенье! – сказал Гребер. – Вот здорово! Я и не подозревал! Наконец-то увижу тебя днем. До сих пор всегда был вечер или ночь.

– Правда?

– Да. В понедельник мы выходили в первый раз. С бутылкой арманьяка.

– Действительно, – с удивлением сказала Элизабет. – Я тоже еще не видала тебя при свете дня. – Она помолчала, взглянула на него и снова отвела глаза. – Мы ведем довольно-таки бурную жизнь, а?

– Ничего другого нам не остается.

– Тоже верно. Что будет, если завтра утром мы окажемся друг против друга на ярком полуденном солнце?

– Предоставим это божественному Провиде́нию. Но чем займемся сегодня вечером? Пойдем в тот же ресторан, что вчера? Только ведь он совсем никудышный. Явно недостает «Германии». Жаль, что ее закрыли.

– Можно остаться здесь. Выпивки достаточно. Я попробую что-нибудь приготовить.

– А ты выдержишь? Может, лучше сходим куда-нибудь?

– В отсутствие Лизер здесь просто каникулы.

– Тогда останемся здесь. Будет чудесно. Вечер без музыки. И мне не придется идти в казарму. Но как насчет еды? Ты правда умеешь готовить? По виду не скажешь.

– Могу попробовать. Провизии так и так немного. Только то, что дают по карточкам.

– Да уж, наверняка немного.

Они пошли на кухню. Гребер оценил запасы Элизабет. Почти ничего – немного хлеба, искусственный мед, маргарин, два яйца да парочка сморщенных яблок.

– У меня еще есть продуктовые карточки, – сказала она. – Можно что-нибудь получить. Я знаю магазинчик, который вечером открыт.

Гребер задвинул ящик.

– Оставь карточки. Они тебе самой пригодятся. Сегодня мы поступим иначе. Кое-что организуем.

– Тут ничего не украдешь, Эрнст, – забеспокоилась Элизабет. – Госпожа Лизер точно знает, сколько у нее чего.

– Могу себе представить. Да я и не собираюсь красть. Я собираюсь кое-что реквизировать, как солдат на вражеской территории. Некий Альфонс Биндинг пригласил меня сегодня на вечеринку. Я заберу то, что бы съел, если б остался там, и притащу сюда. У него в доме огромные запасы. Через полчаса вернусь.

Альфонс встретил Гребера с распростертыми объятиями, уже порядком разгоряченный.

– Здо́рово, что ты пришел, Эрнст! Заходи! У меня нынче день рождения! Я собрал кой-кого из друзей.

В охотничьей комнате было полно народу и крепко накурено.

– Послушай, Альфонс, – быстро сказал Гребер в коридоре. – Я не могу остаться. Забежал на минутку и должен вернуться.

– Вернуться? Но, Эрнст! Об этом и речи быть не может!

– Может. У меня уже была договоренность, когда я узнал, что ты меня спрашивал.

– Ну и что? Скажи тем людям, что тебя вызвали на экстренное официальное заседание. Или на допрос! – Альфонс оглушительно расхохотался. – Там у меня двое гестаповских офицеров! Сейчас я тебя с ними познакомлю. Скажи, что тебя вызвали в гестапо. Даже не соврешь тогда. Или приводи своих знакомых сюда, если это приятные люди.

– Нет, не могу.

– Почему?.. Почему не можешь?.. У нас все можно!

Гребер сообразил, что проще всего сказать правду:

– Ты мог бы и сам догадаться, Альфонс. Я не знал, что у тебя день рождения. И зашел позаимствовать у тебя немножко продуктов и выпивки. У меня свидание кое с кем, но сюда этого кого-то я ни в коем случае привести не могу. Дураком буду, если приведу. Понимаешь?

Биндинг ухмыльнулся:

– Докумекал! Вечная женственность! Наконец-то! А я-то уж и надеяться перестал! Понимаю, Эрнст. Ты оправдан. Хотя у нас тут тоже найдется парочка бойких девиц. Не хочешь сперва на них взглянуть? Ирма чертовски лихая сорвиголова… а с Гудрун можно нынче же вечерком нырнуть в перины. Фронтовикам она никогда не отказывает. Запах окопов возбуждает ее.

– А меня нет.

Альфонс рассмеялся.

– Ирмин концлагерный запах тоже нет, а? Штегемана он как магнит притягивает. Толстяка на диване. Но не меня. Я нормальный и люблю пышечек. Видишь малютку в углу? Как она тебе?

– Безупречна.

– Хочешь ее? Уступлю, если останешься, Эрнст.

Гребер покачал головой:

– Нет, не получится.

– Понимаю. Поди, отхватил себе девчонку высшего разбора, да? Не смущайся, Эрнст. Альфонс и сам кавалер. Пошли на кухню, подберем тебе что-нибудь, а потом выпьешь рюмашку за мой день рождения. Договорились?

– Договорились.

Госпожа Кляйнерт в белом фартуке стояла на кухне.

– У нас стол с холодными закусками, Эрнст, – сказал Биндинг. – На твое счастье! Бери что хочешь! Или лучше, госпожа Кляйнерт, соберите ему хорошенький пакет. А мы пока спустимся в погреб.

Погреб был хоть куда.

– Давай-ка я сам займусь, – усмехнулся Биндинг. – Не пожалеешь. Для начала вот: настоящий черепаховый суп, консервированный. Разогреть и съесть. Еще с французских времен. Бери две банки.

Гребер взял. Альфонс продолжил:

– Спаржа, голландская, две банки. Можно есть прямо так, а можно разогреть. Без труда. И баночка пражской ветчины. Лепта Чехословакии. – Он влез на лесенку. – Кусочек датского сыра и банка сливочного масла. Все долго хранится, в этом преимущество консервов. А, вот еще персиковый компот. Или дама предпочитает клубничный?

Гребер смотрел на короткие ноги в до блеска надраенных сапогах. За ними поблескивали ряды стеклянных и жестяных банок. Потом подумал о жалких запасах Элизабет.

– Один хорошо, а два лучше, – сказал он.

Альфонс рассмеялся:

– Твоя правда. Наконец-то давний Эрнст. Выше нос! Что так кранты, что этак! Бери все что можешь, а об остальном пускай попы думают. Такой у меня девиз. – Он слез на пол, прошел во второй погреб, где хранил бутылки. – Здесь у нас приличный выбор трофеев. Наши враги – большие мастера по части спиртного. Чего тебе хочется? Водки? Арманьяка? Есть еще сливовица из Польши.

Вообще-то Гребер не собирался спрашивать про выпивку. Запасы из «Германии» пока не иссякли. Но Биндинг прав: трофей есть трофей – раз можно, бери.

– Как насчет шампанского? – спросил Альфонс. – Я его не уважаю. Но для любви, говорят, лучше не бывает. Возьми бутылочку! И удачи тебе нынче вечером. – Он захохотал. – Знаешь, какой шнапс я предпочитаю? Тминный, хочешь верь, хочешь нет. Старый добрый тминный шнапс! Прихвати с собой, а когда будешь пить, вспомни про Альфонса.

Он взял бутылки под мышку и прошел на кухню.

– Сделайте два пакета, госпожа Кляйнерт. В один – съестное, во второй – бутылки. Бутылки проложите бумагой, чтоб не побились. Да, добавьте еще четверть фунта натурального кофе. Этого достаточно, Эрнст?

– Надеюсь, что сумею унести.

Биндинг сиял.

– Альфонс не мелочится, верно? Особенно в свой день рождения! И уж точно не со старым школьным товарищем!

Он стоял перед Гребером. Глаза блестели, лицо раскраснелось. На вид точь-в-точь мальчишка, отыскавший птичьи гнезда. Его добродушие растрогало Гребера, но потом ему вспомнилось, что Альфонс примерно с таким же видом слушал истории Хайни.

Биндинг подмигнул Греберу:

– Кофе – на завтрашнее утро. Надеюсь, ты учтешь, что завтра воскресенье, и не попрешься спать в казарму! А теперь идем! Хочу быстренько познакомить тебя кое с кем из моих друзей. Со Шмидтом и Хофманом из гестапо. Всегда могут пригодиться. Ну на несколько минут. Выпей рюмашку за мое здоровье! Чтобы все осталось, как здесь и сейчас! Дом и все прочее! – Глаза Биндинга повлажнели. – Мы, немцы, все-таки безнадежные романтики.

– На кухне все это оставлять нельзя, – сказала ошеломленная Элизабет. – Попробуем спрятать. Если Лизер увидит, она немедля донесет, что я торгую на черном рынке.

– Черт! Об этом я не подумал! А нельзя ее подкупить? Чем-нибудь из этого барахла, что нам самим не по вкусу?

– А тут есть что-нибудь, что нам не по вкусу?

Гребер рассмеялся:

– Разве что твой искусственный мед. Или маргарин. Да и они через день-другой лишними не будут.

– Она неподкупна, – сказала Элизабет. – Гордится, что живет только на карточки.

Гребер задумался.

– Часть мы можем съесть до завтрашнего вечера, – сказал он. – Но все не одолеем. Куда денем остатки?

– Спрячем у меня в комнате. За одеждой и книгами.

– А если она пронюхает?

– Каждое утро, уходя на работу, я комнату запираю.

– А вдруг у нее есть второй ключ?

Элизабет подняла глаза.

– Об этом я как-то не думала. Возможно.

Гребер откупорил одну из бутылок.

– Вернемся к этому завтра после обеда. Сперва постараемся съесть сколько сможем. Ну-ка, поглядим, что у нас тут! Ставь на стол, как в день рождения. Все вместе и все сразу!

– Консервы тоже?

– Тоже. Для красоты! Открывать их пока не будем. Сперва съедим то, что быстро портится. И бутылки тоже давай на стол. Все наше богатство, честно добытое воровством и коррупцией.

– Те, что из «Германии», тоже?

– Ага. Мы честно заплатили за них смертельным страхом.

Они выдвинули стол на середину комнаты. Потом развернули все пакеты, достали сливовицу, коньяк и тминный шнапс. Шампанское открывать не стали. Если откроешь, надо сразу пить, а спиртное можно снова закупорить.

– Какая роскошь! – сказала Элизабет. – Что празднуем?

Гребер протянул ей бокал.

– Все разом. У нас больше нет времени на много отдельных праздников. И нет времени на различия. Отпразднуем все разом, неважно что, главное – мы здесь, и впереди у нас целых два дня!

Обойдя вокруг стола, он заключил Элизабет в объятия. Почувствовал ее, почувствовал как второе «я», что открылось в нем, теплее, богаче, красочнее и легче его собственного, без границ и без прошлого, целиком и полностью настоящее, жизнь, без тени вины. Она прильнула к нему. Накрытый стол празднично сиял перед ними.

– Не многовато ли для одного тоста? – спросила она.

Он покачал головой:

– Просто слишком цветисто. Суть-то всегда одна. Радоваться, что еще живешь.

Элизабет осушила свой бокал.

– Порой я верю, что мы бы сумели распорядиться своей жизнью, если б нам дали возможность.

– Сейчас мы вполне неплохо справляемся, – сказал Гребер.

Окна были распахнуты. Накануне вечером в один из домов напротив попала бомба, и стекла в окнах Элизабет разбились. Она заклеила рамы черной бумагой для затемнения, но вдобавок повесила светлые занавески, которые сейчас развевались на ветру. Поэтому комната меньше походила на склеп.

Свет не зажигали. Чтобы не закрывать окна. Время от времени с улицы доносились шаги прохожих. Где-то играло радио. Хлопали двери парадных. Кто-то кашлял. Закрывались ставни.

– Город отходит ко сну, – сказала Элизабет. – А я изрядно подшофе.

Они лежали рядом в постели. На столе – остатки ужина и бутылки, кроме водки, коньяка и одной бутылки шампанского. Они не стали ничего убирать, в надежде, что опять проголодаются. Водку выпили. Коньяк стоял на полу возле кровати, а за кроватью в умывальнике журчала вода. Там охлаждалось шампанское.

Гребер поставил бокал на ночной столик. Лежал в темноте, и ему казалось, будто находится он в каком-то городишке, до войны. Журчал фонтан, в кроне липы жужжали пчелы, окна закрывались, и где-то вдали кто-то перед сном играл на скрипке.

– Наверно, скоро выйдет луна, – сказала Элизабет.

Наверно, скоро выйдет луна, подумал он. Луна, нежность и простое счастье всего сущего. Они уже здесь. В сонном круженье его крови, в спокойной безмятежности мыслей и в медленном дыхании, что веяло сквозь него, как усталый ветерок. Вспомнился разговор с Польманом. Бесконечно далекий. Странно, думал он, что вплотную за явной безнадежностью может стоять столько сильных ощущений. Хотя, может статься, ничего странного здесь нет, может статься, иначе и не бывает. Переполненный вопросами, ты неспособен ко многому другому. И только когда ничего уже не ждешь, ты открыт всему и бесстрашен.

По окну скользнул свет. Пропал, мигнул и остановился.

– Это уже луна? – спросил Гребер.

– Не может быть. Лунный свет не такой белый.

Послышались голоса. Элизабет встала, сунула ноги в тапки. Подошла к окну и выглянула наружу. Ни накидку, ни пеньюар искать не стала. Она была красива и уверена в этом, а потому не стыдилась.

– Это отряд расчистки из гражданской обороны, – сказала она. – У них с собой прожектор, лопаты и кирки, будут разбирать дом напротив. Думаешь, там в подвале остались засыпанные?

– А днем они копали?

– Не знаю. Меня здесь не было.

– Возможно, они просто собираются чинить коммуникации.

– Да, возможно. – Элизабет вернулась в постель. – Иногда после налета мне хотелось найти эту квартиру сгоревшей. Квартиру, мебель, одежду и память. Все-все. Понимаешь?

– Да.

– Я не имею в виду память об отце. Я имею в виду все остальное – страх, безнадежность, ненависть. Если бы дом сгорел, думала я, они бы тоже пропали, и я могла бы начать сначала.

Гребер посмотрел на нее. Бледный свет с улицы падал на ее плечи. Слышались глухие удары кирок и скрежет лопат.

– Дай-ка мне бутылку из раковины, – сказал он.

– Которая из «Германии»?

– Да. Разопьем, пока не рванула. И положи туда вторую, биндинговскую. Кто знает, когда случится очередной налет. Эти бутылки, насыщенные углекислотой, взрываются уже от атмосферного давления. В доме они опасны не меньше, чем ручные гранаты. Бокалы для шампанского у нас есть?

– Стаканы для воды.

– Подойдут, в самый раз. В Париже мы так и пили.

– Ты был в Париже?

– Был. В начале войны.

Элизабет принесла стаканы и присела рядом с ним. Он осторожно откупорил бутылку. Искристое вино хлынуло в стаканы, вспенилось.

– Ты долго был в Париже?

– Несколько недель.

– Они там очень вас ненавидели?

– Не знаю. Вероятно. Я мало что заметил. Да мы и не хотели замечать. Мы тогда еще верили почти во все, что нам вдалбливали. И хотели быстренько закончить войну, сидеть на солнце возле кафе и пить вино, которого раньше не пробовали. Мы были очень молоды.

– Молоды… ты говоришь так, будто это было много-много лет назад.

– Так оно и кажется.

– Сейчас ты уже не молод?

– Молод. Но по-другому.

Элизабет подняла стакан к лучу карбидного света, который трепетал за окном. Легонько встряхнула стакан, наблюдая, как пенится вино. Гребер смотрел на ее плечи, на волну волос, на спину с ложбинкой позвоночника и длинными мягкими тенями и думал: ей незачем размышлять о новом начале. Когда она без одежды, у нее нет ничего общего ни с этой комнатой, ни с профессией, ни с госпожой Лизер. Она сродни трепетному свету за окном и тревожной ночи, слепому волнению крови и странной отчужденности после, хриплым окликам и голосам снаружи, жизни и, пожалуй, погибшим, которых откапывали, но не случайности, пустоте и бессмысленной потерянности. Уже нет! Казалось, она сбросила маскарадный костюм, чтобы без раздумий следовать законам, о которых еще вчера знать не знала.

– Жаль, меня не было с тобой в Париже, – сказала она.

– А я бы хотел, чтоб не было войны и мы могли поехать туда прямо сейчас.

– Они бы нас впустили?

– Вероятно. Мы ведь ничего в Париже не разрушили.

– Но во Франции?

– Не так много, как в других странах. Все прошло быстро.

– Вероятно, вы разрушили достаточно, чтобы они еще много лет нас ненавидели.

– Да, вероятно. Многое забываешь, когда война длится долго. Вероятно, они нас ненавидят.

– Я бы хотела поехать с тобой в страну, где ничего не разрушено.

– Мало осталось таких стран, которые не разрушены, – сказал Гребер. – Там еще есть выпить?

– Да, достаточно. А еще ты где был?

– В Африке.

– В Африке тоже? Ты много повидал.

– Да. Но не так, как мечтал раньше.

Элизабет подняла с полу бутылку, наполнила стаканы. Гребер наблюдал за нею. Все казалось чуточку нереальным, и не только потому, что они выпили. Слова витали в сумраке, порхали туда-сюда и не имели значения, а для того, что имело значение, слов не было – о нем не поговоришь. Оно походило на безымянную реку, что вздувается и опадает, а слова – всего лишь паруса, которые куда-то по ней уплывали.

– А еще где-нибудь был? – спросила Элизабет.

Паруса, думал Гребер. Где он видел паруса, на реках?

– В Голландии, – ответил он. – В самом начале. Там лодки скользили по каналам, таким плоским и низким, что лодки, казалось, плыли по суше. Беззвучные, с большими парусами, и так странно было видеть их в сумерках, когда они скользили сквозь ландшафт, точно огромные белые, синие и красные мотыльки.

– Голландия, – сказала Элизабет. – Может, после войны нам удастся туда съездить. Мы бы пили какао, ели белый хлеб и всякие голландские сыры, а вечером смотрели на лодки.

Гребер взглянул на нее. Еда, подумал он. В войну представления о счастье всегда связаны с едой.

– Или нам и туда уже не съездить? – спросила она.

– Пожалуй что так. Мы напали на Голландию и без предупреждения разрушили Роттердам. Я видел развалины. Почти ни один дом не уцелел. Тридцать тысяч погибших. Боюсь, нас и туда не пустят, Элизабет.

Она помолчала. Потом вдруг схватила свой стакан и швырнула на пол.

– Никуда нам больше нельзя! – крикнула она. – Что мы тут размечтались? Никуда нельзя! Мы в плену, в изоляции, мы прокляты!

Гребер приподнялся на кровати. В бледном трепетном свете с улицы ее глаза блестели, как прозрачное серое стекло. Он перегнулся через нее, посмотрел на пол. Там поблескивали осколки, темные с белыми кромками.

– Надо зажечь свет и собрать их, – сказал он. – Иначе мы оба порежем ноги. Подожди, сперва я закрою окна.

Он перелез через изножье кровати. Элизабет повернула выключатель, взяла халатик. Свет лампы сделал ее стыдливой.

– Не смотри на меня, – сказала она. – Не знаю, зачем я это сделала. Обычно я не такая.

– Обычно ты как раз такая. И ты права. Здесь тебе не место. И ты спокойно можешь что-нибудь расколотить.

– Хотела бы я знать, где мне место.

Гребер рассмеялся:

– Я тоже не знаю. Может, в цирке, или в баро́чном доме, или среди стальной мебели, или в палатке. Не в этой белой девичьей комнате. А я-то в первый вечер вообразил, что ты беспомощная и нуждаешься в защите!

– Так и есть.

– Со всеми нами так и есть. Но мы справляемся и без защиты и помощи.

Он взял газету, положил на пол и другой газетой замел на нее осколки стекла. При этом глядя на заголовки: «Дальнейшее сокращение фронтов. Тяжелые бои под Орлом». Он завернул осколки в газету и сунул в мусорную корзину. Теплый свет в комнате вдруг показался ему вдвое теплее. Снаружи долетал стук и долбеж разборщиков завалов. На столе стояли дары Биндинга. Иногда можно размышлять сразу о многом, подумал он.

– Я быстренько уберу со стола, – сказала Элизабет. – Сил моих нет смотреть на все это.

– Куда уберешь?

– Отнесу на кухню. У нас есть время до завтрашнего вечера, чтобы спрятать остатки.

– К завтрашнему вечеру останется не очень-то много. Но вдруг Лизер явится раньше?

– Ну и пусть явится.

Гребер с удивлением взглянул на Элизабет.

– Сама диву даюсь, как меняюсь каждый день, – сказала она.

– Не каждый день. Каждый час.

– А ты?

– Я тоже.

– Это хорошо?

– Да. А если плохо, то все равно ерунда.

– Ерунда что-то значит, а?

– Нет.

Элизабет выключила свет:

– Теперь можно снова открыть склеп.

Гребер распахнул окна. Внутрь тотчас ворвался ветер. Занавески заполоскались от его дуновений.

– Вот и луна, – сказала Элизабет.

Тускло-красный диск поднимался над разбитой крышей дома напротив. Словно чудовище, которое раскаленным черепом вгрызалось в улицу. Гребер взял стаканы, до половины наполнил коньяком. Один протянул Элизабет.

– Давай выпьем. Вино в темноте не годится.

Луна поднялась выше, стала торжественней, налилась золотом. Некоторое время они лежали молча. Потом Элизабет повернула голову, спросила:

– Мы вообще-то счастливы или несчастны?

Гребер задумался.

– И то и другое. Наверно, так и должно быть. Только счастливы нынче одни коровы. Хотя, может, и они уже нет. Может, счастливы одни лишь камни.

Элизабет взглянула на него:

– Это тоже ерунда?

– Угу.

– А хоть что-то не ерунда?

– Конечно. – Гребер смотрел в холодный, золотой свет, медленно наполнявший комнату. – Мы уже не мертвы. И еще не мертвы.

16

Воскресное утро, Гребер стоял на Хакенштрассе. Он заметил, что внешне развалины как-то изменились. Исчезла ванна, как и обломок лестницы, расчищена узкая дорожка, которая вокруг стены вела во двор, а оттуда сбоку в остатки дома. Казалось, здесь начали расчистку.

Гребер протиснулся в расчищенную дверь и попал в полузасыпанное помещение, в котором узнал давнюю домовую прачечную. Дальше тянулся низкий темный коридор. Он зажег спичку, посветил.

– Что вы здесь делаете? – неожиданно крикнул кто-то за спиной. – Сейчас же уходите!

Он обернулся. В темноте не сумел никого разглядеть и пошел обратно. Снаружи стоял мужчина на костылях. В гражданском костюме и в шинели.

– Что вам здесь нужно? – рявкнул он.

– Я здесь живу. А вы?

– Это я здесь живу, а больше никто, понятно? Вы уж точно нет! Чего вы тут вынюхиваете? Воруете?

– Не кипятись, приятель, – сказал Гребер, глядя на костыли и на шинель. – Здесь жили мои родители, и я тоже, пока не загремел в армию. Доволен?

– Так всякий может сказать.

Гребер взял его за костыли, осторожно подвинул и вышел из коридора.

Во дворе он увидел женщину с ребенком. За нею шагал второй мужчина, с киркой. Женщина вышла из подобия сарая, сооруженного за домом, мужчина – с другой стороны. Они обступили Гребера.

– Что стряслось, Отто? – спросил мужчина с киркой у инвалида.

– Да вот, застукал его тут. Вынюхивал чего-то. Говорит, родители его тут жили.

Мужчина с киркой недружелюбно засмеялся:

– А дальше что?

– Ничего, – сказал Гребер. – Так оно и есть.

– Ничего другого тебе в голову не приходит, да? – Мужчина взвесил кирку на ладони, поднял ее. – Вали отсюда! Считаю до трех. Не то заработаешь по черепушке. Раз…

Гребер сбоку ринулся на него и нанес удар. Мужчина упал, Гребер вырвал у него из рук кирку.

– Так-то лучше, – сказал он. – А теперь зовите полицию, если хотите! Только ведь не хотите, а?

Тот, что явился с киркой, медленно встал. Из носа капала кровь.

– Лучше не пытайся, – сказал Гребер. – Меня в армии научили ближнему бою. А теперь скажите-ка мне, что вы здесь делаете.

Женщина выступила вперед.

– Живем мы здесь. Это разве преступление?

– Нет. А я пришел сюда, потому что здесь жили мои родители. Может, это преступление?

– Правда, что ли? – спросил инвалид.

– А ты как думаешь? Что здесь воровать-то?

– Для того, кто ничего не имеет, достаточно, – сказала женщина.

– Не для меня. Я в отпуску и скоро опять поеду на фронт. Вы видели записку возле двери? Ту, где написано, что человек ищет родителей? Так это я.

– Ты? – переспросил инвалид.

– Да, я.

– Это другое дело. Понимаешь, дружище, доверять-то особо никому нельзя. Нас разбомбило, вот мы и устроились тут. Где-то ведь надо устраиваться.

– Вы все это сами расчистили?

– Отчасти. Нам помогли.

– Кто?

– Знакомые, у которых есть инструмент.

– Нашли погибших?

– Нет.

– Точно нет?

– Точно. Мы никого не нашли. Может, раньше были какие, но мы никого не нашли.

– Собственно, только это я и хотел узнать, – сказал Гребер.

– Для этого незачем разбивать другим людям лицо, – сказала женщина.

– Это ваш муж?

– Не ваше дело. Он не мой муж. Он мой брат. У него кровь течет.

– Только из носа.

– Изо рта тоже.

Гребер поднял кирку.

– А это? Зачем он ею махал?

– Он бы на вас не напал.

– Милая, – сказал Гребер, – я давно усвоил, что не стоит ждать, пока на тебя нападут.

Он с размаху забросил кирку в развалины. Все проводили ее взглядом. Ребенок хотел было броситься следом. Мать удержала его. Гребер огляделся. Теперь он заметил и ванну. Она стояла возле сарая. Лестницу, наверно, пустили на дрова. Кучей лежали открытые консервные банки, плечики для одежды, помятые кастрюльки, лоскутья тканей, ящики и мебель. Семья вселилась, построила себе сарай и, видимо, теперь считала все, что удавалось выудить из развалин, манной небесной. Что тут возразишь? Жизнь продолжалась. Ребенок выглядел здоровым. Смерть преодолена. Руины вновь стали прибежищами. Возразить тут нечего.

– Вы работали чертовски быстро.

– Приходится работать быстро, – ответил инвалид. – Когда нет крыши над головой.

Гребер собрался уходить.

– Кошку вы здесь не находили? – спросил он. – Маленькую такую, черно-белую?

– Это наша Роза, – сказал ребенок.

– Нет, – хмуро ответила женщина. – Кошку мы не находили.

Гребер выбрался на улицу. Вероятно, в сарае живет еще несколько человек, иначе бы за такое короткое время они столько не сделали. Хотя, возможно, им помогали расчистщики. Чтобы разбирать завалы, по ночам теперь довольно часто присылали в город узников концлагерей.

Он зашагал обратно. С непонятно откуда взявшимся ощущением, что вдруг стал беднее.

Гребер забрел на совершенно неразрушенную улицу. Даже большие витрины магазинов были целехоньки. Он бездумно шел куда глаза глядят. И неожиданно вздрогнул. Увидел кого-то идущего навстречу и лишь секундой позже сообразил, что это он сам, его отражение в наклонном боковом зеркале магазина одежды. Странно – словно увидел двойника и был уже не самим собой, а только воспоминанием, которое может стереться, если он сделает еще шаг.

Он остановился, не сводя глаз с блеклого образа в матовом, желтоватом зеркале. Увидел свои глазницы и тени под ними, заслоняющие глаза, будто их у него вовсе нет. Холодный, чуждый страх неожиданно завладел им. Не паника и не бунт, не резкий поспешный вопль бытия о бегстве, и защите, и бдительности – нет, тихая, тягучая, холодная, почти безличная боязнь, боязнь, не позволявшая нападать, потому что была незрима и неизбывна и шла как бы из пустоты, в которой где-то установлены исполинские насосы, беззвучно высасывавшие кровь из его жил и жизнь из его костей. Он еще видел свое отражение в зеркале, но ему казалось, оно вот-вот станет нечетким, волнистым, словно края поневоле расплывутся и растают, поглощенные безмолвными насосами, утянутые из ограниченного пространства, из случайной формы, так недолго называвшейся Эрнстом Гребером, назад в безграничность, которая была не просто смертью, а много-много бульшим – истреблением, распадом, кончиной «я», вихрем бессмысленных атомов, Ничто.

Некоторое время Гребер не двигался с места. Что останется? – думал он, испуганный до глубины души. Что останется, если его больше не будет? Ничего, кроме преходящих воспоминаний в памяти немногих людей, родителей, если они еще живы, нескольких товарищей, быть может, еще Элизабет, – и надолго ли? Он смотрел в зеркало. И ему чудилось, будто он уже стал легким, как клочок бумаги, тонким, прозрачным, так что любое дуновение может унести его прочь, высосанным насосами, всего лишь пустой оболочкой. Что останется? И за что ему зацепиться, где бросить якорь, где найти опору, где оставить что-нибудь такое, что удержит его, не даст ветру окончательно унести его прочь?

– Эрнст, – сказал кто-то за спиной.

Он стремительно обернулся. Человек на костылях, одноногий.

На миг Греберу показалось, что это инвалид с Хакенштрассе, потом он узнал Мутцига, бывшего одноклассника.

– Карл, – сказал он. – Ты? Я не знал, что ты здесь.

– Давно уже. Почти полгода.

Они смотрели друг на друга.

– Такое тебе и в голову не приходило, да? – сказал Мутциг.

– О чем ты?

Мутциг приподнял костыли и снова поставил.

– Вот это.

– По крайней мере, ты выбрался из дерьма. А я должен снова туда вернуться.

– Все зависит от точки зрения. Если война продлится еще год-другой, это удача, а если она через шесть недель закончится – чертовская невезуха.

– С чего бы ей закончиться через шесть недель?

– Не знаю. Я же говорю: если…

– Ну да, ясно.

– Может, зайдешь к нам, а? – сказал Мутциг. – Бергман тоже здесь. Обе руки до локтя…

– Куда – к вам?

– В городскую больницу. Отделение ампутаций. Мы все левое крыло занимаем. Заходи, ладно?

– Ладно, зайду.

– Точно? Все всегда обещают, и ни одна сволочь не заходит.

– Я точно зайду.

– Хорошо. Развлечешься. У нас там веселая компашка. По крайней мере, в моей палате.

Они снова посмотрели друг на друга. Три года не виделись, но сказали уже почти все, что могли.

– Ну бывай, Эрнст.

– Бывай, Карл.

Они пожали друг другу руки.

– Ты знаешь, что Зибер погиб? – спросил Мутциг.

– Нет.

– Полтора месяца назад. А про Ляйнера знаешь?

– Про Ляйнера? Нет, тоже первый раз слышу.

– Ляйнер и Линген. Погибли в одно утро. Брюнинг сошел с ума. Хольман тоже ранен, слыхал?

– Нет.

– Бергман от кого-то слыхал. Ну ладно, бывай, Эрнст! И не забудь зайти к нам.

Мутциг заковылял дальше. Ему вроде как доставляет удовольствие говорить о погибших, подумал Гребер. Вероятно, его собственное несчастье от этого становится меньше. Он проводил Мутцига взглядом. Нога ампутирована до самого бедра. А когда-то Мутциг был в классе лучшим бегуном. Гребер не знал, чту должен испытывать к Мутцигу – сочувствие или зависть. Мутциг прав: все дело в том, что ждет впереди.

Когда он вошел в комнату, Элизабет в белом купальном халате сидела на кровати. На голове она соорудила тюрбан из полотенца и сидела красивая, спокойная, ушедшая в себя, словно большая светлая птица, залетевшая в окно отдохнуть, чтобы немного погодя снова упорхнуть.

– Я использовала всю недельную норму горячей воды, – сказала она. – Растранжирила. Лизер здорово разорется.

– И пусть орет. Обойдется. Настоящие нацисты редко моются. Чистота – порок евреев.

Гребер подошел к окну, глянул наружу. Небо серое, на улице тишина. У окна напротив стоял, зевая, какой-то волосатый мужчина в подтяжках. Из другого окна доносились звуки фортепиано, и пронзительный женский голос распевал гаммы. Он смотрел на расчищенный вход в подвал и думал о странном холодном ужасе, который обуял его на улице у магазинных зеркал. По спине опять пробежали мурашки. Что останется? Что-то ведь должно остаться, думал он, якорь, который тебя держит, чтобы ты не пропал, чтобы вернулся.

Но что же именно? Элизабет? Разве они настолько сроднились? Ведь он знал ее совсем недолго и вновь на годы уедет прочь. Она его не забудет? Как он сможет удержать ее и себя в ней?

Он обернулся.

– Элизабет. Нам надо пожениться.

– Пожениться? Зачем?

– Затем, что это бессмысленно. Затем, что мы знаем друг друга всего несколько дней, а еще через несколько дней я опять уеду, затем, что мы не знаем, хотим ли остаться вместе, да и не можем узнать за такое короткое время. Вот зачем.

Она взглянула на него:

– Ты имеешь в виду, потому что мы одни, и в отчаянии, и не имеем ничего другого?

– Нет.

Она молчала.

– Не только поэтому, – сказал он.

– Тогда почему?

Он смотрел на нее. Видел, как она дышит. И вдруг она показалась ему до ужаса чужой. Ее грудь поднималась и опускалась, плечи были не похожи на его собственные, и руки тоже; ее мысли, ее жизнь – она не поймет его, да и с какой стати ей понимать, он ведь и сам толком не понимал, почему вдруг заговорил о женитьбе.

– Если мы поженимся, ты перестанешь бояться Лизер, – сказал он. – Будешь под защитой как жена солдата.

– Правда?

– Правда. – Под ее взглядом Гребер смутился. – По крайней мере, так будет полегче.

– Это не причина. С Лизер я уж как-нибудь справлюсь. Пожениться! У нас даже времени на это нет.

– Почему?

– Нужны документы, разрешения, арийские свидетельства, медицинские справки, да мало ли что еще. Пока соберешь, не одна неделя пройдет.

Не одна неделя, подумал Гребер. Как легко она это сказала. Где я тогда буду?

– У солдат иначе, – пояснил он. – Бракосочетания фронтовиков оформляют быстрее. За несколько дней. Мне в казарме сказали.

– Там ты до этого и додумался?

– Нет. Только сегодня утром. Но в казарме часто об этом говорят. Многие солдаты в отпуске женятся. Почему бы и нет? Когда фронтовик женится, его жена имеет право на ежемесячную ренту, две сотни марок, по-моему. С какой стати дарить их государству? Раз уж рискуешь головой, почему бы не взять хотя бы то, на что имеешь право? Тебе деньги пригодятся, а иначе их приберет государство. Разве не так?

– С такой точки зрения – конечно.

– Вот и я говорю, – с облегчением сказал Гребер. – Кроме того, есть еще и ссуда для новобрачных, если не ошибаюсь, тысяча марок. Может, тебе не понадобится больше ходить на шинельную фабрику, когда мы поженимся.

– Понадобится. Это из другой оперы. Что бы я стала делать целыми днями? Одна.

– Ну да.

На мгновение Гребер ощутил огромную беспомощность. Что же они с нами делают, подумал он. Мы молоды, нам бы надо быть счастливыми и оставаться вместе. Какое нам дело до войн родителей?

– Скоро мы будем одни, – сказал он. – Но если поженимся, будем менее одиноки.

Элизабет покачала головой.

– Ты не хочешь? – спросил он.

– Мы бы не были менее одиноки, – сказала она. – Наоборот.

Гребер вдруг снова услышал голос певицы из дома напротив. Теперь она пела не гаммы, а октавы. Они звучали словно крики, и отвечало им только эхо.

– Но ведь это не бесповоротно, если я правильно тебя понял, – сказал он. – При желании мы всегда можем развестись.

– Тогда зачем жениться?

– А с какой стати что-то дарить государству?

Элизабет встала.

– Вчера ты был другим.

– Как это другим?

Она бегло улыбнулась.

– Давай не будем говорить об этом. Мы вместе, и все, достаточно.

– Ты не хочешь?

– Нет.

Он посмотрел на нее. Что-то в ней закрылось и отдалилось от него.

– Черт. Я ведь хотел как лучше.

Элизабет снова улыбнулась:

– Иной раз все дело именно в этом. Не стоит слишком уж хотеть как лучше. У нас есть еще выпивка?

– Сливовица.

– Которая из Польши?

– Да.

– А чего-нибудь нетрофейного нет?

– Должна быть бутылка тминного шнапса. Немецкая.

– Тогда давай ее мне.

Гребер пошел на кухню за бутылкой. Он злился на себя. Секунду-другую стоял возле мисок и подарков Биндинга в полутемном помещении, пропахшем едой, и чувствовал себя пустым и выжженным. Потом вернулся в комнату.

Элизабет стояла, прислонясь к окну.

– Какое все серое, – сказала она. – Будет дождь. Жалко!

– Почему жалко?

– Наше первое воскресенье. Мы могли бы куда-нибудь пойти. За городом весна.

– Тебе хочется уйти отсюда?

– Да нет. Мне достаточно, что Лизер нет дома. Но для тебя прогулка за город была бы некоторым разнообразием.

– Да ладно. Я долго обретался на природе и до поры до времени в ней не нуждаюсь. Мои мечты о природе – неразрушенная, теплая комната с невредимой мебелью. Как здесь. Ничего лучше я и представить себе не могу, и мне это нисколько не надоедает. А вот ты, наверно, сыта по горло. Можно в кино сходить, если хочешь.

Элизабет покачала головой.

– Давай тогда останемся здесь, никуда не пойдем. Если уйдем, день развалится на куски и пройдет скорее, чем если мы останемся здесь. Так он будет длиннее.

Гребер шагнул к Элизабет, обнял ее. Ощутил шершавое фроте купального халата. И вдруг заметил, что глаза девушки полны слез.

– Я наговорил чепухи? – спросил он. – Только что?

– Нет.

– Все-таки я наверняка что-то натворил. Иначе почему ты плачешь?

Он крепко обнимал ее. Поверх ее плеч смотрел на улицу. Волосатый мужчина в подтяжках исчез. Ребятишки играли в войну в траншее, прокопанной к подвалу разрушенного дома.

– Не будем грустить, – сказал он.

Певица из дома напротив опять запела. На сей раз песню Грига.

– «Люблю тебя! Люблю тебя!» – вопила она дрожащим пронзительным голосом. – «Люблю тебя и буду вечно твой! Люблю тебя!»[5]

– Да, грустить не будем, – кивнула Элизабет.

После полудня начался дождь. Стемнело рано, тучи все плотнее заволакивали небо. Они лежали на кровати, без света, окно было открыто, дождь падал косыми, бледными струями, словно реющая жидкая стена.

Гребер слушал монотонный шум. Думая о том, что в России теперь распутица и все тонет в непролазной грязи. Когда он вернется на фронт, по-прежнему будет грязища.

– Не пора мне уходить? – спросил он. – Лизер наверняка скоро явится.

– Ну и пусть явится, – сонно пробормотала Элизабет. – Разве уже так поздно?

– Не знаю. Но из-за дождя она может вернуться раньше.

– Или, наоборот, позже.

– Пожалуй что и так.

– Может, она из-за дождя вообще только завтра вернется, – сказала Элизабет, уткнувшись лицом ему в плечо.

– Может даже, ее задавит грузовик. Но это было бы слишком уж здорово.

– А ты не очень-то человеколюбив, – пробормотала Элизабет.

Гребер смотрел в серую пелену за окном.

– Будь мы женаты, мне бы вообще не пришлось уходить, – сказал он.

Элизабет не шевелилась.

– Почему ты хочешь жениться на мне? – пробормотала она. – Ты же толком меня не знаешь.

– Я давно тебя знаю.

– Давно? Всего несколько дней.

– Не несколько дней. Больше года. Это достаточно долгий срок.

– Почему больше года? Детские годы не в счет. Они давным-давно в прошлом.

– Я их не считаю. Но мне дали около трех недель отпуска за два года на фронте. Я здесь почти две недели. Что соответствует примерно пятнадцати месяцам на фронте. Выходит, я знаю тебя приблизительно год, что равнозначно почти двум неделям отпуска.

Элизабет открыла глаза.

– Об этом я не думала.

– Я тоже. Мне только недавно пришло в голову.

– Когда?

– Только что, когда ты спала. Под дождь в темноте много чего приходит в голову.

– Для этого непременно нужны дождь и темнота?

– Нет. Просто думаешь иначе.

– Тебе еще что-нибудь пришло в голову?

– Да. Я думал о том, как чудесно, что руки и ноги можно использовать для чего-то другого, не только для стрельбы и бросания гранат.

Она посмотрела на него.

– Почему ты не сказал мне этого сегодня днем?

– Днем такого не скажешь.

– Это куда лучше, чем рассуждать о ежемесячной ренте и ссудах для новобрачных.

Гребер поднял голову.

– Это ведь то же самое. Только другими словами.

Она пробормотала что-то невразумительное. Потом сказала:

– Слова порой очень важны. По крайней мере, в таких случаях.

– Я к ним не привык. Но все же найду еще какие-нибудь. Мне просто нужно немножко времени.

– Время. – Элизабет вздохнула. – У нас его так мало, верно?

– Да. Вчера его было еще много. А завтра мы будем думать, что и сегодня его было много.

Гребер умолк. Элизабет положила голову ему на плечо. Волосы ее темной волной сплывали на белесую подушку, тени дождя скользили по лицу.

– Ты хочешь жениться на мне, – тихонько пробормотала она. – Ты вообще уверен, что любишь меня?

– Откуда нам знать? Разве для этого не нужно больше времени и близости?

– Вероятно. Но почему ты тогда хочешь на мне жениться?

– Потому что уже не представляю себе жизни без тебя.

Элизабет помолчала. Потом спросила:

– Как по-твоему, то, что случилось у тебя со мной, могло бы случиться и с другой?

Гребер смотрел на реющую серую занавесь, которую дождь ткал за окном.

– Вероятно, у меня могло так случиться и с другой, – сказал он. – Кто знает? Но сейчас, когда это случилось с нами, я уже не представляю себе, чтобы такое могло у меня случиться с другой.

Элизабет шевельнула головой у него на плече.

– Ты извлек урок. Говоришь не как днем. Правда, уже настала ночь. По-твоему, я всю жизнь с тобой должна ждать, когда настанет ночь?

– Нет. Я научусь. А пока не стану больше говорить о ежемесячных выплатах.

– Но тем не менее мы не станем ими пренебрегать, да?

– Чем?

– Выплатами.

На миг Гребер задержал дыхание. Потом спросил:

– Значит, ты согласна?

– Раз уж мы знакомы больше года, то, в общем, должны. Вдобавок всегда можно развестись. Или?

– Нет.

Она прижалась к нему и опять уснула. Он еще долго лежал без сна, прислушиваясь к дождю. И вдруг осознал многое, что хотел ей сказать.

17

– Бери что хочешь, Эрнст, – сказал за дверью Биндинг. – Будь как дома.

– Ладно, Альфонс.

Гребер вытянулся в ванне. Военная форма лежала на стуле в углу, серо-зеленая и невзрачная, как старые лохмотья, рядом висел синий штатский костюм, который ему организовал Ройтер.

Ванная у Биндинга была просторная, выложенная зеленой плиткой и сверкающая фарфором и никелем, – рай по сравнению с душевыми лейками и провонявшими дезинфекцией кабинками казармы. Мыло еще из Франции, банные простыни и полотенца лежат высокими стопками, водопроводные трубы никогда не страдали от бомбежек, а горячей воды – хоть залейся. Даже соль для ванны есть – большой флакон с аметистовыми кристаллами.

Гребер бездумно и расслабленно лежал в воде, наслаждаясь счастьем тепла. Он давно усвоил, что лишь простые вещи не разочаровывают никогда – тепло, вода, кров, хлеб, тишина и доверие к собственному телу, и ему хотелось провести остаток отпуска вот так – без особых размышлений, расслабленно и счастливо, насколько это возможно. Ройтер прав, много времени пройдет, пока снова получишь отпуск. Он отодвинул стул с формой, взял горсть соли для ванны и с наслаждением высыпал ее в воду. Горсть роскоши, а тем самым и мирного покоя, каким были и белые скатерти на столах в «Германии», и вино и деликатесы вечеров с Элизабет.

Он обсушился и не спеша начал одеваться. После тяжелой армейской амуниции штатские вещи казались легкими и тонкими. Ощущение такое, будто он в одном белье, хотя полностью оделся, так непривычно было без сапог, ремня, портупеи и оружия. Он глянул в зеркало и едва узнал себя. На него с удивлением смотрел простодушный, зеленый юнец – встреть он такого на фронте, не принял бы его всерьез.

– Вид у тебя как у мальчишки-конфирманта, – сказал Альфонс. – Не как у солдата. В чем дело? Ты решил жениться?

– Да, – удивленно ответил Гребер. – Как ты догадался?

Альфонс рассмеялся.

– По твоему виду. Ты выглядишь по-другому. Не как пес, разыскивающий кость, которую забыл куда спрятал. Ты правда решил жениться?

– Да.

– Но, Эрнст! Ты хорошо подумал?

– Нет.

Биндинг ошеломленно глянул на него.

– У меня уже много лет не было времени о чем-нибудь хорошенько подумать, – сказал Гребер.

Альфонс ухмыльнулся. Потом поднял голову, втянул носом воздух.

– Чем… – Он снова принюхался. – Это от тебя, Эрнст? Черт, соль для ванны! Ты ее использовал? Пахнешь как целая клумба фиалок.

Гребер понюхал свою руку.

– Я ничего не чую.

– Ты нет, а я чую. Пусть выветрится. Коварная штука. Кто-то приволок мне из Парижа. Сперва почти что не пахнет, а потом благоухаешь, как цветущий куст. Надо задавить его добрым коньячком. – Биндинг принес бутылку и два стакана. – Твое здоровье, Эрнст! Женишься, значит! От души поздравляю! Я-то был и останусь холостяком. Кстати, я знаю твою будущую жену?

– Нет. – Гребер выпил коньяк. Он злился на себя, что проговорился, но Альфонс застал его врасплох.

– Давай еще по одной, Эрнст! Женишься не каждый день!

– Ладно.

Биндинг отставил стакан. Он слегка расчувствовался.

– Если нужна помощь… ты знаешь, на Альфонса всегда можно рассчитывать.

– Какая помощь? Тут все очень просто.

– Для тебя да. Ты солдат, тебе никаких других документов не надо.

– Ей тоже. Это ведь военное бракосочетание.

– Твоей невесте, по-моему, понадобятся все обычные бумаги. Ну да ты увидишь. Если затянется, всегда можно посодействовать. У нас есть добрые друзья в гестапо.

– В гестапо? А какое отношение гестапо имеет к солдатской женитьбе? Их это совершенно не касается.

Альфонс самодовольно рассмеялся.

– Эрнст, гестапо все касается! Ты солдат и многого не знаешь. Да тебе и незачем беспокоиться. Ты ведь женишься не на еврейке и не на коммунистке. Однако справки, вероятно, все равно наведут. Рутина, ничего не попишешь.

Гребер не ответил. Он вдруг очень испугался. Если начнут копать, наверняка выяснится, что отец Элизабет сидит в концлагере. Об этом он не подумал. Да никто ему и не говорил.

– Ты уверен, что дело обстоит именно так, Альфонс?

Биндинг снова наполнил стаканы.

– Думаю, да. Но ты не морочь себе голову. Ты ведь не собираешься пачкать свою арийскую кровь недочеловеками и врагами государства. – Он ухмыльнулся. – Аккурат успеешь попасть под каблук, Эрнст.

– Ну да.

– В таком разе твое здоровье! Ты же на днях встречал тут кой-кого из гестапо. Если начнут тянуть резину, они нам помогут поднажать. Эти ребята – большие шишки. Особенно Ризе, худой в пенсне.

Гребер смотрел в пространство перед собой. Утром Элизабет ходила в ратушу, чтобы запросить нужные документы. По его настоянию. Черт, что же я натворил, думал он. Что, если это привлечет к ней внимание! До сих пор ее не трогали. Но ведь исстари повелось: когда грозит опасность, не высовывай нос, разве не так? Если кому-нибудь в гестапо приспичит, они засадят Элизабет в концлагерь, просто потому, что в лагере сидит ее отец. Его бросило в жар. Вдруг они уже сейчас наводят о ней справки? К примеру, у проверенной партийки Лизер? Он встал.

– Что такое? – спросил Биндинг. – Ты не допил коньяк. Забывчивость от счастья?

Он долго смеялся собственной шутке. Гребер смотрел на него. Несколько минут назад Альфонс был всего лишь слегка чванливым, добродушным знакомцем, а теперь неожиданно превратился в представителя опасной, непредсказуемой власти.

– Твое здоровье, Эрнст! – сказал Биндинг. – Допивай. Хороший коньячок, «Наполеон».

– Твое здоровье, Альфонс. – Гребер отставил стакан. – Слушай, Альфонс, можешь меня выручить? Выдай два фунта сахару из твоих запасов. В двух пакетах. Каждый по фунту.

– Кусковой?

– Все равно. Просто сахар.

– Ладно. Но зачем тебе сахар? Ты сейчас и сам вполне сладкий.

– Хочу кой-кого подкупить.

– Подкупить? Дружище, нам подкуп без надобности! Куда проще пригрозить. И действеннее. Хочешь, я сам?

– В этом случае нельзя. Да и подкуп, в общем-то, не настоящий. Сахар нужен для человека, который должен оказать мне услугу.

– Ладно, Эрнст. А свадьбу отпразднуем у меня, согласен? Альфонс – отличный свидетель.

Гребер быстро размышлял. Четверть часа назад он бы непременно отказался, под любым предлогом. Теперь уже не рискнул.

– Мы не собираемся особо праздновать, – сказал он.

– Предоставь все Альфонсу! Нынче заночуешь здесь, да? Зачем тебе возвращаться сюда, опять напяливать форму, а потом тащиться в казарму? Лучше сразу остаться тут. Я дам тебе ключ. Придешь, когда захочешь.

Гребер секунду помедлил.

– Ладно, Альфонс.

Биндинг просиял.

– Разумно. Тогда мы сможем наконец-то уютно посидеть-поболтать. До сих-то пор никак не удавалось. Идем, покажу тебе комнату. – Он подхватил армейские вещи Гребера, бросил взгляд на френч с орденами. – Расскажешь, за что все это получил. Наверняка ведь не просто так!

Гребер поднял глаза. На лице Биндинга вдруг появилось такое же выражение, как в тот день, когда эсэсовец Хайни спьяну трепался про свои подвиги в СД.

– Тут нечего рассказывать. Их просто получаешь, со временем.

Госпожа Лизер с минуту неотрывно смотрела на Гребера, потом узнала его.

– Вы? Барышни Крузе нет дома, вы же знаете.

– Да, знаю, госпожа Лизер.

– И что? – Она враждебно смотрела на него. На коричневой блузке красовался значок со свастикой. В правой руке она сжимала пыльную тряпку, словно ядро перед броском.

– Я бы хотел оставить пакет для барышни Крузе. Вы не отнесете его к ней в комнату?

Лизер явно несколько растерялась. Потом взяла пакет с сахаром, который он протягивал ей.

– У меня тут есть еще один, – продолжал Гребер. – Барышня Крузе рассказывала мне, как образцово вы жертвуете своим временем ради общего блага. Мне этот фунт сахару вообще ни к чему. А у вас ребенок, которому сахар очень пригодится, вот я и хотел спросить, не возьмете ли вы его.

Лицо Лизер приняло официальное выражение.

– Нам спекулянтские подачки не нужны. Мы гордимся, что обходимся тем, что нам дает фюрер.

– И ваш ребенок тоже?

– Да, ребенок тоже!

– Истинно принципиальная позиция, – сказал Гребер, глядя на коричневую блузку. – Если бы так думал каждый на родине, у фронтовиков иной раз было бы легче на душе. Но спекуляция тут ни при чем. Это сахар из пайка, который фюрер выдает солдатам-отпускникам, в подарок для родных. Мои родные пропали без вести, поэтому вы спокойно можете взять пакет.

Лицо Лизер утратило толику суровости.

– Вы с фронта?

– Конечно. Откуда же еще?

– Из России?

– Да.

– Мой муж тоже в России.

Гребер разыграл интерес, которого не испытывал:

– Где он служит?

– В группе армий «Центр».

– Слава богу, там сейчас спокойно.

– Спокойно? Какое там спокойно! Группа армий «Центр» в самом пекле боев. Мой муж на переднем краю.

На переднем краю, подумал Гребер. Будто там еще есть передний край! Секунду его так и подмывало объяснить Лизер, какова там обстановка на самом деле, по ту сторону фразерства о чести, фюрере и отечестве, но он тотчас отбросил эту мысль.

– Надеюсь, скоро он приедет в отпуск, – сказал он.

– Приедет, когда настанет его черед. Мы льгот не требуем. Никогда!

– Я тоже не требовал, – сухо ответил Гребер. – Напротив. Последний раз я был в отпуске два года назад.

– И все время были на фронте?

– С самого начала. Когда не лежал в лазарете с ранениями.

Гребер посмотрел на несгибаемую партийку. Чего ради я стою здесь и оправдываюсь перед этой бабой? – подумал он. Лучше бы пристрелил ее.

Лизеровский ребенок вышел из той комнаты, где стоял письменный стол. Худенькая девочка с тусклыми волосами; ковыряя в носу, она уставилась на Гребера.

– Почему же вы вдруг в штатском? – спросила Лизер.

– Форма в чистке.

– Ах вот как! А я было подумала…

Гребер не узнал, что́ она подумала. Вдруг увидел, что она улыбается, оскалив желтые зубы, и едва не испугался.

– Ну ладно, – сказала она. – Спасибо. Сахар ребенку пригодится.

Лизер взяла пакеты, и Гребер заметил, как она взвесила их на ладонях. Наверняка сию же минуту, как только он уйдет, откроет пакет, предназначенный Элизабет, на что он и рассчитывал. К своему удивлению, она найдет там еще один фунт сахару, и все.

– Вот и хорошо, госпожа Лизер. До свидания.

– Хайль Гитлер! – Женщина пробуравила его взглядом.

– Хайль Гитлер, – сказал Гребер.

Он вышел из парадного. Возле двери, прислонясь к стене, стоял домоуправитель. Малорослый мужичонка в брюках штурмовика, в сапогах, с круглым брюшком под цыплячьей грудью. Гребер остановился. Это огородное пугало тоже вдруг стало опасным.

– Хороша нынче погодка, – сказал он, вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну и протянул пачку домоуправителю.

Тот что-то буркнул и тоже вытащил сигарету.

– Комиссовали? – спросил он, бросив косой взгляд на костюм Гребера.

Гребер покачал головой. Раздумывая, не стоит ли сказать словечко-другое про Элизабет, но отбросил эту мысль. Лучше не привлекать внимания домоуправителя.

– Через неделю опять на фронт, – сказал он. – В четвертый раз.

Домуправитель вяло кивнул. Вынул сигарету изо рта, осмотрел, выплюнул несколько табачных крошек.

– Не нравится? – спросил Гребер.

– Почему? Просто я вообще-то курю сигары.

– С сигарами тоже чертовская напряженка, а?

– Можно и так сказать, шепотом.

– У одного моего знакомого еще найдется парочка добрых ящиков. При ближайшей возможности запущу туда руку и добуду вам несколько штучек. Хорошие сигары.

– Импортные?

– Наверно. Я не разбираюсь. Такие, в бандерольках.

– Бандерольки еще ничего не значат. Можно и буковые листья бандеролькой обернуть.

– Мой знакомый – крайсляйтер. Он курит хороший табак.

– Крайсляйтер?

– Да. Альфонс Биндинг. Мой лучший друг.

– Биндинг ваш друг?

– Даже старый школьный приятель. Я как раз от него. Он и штурмбаннфюрер Ризе из СС. Мы все старые товарищи. Я сейчас иду прямиком к Ризе.

Домоуправитель посмотрел на Гребера. Тот понял его взгляд: домоуправитель не понимал, почему заслуженный врач Крузе сидит в концлагере, если Биндинг и Ризе такие старые друзья.

– Тут кой-какие ошибочки разъяснились, – сказал он невозмутимо. – В ближайшее время все будет улажено. Некоторые очень удивятся. Никогда не следует чересчур торопиться, не так ли?

– Так, – уверенно поддакнул домоуправитель.

Гребер взглянул на часы.

– Мне пора. Про сигары я не забуду.

Он пошел дальше, думая: неплохое начало в коррупции. Но скоро его опять захлестнуло беспокойство. Может статься, то, что он сделал, как раз ошибка. Собственные поступки вдруг показались ему ребячливыми. Может статься, не надо было вообще ничего делать. Гребер остановился, посмотрел на себя. Чертовы штатские шмотки! Это они во всем виноваты. Он хотел вырваться из армейского принуждения, почувствовать свободу, но вместо этого немедля угодил в мир страха и неуверенности.

Он прикинул, что бы еще можно сделать. С Элизабет до вечера не свяжешься. Кой черт его дернул так поспешно запросить бумаги! Защита, думал он, еще вчера я хвастал, что замужество станет ей защитой, а сегодня оно уже опасность.

– Что за шутки? – гаркнул рядом грубый голос.

Он поднял взгляд. Перед ним стоял маленький майор.

– Какое хамство! Вас что же, серьезность нынешнего времени не касается?

Секунду Гребер смотрел на него с недоумением. Потом сообразил: он по-военному отдал майору честь, не думая о том, что на нем штатский костюм. А старикан воспринял это как издевку.

– Простите. Ошибка, – сказал он. – Я ничего дурного в виду не имел.

– Что-о? Вам еще хватает наглости скверно шутить? Почему вы не в армии?

Гребер присмотрелся. Старикан был тот самый, который уже раз на него наорал, – в тот вечер, когда они с Элизабет стояли возле ее дома.

– Симулянт вроде вас должен со стыда сгорать, а не позволять себе подобные наглости, – пролаял майор.

– Ах, не стоит так горячиться, – со злостью сказал Гребер. – Валите домой, в сундук с нафталином.

Взгляд у старикана стал прямо-таки бешеным. Он сглотнул и, побагровев как рак, прохрипел:

– Я прикажу вас арестовать.

– Вы этого не можете, сами знаете. А теперь оставьте меня в покое, у меня есть дела поважнее.

– Это же просто… – Майор хотел было снова разораться, но вдруг шагнул ближе и, раздувая волосатые ноздри, принюхался. Лицо скривилось. – А-а, понятно, – с отвращением бросил он. – Вот почему вы не в форме! Третий пол! Тьфу! Баба! Надушился! Мужчина-проститутка!

Он сплюнул, провел рукой по седой щеточке усов, еще раз бросил на Гребера взгляд, полный омерзения, и удалился. Соль для ванны. Гребер понюхал свою руку. Теперь и он чувствовал запах. Проститутка, подумал он. А далеко ли я ушел от этого? Во что может превратить человека страх за другого! Госпожа Лизер, домоуправитель – да мало ли на что еще я готов! Чертовски быстро кувырнулся вниз с вершины своей добродетели!

Он стоял напротив здания гестапо. В подворотне, зевая, расхаживал взад-вперед молодой солдат-эсэсовец. Несколько эсэсовских офицеров, смеясь, вышли на улицу. Потом к зданию тихонько приблизился пожилой мужчина, помедлил, посмотрел на окна, остановился и выудил из кармана листок. Прочитал, огляделся по сторонам, бросил взгляд в небо и медленно направился к часовому. Эсэсовец равнодушно глянул на повестку и пропустил мужчину внутрь.

Гребер не сводил глаз с окон. На него опять навалился страх, еще более удушливый, тяжелый и липкий, чем раньше. Он знал много страхов, пронзительных и темных, напряженных и парализующих, знал и самый последний, огромный, страх живой твари перед смертью, но этот был иным, ползучим, удушливым, смутным и грозным, он словно бы пачкал тебя, клейкий и разлагающий, его не ухватишь и не встретишь лицом к лицу, страх бессилия и разъедающего сомнения, развращающий страх за другого, за невинного заложника, за незаконно гонимого, страх перед произволом, перед силой и автоматической бесчеловечностью – черный страх эпохи.

Гребер ждал возле фабрики задолго до конца рабочего дня. Наконец Элизабет вышла. Он уже боялся, что ее взяли под стражу прямо на фабрике, но вдруг увидел ее. Она удивилась, что он в штатском, и рассмеялась:

– Какой же ты молодой!

– Я не чувствую себя молодым. Мне словно сто лет.

– Почему? Что случилось? Тебе надо досрочно возвращаться?

– Нет. С этим все в порядке.

– Ты чувствуешь себя столетним стариком, потому что надел штатское?

– Не знаю. Просто вместе с этим чертовым костюмом я, кажется, взвалил на себя все заботы, какие только есть на свете. Как у тебя с документами?

– Я все сделала, – просияла Элизабет. – Даже обеденный перерыв использовала. Все бумаги запросила.

– Все, – повторил Гребер. – Тогда ничего больше не сделаешь.

– А что еще надо сделать?

– Ничего. Просто я вдруг испугался. Может, мы неправильно поступаем. Может, это тебе повредит.

– Мне? Как?

Гребер помедлил.

– Я слыхал, иногда наводят справки в гестапо. Возможно, поэтому нам бы не следовало ничего затевать.

Элизабет остановилась.

– Что еще ты слыхал?

– Ничего. Только вдруг испугался.

– Думаешь, меня могут арестовать из-за того, что мы хотим пожениться?

– Да нет.

– А почему тогда? Думаешь, докопаются, что мой отец в концлагере?

– Нет, дело не в этом, – перебил Гребер. – Это им наверняка известно. Я подумал, что лучше бы не привлекать к тебе ничье внимание. Гестапо непредсказуемо. Мало ли какая дурь взбредет им в голову. Ты же знаешь, как бывает. Никакой справедливости там в помине нету.

Секунду-другую Элизабет молчала. Потом сказала:

– Что же нам делать?

– Я целый день прикидывал так и этак. По-моему, делать больше нечего. Если мы сейчас заберем заявления, то, пожалуй, только привлечем еще больше внимания.

Она кивнула и как-то странно посмотрела на него:

– Все-таки можно попытаться.

– Поздно, Элизабет. Надо рискнуть и ждать, что будет.

Они пошли дальше. Фабрика располагалась на маленькой площади и была хорошо видна отовсюду. Гребер присмотрелся.

– Вас ни разу не бомбили?

– Пока нет.

– Здание расположено на открытом месте. И в нем легко разглядеть фабрику.

– У нас большие подвалы.

– Надежные?

– Пожалуй, более-менее.

Гребер посмотрел на Элизабет. Она шла рядом, не глядя на него.

– Ради бога, – сказал он, – пойми меня правильно. Я боюсь не за себя. Мне за тебя страшно.

– За меня бояться незачем.

– Ты сама не боишься?

– Я уже испытала все страхи, какие только есть. Для нового нет места.

– А я вот боюсь, – сказал Гребер. – Когда любишь, возникает множество новых страхов, о которых раньше даже не догадывался.

Элизабет повернулась к нему. Теперь она вдруг заулыбалась. Он посмотрел на нее и кивнул:

– Я не забыл, чту говорил третьего дня. Неужели всегда нужно сперва испугаться, чтобы понять, что любишь кого-то?

– Не знаю. Но думаю, это помогает.

– Чертов костюм! Завтра я его не надену. Я-то думал, у гражданских завидная жизнь.

Элизабет рассмеялась:

– Все это только из-за костюма?

– Нет, – повеселев, сказал он. – Из-за того, что я снова живу. Снова живу и хочу жить. Вероятно, отсюда и страх. Весь день было ужасно. Теперь полегче, когда ты со мной. Причем ничего ведь не изменилось. Странно, как мало причин нужно для страха.

– И для любви, – сказала Элизабет. – Слава богу!

Гребер посмотрел на нее. Она шла рядом, свободно и беспечно. Она изменилась, подумал он. Меняется с каждым днем. Раньше боялась она, а я нет, теперь все наоборот.

Они миновали Гитлерплац. За церковью пылала вечерняя заря.

– Где же так горит? – спросила Элизабет.

– Нигде. Это просто закат.

– Закат! Про него теперь даже не вспоминаешь, а?

– Верно.

Они шли дальше. Закатные краски набирали яркости и глубины. Озаряли их лица и руки. Гребер смотрел на встречных прохожих. И видел их тоже иначе, не как прежде. Каждый был человеком с собственной судьбой. Легко осуждать и быть храбрым, когда у тебя ничего нет, думал он. А когда есть, мир меняется. Все становится и легче, и труднее, а иной раз почти невозможно. Храбрость остается, но выглядит по-другому, и зовется иначе, и, собственно, только тут и начинается. Он глубоко вздохнул. Кажется, будто вернулся в блиндаж после опасной вылазки на вражескую территорию и чувствовал себя не увереннее, чем прежде, но все-таки на миг защищеннее.

– Странно, – сказала Элизабет. – Наступает весна. Эта вот улица совершенно разрушена, и для весны нет никаких причин… а мне почему-то чудится запах фиалок…

18

Бёттхер собирал вещи. Остальные стояли вокруг.

– Ты правда ее нашел? – спросил Гребер.

– Да, но…

– Где?

– На улице, – ответил Бёттхер. – Она просто стояла на Келлерштрассе, на углу Бирштрассе, где раньше был магазин зонтов. В первую минуту я ее даже не узнал.

– Где ж она была все это время?

– В лагере под Эрфуртом. В общем, слушайте! Она, стало быть, стоит возле магазина зонтов, а я ее не вижу. Прохожу мимо, и она меня окликает. «Отто! Не узнаёшь меня?» – Бёттхер сделал паузу, обвел взглядом казарменное помещение. – Да как же, парни, узнать женщину, которая похудела на восемьдесят фунтов!

– Как называется лагерь, где она была?

– Не знаю. Вроде «Лесной лагерь два». Могу спросить у нее. Да послушайте же! Я, стало быть, смотрю на нее и говорю: «Альма, ты?» «Я! – отвечает она. – Отто, у меня было предчувствие, что ты в отпуску, потому я и вернулась!» А я все смотрю на нее. Женщина, крепкая да дородная, ровно кобыла пивной повозки, стоит отощавшая, всего сто десять фунтов, а было-то без малого две сотни, скелет, одежда болтается как на вешалке, сущая палка! – Бёттхер шумно перевел дух.

– А рост у нее какой? – полюбопытствовал Фельдман.

– Чего?

– Рост у твоей жены какой?

– Метр шестьдесят примерно. А что?

– Тогда у нее сейчас нормальный вес.

– Нормальный вес? Ты о чем, парень? – Бёттхер уставился на Фельдмана. – Это не для меня! Для меня она просто щепка! На кой мне твой паршивый нормальный вес? Я хочу прежнюю жену, как она была, статная, с задницей, на которой впору орехи колоть, мне тощая выдра без надобности. За что я воюю? За это вот?

– Ты воюешь за нашего любимого фюрера и за наше дорогое отечество, а не за убойный вес своей жены, – сказал Ройтер. – За три года на фронте пора бы и усвоить.

– Убойный вес? Кто тут болтает про убойный вес? – Бёттхер яростно и беспомощно обвел глазами собравшихся. – Это был живой вес! А со всем прочим идите вы в…

– Стоп! – Ройтер предостерегающе поднял руку. – Думай что хочешь, но не вслух! И радуйся, что твоя жена жива!

– Так я и радуюсь! Но разве она не может быть живой и такой же дородной, как раньше?

– Ох, Бёттхер! – сказал Фельдман. – Вес – дело наживное. Откормишь!

– Да? А чем? Теми крохами, что дают по карточкам?

– Постарайся добыть кой-чего окольным путем.

– Вам легко говорить! Чего уж проще – раздавать советы, – с горечью сказал Бёттхер. – У меня всего-то три дня отпуска осталось. Как я откормлю жену за три дня? Даже если купать ее в рыбьем жире да кормить по семь раз на дню, она поправится разве что на фунт-другой, а это ж курам на смех! Ох, братцы, положение у меня пиковое!

– Почему? У тебя еще толстуха-хозяйка есть, коли речь о жирах.

– То-то и оно. Я ведь как думал: вот вернется жена, так я про эту хозяйку и не вспомню. Я человек семейный, а не ходок. А теперь хозяйка мне больше нравится.

– Ты чертовски поверхностная натура, – заметил Ройтер.

– Никакой я не поверхностный! Меня сразу вглубь пробирает, и в этом мой изъян. Иначе-то мог бы быть доволен. Вам, дуракам, не понять.

Бёттхер отошел к своей тумбочке, побросал в ранец последнее барахло.

– А жить вы с женой где будете? – спросил Гребер. – Или ваша старая квартира цела?

– Конечно, нет. Разбомбили! Но лучше обретаться в подвале среди развалин, чем оставаться тут. Беда в том, что жена мне больше не нравится. Я, конечно, пока что люблю ее, потому ведь и женился, но такая, как сейчас, она мне совершенно не по вкусу. Ну ничего не могу с собой поделать. И как быть? Она же чувствует.

– Сколько у тебя осталось от отпуска?

– Три дня.

– Неужто на эти дни не сумеешь маленько притвориться?

– Друг ты мой, – спокойно сказал Бёттхер, – женщина, может, и умеет притворяться в постели. А мужик нет. Поверь, лучше бы мне уехать, не встретившись с ней. А так мы только замучаем друг друга.

Он взял вещи и вышел.

Ройтер проводил его взглядом. Потом обернулся к Греберу:

– А ты? Что собираешься делать?

– Схожу в запасный батальон. На всякий случай спрошу еще разок, не нужны ли еще какие документы.

Ройтер ухмыльнулся:

– Неудача твоего приятеля Бёттхера тебя не пугает, а?

– Нет. Меня пугают совсем другие вещи.

– Дело пахнет керосином, – сказал писарь запасного батальона. – На фронте дело пахнет керосином, опасность. Тебе известно, что делают, когда грозит опасность?

– Прячутся в укрытии, – ответил Гребер. – Любой ребенок знает. Но мне-то что? Я в отпуске.

– Ты еще думаешь, что в отпуске, – поправил его писарь. – Сколько дашь, если я покажу тебе приказ, поступивший сегодня?

– Смотря о чем речь. – Гребер достал из кармана пачку сигарет, положил на стол. Он чувствовал, как под ложечкой все свело.

– Дело пахнет керосином, – повторил писарь. – Тяжелые потери. Срочно требуется пополнение. Отпускники, у которых нет уважительных причин остаться, должны немедленно выехать в часть. Понял?

– Да. А каковы уважительные причины?

– Смерть близких, улаживание первоочередных семейных дел, тяжелая болезнь… – Писарь взял сигареты. – Короче, исчезни! Сделайся невидимкой. Если тебя не найдут, то и на фронт не отправят. Берегись казармы, как чумы. Скройся где-нибудь до конца отпуска. Тогда и доложи об убытии. Что тебе сделают? Накажут за то, что не сообщил новый адрес? Так ты все равно на фронт отправишься, баста.

– Я женюсь. Это уважительная причина?

– Женишься?

– Да. Потому и пришел. Хочу знать, нужны ли еще какие бумаги, кроме солдатской книжки.

– Женитьба! А что, пожалуй, это причина. Пожалуй. – Писарь закурил сигарету. – Очень может быть. Но зачем тебе это? Дополнительных документов от тебя, фронтовой крысы, не требуется. А в случае чего приходи ко мне, я все втихаря устрою, комар носа не подточит. У тебя есть порядочные шмотки? В этой рванине жениться никак нельзя.

– А тут выменять можно?

– Ступай к каптенармусу, – сказал писарь. – Объясни ему, что женишься. Скажи, что я тебя послал. Сигареты у тебя еще найдутся?

– Нет. Но, пожалуй, смогу достать.

– Не мне. Ротному фельдфебелю.

– Я посмотрю. А ты не знаешь, женщине нужны какие-то особые бумаги?

– Понятия не имею. По-моему, нет. Все ведь надо провернуть быстро. – Писарь взглянул на часы. – Ступай на склад. Фельдфебель сейчас там.

Гребер прошел во флигель, где располагался вещевой склад. На чердаке. У толстяка фельдфебеля глаза были разного цвета. Один неестественно синий, почти лиловый, как фиалка, второй светло-карий.

– Чего уставились! – рявкнул он. – Стеклянного глаза не видали?

– Видал. Но чтобы разные, не видал.

– Он не мой, болван! – Фельдфебель щелкнул по блестящему синему глазу. – У приятеля позаимствовал. Мой вчера на пол упал. Он был карий. Хрупкие они, эти штуковины. Их бы лучше из целлулоида делать.

– Тогда бы они были огнеопасны.

Фельдфебель поднял взгляд, посмотрел на греберовские награды и ухмыльнулся:

– Верно. Только формы для вас у меня все равно нету. Увы. Все, что есть, еще хуже вашей.

Он сверлил Гребера синим глазом. Карий был тусклее. Гребер положил на стол пачку биндинговских сигарет. Фельдфебель скользнул по ней взглядом карего глаза, куда-то сходил и принес френч.

– Вот все, что есть.

Гребер к френчу не прикоснулся. Вытащил из кармана маленькую плоскую бутылочку коньяку, которую прихватил с собой на всякий случай, поставил ее подле сигарет.

Фельдфебель исчез и вернулся с френчем получше и с почти новыми штанами. Сперва Гребер осмотрел штаны, его-то собственные были латаные-перелатаные. Осмотрев новые, он заметил, что каптенармус сложил их так, чтобы спрятать большое, с ладонь, пятно. Гребер молча глянул на пятно, потом на коньяк.

– Это не кровь, – сказал фельдфебель. – Первосортное оливковое масло. Тот, кто носил эти штаны, прибыл из Италии. Чуток бензина, и пятна не будет.

– Раз вывести пятно так просто, зачем он поменял штаны, а не вычистил сам?

Фельдфебель осклабился:

– Хороший вопрос. Просто он хотел форму, от которой разит фронтом. Вроде той, что на вас сейчас. Парень два года проторчал в Милане, в канцелярии, а невесте слал письма с фронта. Не мог он явиться домой в новых штанах, на которые всего-то опрокинул миску с салатом. Честное слово, это самые лучшие штаны, какие у меня есть.

Гребер ему не поверил, но ничего больше он с собой не прихватил, выменять не на что. Тем не менее он отрицательно покачал головой.

– Ладно, – сказал фельдфебель. – Другое предложение. Обойдемся без обмена. Оставьте старые шмотки при себе. Тогда у вас будет как бы выходная форма. Согласны?

– А вам старая не нужна, чтоб количество совпало?

Фельдфебель презрительно махнул рукой. Синий глаз поймал луч солнца, падавший в окно сквозь пляшущие пылинки.

– Количество давно уже не сходится. Да что вообще сходится? Вы знаете?

– Нет.

– То-то и оно, – сказал фельдфебель.

Проходя мимо городской больницы, Гребер остановился. Вспомнил Мутцига. Он обещал проведать его. Секунду помедлил, но все-таки вошел. Внезапно его охватило суеверное чувство, что добрым делом можно подкупить судьбу.

Ампутированные обретались на втором этаже. Первый отвели тяжелораненым и только что прооперированным, лежачим; при воздушном налете оттуда их можно было быстрее доставить в подвал. Ампутированные не считались беспомощными, поэтому их разместили выше. Во время тревоги они могли пособить друг другу. Безногий в крайнем случае, держась за шеи двоих безруких, мог таким манером добраться до подвала, тогда как персонал спасал тяжелых.

– Ты? – сказал Мутциг. – Никогда бы не подумал, что ты придешь.

– Сам бы не подумал. Но, как видишь, пришел.

– Мило с твоей стороны, Эрнст. Штокман тоже здесь у нас. Ты вроде вместе с ним в Африке был?

– Да.

Штокман потерял правую руку. С двумя другими инвалидами он играл в скат.

– Эрнст. С тобой-то что? – сказал он, оглядывая Гребера. Невольно искал ранение.

– Ничего, – ответил Гребер.

Все смотрели на него. Тем же взглядом, что и Штокман.

– Отпуск, – смущенно пояснил он. Чувствуя себя чуть ли не виноватым, оттого что цел-невредим.

– Я думал, тебе в Африке так досталось, что оставят в тылу.

– Подлатали меня, а потом в Россию отправили.

– Повезло тебе. Да и мне тоже. Остальные все в плену. Их не успели вывезти самолетом. – Штокман помахал обрубком руки. – Если это можно назвать везением.

Человек, сидевший посередине, шлепнул картами по столу.

– Мы играем или языки чешем? – грубо осведомился он.

Гребер разглядел, что он без ног. Обе ампутированы практически целиком. На правой руке недоставало двух пальцев, а еще не было ресниц. Веки новые, красные, блестящие и, кажется, обгорелые.

– Играйте, – сказал Гребер. – Я не спешу.

– Только один этот кон, – сказал Штокман. – Скоро закончим.

Гребер сел у окна рядом с Мутцигом.

– Ты не обижайся на Арнольда, – прошептал тот. – У него нынче плохой день.

– Это который посередине?

– Да. Вчера здесь была его жена. После этого у него всегда плохие дни.

– Ты чего там мелешь? – крикнул Арнольд.

– Про давние времена толкую. Это ж не запрещено, а?

Арнольд что-то буркнул и продолжил игру.

– Вообще-то здесь весьма уютно, – с жаром сказал Мутциг. – У нас всегда очень весело. Арнольд был каменщиком, непростое дело, знаешь ли. А жена обманывает его, мамаша его ему рассказала.

Штокман бросил карты на стол.

– Черт, вот невезуха! Я был уверен в трефовом соло. Откуда я мог знать, что в одних руках три валета!

Арнольд что-то проблеял и принялся тасовать карты.

– Иной раз не знаешь, как оно лучше, если женишься, – сказал Мутциг. – Без руки или без ноги. Штокман считает, без руки. Но как держать женщину в постели одной рукой? А держать-то надо.

– Не так это важно. Главное, ты жив.

– Верно, только вот на всю жизнь этакого утешения не хватит. После войны все меняется. Тогда ты уже не герой, а просто калека.

– Нет, не думаю. К тому же есть превосходные протезы.

– Да я не о том, – сказал Мутциг. – Не о работе.

– Нам надо выиграть войну, – неожиданно громко сказал Арнольд. Он слушал их разговор. – Пускай теперь другие подставляются. Мы сделали достаточно. – Он бросил недружелюбный взгляд на Гребера. – Будь все сачки на фронте, нам бы не пришлось отступать все дальше!

Гребер не ответил. С ампутированными спорить нельзя; тот, кто стал калекой, всегда прав. Спорить можно с тем, кто получил легочное ранение или осколок в живот и кому, возможно, было куда хуже, но странное дело – с ампутированным спорить нельзя.

Арнольд продолжил игру.

– Как думаешь, Эрнст? – помолчав, спросил Мутциг. – В Мюнстере у меня была девушка, мы до сих пор переписываемся. Она думает, я ранен в ногу. Про это я пока словом не обмолвился.

– Подожди. И радуйся, что тебе больше не надо на фронт.

– Я и радуюсь, Эрнст. Но все время ликовать невозможно.

– Тошнит меня от вас, – вдруг бросил Мутцигу один из болельщиков, сидевших вокруг игроков. – Пейте и будьте мужиками!

Штокман засмеялся.

– Чего смеешься? – спросил Арнольд.

– Как раз подумал, что будет, если нынче ночью мы получим прямое попадание тяжелой бомбы… такой, которая оставляет одну только кашу… чего мы тогда сидим тут и изнываем от тревоги?

Гребер встал. Увидел, что у болельщика нет обеих ступней. На мине подорвался или отморозил, машинально подумал он.

– Где наша ПВО? – проворчал Арнольд, глядя на него. – Все зенитки нужны вам на фронте? Здесь почти что ничего уже не осталось.

– Там тоже.

– Что?

Гребер сообразил, что допустил ошибку.

– На фронте мы ждем новое секретное оружие, – сказал он. – Говорят, настоящее чудо.

Арнольд уставился на него.

– Черт подери, ты о чем толкуешь? Послушать тебя, так мы проигрываем войну! Быть такого не может! По-твоему, мне охота сидеть в хреновом кресле на колесах и продавать спички, как после первой войны? У нас есть права! Фюрер обещал!

От волнения он швырнул свои карты на стол.

– Ну-ка, включи радио! – сказал Мутцигу безногий болельщик. – Музыку!

Мутциг покрутил ручку. Из динамика хлынула трескучая речь. Он покрутил еще.

– Оставь как было! – раздраженно бросил Арнольд.

– Зачем? Опять речуга!

– Оставь, говорю! Это партийная речь. Если б каждый всегда слушал, дела у нас обстояли бы получше!

Мутциг со вздохом повернул ручку назад. Какой-то рьяный оратор наполнил палату криком. Арнольд слушал, стиснув зубы. Штокман сделал знак Греберу и пожал плечами. Гребер подошел к нему.

– Всего тебе хорошего, Штокман, – прошептал он. – Мне пора.

– Есть дела получше, да?

– Да нет. Просто мне пора.

Гребер пошел к выходу. Остальные провожали его взглядом. Ему казалось, будто он раздет догола. Он медленно шел через большую палату, думал, что так меньше действует ампутированным на нервы. Но заметил, ка́к они смотрят ему вслед. Мутциг доковылял с ним до двери.

– Заходи еще, – сказал он в тусклом свете серого коридора. – Не повезло тебе сегодня. Обычно мы куда веселее.

Гребер вышел на улицу. Смеркалось, и разом вернулся страх за Элизабет. Весь день он старался увильнуть от этого. Но сейчас, в неверном свете, страх снова наползал на него из всех уголов и закоулков.

Он пошел к Польману. Старик открыл сразу. По-видимому, кого-то ждал, но не Гребера.

– Ах, это вы, Гребер, – сказал он.

– Да. Я вас надолго не задержу. Хочу только кое о чем спросить.

Польман отворил дверь.

– Заходите. Лучше не стоять на улице. Людям незачем знать…

Они прошли в комнату с лампой. Гребер почуял табачный дым, здесь только что курили. У Польмана в руке не было сигареты.

– О чем вы хотели спросить, Гребер?

Гребер огляделся.

– У вас только одна эта комната?

– А что?

– Возможно, мне понадобится кой-кого спрятать на несколько дней. Здесь можно?

Польман молчал.

– Этого человека не ищут, – сказал Гребер. – Просто мне хотелось узнать, на всякий случай. Вероятно, и нужды в этом не будет. Я боюсь кое за кого. Может быть, у меня разыгралось воображение, и только.

– Почему вы пришли именно ко мне?

– Я никого другого не знаю.

Гребер и сам толком не понимал, зачем пришел. Ему лишь смутно хотелось найти укрытие на крайний случай.

– О ком идет речь?

– О девушке, на которой я хочу жениться. Ее отец в лагере. И я боюсь, что ее тоже схватят. Она ничего не сделала. Возможно, мне только кажется.

– Нет, не кажется, – сказал Польман. – И осторожность лучше сожаления. Вы можете рассчитывать на эту комнату, если понадобится.

Гребера захлестнула волна тепла и облегчения.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо большое.

Польман улыбнулся. Сейчас он выглядел уже не таким слабым, как обычно.

– Спасибо, – повторил Гребер. – Надеюсь, не понадобится.

Они стояли перед рядами книг.

– Возьмите с собой любую, – осторожно сказал Польман. – Иногда помогает выдержать вечер.

Гребер покачал головой.

– Не мне. Но я хотел бы знать: как все это сочетается, эти книги, эти стихи, эта философия – и бесчеловечность СА, концлагеря и ликвидация невинных людей?

– Это не сочетается. Просто существует одновременно. Будь живы те, кто написал эти книги, они бы в большинстве тоже сидели в концлагере.

– Пожалуй.

Польман посмотрел на Гребера.

– Вы собираетесь жениться?

– Да.

Старик вытащил с полки книгу.

– Ничего другого я вам подарить не могу. Возьмите вот эту. Там нет текста, только иллюстрации, одни только иллюстрации. Порой я ночи напролет рассматривал иллюстрации, когда уже не мог читать. Иллюстрации и стихи – на них у меня хватало сил, пока был керосин. После, в темноте, оставалась лишь молитва.

– Н-да, – сказал Гребер, без уверенности.

– Я много думал о вас, Гребер. И о том, что вы недавно мне говорили. Ответа здесь нет. – Польман запнулся, потом тихо сказал: – Только один. Надо верить. Верить. Что еще нам остается?

– Во что?

– В Бога. И в доброе в человеке.

– Вы никогда в этом не сомневались? – спросил Гребер.

– Сомневался, – ответил старик. – Часто. Как бы я иначе мог верить?

Гребер пошел к фабрике. Поднялся ветер, и рваные клочья туч мчались низко над крышами. Взвод солдат маршировал в сумерках через площадь. У всех у них были пакеты, и шли они на вокзал, на фронт. Я мог бы оказаться среди них, думал он. Перед разрушенным домом темнел силуэт липы, и вдруг он ощутил свои плечи, и мыщцы, и то же могучее чувство жизни, какое охватило его в тот первый раз, когда он увидел ее. Странно, думал он, я сочувствую Польману, и он не в силах мне помочь, но всякий раз после встречи с ним я глубже и ближе чувствую жизнь.

19

– Ваши документы? Подождите минутку.

Чиновник снял очки, посмотрел на Элизабет. Потом не спеша встал и прошел за деревянную перегородку, отделявшую его окошко от большего помещения.

Гребер проводил его взглядом и осмотрелся. Путь к выходу не свободен.

– Ступай к двери, – тихо сказал он. – Жди там. Если увидишь, что я снимаю шапку, сразу же иди к Польману. Не беспокойся ни о чем, я буду следом.

Элизабет медлила.

– Ступай! – нетерпеливо повторил он. – Вдруг старый козел кого-нибудь приведет. Мы не можем рисковать. Жди снаружи.

– Может, он просто хочет навести обо мне справки.

– Это мы выясним. Скажу ему, что ты плохо себя чувствуешь и на минутку вышла на воздух. Ступай, Элизабет!

Он стоял у окошка, глядя ей вслед. Она обернулась, с улыбкой. Потом исчезла в людской толчее.

– Где барышня Крузе?

Гребер резко обернулся, чиновник вновь был на месте.

– Она сейчас вернется. Все в порядке?

Чиновник кивнул.

– Когда вы собираетесь вступить в брак?

– Как можно скорее. У меня осталось мало времени. Отпуск почти закончился.

– Если хотите, можно прямо сейчас. Документы готовы. Для солдат все просто и делается быстро.

Гребер видел бумаги в руке чиновника. Тот улыбался. Гребер почувствовал, как напряжение разом отпустило. Лицо вдруг обдало жаром.

– Все в порядке? – опять спросил он и снял шапку, чтобы утереть пот.

– Да, – подтвердил чиновник. – Где же барышня Крузе?

Гребер положил шапку у окошка. Оглянулся, высматривая Элизабет. В помещении было полно народу, и он ее не видел. Потом заметил у окошка свою шапку. Он забыл, что таков был условный знак.

– Одну минуту, – быстро сказал он. – Я сбегаю за ней.

Он торопливо протолкался сквозь толкучку; может, успеет догнать ее на улице. Но когда вышел, она спокойно стояла за колонной и ждала.

– Слава богу, ты здесь! Все в порядке. Все в порядке, Элизабет.

Они вернулись в зал. Чиновник отдал Элизабет ее бумаги.

– Вы дочка заслуженного врача Крузе? – спросил он.

– Да.

Гребер затаил дыхание.

– Я знаком с вашим отцом, – сказал чиновник.

Элизабет взглянула на него.

– Вам что-то известно о нем? – помолчав, спросила она.

– Не больше чем вам. Вы ничего о нем не слышали?

– Нет.

Чиновник снял очки. Глаза у него были водянисто-голубые, близорукие.

– Будем надеяться на лучшее. – Он подал Элизабет руку. – Всего доброго. Я взял ваше дело под свою ответственность и все сделал сам. Можете пожениться сегодня же. Я все для вас подготовлю. Если хотите, прямо сейчас.

– Прямо сейчас, – сказал Гребер.

– Сегодня днем, – сказала Элизабет. – В два часа подойдет?

– Я вас запишу. Надо прийти в гимнастический зал городской школы. Загс теперь там.

– Спасибо.

Они стояли у выхода.

– Почему не сейчас? – спросил Гребер. – Ведь тогда уж наверняка ничто не помешает.

Элизабет улыбнулась.

– Мне нужно немного времени, чтобы подготовиться, Эрнст. Тебе непонятно, да?

– Ну в какой-то мере.

– Вот и хорошо. Заходи за мной без четверти два.

Гребер помедлил.

– Все прошло так просто, – наконец сказал он. – А я чего только не ожидал! Не знаю, почему так боялся. Наверно, смешно было смотреть, а?

– Нет.

– А по-моему, смешно.

Элизабет помотала головой.

– Папа тоже считал смешными людей, которые его предостерегали. Нам повезло, Эрнст, вот и все.

Неподалеку он нашел портновскую мастерскую. Там сидел мужчина, похожий на кенгуру, шил мундир.

– Можно у вас почистить брюки? – спросил Гребер.

Мужчина поднял голову:

– У меня пошивочная мастерская. А не чистка.

– Я вижу. Хотелось бы и отутюжить форму.

– Которая на вас?

– Да.

Портной что-то буркнул и встал. Присмотрелся к пятну на брюках.

– Это не кровь, – сказал Гребер. – Оливковое масло. Можно вывести бензином.

– Что ж вы сами не вывели, раз все так хорошо знаете? Не-ет, от бензина тут толку мало.

– Возможно. Вы наверняка лучше знаете. Найдется что-нибудь, что бы я пока мог надеть?

Портной скрылся за занавеской и вернулся с клетчатыми брюками и белым пиджаком, подал Греберу.

– Это займет много времени? Форма нужна мне на свадьбу.

– Час.

Гребер переоделся.

– Тогда я приду через час.

Кенгуру недоверчиво воззрился на него. Он ожидал, что клиент останется в мастерской.

– Моя форма – хороший залог, – добавил Гребер. – Я не сбегу.

Портной вдруг ощерил зубы.

– Ваша форма принадлежит государству, молодой человек. Но вы идите. Загляните в парикмахерскую, постригитесь. Не помешает, раз вы решили жениться.

– Это верно.

Гребер пошел в парикмахерскую. Там его встретила костлявая женщина.

– Мой муж на фронте, – сказала она. – Пока что я вместо него. Садитесь. Побрить?

– Постричь. Сможете?

– Боже милостивый! Смогу, хоть уже почти что позабыла. Голову помыть? У нас еще есть превосходное мыло.

– Да. Помыть.

Женщина была вполне энергичная. Она постригла Греберу волосы и основательно промыла волосы мылом, а потом вытерла суровым полотенцем.

– Бриллиантин? – спросила она. – Есть французский.

Полузадремавший Гребер встрепенулся, посмотрел в зеркало и испугался. Уши словно бы выросли, так коротко она подстригла виски.

– Бриллиантин? – повторила женщина приказным тоном.

– Чем он пахнет?

Гребер вспомнил про Альфонсову соль для ванны.

– Обыкновенно, бриллиантином. Чем же еще? Французский.

Гребер взял банку, понюхал. Бриллиантин пах старым, прогорклым жиром. Время побед все-таки миновало давным-давно. Он взглянул на свои волосы – там, где были подлиннее, они стояли торчком.

– Ладно, давайте бриллиантин. Только самую малость.

Он расплатился и пошел обратно к портному.

– Рановато вы, – проворчал Кенгуру.

Гребер возражать не стал. Сел, наблюдая, как портной утюжит. Теплый воздух клонил ко сну. Война вдруг отступила далеко-далеко. Вяло жужжали мухи, и маленькая комната была полна непривычной и забытой надежности.

– Это все, что я могу сделать.

Портной протянул Греберу брюки. Тот осмотрел их. Пятно почти исчезло.

– Отлично, – сказал он.

Брюки пахли бензином, но он промолчал. Быстро переоделся.

– Кто вас стриг? – спросил портной.

– Женщина, у которой муж солдат.

– На вид, будто вы сами себя стригли. Посидите-ка спокойно. – Кенгуру состриг несколько прядок. – Вот, так будет лучше.

– Сколько с меня?

Портной махнул рукой.

– Тысяча марок или ни гроша. Стало быть, ни гроша. Свадебный подарок.

– Спасибо. Не знаете, тут поблизости есть цветочный магазин?

– Есть один, на Шпихернштрассе.

Магазин был открыт.

Две покупательницы торговались с продавщицей по поводу венка.

– Там настоящие еловые шишки, – твердила продавщица. – А они постоянно дорожают.

Одна из женщин возмущенно посмотрела на нее. Мягкие, морщинистые щеки дрожали.

– Сущая обдираловка, – сказала она. – Обдираловка! Идем, Минна! Найдем в другом месте венки подешевле.

– Не хотите – не берите, – ехидно ответила продавщица. – Я и без вас легко продам.

– При таких ценах?

– О да, при таких ценах. Каждый вечер у меня все подчистую раскупают, сударыня.

– Стало быть, наживаетесь на войне.

Женщины утопали прочь. Продавщица шумно перевела дух, словно хотела что-то крикнуть им вдогонку, потом обернулась к Греберу. На лице у нее вдруг проступили два красных пятна.

– А вам чего? Венки или украшения для гроба? Сами видите, склад невелик, но имеются весьма красивые аранжировки из еловых веток.

– Мне не на похороны.

– А для чего же? – удивилась продавщица.

– Я хочу купить цветы.

– Цветы? У меня есть лилии…

– Нет, лилии не годятся. Мне на свадьбу.

– Лилии как раз очень даже годятся на свадьбу, сударь! Это символ невинности и женственности.

– Верно. А роз у вас нет?

– Розы? В эту пору? Откуда? В оранжереях нынче растят овощи. Вообще трудно найти хоть что-нибудь.

Гребер обошел вокруг прилавка. И в конце концов за венком в форме свастики нашел букет нарциссов.

– Продайте мне их.

Продавщица вытащила цветы из ведра, стряхнула воду.

– К сожалению, завернуть могу только в газету. Другой бумаги нет.

– Пустяки.

Гребер заплатил за нарциссы и вышел. И с цветами в руке тотчас почувствовал себя неловко. Каждый встречный словно бы сверлил его взглядом. Сперва он держал букет цветами вниз, потом зажал под мышкой. При этом его взгляд упал на газету, в которую был завернут букет. Рядом с желтыми цветами виднелось фото человека с разинутым ртом. Фото председателя Народного трибунала. Он прочел текст. Четыре человека были казнены за то, что более не верили в победу Германии. Им отрубили голову топором. Гильотину давно упразднили. Слишком она была человечна. Гребер смял газету и выбросил.

Чиновник не соврал – загс располагался в гимнастическом зале городской школы. За спиной у служащего загса рядком тянулись канаты для лазанья, нижние концы которых были прицеплены к стене. Между ними висел портрет Гитлера в военной форме, под ним – свастика с германским орлом. Пришлось ждать. Впереди стоял немолодой солдат. С ним – женщина, на груди у которой сверкала золотая брошь в форме парусника. Мужчина был взволнован, женщина спокойна. Она улыбнулась Элизабет, словно сообщнице.

– Свидетели, – сказал служащий. – Где ваши свидетели?

Солдат замялся. Свидетелей у него не было.

– Я думал, при военных бракосочетаниях они не нужны, – наконец сказал он.

– Еще чего недоставало! У нас во всем порядок!

Солдат обернулся к Греберу:

– Не выручишь нас, товарищ? Ты и твоя барышня? Только подпишете, и все.

– Ясное дело. Тогда и вы нас выручите, тоже подпишете. Я ведь тоже думал, свидетели не нужны.

– Да кто об этом думает!

– Каждый, кто знает свои гражданские обязанности, – ехидно вставил служащий загса. Видимо, он воспринимал это упущение как личную обиду. – Может, вы на фронте идете в бой без винтовки?

Солдат уставился на него:

– Так ведь это совсем другое дело. Свидетель бракосочетания все ж таки не оружие!

– Я этого и не говорил. Просто сравнение привел. Ну так как? Есть у вас свидетели?

– Вот этот фронтовик и его дама.

Служащий недовольно взглянул на Гребера. Ему не понравилось, что все разрешилось так легко.

– Документы имеются? – с надеждой спросил он Гребера.

– Да. Мы сами собираемся пожениться.

Служащий что-то буркнул и взял бумаги. Занес фамилии Элизабет и Гребера в книгу.

– Подпишите вот здесь.

Все четверо расписались.

– Поздравляю вас от имени фюрера, – ледяным тоном сказал служащий солдату и его жене. Потом обратился к Греберу: – Ваши свидетели?

– Вот они. – Гребер указал на новобрачных.

Служащий покачал головой:

– Свидетелем может стать только один из них.

– Почему? Мы же оба стали у них свидетелями, и вы не возражали.

– Вы еще не состояли в браке. А они уже супруги. В качестве свидетелей нужны два независимых лица. Жена тут не годится.

Гребер не знал, правда это или служащий нарочно чинит им препятствия.

– Нет ли тут кого-нибудь, кто может стать свидетелем? – спросил он. – Может быть, ваш коллега?

– Поиски свидетелей не моя забота, – объявил служащий, явно торжествуя в душе. – Раз у вас нет свидетелей, вы не можете вступить в брак.

Гребер огляделся по сторонам.

– Что вам требуется? – спросил средних лет мужчина, который только что вошел и услышал конец разговора. – Свидетель? Возьмите меня.

Он стал рядом с Элизабет. Служащий холодно смерил его взглядом.

– У вас есть документы?

– Разумеется. – Мужчина небрежно достал из кармана паспорт и бросил на стол.

Служащий прочитал, вскочил на ноги и отчеканил:

– Хайль Гитлер, господин обер-штурмбаннфюрер!

– Хайль Гитлер, – небрежно ответил обер-штурмбаннфюрер. – А теперь кончайте ломать комедию, ясно? Как вы смеете так вести себя с солдатами?

– Слушаюсь, господин обер-штурмбаннфюрер! Будьте добры, распишитесь вот здесь.

Гребер увидел, что вторым свидетелем на его бракосочетании оказался обер-штурмбаннфюрер СС Хильдебрандт. Первым был сапер Клоц. Хильдебрандт пожал руку Элизабет и Греберу, потом – Клоцу и его жене. Из-за канатов, которые выглядели точь-в-точь как веревки на виселице, служащий загса извлек два экземпляра «Майн кампф» Гитлера.

– Подарок от города, – кислым тоном сказал он, глядя вслед Хильдебрандту. – В штатском. Откуда ж нам знать!

Мимо кожаного коня и брусьев они направились к выходу.

– Когда возвращаешься на фронт? – спросил Гребер у сапера.

– Завтра. – Клоц подмигнул. – Мы давно собирались. Зачем что-то дарить государству? Если я получу пулю в грудь, Мария, по крайней мере, будет обеспечена. Как по-твоему?

– Согласен.

Клоц скинул ранец.

– Ты меня выручил, друг. Тут у меня хороший сервелат. Держи, ешьте на здоровье! Молчи, я крестьянствую, мне хватает. Вообще-то хотел отдать ее служащему загса. Представляешь, этому гаду!

– Нет уж, ни в коем разе! – Гребер взял колбасу. – А ты держи книгу. Другого подарка у меня нет.

– Дружище, я ведь только что сам получил такую.

– Ничего, будет две. Подари одну жене.

Клоц рассматривал «Майн кампф».

– Красивое издание. Ты правда не хочешь оставить себе?

– Мне без надобности. У нас дома она в кожаном переплете с серебряными накладками.

– Ну тогда другое дело. Ладно, бывай!

– И ты тоже.

Гребер догнал Элизабет.

– Я ничего не сказал Альфонсу Биндингу, потому что не хотел его в свидетели, – сказал он. – Не хотел, чтобы рядом с нашими именами стояло имя крайсляйтера. А теперь получили вместо этого обер-штурмбаннфюрера СС. Вот так и бывает с благими намерениями.

Элизабет рассмеялась:

– Зато ты выменял библию движения на сервелат. Это компенсация.

Они шли через Рыночную площадь. Памятник Бисмарку, от которого уцелели только ноги, поставили как положено. Над церковью Девы Марии летали голуби. Гребер посмотрел на Элизабет. Вообще-то я должен быть очень счастлив, думал он, но чувствовал себя не так, как ожидал.

Они лежали на просеке в лесу за городом. Лиловая дымка висела меж стволов. На опушках цвели примулы и фиалки. Поднялся ветерок. Элизабет вдруг села.

– Что это там? Лес прямо как заколдованный. Или я грежу? Деревья сплошь в серебре. Ты тоже видишь?

Гребер кивнул.

– На вид как мишура.

– Что это?

– Станиоль. Или очень тонкая алюминиевая фольга, порезанная на тонкие полоски. Вроде серебряной бумаги, в которую заворачивают шоколад.

– Да. Весь лес увешан! Откуда это взялось?

– Самолеты сбрасывают пучками. Это мешает радиосвязи. По-моему, тогда невозможно установить, где они находятся. Что-то в таком роде. Мелконарезанные полоски станиоля прерывают или создают помехи радиоволнам, когда медленно планируют по воздуху.

– Жалко, – сказала Элизабет. – Выглядит как лес рождественских елок. А выходит, опять война. Я-то думала, мы наконец далеко от нее.

Оба смотрели на опушку. Деревья вокруг просеки были увешаны ленточками, которые болтались на ветвях и искрились, развеваясь на ветру. Солнце прорвалось сквозь облачные громады, превращая эти ленточки в сверкающую сказку. Сброшенное с самолетов средь безумия смерти и яростного воя разрушения, теперь, беззвучно сверкая, висело на деревьях и было серебром, мерцанием, воспоминанием о сказках детства и о празднике мира и покоя.

Элизабет прислонилась к Греберу.

– Давай запомним, как это выглядит, а не что означает.

– Давай. – Гребер вынул из кармана шинели книгу Польмана. – Свадебного путешествия у нас не будет, Элизабет. Но Польман дал мне вот эту книгу – с видами Швейцарии. Когда-нибудь после войны мы поедем туда и все наверстаем.

– Швейцария. Там по ночам все еще светло?

Гребер открыл книгу.

– Теперь и в Швейцарии нет света. Я слыхал в казарме. Мы потребовали ввести затемнение. Швейцарцам пришлось подчиниться.

– Почему?

– Мы не возражали против света, пока никто, кроме нас, над Швейцарией не летал. Но теперь над ней летают и другие. С бомбами, в Германию. Если где-то города освещены, летчикам легко ориентироваться. Вот почему.

– Значит, и этому пришел конец.

– Да. Но по крайней мере одно мы с тобой знаем: когда после войны поедем в Швейцарию, все там будет в точности как в этой книге. Будь у нас здесь книга с фотографиями Италии, или Франции, или Англии, мы бы ничего такого не знали.

– И с книгой о Германии тоже.

– Да, тоже.

Они перелистали страницы.

– Горы, – сказала Элизабет. – В Швейцарии нет ничего, кроме гор? Ни тепла, ни юга?

– Есть! Вот, итальянская Швейцария.

– Локарно… это там была большая мирная конференция? Ну где решили, что воевать никогда больше не понадобится?

– По-моему, да.

– Не долго же так продолжалось.

– Да. Вот Локарно. Смотри. Пальмы, старинные церкви, а здесь Лаго-Маджоре. А вот острова, и азалии, и мимозы, и солнце, и мир.

– Н-да. Как называется это место?

– Порто-Ронко.

– Ладно, – сказала Элизабет и снова легла. – Возьмем на заметку. Туда и поедем после. А сейчас мне больше неохота путешествовать.

Гребер захлопнул книгу. Смотрел на реющее серебро в ветвях, потом обнял Элизабет за плечи. Почувствовал ее и вдруг отчетливо ощутил лесную землю, траву, и вьющиеся растения, и розовый цветок с узкими нежными лепестками, который становился все больше и больше, пока не заполнил весь горизонт. Глаза у него закрылись. Ветер замер. Быстро темнело. Издалека донесся тихий раскат. Артиллерия, подумал Гребер сквозь дремоту, но откуда? Где я? Где фронт? И секунду спустя, когда почувствовал рядом Элизабет, уже успокоенно: где ж тут артиллерийские позиции? Наверняка стрельбы учебные.

Элизабет шевельнулась.

– Где они? – пробормотала она. – Будут бомбить или полетят дальше?

– Это не самолеты.

Раскат повторился. Гребер сел, прислушался.

– Это не бомбежка, не артиллерия и не самолеты, Элизабет. Это гроза.

– Не рано ли?

– Для гроз правил не существует.

Теперь они увидели первые молнии. После тех гроз, что творили люди, они казались бледными и искусственными, да и гром толком не выдерживал сравнения с ревом авиазвена, а уж тем более с грохотом бомбежки.

Начался дождь. Они побежали через просеку под елки. А следом словно бы бежали тени. Потом шум дождя в кронах над головой стал похож на рукоплескания далекой толпы, и в бледном свете Гребер разглядел, что в волосах Элизабет полно серебряных волокон, сорванных с веток. Будто сетка, в которой запутались молнии.

Они выбрались из леса, отыскали трамвайную остановку с навесом, под которым теснились люди. В том числе несколько эсэсовцев. Молодые парни, они уставились на Элизабет.

Через полчаса дождь кончился.

– Я уже не знаю, где мы, – сказал Гребер. – В какую сторону надо идти?

– Направо.

Они пересекли дорогу и свернули в сумрачную аллею. Впереди в полутьме длинная вереница людей укладывала трубы. Все в полосатых робах. Элизабет вдруг выпрямилась и повернула прочь от дороги, туда, где были рабочие. Медленно пошла мимо них, совсем рядом, всматривалась, будто искала кого-то. Теперь Гребер разглядел на робах номера, очевидно, это были заключенные из концлагеря. Работали они молча, торопливо, не поднимая глаз. Головы походили на черепа скелетов, робы болтались на тощих телах. Двое, упавшие без сил, лежали возле заколоченного ларька с сельтерской.

– Эй! – крикнул эсэсовец. – Прочь отсюда! Здесь ходить запрещено!

Элизабет будто не слышала. Только ускорила шаг и все заглядывала в безжизненные лица заключенных.

– Назад! Я к вам обращаюсь! Дама! Сию минуту! Черт, вы что, оглохли? – Эсэсовец, чертыхаясь, подошел к ним.

– В чем дело? – спросил Гребер.

– В чем дело? У вас вата в ушах? Или как?

Гребер заметил, что к ним направляется еще один эсэсовец. Обер-шарфюрер. Он не рискнул окликнуть Элизабет, знал, что она не вернется.

– Мы кое-что ищем, – сказал он эсэсовцу.

– Что именно! Выкладывайте!

– Мы потеряли здесь одну вещицу, брошь. Парусник с бриллиантами. Вчера поздно вечером шли здесь и, должно быть, обронили. Вам она не попадалась?

– Что?

Гребер повторил свою выдумку. Он видел, что Элизабет прошла уже почти половину ряда.

– Здесь мы ничего не находили, – сказал обер-шарфюрер.

– Да врет он все, – сказал первый эсэсовец. – Документы!

Гребер секунду-другую молча смотрел на него. С удовольствием бы врезал парню. Эсэсовец был не старше двадцати. Штайнбреннер, подумал он. Хайни. Тот же тип.

– У меня не только есть документы, но даже очень хорошие, – сказал он. – К тому же обер-штурмбаннфюрер Хильдебрандт мой близкий друг, если вам интересно.

Эсэсовец ехидно фыркнул:

– Да ну? Может, и фюрер тоже?

– Нет, насчет фюрера утверждать не стану.

Элизабет уже добралась до конца ряда. Гребер не спеша достал из кармана свидетельство о браке.

– Давайте отойдем под фонарь. Будьте любезны, читайте вот здесь. Подпись моего свидетеля. И дату. Сегодня, как видите. Есть еще вопросы?

Эсэсовец уставился на бумагу. Обер-шарфюрер заглянул ему через плечо.

– Подпись Хильдебрандта, – подтвердил он. – Я ее знаю. Но тем не менее ходить здесь нельзя. Запрещено. Мы ничего поделать не можем. Насчет броши сожалею.

Элизабет завершила обход.

– Я тоже, – сказал Гребер. – Разумеется, мы не станем продолжать поиски, раз это запрещено. Приказ есть приказ.

Он прошел вперед, к Элизабет. Но обер-шарфюрер не отставал.

– Может, мы еще найдем брошь. Куда ее вам прислать?

– Передайте Хильдебрандту, так проще всего.

– Хорошо, – с уважением ответил обер-шарфюрер. Потом спросил у Элизабет: – Нашли что-нибудь?

Она посмотрела на него так, словно только что очнулась.

– Я рассказал обер-шарфюреру про брошь, которую мы здесь обронили, – быстро сказал Гребер. – Если они ее отыщут, то отдадут Хильдебрандту.

– Спасибо, – с удивлением ответила Элизабет.

Обер-шарфюрер, глядя ей в лицо, кивнул:

– Можете на нас положиться! Мы в СС настоящие кавалеры.

Элизабет бросила взгляд на заключенных. Обер-шарфюрер заметил.

– Если кто-нибудь из этих негодяев ее утаил, уж мы найдем, – галантно добавил он. – Будем обыскивать, пока с ног не свалятся.

Элизабет вздрогнула.

– Я не уверена, что потеряла ее именно здесь. Возможно, это случилось в лесу. Думаю, даже скорее всего там.

Обер-шарфюрер усмехнулся. Она покраснела и повторила:

– Наверно, в лесу.

Улыбка обер-шарфюрера стала еще шире:

– Там, конечно, не наша территория.

Гребер стоял совсем рядом с костлявым черепом одного из нагнувшихся заключенных. Сунул руку в карман, вытащил пачку сигарет и уронил ее рядом с узником, а сам отвернулся.

– Большое спасибо, – сказал он обер-шарфюреру. – Завтра поищем в лесу. Вероятно, и правда там обронили.

– Не за что. Хайль Гитлер! И сердечные поздравления с законным браком!

– Спасибо.

Не говоря ни слова, они шли бок о бок, пока заключенные не скрылись из виду. Стайка облаков, перламутрово-розовых, как фламинго, тянулась по прояснившемуся небу.

– Напрасно я туда пошла, – сказала Элизабет. – Я знаю.

– Пустяки. Таков уж человек. Едва избавится от одной опасности, как тотчас устремляется в другую.

Она кивнула:

– Брошью ты нас спас. И Хильдебрандтом. Ты вправду мастак врать.

– Это единственное, что мы за последние десять лет усвоили в совершенстве, – сказал Гребер. – А теперь пошли домой. Отныне я имею абсолютно законное право поселиться в твоей квартире. Приют в казарме я потерял, нынче после обеда съехал от Альфонса и сейчас наконец хочу домой. А завтра намерен блаженствовать в постели, когда ты утром побежишь на работу зарабатывать на хлеб для семьи.

– Завтра мне на работу не надо. У меня отпуск на два дня.

– И ты только сейчас об этом говоришь?

– Думала сказать тебе завтра утром.

Гребер тряхнул головой:

– Только без сюрпризов! На них у нас нет времени. Каждая минута на счету, чтобы радоваться. И начнем прямо сейчас. На завтрак у нас достаточно еды? Или надо сходить к Альфонсу?

– Достаточно.

– Ну и хорошо. Завтракать будем с шумом. Если хочешь, даже под «Хоэнфридебергский марш». А если мадам Лизер в порыве морального возмущения учинит скандал, мы сунем ей в разочарованную доносительскую физиономию свидетельство о браке. У нее глаза на лоб полезут, когда она увидит фамилию нашего эсэсовского свидетеля!

Элизабет улыбнулась.

– Возможно, она особо не будет скандалить. Позавчера, когда передавала мне оставленный тобой фунт сахару, она вдруг сказала, что ты порядочный человек. Бог весть, откуда вдруг такая перемена! Ты не знаешь?

– Понятия не имею. Вероятно, коррупция. Это ведь второе, что мы за последние десять лет усвоили в совершенстве.

20

Налет начался в полдень. День выдался пасмурный, прохладный, полный роста и влаги. Тучи нависли низко, и вспышки разрывов отсвечивали в них, словно земля швыряла их назад, в незримого противника, чтобы собственным его оружием низринуть его в вихрь огня и разрушения.

Это был час обеденного перерыва и самого интенсивного движения. Дружинник из гражданской обороны направил Гребера в ближайшее бомбоубежище. Он думал, дальше воздушной тревоги дело не пойдет, но, услышав первые разрывы, начал проталкиваться сквозь толпу, пока не очутился возле выхода. В тот миг, когда дверь опять открыли, чтобы впустить людей, он выбежал наружу.

– Назад! – крикнул дружинник. – На улице никого не должно быть! Только дружинники!

– Я дружинник!

Гребер помчался в сторону фабрики. Не знал, сумеет ли добраться до Элизабет, знал только, что фабрики были главной целью налетов, и хотел хотя бы попытаться вызволить ее оттуда.

Он свернул за угол. Прямо перед ним в конце улицы медленно взлетел дом. И рассыпался в воздухе на куски, которые распались и, не произведя ни единого звука, бесшумно и неторопливо рухнули на газон. Он лежал в сточной канаве, зажав локтями уши. Ударная волна второго разрыва схватила его, точно исполинская рука, и отшвырнула на несколько метров назад. Вокруг дождем сыпались камни. Среди грохота они тоже падали беззвучно. Он встал, пошатнулся, резко тряхнул головой, дернул себя за уши и хлопнул по лбу, чтобы прочистить мозги. Вся улица впереди в один миг стала бурей огня. Не пройти, и он повернул обратно.

Навстречу бежали люди с открытыми ртами, с ужасом в глазах. Они кричали, но он не мог их услышать. Словно всполошившиеся глухонемые, они пробежали мимо. Следом спешил человек с деревянной ногой, он тащил большущие часы с кукушкой, гири которых тянулись по земле. За ним, пригнувшись, бежала овчарка. На углу, крепко прижимая к себе младенца, стояла девочка лет пяти. Гребер остановился.

– Беги в ближайший подвал! – крикнул он. – Где твои родители? Почему они тебя оставили?

Девочка на него не смотрела. Опустив голову, жалась к стене. Внезапно Гребер увидел дружинника, который беззвучно что-то ему кричал. Гребер тоже закричал и не услышал себя. Дружинник продолжал кричать и делать знаки. Гребер отмахнулся, показал на детей. Жуткая, призрачная пантомима. Одной рукой дружинник попытался удержать его, другую протянул к детям. Гребер вырвался. Среди грохота ему на миг показалось, будто он стал невесомым и может делать огромные прыжки, и тотчас же – будто он весь из мягкого свинца и гигантские молоты расплющивают его.

Шкаф с распахнутыми дверцами пронесся над его головой, точно неуклюжая доисторическая птица. Могучий поток воздуха подхватил его и завертел, из-под земли вырвалось пламя, пронзительная желтизна облила небо, разгорелась до слепящей белизны и рухнула вниз, будто дождевой шквал. Гребер вдохнул огонь, легкие словно бы опалило, он упал наземь, обхватил голову руками, задерживал дыхание, пока голова едва не лопнула, посмотрел вверх. Сквозь слезы и жжение в глаза медленно проникла картина реальности, исказилась, набрала четкости: изломанная, пятнистая вмятина стены над лестницей, а на лестнице, на зубьях расколотых ступеней, – тело пятилетней девочки, короткая клетчатая юбочка задралась, голые ноги торчат в стороны, руки раскинуты, как у распятой, грудь пробита прутом железной решетки, острие которого далеко торчало из спины, а неподалеку – дружинник, словно суставов у него намного больше, чем при жизни, без головы, расслабленный, уже почти не кровоточивый, согнутый пополам, ноги на плечах, словно мертвый человек-змея. Младенца не было видно. Должно быть, его куда-то отшвырнуло ураганом, который теперь возвращался, палящий, жгучий, мчащий перед собой захваченный обратной тягой огонь. Гребер услышал рядом чей-то крик:

– Сволочи! Сволочи! Проклятые сволочи!

Он посмотрел в небо, потом по сторонам и сообразил, что кричал сам.

Вскочил на ноги, побежал дальше. Неведомо как добрался до площади, где была фабрика. Кажется, цела, только с правого боку виднеется свежая воронка. Низкие серые постройки не пострадали. Фабричный дружинник остановил его.

– Здесь моя жена! – крикнул Гребер. – Пустите меня туда!

– Запрещено! Ближайшее убежище на той стороне. В дальнем конце площади.

– Черт, чего только в этой стране не запрещают! Отойдите или…

Дружинник жестом показал на задний двор. Там стоял маленький плоский блокгауз из железобетона.

– Пулеметы, – сказал он. – И часовые! Вояки хреновы, как и ты! Иди, если хочешь, дурень!

Другого объяснения Греберу не потребовалось, пулемет простреливал весь двор.

– Часовые! – со злостью воскликнул он. – На кой черт? В следующий раз будете охранять только собственное дерьмо. Разве тут преступники? Чем эти окаянные шинели заслужили такую охрану?

– Еще как заслужили! – презрительно бросил дружинник. – Мы тут не только шинели шьем. И работают у нас не только бабы. В цеху боеприпасов вкалывают несколько сотен заключенных из концлагеря. Понял теперь, телок фронтовой?

– Понял. Где у вас тут бомбоубежища?

– Мне до них нет дела! Я наверху остаюсь. А вот что́ будет с моей женой в городе?

– Подвалы-то надежные?

– Само собой. Фабрике без людей не обойтись. А теперь катись отсюда! На улице никого быть не должно! Эти вон уже забеспокоились. Саботажа боятся!

Тяжелые разрывы доносились уже не так часто. Зенитки по-прежнему трещали как сумасшедшие. Гребер сбоку перебежал через площадь. Не к убежищу, нет, нырнул в свежую воронку в конце площади. И едва не задохнулся от вони. Подполз повыше, к краю, и, лежа там, стал смотреть на фабрику. Здесь война совсем другая, думал он. На фронте каждый только о себе хлопочет, и если кто-нибудь служит в одной роте с родным братом, это уже много, а здесь у каждого семья, и стреляют не только в него, стреляют в каждого и за каждого. Это война вдвойне, втройне, война десятикратно. Он вспомнил погибшую пятилетнюю девочку, потом других, несчетных, которых видел, думал о своих родителях и об Элизабет и корчился от ненависти к тем, кто все это творил, от ненависти, которая не останавливалась на границах его страны и не имела ничего общего с обдуманностью и справедливостью.

Пошел дождь. Капли серебряным роем слез падали в зловонном, изнасилованном воздухе. Разлетались брызгами, оставляя на земле темные пятна. Потом налетели новые эскадрильи бомбардировщиков.

Казалось, кто-то разрывает ему грудь. Тяжелый гул обернулся металлическим лязгом, затем часть фабрики поднялась в воздух, черная от раскаленного светового веера, и рассыпалась, словно внизу, в земле, забавлялся великан, подбрасывая вверх игрушки.

Гребер неотрывно смотрел на окно, которое брызнуло бело-желто-зеленым. И бегом бросился обратно к воротам фабрики.

– Ну что тебе опять надо? – закричал дружинник. – Не видишь, что у нас долбануло?

– Да! Где именно? В шинельном?

– Да нет, не там! Шинельный цех дальше.

– Точно? Моя жена…

– Да пошел ты со своей женой! Они все в подвале. А у нас тут куча раненых и убитых! Отцепись от меня!

– Как это раненые и убитые, если все в подвале?

– Да это другие, парень! Лагерники. Они не в убежище, ясно ведь! Или, по-твоему, для них специальные убежища строят?

– Нет, – сказал Гребер. – Не думаю.

– Вот видишь! Наконец-то образумился. А теперь отвяжись! Ты же старый солдат и, черт побери, не должен так нервничать. К тому же пока утихло. Может, насовсем.

Гребер поднял голову. Только зенитки тявкают.

– Слышь, друг, – сказал он. – Я хочу только одного! Хочу знать, уцелел ли шинельный цех. Впусти меня или спроси сам. Ты разве не женат?

– Женат. Я тебе говорил. Думаешь, мало мне страху за мою жену?

– Вот и спроси! Спроси, и тогда с твоей женой наверняка ничего не случится.

Качая головой, дружинник смотрел на Гребера.

– Ты, парень, сбрендил. Или ты Господь Бог? – Он скрылся в своей будке и вскоре вернулся. – Я позвонил. Шинельный в порядке. Только у лагерников было прямое попадание. Все, теперь катись отсюда! Давно женат?

– Пять дней.

Дружинник неожиданно ухмыльнулся:

– Чего сразу-то не сказал? Это ж другое дело.

Гребер зашагал обратно. Я хотел иметь якорь, опору, думал он. Но знать не знал, что это делает человека уязвимым вдвойне.

Налет миновал. Город вонял гарью и смертью, кругом костры пожаров. Красные, зеленые, желтые, белые, иные, точно змеи, тусклыми огоньками ползли по развалинам, другие беззвучно рвались из крыш к небу, третьи чуть ли не мягко и ласково взбегали вверх по устоявшим фасадам, робко льнули к ним, осторожно обнимали, третьи мощно выплескивались в оконные проемы. Огненные котлы, огненные стены и огненные вихри, горящие мертвецы и живые горящие люди, которые с криком выскакивали из домов и неистово метались по кругу, пока не падали и уже только ползли, сипло дыша, а потом лишь вздрагивали, хрипели и смердели горелой плотью.

– Факелы, – сказал кто-то рядом с Гребером. – Их не спасешь. Сгорают заживо. Эта мерзость из зажигательных бомб брызжет на людей и прожигает все – кожу, мясо, кости.

– Почему же их нельзя потушить?

– На каждого по огнетушителю не напасешься, да и не знаю, будет ли от него толк. Эта хрень все сжирает. А крики!

– Тогда уж лучше их пристрелить, раз спасти невозможно.

– Попробуй – и отправишься за убийство на виселицу! Да и в цель не попадешь, они ж мечутся как безумные! В том-то и ужас, что они этак мечутся! Ведь потому и становятся факелами. Ветер, понимаешь? Они бегут, создают ветер, а ветер раздувает огонь, и он вмиг охватывает их с головы до ног.

Гребер посмотрел на соседа. Под каской глубокие ямы глазниц и рот, в котором изрядно недоставало зубов.

– По-твоему, им бы лучше остановиться?

– Теоретически да, лучше. Остановиться или попробовать потушить пламя одеялами и прочим. Но у кого сразу найдутся под рукой одеяла? Кто вообще об этом думает? И кто способен остановиться, когда горит?

– Да никто. А ты дружинник?

– Не-ет! Я из похоронной команды. Мы и раненых выносим, если находим. Вон наша телега. Наконец-то.

Гребер увидел среди развалин телегу, запряженную белой лошадью.

– Стой, Густав! – крикнул человек, с которым он разговаривал. – Дальше не проедешь. Мы их перенесем. Носилки есть?

– Двое.

Гребер пошел следом. За кирпичной стенкой он увидел погибших. Как на бойне, подумал он. Нет, не как на бойне, на бойне порядок, животных резали по правилам, спускали кровь, потрошили. А здесь тела раскромсаны, искрошены, разорваны, обожжены и изжарены. На них еще сохранились клочья одежды – рукав шерстяного свитера, юбка в горошек, штанина из коричневого вельвета, бюстгальтер, в косточках которого висели черные, окровавленные груди. В стороне – беспорядочная кучка убитых детей. Бомба настигла их в убежище, оказавшемся недостаточно прочным. Руки, стопы, раздавленные головы с обрывками волос, перекрученные ноги, школьный ранец, корзинка с мертвой кошкой, очень бледный мальчик, белый, как альбинос, мертвый, но с виду совершенно невредимый, словно еще не одушевленный, ждущий, когда его оживят, а перед ним труп, обгоревший дочерна, неглубоко, но равномерно, только одна стопа красная и сплошь в пузырях. Даже не поймешь, мужчина это или женщина, гениталии и грудь сгорели дотла. На скрюченном черном пальце ярко сверкало золотое кольцо.

– Глаза, – сказал кто-то. – Надо же, глаза тоже сгорают!

Трупы складывали на телегу.

– Линда! – Какая-то женщина пошла за носилками. – Линда! Линда!

Выглянуло солнце. Мокрые от дождя мостовые засверкали. Уцелевшие деревья блестели влажной свежей зеленью. Свет после дождя был чистым и сильным.

– Это простить нельзя, – сказал кто-то у Гребера за спиной.

Он обернулся. Женщина в кокетливой красной шляпке неотрывно смотрела на детей.

– Нельзя! – сказала она. – Никогда! Ни в этой жизни и ни в той!

Подошел патруль.

– Проходите! Не задерживайтесь! Проходите! Вперед!

Гребер зашагал дальше. Что нельзя простить? – думал он. После этой войны будет страшно много такого, что нужно простить и нельзя простить. Жизни не хватит. Он и раньше видел мертвых детей, видел повсюду – во Франции, в Голландии, в Польше, в Африке, в России, и у всех у них были матери, которые их оплакивали, не только немецкие. Но почему он думал об этом? Разве час назад сам не кричал: «Сволочи! Сволочи!», глядя в небо на самолеты?

Дом Элизабет от бомбежки не пострадал, но во второй от него дом угодила зажигалка, ветер раздул огонь, и теперь горели крыши всех трех зданий.

Домоуправитель стоял на улице.

– Почему никто не тушит? – спросил Гребер.

Тот широким жестом обвел город.

– Почему не тушат? – повторил он.

– Воды нет?

– Есть немного. Напора нет. Капает кое-как. И к огню не подберешься. Крыша может рухнуть в любую минуту.

На улице стояли кресла, чемоданы, кошка в птичьей клетке, картины и узлы с одеждой. Из окон второго этажа люди с потными, взволнованными лицами выбрасывали вещи, завернутые в одеяла и подушки. Другие сновали по лестницам вверх-вниз.

– Думаете, дом совсем сгорит? – спросил Гребер у домоуправителя.

– Вероятно, если пожарные не поспешат. Слава богу, ветра нет. Мы открыли наверху все водопроводные краны и вынесли все, что может гореть. Больше ничего не сделаешь. Кстати, где же обещанные сигары? Одна очень бы пригодилась.

– Завтра, – сказал Гребер. – Завтра будут.

Он посмотрел на окна квартиры Элизабет. Непосредственной опасности пока не было. Горит двумя этажами выше. В окне рядом с комнатой Элизабет он увидел Лизер, которая металась туда-сюда. Увязывала какой-то белый тюк, вероятно с постелями.

– Пойду соберу вещи, – сказал Гребер. – На всякий случай не помешает.

– Верно, – ответил домоуправитель.

На лестнице какой-то человек в пенсне угостил Гребера по ноге тяжелым чемоданом.

– Извините, пожалуйста, – вежливо обронил он в пустоту и поспешил дальше.

Дверь в квартиру стояла настежь. Коридор заставлен узлами. Закусив губы, со слезами на глазах мимо метнулась Лизер. Он прошел в комнату Элизабет и закрыл дверь.

Сел в кресло у окна, глянул по сторонам. Комната вдруг показалась странно уединенной и мирной. Некоторое время Гребер сидел, не думая ни о чем. Потом стал искать чемоданы. Нашел два под кроватью и прикинул, что надо собрать.

Начал он с платьев Элизабет. Вынул из шкафа несколько, сочтя их практичными. Потом открыл комод, достал белье и чулки. Маленькую связку писем засунул в обувь. С улицы донеслись возгласы и шум. Он выглянул наружу. Оказалось, не пожарные, а люди, которые выносили вещи. В красном плюшевом кресле перед разрушенным домом напротив сидела женщина в норковой шубе, крепко прижимая к себе маленький чемоданчик. Вероятно, драгоценности, подумал он и принялся искать в ящиках драгоценности Элизабет. Нашел кой-какую мелочь – тонкий золотой браслет и старинную аметистовую брошь. Запаковал и золотое платье. Прикасаясь к вещам Элизабет, он испытывал какую-то смутную нежность – нежность и легкий стыд, будто делает что-то непозволительное.

Фотографию отца Элизабет он положил сверху во второй чемодан и закрыл крышку. Потом опять сел в кресло и осмотрелся. Его вновь окружило странное мирное спокойствие. Немного погодя он сообразил, что надо захватить и постель. Скатал одеяла и подушки и завязал в простыни, по примеру Лизер. Положив узел на пол, он увидел на полу за кроватью свой ранец, про который начисто забыл. Вытащил его, каска загремела по полу, будто кто-то снизу колотил в потолок. Он долго смотрел на нее. Потом ногой подвинул к вещам возле двери и отнес все вниз.

Дома медленно сгорали. Пожарные так и не приехали, несколько жилых домов не представляли важности. При тушении на первом месте были горящие фабрики. К тому же полыхала четверть города.

Обитатели домов спасли столько имущества, сколько смогли. И теперь не знали, куда с ним деваться. Ни транспорта, ни крыши над головой. На некотором расстоянии от горящих домов улицу перекрыли. По обе стороны ограждения громоздились вещи.

Гребер разглядел плюшевые кресла, кожаный диван, стулья, кровати и детскую колыбель. Одна семья вынесла кухонный стол с четырьмя стульями и сидела теперь вокруг стола. Другая отгородила угол и как свою собственность защищала его от любого, кто пытался пройти. Домоуправитель спал в шезлонге с турецким узором. У стены дома стоял большой портрет Гитлера, принадлежавший Лизер. С ребенком на коленях, она сидела на узле с постелью.

Гребер принес из комнаты Элизабет бидермейеровское кресло и уселся, сложив рядом чемоданы, ранец и прочие вещи. Он пытался пристроить их в одном из уцелевших домов. В двух квартирах вообще не ответили, когда он позвонил в дверь, хотя в окнах он видел лица людей. В несколько других его не впустили, потому что все уже было переполнено. В последней хозяйка накричала на него: «Ишь, какой выискался! А потом так тут и останешься, да?» После этого он прекратил попытки. Вернувшись к своим вещам, обнаружил, что пакет с хлебом и продуктами украден. Позднее он заметил, что семейство за кухонным столом тайком ест. Отвернувшись, они время от времени набивали рты, но, возможно, еда была их собственная, просто они не желали ни с кем делиться.

Неожиданно он увидел Элизабет. Она прорвалась сквозь ограждение и стояла на свободном месте, освещенная всполохами пожара.

– Сюда, Элизабет! – крикнул он, вскочив на ноги.

Она оглянулась. Увидела его не сразу. Темным силуэтом стояла на фоне огня, только волосы сияли.

– Я здесь! – снова крикнул он, замахал рукой.

Она бегом бросилась к нему.

– Слава богу! Ты жив!

Он крепко обнял ее.

– Я не смог зайти за тобой на фабрику. Пришлось присматривать тут за вещами.

– Я думала, с тобой что-то случилось.

– Почему же со мной должно что-то случиться?

Она судорожно дышала у него на груди.

– Черт, я об этом вообще не думал, – с удивлением сказал он. – Я только боялся за тебя.

Она подняла голову, посмотрела на него:

– Что здесь творится?

– Пожар, все началось с крыши.

– А как ты? Я боялась за тебя.

– А я за тебя. Садись. Отдохни.

Дышала она по-прежнему учащенно. Он заметил на краю мостовой ведро с водой, рядом стояла чашка. Сходил туда, зачерпнул воды, принес чашку Элизабет.

– Вот, попей водички.

– Эй вы! Это наша вода! – крикнула какая-то женщина.

– И наша чашка, – добавил веснушчатый мальчишка лет двенадцати.

– Пей, – сказал Гребер Элизабет и обернулся: – А как насчет воздуха? Он тоже ваш?

– Отдай им их воду и их чашку, – сказала Элизабет. – А еще лучше – вылей ведро им на головы.

Гребер поднес чашку к ее губам.

– Нет. Пей! Ты бежала?

– Да. Всю дорогу.

Гребер вернулся к ведру. Женщина, которая кричала, была из семейства, сидевшего за кухонным столом. Он наполнил вторую чашку, выпил и поставил ее возле ведра. Никто слова не сказал, но, едва Гребер отошел, мальчишка подбежал к ведру, забрал чашку и поставил ее на стол.

– Сволочи! – крикнул домоуправитель сидевшим за столом. Он проснулся, зевнул и снова улегся. Крыша первого дома провалилась.

– Я тут собрал твои вещи, – сказал Гребер. – Почти все платья. Фотография твоего отца тоже там. И постель. Можно вытащить и кой-какую мебель. Пока не поздно.

– Останься здесь. Пусть горит.

– Почему? Время еще есть.

– Пусть горит. Тогда все кончится. И правильно.

– Что кончится?

– Прошлое. На что оно нам? Только мешает. В том числе и все, что было хорошего. Надо начинать сначала. Все прочее обанкротилось. Возврата нет.

– Ты могла бы продать мебель.

– Здесь? – Элизабет глянула по сторонам. – На улице аукцион не устроишь. Ты посмотри! Слишком много мебели и слишком мало жилья. Так будет еще долго.

Опять пошел дождь. Крупными теплыми каплями. Лизер раскрыла зонтик. Женщина, которая спасла новую шляпку с цветами и простоты ради надела на голову, теперь сняла ее и спрятала под платье. Домоуправитель опять проснулся и чихнул. Гитлер на лизеровском портрете под дождем словно бы плакал. Гребер отстегнул от ранца скатку с шинелью и плащ-палатку. Накинул шинель на Элизабет, а плащ-палаткой укрыл постель.

– Надо подумать, где бы нам переночевать, – сказал он.

– Может быть, дождь погасит пожар. Где собираются ночевать остальные?

– Не знаю. Похоже, про эту улицу все забыли.

– Можно переночевать здесь. Постель есть, а еще шинель и плащ-палатка.

– Ты сможешь?

– По-моему, когда устаешь, спать можно везде.

– У Биндинга есть дом и свободная комната. Но туда ты не пойдешь, да?

Элизабет покачала головой.

– Тогда Польман. – сказал Гребер. – У него в катакомбах есть место для ночлега. Я спрашивал его несколько дней назад. Временные квартиры наверняка переполнены… если вообще существуют.

– Можно еще немного подождать. Наш этаж пока не горит.

Элизабет в шинели сидела под дождем. Она не пала духом.

– Хорошо бы выпить чего-нибудь. В смысле, не воды.

– Кое-что есть. Когда собирал вещи, я нашел за книгами бутылку водки. Мы про нее забыли.

Гребер развязал узел с постелью. Он спрятал бутылку в перинах, поэтому вору она не досталась. Там же был и стакан.

– Вот она. Пить будем с оглядкой, чтоб другие не увидели. Иначе Лизер донесет на нас за глумление над национальным горем.

– Если хочешь, чтоб другие ничего не заметили, не осторожничай. Вот что я усвоила. – Элизабет взяла стакан, выпила. – Чудесно. Именно это мне и требовалось. Тут сейчас прямо кафе под открытым небом. А сигареты у тебя есть?

– Прихватил все, какие у нас были.

– Хорошо. Тогда у нас есть все необходимое.

– Может, все-таки вынести что-нибудь из мебели?

– Наверх тебя уже не пустят. И на что она нам? Мы даже не сможем оттащить ее туда, где будем сегодня ночевать.

– Один постережет, а второй поищет пристанище.

Элизабет покачала головой. Допила водку. Крыша ее дома рухнула. Стены словно закачались, затем провалился и пол верхних этажей. Обитатели на улице застонали. Из окон посыпались искры. Пламя поползло вверх по шторам.

– Наш этаж пока цел, – сказал Гребер.

– Ненадолго, – сказал мужской голос у него за спиной.

Гребер обернулся:

– Почему?

– А почему вам должно везти больше, чем нам? Я двадцать три года прожил там, наверху, молодой человек. Теперь там огонь. Почему же ваш этаж должен уцелеть?

Гребер посмотрел на мужчину – худой, лысый.

– Я полагал, это дело случая, а не морали.

– Простая справедливость. Если вы знаете, что это такое!

– В точности не знаю. Но не по своей вине. – Гребер усмехнулся. – Наверно, жизнь у вас тяжелая, раз вы сами еще в это верите. Позвольте угостить вас водкой? Помогает лучше всякого возмущения.

– Спасибо! Оставьте водку себе! Пригодится, когда ваша нора рухнет.

Гребер отставил бутылку.

– Спорим, что не рухнет?

– Что?

– Я спрашиваю, спорим или нет?

Элизабет рассмеялась. Лысый уставился на них.

– Поспорить хотите, вертопрах? А вы, барышня, еще и смеетесь? Поистине далеко с нами зашло!

– А почему бы ей не смеяться? Лучше смеяться, чем лить слезы, – сказал Гребер. – Особенно когда то и другое без толку.

– Молиться надо!

Верхняя стена упала внутрь. Пробила пол-этажа над квартирой Элизабет. Лизер судорожно зарыдала под своим зонтом. Семейство за кухонным столом варило на спиртовке ячменный кофе. Женщина в красном плюшевом кресле накрыла подлокотники и спинку газетами, чтобы защитить кресло от дождя. Ребенок в колыбели ревел благим матом.

– Вот и гибнет наш двухнедельный кров, – сказал Гребер.

– Справедливость! – удовлетворенно изрек лысый.

– Зря вы отказались спорить, выиграли бы.

– Я не материалист, молодой человек.

– Тогда что ж вы так сокрушаетесь из-за квартиры?

– Это был мой родной очаг. Вам, поди, непонятно.

– Да, непонятно. Германский рейх слишком рано сделал меня скитальцем.

– За это вы должны сказать спасибо. – Лысый утер рот и сглотнул. – Между прочим, сейчас бы я не отказался от стаканчика водки.

– Уже не получите. Молитесь лучше.

Из комнат Лизер вырвался огонь.

– Письменный стол горит, – прошептала Элизабет. – Письменный стол доносчицы со всем его содержимым.

– Будем надеяться. Я облил его керосином. Что будем делать?

– Поищем пристанище. Если не найдем, заночуем где-нибудь на улице.

– На улице или в сквере. – Гребер взглянул на небо. – От дождя есть плащ-палатка. Она не очень-то защитит, может, найдем какое-никакое укрытие. А что делать с креслом и книгами?

– Оставим здесь. Если завтра они еще будут на месте, подумаем, как с ними быть.

Гребер закинул ранец на плечо, а на спину узел с постелью. Элизабет подхватила чемоданы.

– Дай-ка их мне. Я привык таскать помногу.

С треском обрушились верхние этажи двух других домов. Горящие деревянные обломки полетели во все стороны. Лизер с криком вскочила, раскаленная деревяшка угодила прямо ей в лицо. Теперь огонь выплеснулся и из комнаты Элизабет. Потом рухнул потолок.

– Можно идти, – сказала Элизабет.

Гребер глянул на окно.

– Хорошие были деньки, – сказал он.

– Лучше не бывает. Идем!

От пожара лицо Элизабет казалось красным. Они прошли между кресел. Большинство людей покорно молчали. Один, с пачкой книг, читал. Пожилая пара сидела рядышком на мостовой. Укрытые пелериной, они выглядели как печальная летучая мышь с двумя головами.

– Странно, как легко расстаешься со всем тем, с чем, как думал еще вчера, никогда расстаться не сможешь, – сказала Элизабет.

Гребер еще раз оглянулся. Веснушчатый мальчишка, забравший чашку, уже сидел в бидермейеровском кресле.

– Я стащил сумку Лизер, пока она металась по квартире, – сказал он. – Там полно бумаг. Надо где-нибудь бросить ее в огонь. Вдруг это убережет кого-то от доноса.

Элизабет кивнула. Она не оглядывалась.

Гребер долго стучал. Потом подергал дверь. Никто не открывал. Он вернулся к Элизабет.

– Польмана нет дома. Или он не хочет никому открывать.

– Может, он здесь больше не живет.

– Где же ему еще жить? Места нигде нет. Мы в этом убедились за последние часы. Может, разве только… – Гребер опять подошел к двери. – Нет, гестапо здесь не было. Иначе бы все выглядело по-другому. Что будем делать? Если хочешь, пойдем в бомбоубежище.

– Нет. А нельзя остаться где-нибудь здесь?

Гребер внимательно огляделся. Ночь, на фоне мрачного красного неба торчали черные зубья развалин.

– Вон там уцелел кусок потолка, – сказал он. – Под ним сухо. С одного боку можно повесить плащ-палатку, а с другого – шинель.

Он взял штык, простучал потолок. Держится. Пошарил в развалинах, нашел несколько железных прутьев, вбил в землю. Повесил на них плащ-палатку.

– Это занавес. Шинель по другую сторону сделает все это подобием палатки. Как по-твоему?

– Тебе помочь?

– Нет. Присматривай за вещами, и достаточно.

Гребер расчистил пол от обломков штукатурки и камней. Потом занес внутрь чемоданы, расстелил постель. Ранец он поставил в головах.

– Теперь у нас есть приют. Мне случалось ночевать и в худших условиях. Но тебе нет.

– Пора и мне привыкать.

Гребер достал плащ Элизабет, спиртовку и бутылку спирта.

– Хлеб у меня сперли. Но в ранце есть кой-какие консервы.

– А посудина у нас есть? Кастрюлька?

– Мой котелок. А дождевой воды кругом полно. Вдобавок осталось немного водки. Если развести горячей водой, получится что-то вроде грога. Защитит от простуды.

– Лучше я выпью водку просто так.

Гребер зажег спиртовку. Блеклый голубой огонек осветил палатку. Он открыл банку с бобами. Они разогрели их и съели вместе с остатками колбасы своего свидетеля Клоца.

– Подождем Польмана или будем спать? – спросил Гребер.

– Спать. Я устала.

– Спать придется не раздеваясь. Сможешь?

– Я слишком устала, чтобы раздеваться.

Элизабет скинула туфли и поставила их возле ранца, чтобы ночью не украли. Свернула чулки, спрятала их в карманы. Гребер укрыл ее.

– Ну как?

– Как в гостинице.

Он лег рядом, спросил:

– Ты не огорчена из-за квартиры?

– Нет. Я принимала это в расчет, с тех пор как начались налеты. Тогда еще огорчалась. Все остальное время просто подарок.

– Правильно. Но можно ли всегда жить так ясно, как думаешь?

– Не знаю, – пробормотала она ему в плечо. – Пожалуй, если теряешь надежду. Но сейчас все по-другому.

Она уснула, задышала медленно и спокойно. Гребер еще некоторое время лежал без сна. Думал о том, что порой на фронте, когда говорили о несбыточных желаниях, это было одним из них – приют, постель, женщина и спокойная ночь.

21

Гребер проснулся. Осторожные шаги хрустели по обломкам. Он бесшумно выскользнул из-под одеяла. Элизабет шевельнулась, но продолжала спать. Он выглянул из-за плащ-палатки. Возможно, вернулся Польман, а возможно, явились воры или гестапо – это их излюбленная пора. Если и правда гестапо, надо постараться перехватить Польмана, чтобы тот не возвращался домой.

В темноте он увидел две фигуры. И тихонько последовал за ними. Сапоги надевать не стал. Но через несколько метров наткнулся на шаткий остаток стены, который тотчас развалился. Он пригнулся. Одна из фигур обернулась:

– Кто здесь? – Это был Польман.

Гребер встал.

– Я, господин Польман. Эрнст Гребер.

– Гребер? Что случилось?

– Ничего. Просто наш дом разбомбило, и мы не знали, куда податься. Я подумал, что вы, может быть, приютите нас на одну-две ночи.

– Кого «вас»?

– Мою жену и меня. Я женился несколько дней назад.

– Конечно, конечно. – Польман шагнул поближе. Его лицо смутно белело в темноте. – Вы видели, как я подошел?

Секунду Гребер помедлил, потом сказал «да». Нет смысла разводить церемонии – ни ради Элизабет, ни ради человека, который сейчас беззвучно затаился где-то в руинах.

– Да, – повторил он. – И вы можете мне доверять.

Польман потер лоб.

– Конечно, конечно. – Он все еще был в нерешительности. – Вы видели, что я пришел не один?

– Да.

Польман, кажется, наконец принял решение.

– Ладно… идемте. Вы сказали, переночевать. Места немного, но… сперва отойдем отсюда.

Они зашли за угол.

– Все в порядке, – сказал Польман в темноту.

Из развалин поднялся мужчина. Польман отпер дверь, пропустил его и Гребера внутрь. Потом запер дверь изнутри. Спросил:

– Где ваша жена?

– Спит снаружи. Мы принесли постель и соорудили что-то вроде палатки.

Польман оставался в темноте.

– Я должен вас предупредить. Возможно, вы окажетесь в опасности, если вас здесь найдут.

– Я знаю.

Польман кашлянул:

– В опасности из-за меня. Я под подозрением.

– Именно это я и имел в виду.

– Как насчет вашей жены?

– Н-да, – сказал Гребер, помолчав.

Второй мужчина не шевелясь стоял у Гребера за спиной. Было слышно, как он дышит. Польман прошел в комнату, закрыл дверь, задернул шторы и лишь после этого зажег крохотную лампу.

– Фамилии называть не стоит, – сказал он. – Лучше их не знать, тогда не проболтаешься. Достаточно Эрнста и Йозефа.

Польман выглядел до крайности усталым. Йозеф оказался человеком лет сорока, с узким еврейским лицом. С виду он был совершенно спокоен, улыбнулся Греберу. Потом смахнул с костюма известковую пыль.

– Теперь и здесь небезопасно, – сказал Польман, садясь. – Но Йозеф сегодня все равно останется здесь. Квартиры, где он был вчера, больше не существует. Завтра днем прикинем, что делать дальше. Здесь уже небезопасно, Йозеф. Только поэтому.

– Понимаю, – сказал Йозеф, неожиданно низким голосом.

– А вы, Эрнст? – спросил Польман. – Я под подозрением, вы знаете… и вам известно, что значит быть застигнутым в ночной час у того, кто под подозрением, с кем-либо, кого ищут.

– Да, известно.

– Этой ночью, надо полагать, ничего не случится. В городе хаос. Но как знать. Рискнете?

Гребер молчал. Польман и Йозеф переглянулись.

– Я сам ничем не рискую, – сказал он. – Через день-другой снова на фронт. Иначе с моей женой. Она останется здесь. Этого я не учел.

– Я сказал это не затем, чтобы вас выпроводить.

– Знаю.

– А снаружи можно кое-как поспать? – спросил Йозеф.

– Да. Дождь нам не мешает.

– Тогда останьтесь там. В таком случае вы будете сами по себе. А завтра утром пораньше занесите сюда свои вещи. Вам ведь прежде всего нужно где-то оставить вещи, так? Но можно оставить их и в церкви Святой Екатерины. Тамошний служка разрешает. Он честный человек. Церковь частично разрушена, но подземелья пока целы. Отнесите свои вещи туда. Тогда днем вы свободно сможете поискать пристанище.

– По-моему, он прав, Эрнст, – сказал Польман. – В таких вещах Йозеф разбирается лучше нас.

Гребер вдруг ощутил огромный прилив симпатии к усталому старику, который сейчас, как много лет назад, вновь назвал его по имени.

– Я тоже так думаю, – ответил он. – Сожалею, что я вас напугал.

– Заходите завтра утром, если что-нибудь понадобится. Постучите дважды медленно и дважды быстро. Негромко, я услышу.

– Хорошо. Спасибо.

Гребер вернулся в палатку. Элизабет спала. Только на миг открыла глаза, когда он лег рядом, и опять уснула.

Проснулась она в шесть утра. По улице громыхала телега. Элизабет потянулась.

– Я превосходно выспалась, – сказала она. – Где мы находимся?

– На Янплац.

– Ладно. А где будем ночевать сегодня?

– За день выясним.

Элизабет опять легла. Полоска холодного утреннего света просачивалась между плащ-палаткой и шинелью. Щебетали птицы. Она отодвинула шинель. Утреннее небо сияло золотом.

– Цыганское житье, – сказала она. – Можно ведь и так сказать. Сплошные приключения.

Гребер кивнул.

– Так и будем считать. Ночью я все же встретился с Польманом. Мы можем разбудить его, если что понадобится.

– Ничего нам не понадобится. Кофе у нас есть? Заварить можно и здесь, верно?

– Наверняка запрещено, как и все разумное. Но какая разница? Мы же цыгане.

Элизабет принялась расчесывать волосы.

– За домом в тазике есть чистая дождевая вода, – сказал Гребер. – Как раз хватит умыться.

Элизабет накинула жакет.

– Пойду туда. Тут прямо как в деревне. Вода из колонки. Раньше это называли романтичным, а?

Гребер рассмеялся:

– Я и сейчас так считаю… по сравнению с грязью в России. Всегда все дело в сравнении.

Он скатал постель, увязал. Зажег спиртовку, поставил на нее котелок с водой. И вдруг сообразил, что забыл поискать в комнате Элизабет продовольственные карточки. Она как раз вернулась умытая. Лицо было ясное и юное.

– Карточки у тебя с собой? – спросил он.

– Нет. Они были в письменном столе у окна. В маленьком ящике.

– Черт, я забыл их взять. Ну почему я про них не подумал? Времени-то было достаточно.

– Ты подумал о многом куда более важном. Например, о моем золотом платье. Сегодня мы просто напишем заявление насчет новых карточек. Они ведь часто сгорают.

– Эта история может затянуться. Педантичность немецкого чиновника даже конец света не поколеблет.

Элизабет рассмеялась.

– Отпрошусь на час с фабрики и схожу за карточками. Домоуправитель даст мне справку, что дом разбомбили.

– Ты пойдешь сегодня на фабрику? – спросил Гребер.

– Я должна. Разбомбленный дом – обычное дело.

– Я бы поджег эту окаянную фабрику.

– Я тоже. Но тогда бы нас послали куда-нибудь еще, где намного хуже. Не хочу делать боеприпасы.

– Может, просто не пойдешь, и все? Откуда им знать, что с тобой вчера случилось? Вдруг ты пострадала, когда выносила свои вещи?

– А доказательства? На фабрике есть врачи и полиция. Если они уличат кого-нибудь во лжи, ему не миновать взыскания – увеличат норму, лишат отпуска, а если это не поможет, отправят на курс перевоспитания в концлагерь. Тот, кто возвращается оттуда, никогда уже не прогуливает. – Элизабет залила кипятком растворимый эрзац-кофе в крышке от котелка. – И не забудь, я только что брала три дня отпуска. Не стоит перегибать палку.

Гребер знал, она думает, что ей нельзя из-за отца. Надеется таким образом помочь ему. Эта петля на шее у каждого.

– Бандиты! – сказал он. – Что они со всеми нами сделали!

– Держи кофе. И не сердись. У нас нет на это времени.

– В том-то и дело, Элизабет.

Она кивнула.

– Я знаю. У нас так мало времени, а мы так мало бываем вместе. Твой отпуск кончается, и бульшая его часть растрачена на ожидание. Мне бы следовало быть храбрее и не ходить на фабрику, пока ты здесь.

– Храбрости у тебя хватает. И ждать как-никак лучше, чем не иметь ничего, чего можно ждать.

Она поцеловала его.

– Ты быстро научился находить правильные слова. А теперь мне пора. Где встретимся вечером?

– Правда, где? Ничего теперь нет. Надо опять начинать сначала. Я зайду за тобой на фабрику.

– А вдруг не получится? Налет или улицу перекроют?

Гребер задумался.

– Я соберу вещи и пойду в церковь Святой Екатерины. В случае чего встретимся там.

– Церковь ночью открыта?

– Почему ночью? Ты же не ночью вернешься?

– Как знать. Однажды нам пришлось просидеть в подвале шесть часов. Лучше всего, если б у нас был кто-нибудь, у кого на худой конец можно оставить весточку. Назначить место встречи уже недостаточно.

– То есть на случай, если с кем-нибудь из нас что-то стрясется?

– Да.

Гребер кивнул. Он видел, как легко можно потерять друг друга.

– Сегодня можно обратиться к Польману. Хотя нет, это ненадежно. – Он задумался. И вдруг с облегчением сказал: – Биндинг. Вот с ним надежно. Я показывал тебе его дом. Кстати, он пока не знает, что мы поженились. Но это пустяки. Я зайду к нему и расскажу.

– Зайдешь, чтобы снова его обобрать?

Гребер засмеялся:

– Вообще-то я не собирался. Только ведь нам надо что-то есть. Вот так и сбиваешься с пути.

– Ночевать будем опять здесь?

– Надеюсь, что нет. У меня целый день впереди, что-нибудь найду.

На миг ее лицо омрачилось.

– Да, целый день. Все, мне пора.

– Я быстренько соберу барахло, отнесу к Польману и провожу тебя до фабрики.

– На это уже нет времени. Мне надо бежать. Ну, до вечера. Фабрика, церковь Святой Екатерины или Биндинг. До чего же интересная жизнь!

– К черту интересную жизнь, – сказал Гребер.

Он смотрел ей вслед. Она шла через площадь. Утро было ясное, небо синее, чистое. Влага серебряной сеткой поблескивала на развалинах. Элизабет оглянулась, помахала рукой. Потом поспешила дальше. Гребер любил ее походку. Она ставила ноги так, будто шла по колесной колее. Так в Африке ходили местные женщины. Она еще раз помахала рукой и исчезла среди домов на другом конце площади. Прямо как на фронте, подумал он. Не знаешь, увидишься ли после расставания. К черту интересную жизнь!

В восемь вышел Польман.

– Хотел посмотреть, есть ли у вас еда. Кусочек хлеба у меня найдется…

– Спасибо. Нам хватило еды. Можно оставить у вас постель и чемоданы, пока я схожу в церковь?

– Конечно.

Гребер занес вещи в комнату. Йозефа видно не было.

– Возможно, меня не будет здесь, когда вы вернетесь, – сказал Польман. – Постучите тогда: два раза медленно и два раза быстро, Йозеф услышит.

Гребер открыл один из чемоданов.

– Похоже, начинается цыганская жизнь, – сказал он. – Не ожидал.

Польман устало улыбнулся:

– Йозеф уже три года скитается. Несколько месяцев он жил по ночам в трамвайных вагонах. Все время ездил. Спал только сидя и только минут по пятнадцать. Еще до налетов. Теперь и это невозможно.

Гребер достал из чемодана банку тушенки, протянул Польману:

– Вот, осталась. Отдайте Йозефу.

– Тушенка? А вам самому не надо?

– Нет. Отдайте ему. Такие люди, как он, должны уцелеть. Иначе что будет, когда все закончится? Что вообще будет? Достаточно ли осталось, чтобы начать сначала?

Старик помолчал. Потом отошел к глобусу, стоявшему в углу, повернул его.

– Видите? Вот этот маленький кусочек мира – Германия. Его можно почти целиком накрыть большим пальцем. Очень маленький кусочек мира.

– Пожалуй. Но с этого кусочка мы завоевали огромную часть мира.

– Верно, часть. И завоевали… но не убедили.

– Пока нет. Но что, если бы мы сумели его удержать? Десять лет. Двадцать. Пятьдесят. Победы и успехи убеждают чертовски эффективно. Как мы видели в собственной стране.

– Мы не победили.

– Это не доказательство.

– Доказательство, – сказал Польман. – Очень веское. – Рука с толстыми жилами снова повернула глобус. – Мир… Мир не стоит на месте. Если собственная страна какое-то время приводит в отчаяние, нужно верить в мир. Возможно солнечное затмение, но не постоянная ночь. Не на этой планете. Нельзя облегчать себе жизнь и сразу отчаиваться. – Он отставил глобус. – Вы спрашиваете, осталось ли достаточно, чтобы начать заново. Церковь началась с нескольких рыбаков, нескольких верующих в катакомбах и уцелевших на аренах Рима.

– Да. А нацисты – с нескольких безработных фанатиков в мюнхенской пивной.

Польман улыбнулся:

– Вы правы. Но никогда еще не бывало тирании, которая продержалась бы долго. Человечество шло вперед не по гладкой дороге. Всегда толчками, рывками, с отступлениями и судорогами. Мы были слишком заносчивы, думали, что уже преодолели свое кровавое прошлое. Теперь мы знаем, что оглянуться не успели, как оно уже вновь нас настигло. – Он взял шляпу. – Мне пора идти.

– Вот ваша книга о Швейцарии, – сказал Гребер. – Чуточку намокла от дождя. Я ее обронил, но нашел и спас.

– Могли бы и не спасать. Мечты спасать незачем.

– Нет, есть зачем. Что же еще спасать?

– Веру. Мечты возникнут вновь.

– Надеюсь. Иначе впору хоть сейчас повеситься.

– Как вы еще молоды, – сказал Польман. – Да что я говорю? Вы вправду еще очень молоды. – Он надел пальто. – Странно… я всегда представлял себе молодость по-другому…

– Я тоже, – сказал Гребер.

Йозеф не ошибся. Служка церкви Святой Екатерины брал вещи на хранение. Гребер оставил там свой ранец. Потом пошел в жилищную контору. Ее перевели, теперь она располагалась в кабинете естествознания одной из школ. Стойка с географическими картами и стеклянный шкаф с заспиртованными препаратами так там и стояли. Чиновница использовала часть банок в качестве пресс-папье. В банках были змеи, ящерицы и лягушки. Кроме того, в кабинете осталось чучело белки со стеклянными глазами и орехом в лапках. Чиновница оказалась приветливой седовласой особой.

– Я внесу ваше имя в списки нуждающихся в жилье, – сказала она. – Сейчас у вас есть адрес?

– Нет.

– Тогда вам придется время от времени заходить и наводить справки.

– А есть смысл?

– Ни малейшего. Перед вами еще шесть тысяч заявителей. Лучше постарайтесь сами что-нибудь найти.

Он вернулся на Янплац, постучал в дверь Польмана. Ответа не получил. Подождал немного, потом пошел на Мариенштрассе, хотел посмотреть, что там осталось.

Дом Элизабет сгорел до этажа, где жил домоуправитель. Пожарные все-таки приезжали. Повсюду еще текла вода. От квартиры Элизабет не осталось ничего. Кресло, стоявшее на улице, тоже утащили. Лишь пара перчаток лежала в водостоке, вот и все. Гребер заметил домоуправителя за шторами его квартиры. Вспомнил, что обещал ему сигары. Давно-давно, вроде бы уже и ни к чему, но как знать. Он решил сходить к Альфонсу и позаимствовать несколько штук. Так и так нужны продукты на вечер.

Бомба попала в один-единственный дом, все остальное было невредимо. Сады купались в утреннем свете, березы шумели на ветру, золотом сияли нарциссы, расцвели первые деревья, словно усыпанные мириадами белых и розовых мотыльков, – только дом Биндинга был беспорядочной грудой обломков, громоздившейся в саду вокруг кратера, на дне которого, отражая небо, стояла вода. Секунду-другую Гребер не двигался, не сводя с нее глаз, словно не веря. Бог весть почему он всегда считал, что с Альфонсом ничего случиться не может. Медленно подошел ближе. Птичья купальня разбилась. Дверь дома висела на кустах сирени. Оленьи рога валялись на лужайке, словно под ними похоронены животные. Ковер ярким стягом варвара-завоевателя цеплялся в вышине за кроны деревьев. На цветочной клумбе стояла бутылка «Наполеона», словно темная бутылочная тыква, неожиданно выросшая там за ночь. Гребер поднял ее, осмотрел и сунул в карман. Вероятно, погреб уцелел и его откопали, подумал он. Прошел к задней стороне дома. Черный ход уцелел. Он открыл дверь. Внутри что-то шевельнулось.

– Госпожа Кляйнерт! – окликнул он.

Ответом был громкий всхлип. Женщина встала, вышла из полуобвалившегося помещения на улицу.

– Бедный хозяин! Он был такой добрый!

– Что случилось? Он ранен?

– Он погиб. Погиб, господин Гребер. А ведь такой был жизнерадостный!

– Погиб?

– Да. В голове не укладывается, верно?

Гребер кивнул. Смерть никогда не укладывается в голове, сколь бы часто ты ее ни видел.

– Как это произошло? – спросил он.

– Он находился в погребе. Но погреб не выдержал.

– Погреб не был рассчитан на тяжелые бомбы. Почему он не пошел в убежище на Зайдельплац? Оно же всего в нескольких минутах пешком.

– Думал, обойдется. К тому же… – Госпожа Кляйнерт помедлила. – С ним была дама.

– Что? Днем?

– Она с вечера осталась. С вечера накануне. Крупная такая блондинка. Господин крайсляйтер любил крупных блондинок. Я подала курицу, когда начался налет.

– Дама тоже погибла?

– Да. Они даже толком не оделись. Господин Биндинг в пижаме, а дама в тонком шелковом пеньюаре. Так их и нашли. Я ничего не могла поделать. За что ему такое! Хотя бы в мундире!

– Не знаю, какая разница, раз уж ему суждено было умереть, – сказал Гребер. – Он успел пообедать?

– Да. Весьма основательно. С вином и его любимым десертом. Яблочный пирог со сбитыми сливками.

– Ну вот видите, госпожа Кляйнерт. Тогда смерть была прекрасная. Мне бы так. В самом деле, вам совершенно незачем плакать.

– Слишком уж рано.

– Всегда слишком рано. Думаю, даже в девяносто. Когда похороны?

– Послезавтра в девять. Он уже в гробу. Хотите его увидеть?

– Где он?

– Здесь. В подвальной кладовой. Там прохладно. Гроб уже закрыли. Эта часть дома пострадала меньше. Только фасад уничтожен полностью.

Через кухню они спустились в подвал. В углу высилась куча заметенных осколков. Пахло разлитым вином и домашними консервами. Посредине, на полу, стоял ореховый гроб. На стойках вокруг, перевернутые, в беспорядке, виднелись банки с компотами и консервами.

– Где вы так быстро достали гроб? – спросил Гребер.

– Партия организовала.

– На кладбище повезут отсюда?

– Да. Послезавтра в девять.

– Я приду.

– Хозяин наверняка порадуется.

Гребер посмотрел на госпожу Кляйнерт.

– На том свете, – сказала она. – Он очень вас любил.

– Почему, собственно?

– Говорил, вы единственный никогда и ничего от него не требовали. Ну и потому, что вы все время были на фронте.

Гребер немного постоял у гроба. Он испытывал лишь смутное сожаление и стыдился перед плачущей женщиной, оттого что ничего больше не чувствовал.

– Что вы теперь будете делать со всем этим? – спросил он, глядя на стойки.

Госпожа Кляйнерт встрепенулась.

– Да вы возьмите, сколько вам нужно, господин Гребер. Ведь в чужие руки попадет.

– Сохраните для себя. Большей частью это же вы готовили.

– Для себя я уже кое-что отложила. Мне много не нужно. Возьмите все что хотите, господин Гребер. Партийцы, которые сюда приходили, и без того диву давались. Лучше пускай тут будет поменьше. А то здорово смахивает на спекуляцию.

– Вы правы.

– Именно. Когда они опять явятся, все попадет в чужие руки. А вы были господину Биндингу настоящим другом. Вам полагается больше, чем другим, он наверняка так считает.

– А семьи у него нет?

– Отец еще жив. Но вы же знаете, какие у них отношения. Да и для него достаточно останется. Во втором погребе и кой-какие бутылки уцелели. Берите сколько вам нужно.

Она пошла вдоль полок, снимая оттуда то одну банку, то другую. Принесла, поставила на гроб, хотела было пойти за новыми банками, но одумалась, отнесла на кухню.

– Погодите, госпожа Кляйнерт, – сказал Гребер. – Если я что и возьму, то давайте выберем разумно. – Он присмотрелся к банкам. – Спаржа. Голландская спаржа, нам она не нужна. Сардины в масле можно оставить, свиную ножку тоже.

– Правильно. У меня в голове полный сумбур после случившегося. – Она поставила банки штабелем на кухонном стуле.

– Это слишком много, – сказал Гребер. – Как я все это унесу?

– За несколько раз унесете. Ну с какой стати отдавать все в чужие руки, господин Гребер? Вы солдат, у вас больше прав, чем у этих нацистов, которые тут все теплые местечки заняли!

Пожалуй, подумал Гребер. И Элизабет, и Польман, и Йозеф – у них столько же прав, и я буду дураком, если не подсуечусь. Альфонсу этим уже не поможешь и не навредишь. Только позднее, уже довольно далеко от развалин, ему пришло в голову, что лишь по случайности он не жил у Альфонса и не оказался вместе с ним под обломками.

Йозеф открыл.

– Быстро вы, – сказал Гребер.

– Я вас видел. – Йозеф показал на маленькую дырочку в двери. – Заранее просверлил. Практично.

Гребер положил сверток на стол.

– Я был в церкви Святой Екатерины. Служка сказал, что сегодня мы можем там заночевать. Спасибо вам за совет.

– Молодой служка?

– Нет, старый.

– Старый – хороший человек. Он целую неделю позволил мне жить в церкви, переодел своим помощником. Потом вдруг явились с проверкой. Я спрятался в орга́не. Молодой служка донес на меня. Он антисемит. Религиозный антисемит. Такое тоже бывает. Потому что две тысячи лет назад мы распяли Христа.

Гребер развернул сверток. Потом вытащил из карманов банки с сардинами и селедкой. Йозеф посмотрел на них. Лицо его не изменилось.

– Сокровище, – сказал он.

– Мы его поделим.

– У вас так много всего?

– Сами видите. Наследство. От некоего крайсляйтера. Для вас это помеха?

– Напротив. Придает особую остроту. Вы так хорошо знакомы с крайсляйтерами, что получаете такие подарки?

Гребер посмотрел на Йозефа.

– Да, – сказал он. – С этим да. Он был человек безобидный и добродушный.

Йозеф промолчал.

– По-вашему, нельзя одновременно быть таким и таким? – спросил Гребер. – Да?

– А по-вашему?

– Пожалуй, можно. Если становишься соучастником от бесхарактерности, или от трусости, или от слабости.

– И таким образом можно стать крайсляйтером?

– Пожалуй.

Йозеф улыбнулся:

– Странно, часто думают, что убийца непременно всегда и во всем убийца, и ничего больше. А ведь чтобы умножать страшные беды, ему достаточно быть им лишь временами и лишь малой частью своего существа. Или нет?

– Вы правы, – ответил Гребер. – Гиена всегда гиена. А у человека множество разновидностей.

Йозеф кивнул.

– Бывают коменданты концлагерей с чувством юмора, бывают эсэсовцы, которые между собой добродушны и ведут себя по-товарищески. Бывают и попутчики, которые всегда цепляются лишь за так называемое хорошее, а ужасное не замечают или объявляют временным и суровой необходимостью. Это люди с гибкой совестью.

– И люди со страхом.

– И со страхом, – вежливо согласился Йозеф.

Гребер помолчал.

– Мне бы хотелось помочь вам, – сказал он наконец.

– Тут особо не поможешь. Я одинок. Либо меня схватят, либо я пробьюсь, – бесцветным голосом, словно о ком-то постороннем, сказал он.

– Родные у вас есть?

– Были. Брат, две сестры, отец, жена и ребенок. Все погибли. Двоих забили до смерти, один умер, остальных отравили в газовой камере.

Гребер неотрывно смотрел на него.

– В концлагере?

– В концлагере, – вежливо и холодно ответил Йозеф. – Там все превосходно организовано.

– А вы уцелели.

– Уцелел.

Гребер смотрел на Йозефа.

– Как же вы, наверно, нас ненавидите, – сказал он.

Йозеф пожал плечами.

– Ненавидеть! Кто может позволить себе такую роскошь! Ненависть делает неосторожным.

Гребер взглянул на окно, под которым высилась куча обломков разрушенного дома. Слабый свет маленькой лампы в комнате словно бы помутнел. Чуть поблескивал на глобусе, который Польман задвинул в угол.

– Вы вернетесь на фронт? – любезно спросил Йозеф.

– Да. Вернусь воевать ради того, чтобы ваши преступные гонители еще какое-то время оставались у власти. Может быть, достаточно долго, чтобы поймать вас и повесить.

Йозеф молчал, только легонько шевельнул рукой в знак согласия.

– Вернусь, потому что иначе меня расстреляют, – сказал Гребер.

Йозеф молчал.

– Вернусь, потому что, если дезертирую, моих родителей и мою жену посадят в тюрьму, бросят в лагерь или убьют.

Йозеф молчал.

– И я знаю, мои доводы вовсе не доводы и все-таки доводы для миллионов. Как же вы нас, наверно, презираете!

– Не тщеславьтесь, – тихо сказал Йозеф.

Гребер воззрился на него. Недоумевая.

– О презрении никто не говорит, – сказал Йозеф. – Только вы. Почему вам это так важно? Разве я презираю Польмана? Разве презираю людей, которые прячут меня, хотя каждую ночь рискуют жизнью? Разве без них я остался бы в живых? Как же вы наивны! – Он вдруг опять улыбнулся. Улыбка тенью скользнула по его лицу, как бы сама по себе. – Мы отклонились от темы. Не стоит слишком много говорить. И слишком много размышлять. Пока не стоит. Это ослабляет. И вспоминать тоже не стоит. Пока не время. В опасности нужно думать только о том, как спастись. – Он кивнул на консервы. – Вот это поможет. Я возьму. Спасибо.

Он собрал банки с консервами, спрятал за книгами. И сделал это до странности неловко. Гребер увидел, что верхние фаланги пальцев у него изуродованы и без ногтей. Йозеф заметил его взгляд.

– Маленькое напоминание о лагере. Воскресное развлечение некоего шарфюрера. Он называл это зажиганием рождественских свечек. Заостренных спичек. Лучше бы на моих ногах упражнялся. Меньше бросалось бы в глаза. А то ведь быстро опознаю́т. Не везде можно ходить в перчатках.

Гребер встал.

– Вам поможет, если я отдам вам свою старую форму и солдатскую книжку? Вы бы могли кое-что там подправить. А я скажу, что она сгорела.

– Спасибо. Не надо. На ближайшее время я стану румыном. Польман придумал и все устроил. Он большой мастер по этой части. А с виду не скажешь, верно? Я стану румыном, членом «Железной гвардии», другом партии. Внешне вполне сойду за румына. И увечья мои легче объяснить. Дескать, коммунисты виноваты. Вы сразу заберете и постель, и чемоданы?

Гребер догадался, что Йозеф хочет от него отделаться.

– Вы пока будете здесь? – спросил он.

– А что?

Гребер придвинул ему свою часть консервов.

– Я могу принести еще. Схожу и принесу побольше.

– И так уже слишком много. Лишний багаж мне ни к чему. А теперь пора уходить. Дольше я ждать не могу.

– Сигареты. Я забыл сигареты. Там их полно. Могу принести.

Лицо Йозефа изменилось. Неожиданно разгладилось, стало почти мягким.

– Сигареты, – сказал он так, словно речь шла о друге. – Это другое дело. Они важнее еды. Их я, конечно, дождусь.

22

Кучка людей уже собралась в ожидании под крестовой галереей церкви Святой Екатерины. Почти все сидели на чемоданах и корзинах или в окружении узлов и свертков. Большей частью женщины и дети. Гребер с постельным узлом и чемоданами стал в конце. Рядом сидела старуха с лошадиной физиономией.

– Только бы нас не выслали как беженцев! – сказала она. – Говорят-то много чего. Бараки, есть почти что нечего, крестьяне жмотничают и злятся.

– А мне без разницы! – ответила тощая девушка. – Лишь бы подальше отсюда. Все лучше, чем помирать. Мы все потеряли. Пусть о нас позаботятся.

– Несколько дней назад здесь проходил эшелон с беженцами из Рейнской области. Смотреть было страшно на людей! В Мекленбург ехали.

– В Мекленбург? Там крестьяне богатые.

– Богатые! – Старушенция с лошадиной физиономией злобно рассмеялась. – Вкалывать на них придется как каторжным, до седьмого пота. А за это толком даже не накормят. Знал бы фюрер!

Гребер взглянул на Лошадиную Физиономию и на тощую девушку. У них за спиной в открытой романской колоннаде виднелась юная зелень соборного сада. У подножия статуй крестовой галереи цвели нарциссы. Дрозд сидел на изображении бичевания Христа, пел свою песенку.

– Они должны поселить нас бесплатно, – заявила тощая девушка. – У тех, у кого всего в достатке. Мы ведь жертвы войны.

Пришел служка. Худой мужчина с висячим красным носом и покатыми плечами. Гребер не мог себе представить, что этому человеку хватало смелости прятать людей, которых искало гестапо.

Служка впустил людей внутрь. Каждому он давал номерок для его пожитков и прикреплял к узлам и чемоданам бумажки с тем же номером.

– Не опаздывайте вечером, – сказал он Греберу. – Места в церкви не хватает.

– Не хватает?

Церковь Святой Екатерины была весьма просторна.

– Да, не хватает. Главный неф для размещения людей не используется. Только помещения под ним и боковые нефы.

– Где же ночуют опоздавшие?

– В уцелевших крестовых галереях. А то и в саду.

– Помещения под нефом надежно защищают от бомбежки?

Служка кротко взглянул на Гребера.

– Когда церковь строилась, об этом никто думать не думал. В мрачное Средневековье.

Красноносое лицо было совершенно бесстрастно. Ничем себя не выдавало. Здорово же мы наторели в притворстве, подумал Гребер. Почти каждый – виртуоз.

Через сад и крестовые галереи он вышел на улицу. Церковь сильно пострадала, одна из башен рухнула, и дневной свет безжалостно проникал внутрь, вырезая из сумеречной темноты широкие светлые полосы. Часть окон тоже разбилась. Там чирикали воробьи. Соседнее здание семинарии полностью развалилось. Рядом было бомбоубежище. Гребер зашел туда. Переоборудованный старый винный погреб, ранее принадлежавший к церкви. Опоры для бочек так там и стояли. Воздух влажный, прохладный, душистый. Вековой запах вина, казалось, до сих пор снова и снова побеждал панический запах ночных бомбежек. В глубине помещения, на потолке из огромных каменных плит, Гребер заметил несколько тяжелых железных колец. И вспомнил, что в этом погребе, прежде чем он стал винным, пытали ведьм и язычников. За руки их вздергивали вверх, на ноги вешали железный груз и терзали раскаленными клещами, пока они не признавались. После этого их казнили, во имя Господа и христианской любви к ближнему. Мало что изменилось, подумал он. У палачей в концлагерях были превосходные образцы. А у сына плотника из Назарета – странные последователи.

Он шел по Адлерштрассе. Шесть часов вечера. Весь день искал комнату, да так ничего и не нашел. Устало решил на сегодня закончить. Здешнему кварталу очень досталось. Руины кругом. Раздосадованный, он шагал мимо них. И вдруг кое-что увидел, но в первую минуту просто не поверил своим глазам. Среди опустошения стоял двухэтажный домик. Старый, слегка покосившийся, однако совершенно целый. Вокруг сад, зеленеющие деревья и кусты, все неповрежденные. Оазис в пустыне развалин. Над забором зелень сирени, и ни одна планка забора не поломана. Двадцатью шагами дальше по обе стороны вновь начинался лунный пейзаж, но этот маленький старый сад и старый домишко каким-то чудом, иногда сопутствующим разрушению, остались невредимы. «Гостиница и ресторан Витте» – стояло над дверью.

Садовая калитка оказалась незаперта. Он вошел. И уже не удивился, что ни одно оконное стекло не выбито. Воспринял это чуть ли не как должное. Обок отчаяния всегда поджидало чудо. Коричневая с белым охотничья собака спала возле двери. Несколько клумб с нарциссами, фиалками и тюльпанами в цвету. Ему чудилось, будто он уже видел все это, только не знал когда, наверно давным-давно. А может, эта картина грезилась ему во сне. Он вошел в дом.

В ресторане безлюдно. На полках лишь несколько стаканов, бутылок больше нет. Пивной кран надраен до блеска, но ситечко под ним сухое. У стен три стола со стульями. Над средним – картина. Тирольский ландшафт: девушка играет на цитре, а над ней склоняется охотник. Портрета Гитлера нет, да Гребер и не ожидал его увидеть.

Вошла пожилая женщина. В выцветшей голубой блузке с засученными рукавами. Она не сказала «хайль Гитлер». Сказала «добрый вечер», и в этих словах действительно сквозила толика вечера. После целого дня, полного добрых, прилежных трудов, она желала такого же доброго вечера. Совсем как раньше, подумал Гребер. Вообще-то он хотел только промочить горло, пыль руин вызвала жажду, но теперь ему вдруг показалось невероятно важным провести здесь вечер с Элизабет. Он чувствовал, что этот вечер вне мрачного кольца, окружавшего зачарованный сад до самого горизонта, будет добрым.

– У вас можно поужинать? – спросил он.

Женщина помедлила.

– У меня есть карточки, – поспешно добавил он. – Было бы так здорово поужинать здесь. Времени в обрез, через день-другой я возвращаюсь на фронт. Ужин на двоих, для меня и моей жены. Карточки есть на обоих. Если хотите, могу принести консервы на обмен.

– У нас только чечевичный суп. Собственно, мы уже не подаем еду.

– Чечевичный суп? Замечательно. Сто лет не едал.

Женщина улыбнулась. Улыбка была спокойная, словно возникшая сама собой.

– Если вам этого достаточно, приходите. Можно посидеть в саду, если угодно. Или здесь, если станет холодновато.

– В саду. Пока что светло. К восьми можно прийти?

– С чечевичным супом такая точность не требуется. Приходите, когда вам удобно.

Под табличкой на доме родителей торчало письмо. От его матери. Переслали с фронта. Гребер вскрыл конверт. Письмо было короткое. Мать писала, что на следующий день они с отцом уезжают из города с одним из эшелонов. Куда – им пока неизвестно. Пусть он не беспокоится. Это просто на всякий случай.

Он посмотрел на дату. Письмо было написано за неделю до его отпуска. О налете там не упоминалось, но мать соблюдала осторожность. Опасаясь цензуры. Маловероятно, чтобы дом разбомбили прямо в последний вечер. Наверно, это случилось раньше, иначе они бы не попали в эшелон.

Медленно он сложил листок и сунул в карман. Значит, родители живы. Теперь это удостоверено, насколько возможно. Он огляделся по сторонам. Прямо перед ним как бы ушла под землю волнистая стеклянная стена, и Хакенштрассе вдруг стала похожа на все прочие разбомбленные улицы. Ужас и мука, витавшие вокруг дома номер восемнадцать, беззвучно растаяли. Остались только щебень да обломки, как всюду. Он глубоко вздохнул. Испытывая не радость, а огромное облегчение. Груз, тяготивший его всегда и везде, вдруг свалился с плеч. Он не думал о том, что во время отпуска, вероятно, не увидит родителей, эта мысль давно утонула в долгой неопределенности. Достаточно, что они живы. Живы – тем самым что-то закончилось, и он был свободен.

При последнем налете здесь упало еще несколько бомб. Дом, от которого оставался один фасад, окончательно рухнул. Дверь с руинной газетой стояла теперь чуть подальше между развалинами. Гребер как раз вспомнил про сумасшедшего дружинника и в ту же секунду увидел его: тот приближался с другого конца улицы.

– Солдат, – сказал дружинник. – Все еще здесь!

– Да. Вы тоже, как я погляжу.

– Нашли письмо?

– Нашел.

– Вчера после обеда пришло. Можно теперь убрать с двери вашу записку? Нам срочно требуется место. Есть целых пять заявок.

– Пока нет, – сказал Гребер. – Через несколько дней.

– Пора, – сказал дружинник резко и строго, будто школьный учитель, выговаривающий непослушному ребенку. – Мы и так долго ждали.

– Вы редактор этой газеты?

– Дружинник – мастер на все руки. Следит за порядком. Тут у одной вдовы трое детей пропали после последней бомбежки. Нужно место для объявления.

– Тогда снимайте мое. Похоже, моя почта все равно приходит вон в те развалины.

Дружинник отцепил Греберову записку от двери, отдал ему. Гребер хотел ее порвать. Но дружинник перехватил его руку.

– Вы с ума сошли, солдат? Такое рвать нельзя. Иначе порвешь свой шанс. Однажды спасенный всегда спасен, пока цела записка. Вы и впрямь начинающий!

– Да, – сказал Гребер, сложил бумажку, сунул в карман. – И хотел бы им оставаться, по мере возможности. Где вы теперь живете?

– Пришлось переехать. Нашел вполне удобную берлогу в подвале. Подселился к мышиному семейству. Очень даже интересно.

Гребер посмотрел на него. Худое лицо было совершенно бесстрастно.

– Я намерен создать объединение, – объявил дружинник. – Собрать людей, чьи родные остались под завалами. Нам надо держаться вместе, иначе город палец о палец не ударит. Каждое место, где лежат засыпанные, по меньшей мере должны благословить священники, чтобы земля была освященной. Понимаете?

– Да, понимаю.

– Вот и хорошо. А некоторые говорят, это глупость. Что ж, вам в объединение вступать незачем. У вас теперь есть это чертово письмо.

Бесстрастная маска на худом лице вдруг распалась. На нем проступило выражение безудержной боли и ярости. Дружинник резко отвернулся и заковылял прочь. Гребер проводил его взглядом. Потом пошел дальше. Решил не говорить Элизабет, что его родители живы.

В одиночестве она шла через площадь перед фабрикой. Казалась маленькой и совершенно беззащитной. В сумерках площадь выглядела просторнее обычного, а низкие постройки за нею – еще более унылыми и убогими.

– Мне дали отпуск, – запыхавшись, сказала она. – Снова.

– На сколько?

– На три дня. Три последних дня. – Она умолкла. Взгляд переменился. Глаза вдруг наполнились слезами. – Я им объяснила почему. И мне сразу дали три дня. Наверно, после придется отработать, но какая разница. После все без разницы. Даже лучше, если будет полно работы…

Гребер не ответил. Словно черный метеор, перед ним вдруг тоже взорвалось осознание, что им предстоит разлука. Знал, конечно, все время знал, но так, как знаешь многое – по-настоящему не отдавая себе в этом отчета и до конца не чувствуя. Ведь в промежутке происходила масса всяких событий. Теперь же это осознание стояло в абсолютном одиночестве, огромное, полное холодного ужаса, и распространяло блеклый, пронзительный, обнажающий свет, будто рентгеновские лучи, проникающие сквозь прелесть и волшебство жизни и открывающие лишь голый остаток и необходимость.

Они смотрели друг на друга. Оба чувствовали одно и то же. Стояли на пустой площади, смотрели друг на друга, и каждый чувствовал, как страдает другой. Обоим казалось, их шатает бурей, но оба не шевелились. Отчаяние, от которого они без устали бежали, наконец словно бы настигло их, и они видели друг друга такими, какими станут на самом деле, – Гребер видел Элизабет, одинокую, на фабрике, в бомбоубежище или в какой-то комнате, ожидающую, без особой надежды… а она видела его, как он возвращается в опасность, воевать за то, во что уже не верит. Отчаяние сотрясало их, и одновременно на обоих ливнем обрушилась губительная нежность, которой они не могли уступить, так как чувствовали, что она разорвет их, если они дадут ей волю. Они были беспомощны. Не могли ничего поделать. И поневоле ждали, когда все это отхлынет.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Гребер смог заговорить. Он видел, что слезы в глазах Элизабет погасли. Она не пошевелилась, они как бы утекли внутрь.

– Значит, еще несколько дней в нашем полном распоряжении, – сказал он.

Она с трудом улыбнулась:

– Да. С завтрашнего вечера.

– Отлично. И если считать, что у тебя свободны только вечера, получится, будто у нас еще несколько недель впереди.

– Да.

Они пошли дальше. В пустых оконных проемах разрушенного дома, словно забытые шторы, висели остатки вечерней зари.

– Куда мы идем? – спросила Элизабет. – И где будем ночевать?

– Ночевать будем в церкви, в крестовых галереях. Или в саду, если будет в меру тепло. А сейчас идем есть чечевичный суп.

Ресторан «Витте» возник среди руин. На миг Греберу показалось странным, что он по-прежнему здесь. Нереальный, как фата-моргана. Они вошли в калитку.

– Что скажешь? – спросил он.

– Лоскуток мирного времени, который война проглядела.

– Верно. И пусть сегодня вечером так и останется.

Клумбы сильно пахли землей. Кто-то успел их полить. Охотничья собака сновала вокруг дома. Облизывала морду, должно быть, поела.

Госпожа Витте вышла навстречу. В белом фартуке.

– Хотите посидеть в саду?

– Да, – ответила Элизабет. – И я бы хотела умыться, если можно.

– Конечно.

Госпожа Витте увела Элизабет в дом, вверх по лестнице. Мимо кухни Гребер прошел в сад. Там уже был поставлен столик под бело-красной клетчатой скатертью и два стула. На столике – стаканы, тарелки и слегка запотевший графин с водой. Он жадно выпил стакан. Вода холодная, на вкус лучше вина. Сад оказался больше, чем представлялось с улицы. Состоял он из лужайки, уже свежей и зеленой, из кустов боярышника и сирени и нескольких старых деревьев с юной листвой.

Вернулась Элизабет.

– Как же ты все это нашел?

– Случайно. Как еще найдешь такое?

Она прошла по лужайке, трогая почки кустов.

– Сирень уже с бутонами. Зеленые пока что и горькие. Но скоро распустятся.

– Да, – сказал Гребер. – Распустятся. Через неделю-другую.

Она подбежала к нему. Пахло от нее мылом, чистой водой и молодостью.

– Хорошо здесь. И странно… такое ощущение, будто я уже здесь бывала.

– Мне тоже так показалось, когда я увидел этот дом.

– Правда кажется, все это уже было когда-то. Ты, я, этот сад… словно недостает лишь какой-то малости, последней, чтобы вспомнить, как было тогда. – Она положила голову ему на плечо. – Только ведь не вспомнишь. Всегда чуть-чуть недотягиваешь. Хотя, может статься, все это и вправду уже было и возвращается снова и снова.

Госпожа Витте принесла супницу.

– Я прямо сейчас отдам вам карточки, – сказал Гребер. – У нас их немного. Часть сгорела. Но, надеюсь, этих хватит.

– Все карточки я не возьму, – ответила госпожа Витте. – Чечевица у нас еще с давних времен. Мне причитаются только две-три, за колбасу. Остальные я вам потом верну. Выпить не желаете? Найдется несколько бутылок пива.

– Отлично. Именно пиво нам и нужно.

Закатный свет поблек. Запел дрозд. Гребер вспомнил, что утром тоже слышал дрозда. Тот сидел на одной из остановок крестного пути. С тех пор, кажется, столько всего произошло. Он снял крышку с супницы.

– Колбаса. Превосходная салями. И чечевица, густая, разваренная. Чудесный ужин!

Он наполнил тарелки, и на мгновение ему почудилось, будто у него есть дом, и сад, и жена, и стол, и еда, и надежность и настал мир.

– Элизабет, – сказал он. – Если б тебе предложили договор, что ближайшие десять лет ты можешь прожить так, как сейчас, с руинами и этим садом, вдвоем со мной, ты бы его подписала?

– Сию же минуту. И на более долгий срок.

– Я тоже.

Госпожа Витте принесла пиво. Гребер откупорил бутылки, налил стаканы до краев. Они выпили. Пиво было холодное, вкусное. Оба принялись за суп. Ели медленно, спокойно, глядя друг на друга.

Смеркалось. Луч прожектора прорезал небо, поковырял облака, скользнул дальше. Дрозд замолчал. Наступила ночь.

Госпожа Витте пришла долить супницу.

– Вы маловато поели, – сказала она. – Молодым людям надо есть хорошенько.

– Мы съели сколько могли. Супница почти пустая.

– Я принесу вам еще немножко салата. И кусочек сыра.

Взошла луна.

– Теперь у нас есть все, – сказала Элизабет. – Луна, сад, и мы сыты, а впереди еще целый вечер. Так хорошо, что почти нестерпимо.

– Вот так люди жили раньше. И не видели в этом ничего особенного.

Она кивнула, огляделась по сторонам.

– Отсюда никаких развалин не видно. Сад расположен так, что их не видно. Деревья их заслоняют. Подумать только, что существуют целые страны, где нет никаких развалин!

– Мы съездим туда после войны. Увидим сплошь неразрушенные города, и вечером они будут освещены, и никто не будет бояться бомбежки. Мы будем прогуливаться у витрин, полных света, и будет так светло, что вечером мы наконец-то увидим лица друг друга, как днем на улице.

– А нас туда пустят?

– Как туристов? Почему нет? В Швейцарию?

– Нам понадобятся швейцарские франки. А где мы их возьмем?

– Возьмем с собой фотоаппараты и продадим там. Этих денег хватит на неделю-другую.

Элизабет рассмеялась.

– Или драгоценности, или меховые манто, которых у нас нет.

Госпожа Витте принесла салат и сыр.

– Вам здесь нравится?

– Да, очень. Можно мы еще немного посидим?

– Сколько угодно. Я сварю кофе. Ячменный, конечно.

– Еще и кофе. Мы нынче живем по-княжески, – сказал Гребер.

Элизабет опять засмеялась:

– По-княжески мы жили на первых порах. С гусиной печенкой, икрой и вином из Пфальца. А теперь живем по-людски. Как заживем после. Разве не замечательно – жить?

– Да, Элизабет.

Гребер взглянул на нее. С фабрики она вышла усталая. А теперь вполне отдохнула. У нее все всегда быстро, ей нужно совсем немного.

– Как замечательно будет – жить, – сказала она. – Мы привыкли к малому. Почти что к крохам. Поэтому впереди у нас еще много всего. То, что для других людей естественно, для нас будет огромным приключением. Хотя бы воздух, не пахнущий пожаром. Или ужин не по карточкам. Магазины, где можно купить все, что душе угодно. Города не в развалинах. Или возможность говорить, не озираясь по сторонам. Ничего не бояться! Много времени пройдет, но мало-помалу страх уменьшится и, даже если иной раз налетит, будет как счастье, потому что минутой позже сразу поймешь, что бояться больше не надо. Верно?

– Да, – с трудом сказал Гребер. – Да, Элизабет. Если так посмотреть, у нас впереди уйма счастья.

Они долго оставались в саду, сколько могли. Гребер расплатился, и госпожа Витте ушла спать. Так что они могли посидеть вдвоем.

Луна поднялась выше. Ночной аромат земли и юной листвы усилился, а поскольку ветра не было, он порой заглушал запах развалин и пыли, постоянно висевший над городом. В кустах слышались шорохи. Кошка гонялась за крысами. Крыс было больше, чем прежде, пищи под развалинами хватало.

Ушли они в одиннадцать. Словно покинули остров.

– Вы опоздали, – сказал служка, когда они подошли. – Все места заняты.

Служка был другой, не тот, что утром. Моложе, гладковыбритый и полный чопорного достоинства. Вероятно, он и донес на Йозефа.

– А в крестовой галерее нельзя переночевать?

– Там уже спят люди, везде, где есть крыша. Почему бы вам не обратиться в службу помощи?

В двенадцать ночи вопрос идиотский.

– Мы больше уповаем на Господа, – ответил Гребер.

Секунду служка пристально смотрел на него.

– Если хотите остаться здесь, придется спать под открытым небом.

– Пустяки.

– Вы женаты?

– Да. А что?

– Это дом Господень. Неженатые здесь вместе спать не могут. В галерее у нас два отделения – для мужчин и для женщин.

– Даже если они женаты?

– Даже тогда. Крестовая галерея – часть церкви. Здесь не место для плотских утех. А вы на женатых не похожи.

Гребер достал свидетельство о браке. Служка нацепил очки в никелированной оправе и принялся штудировать бумагу при свете негасимой лампады.

– Совсем недавно поженились, – сказал он.

– Об этом в катехизисе никаких инструкций нет.

– Вы обвенчаны?

– Послушайте, – сказал Гребер. – Мы устали. Моя жена тяжело работала. Мы пойдем в сад и ляжем спать. Если вы против, попробуйте нас выгнать. Но приводите несколько человек. Это будет непросто.

Рядом с ними вдруг возник священник. Подошел совершенно беззвучно.

– Что здесь происходит?

Служка объяснил ситуацию. Выслушав несколько фраз, священник прервал его:

– Бёмер, не надо изображать Господа Бога. Людям и без того плохо, раз приходится ночевать здесь. – Он обернулся к Греберу: – Если и завтра не найдете жилья, приходите до девяти вечера на Домхоф, семь, к пастору Бидендику. Моя экономка уж где-нибудь вас устроит.

– Большое спасибо.

Бидендик кивнул и пошел дальше.

– Ну, вперед, фельдфебель Господень! – сказал Гребер служке. – Майор отдал вам приказ. Исполняйте. Церковь – единственная диктатура, успешно существующая на протяжении веков. Как пройти в крестовый сад?

Служка провел их через ризницу. В темноте поблескивали облачения. Дальше дверь, коридор – и крестовый сад.

– Только не на могилах каноников, – буркнул Бёмер. – Оставайтесь вон там, возле галереи. Спите не вместе, рядом. Каждый на своей постели. Раздеваться тоже запрещено.

– И разуться нельзя?

– Можно.

Они прошли куда велено. Из галерей доносился многоголосый храп. Гребер расстелил на газоне плащ-палатку и одеяла. Взглянул на Элизабет. Она смеялась.

– Чего смеешься? – спросил он.

– Над служкой. И над тобой.

– Ладно.

Гребер прислонил чемоданы к стене, соорудил из ранца подобие изголовья. Как вдруг женский вопль нарушил ритмичный храп:

– Нет! Нет! О-о… – И смолк, перейдя в бульканье.

– Тихо вы! – гаркнул кто-то.

Женщина закричала снова.

– Тихо! Черт бы вас побрал! – Другой громкий голос. Крик оборвался, будто удушенный.

– Вот тебе и раса господ! – сказал Гребер. – Даже во сне слушаемся приказа.

Они улеглись. Возле стены почти никого не было. Только в углах темные холмики показывали, что там спят люди. Луна висела за разбитой башней. Луч света падал на старые могилы каноников. Некоторые провалились. Не от бомб, гробы прогнили и не выдержали тяжести земли. Посредине сада, среди одичавших розовых кустов, высился большой крест. Вокруг стояли вдоль дорожки каменные изваяния – остановки крестного пути. Элизабет и Гребер лежали между бичеванием и терновым венцом. Дальше, во втором квадрате, мерцали колонны и круглые арки галерей, открытые в сторону сада.

– Иди ко мне, – сказал Гребер. – К черту этого аскета-служку с его распоряжениями!

23

Ласточки мельтешили вокруг разбитой башни. Первые лучи солнца искрились по краям сорванного шифера. Гребер достал спиртовку. Он не знал, разрешается ли здесь готовить, а потому решил следовать давнему солдатскому закону: действовать, прежде чем запретят. Взял котелок и поискал водопроводный кран. Нашел его за остановкой распятия.

Там, открыв рот, спал человек с рыжей щетиной на лице. Одноногий. Протез он снял и положил рядом. Никелированные стяжки блестели в утреннем свете, точно хитроумный механизм. Сквозь арки Гребер заглянул в крестовые галереи. Служка не соврал: мужчины и женщины ночевали отдельно. На южной стороне – только женщины.

Когда он вернулся, Элизабет уже проснулась. Выглядела она свежей и выспавшейся, не то что бледные лица в галереях.

– Я знаю, где можно умыться, – сказал он. – Иди, пока кран штурмом не взяли. Церковным организациям всегда недостает санитарных удобств. Пошли, покажу тебе умывальник здешних каноников.

Она рассмеялась:

– Лучше останься здесь и последи за кофе, иначе его мигом умыкнут. А я уж как-нибудь найду умывальник. Где он находится?

Гребер рассказал, как идти. Элизабет пошла через сад. Спала она так спокойно, что платье почти не помялось. Он смотрел ей вслед. С чувством огромной любви.

– Та-ак! Готовите в саду Господнем! – вскричал богомольный служка, беззвучно подкравшийся в войлочных туфлях. – Причем возле остановки скорбного пути!

– А где радостный? Могу пойти туда.

– Здесь повсюду священная земля. Разве не видите, что там погребены соборные каноники?

– Мне уже доводилось заниматься стряпней на кладбищах, – спокойно отозвался Гребер. – Но скажите-ка, куда еще нам идти. Здесь есть где-нибудь столовая или полевая кухня?

– Столовая? – Служка пожевал это слово, точно подгнивший плод. – Здесь?

– А что? Было бы неплохо.

– Пожалуй, для язычников вроде вас. К счастью, есть люди, которые думают иначе. Столовая на Господней земле! Какое кощунство!

– Вовсе не кощунство. Христос накормил несколькими хлебами и рыбами тысячи людей, вам ли не знать. Но он наверняка не был таким святошей, как вы! А теперь катитесь отсюда! Сейчас война идет, если вы не в курсе.

– Я сообщу господину пастору Бидендику о ваших кощунствах!

– Да пожалуйста! Он вас вышвырнет, лицемерный вы сухарь!

Разъяренный служка с достоинством убрался восвояси. Гребер открыл пакет кофе из биндинговского наследства, понюхал. В самом деле натуральный. Заварил. Аромат растекся вокруг и не замедлил произвести впечатление.

Из-за могил каноников поднялась всклокоченная голова, принюхалась. Человек чихнул, встал, подошел ближе:

– Не угостишь чашечкой?

– Отвали, – сказал Гребер. – Это дом Господень, здесь милостыню не подают, только берут.

Вернулась Элизабет. Шла легкой, свободной походкой, словно на прогулке.

– Откуда у тебя кофе? – спросила она.

– От Биндинга. Надо поскорей выпить, иначе вся галерея на нас налетит.

Солнце двигалось по изображениям скорбного пути. Перед бичеванием цвели лиловые фиалки. Гребер достал из ранца хлеб и масло. Порезал хлеб перочинным ножом, намазал маслом.

– Настоящее сливочное масло, – сказала Элизабет. – Тоже от Биндинга?

– Все от него. Странно… он делал мне только добро, а я всегда терпеть его не мог.

– Может, потому он так и делал. Говорят, бывает. – Элизабет сидела на ранце рядом с Гребером. – Когда мне было семь лет, я хотела жить примерно вот как сейчас.

– Я хотел стать пекарем.

Она рассмеялась:

– А стал каптенармусом. Превосходным. Который час?

– Соберу вещи и провожу тебя на фабрику.

– Нет. Давай посидим на солнышке подольше. Пока соберем и отнесем вещи, много времени уйдет, и нам придется долго ждать своей очереди, чтобы поместить все в подвале. В крестовой галерее уже полно народу. Ты можешь заняться этим потом, когда я уйду.

– Ладно. Как думаешь, можно здесь покурить?

– Думаю, нельзя. Но ведь тебя это не остановит.

– Нет. Давай используем это утро на всю катушку, пока нас отсюда не вышвырнули. Недолго осталось. Я постараюсь сегодня найти для нас местечко, где не придется спать в одежде. К пастору Бидендику мы ни в коем случае не пойдем, да?

– Да. Лучше уж обратно к Польману.

Солнце поднималось все выше. Осветило портик, тени колонн упали на стены. Люди сновали туда-сюда, как в тюрьме из света и тени. Плакали дети. Одноногий в углу сада пристегнул протез, опустил на него штанину. Гребер убрал хлеб, масло и кофе.

– Без десяти восемь, – сказал он. – Тебе надо идти. Я встречу тебя у фабрики, Элизабет. На всякий случай есть два места встречи: во-первых, сад госпожи Витте… а если не там, тогда здесь.

– Да. – Элизабет встала. – Последний раз ухожу на весь день.

– Зато нынче вечером долго не ляжем спать. Будем сидеть час за часом. Тем самым наверстаем пропущенный день.

Она поцеловала его и быстро ушла. Гребер услышал чей-то смех. Сердито обернулся. Между колоннами стояла молодая женщина. На стенке перед нею был мальчик, обе руки он запустил ей в волосы. Оба смеялись. Гребера и Элизабет она вообще не заметила. Он собрал вещи. Потом пошел мыть котелок. Следом явился одноногий. Протез топал и скрипел.

– Эй, приятель!

Гребер остановился.

– Это не вы варили кофе? – спросил одноногий.

– Да. Мы его выпили.

– Ясное дело. – У мужчины были большие голубые глаза. – Я насчет гущи. Если собираетесь выбросить ее, то лучше отдайте мне. Можно заварить еще раз.

– Да, конечно. Держите.

Гребер вытряхнул гущу. Потом отнес вещи на то место, где их складывали штабелем. Ожидал перебранки со святошей-служкой, но там опять был другой, красноносый. От него пахло церковным вином, и он не сказал ни слова.

Домоуправитель сидел у окна своей квартиры в сгоревшем доме. Увидев Гребера, он махнул рукой: дескать, зайдите. Гребер зашел.

– Есть почта для нас?

– Да. Для вашей жены. Письмо адресовано барышне Крузе. Но ведь все правильно, а?

– Конечно.

Гребер взял письмо. Заметил, что домоуправитель смотрит на него как-то странно. Взглянул на письмо и похолодел. Из Государственной тайной полиции. Он перевернул конверт. Заклеен, но так, будто его уже вскрывали.

– Когда пришло?

– Вчера вечером.

Гребер посмотрел на конверт. Он не сомневался, что домоуправитель прочел письмо. Поэтому вскрыл конверт и вынул бумагу. Это была повестка на имя Элизабет: в одиннадцать часов тридцать минут ей надлежало явиться в гестапо. Он взглянул на часы. Без малого десять.

– Хорошо. Наконец-то! Я давно его ждал. – Он сунул письмо в карман. – Еще что-нибудь?

– Разве этого мало?

Гребер засмеялся.

– Не знаете, где бы нам найти жилье?

– Нет. Вам-то оно зачем?

– Не для меня. Для жены.

– Вот как? – неуверенно спросил домоуправитель.

– Я заплачу хорошую компенсацию.

– Вот как? – повторил домоуправитель.

Гребер пошел прочь, чувствуя спиной, как тот сверлит его взглядом. Он остановился, сделал вид, будто с интересом изучает скелеты крыш. Потом не спеша зашагал дальше.

За ближайшим углом он немедля достал конверт. Повестка на готовом бланке, из которой ничего не поймешь. Даже подпись типографская. Фамилия Элизабет и дата впечатаны на машинке, у которой «А» поднималось над строкой.

Он смотрел на записку. Прямоугольник дешевой серой бумаги, в полчетвертушки листа, – но внезапно он заслонил весь мир. От него веяло неизъяснимой угрозой. Пахло смертью.

Гребер стоял перед церковью Святой Екатерины. Сам не знал, как здесь очутился.

– Эрнст, – прошептал кто-то за спиной.

Он резко обернулся. Йозеф, в пальто военного покроя. Не глядя на Гребера, он прошел в церковь. Гребер огляделся и минуту спустя последовал за ним. Нашел его на пустой скамье поблизости от ризницы. Йозеф осторожно шевельнулся. Гребер подошел к алтарю, глянул по сторонам, вернулся назад и преклонил колени рядом с Йозефом.

– Польмана арестовали, – прошептал Йозеф.

– Что?

– Польман. Сегодня утром его забрали в гестапо.

Гребер не знал, связан ли арест Польмана с повесткой для Элизабет. И только неотрывно смотрел на Йозефа.

– Значит, Польмана тоже, – наконец сказал он.

Йозеф быстро поднял глаза.

– А кого еще?

– Моя жена получила повестку в гестапо.

– На когда?

– На сегодня, утром, в половине двенадцатого.

– Повестка у вас с собой?

– Да. Вот она. – Гребер отдал Йозефу бумагу. – Как же с Польманом случилось такое?

– Не знаю. Меня там не было. Когда я пришел, то по камню, который лежал не так, как раньше, понял, что случилось. Польман отбросил его ногой, когда они его уводили. Такой у нас был условный знак. Через час я увидел, что его книги грузят на телегу.

– Там было что-нибудь, за что они могут его посадить?

– Не думаю. Все мало-мальски опасное закопано в другом месте. Даже консервы.

Гребер смотрел на бумагу в руке Йозефа.

– Я как раз хотел зайти к нему, – сказал он. – Спросить, что мне делать.

– Потому я и пришел сюда. Наверняка ведь гестаповский сотрудник караулит сейчас в его квартире. – Йозеф вернул Греберу повестку. – Что будете делать?

– Не знаю. Я только что получил ее. Вы бы как поступили?

– Сбежал, – не раздумывая ответил Йозеф.

Гребер смотрел в полумрак, где поблескивали алтари.

– Для начала схожу туда сам и спрошу, чего им надо, – сказал он.

– Если им нужна ваша жена, вам ничего не сообщат.

У Гребера похолодел затылок. Но Йозеф всего лишь рассуждал трезво, по-деловому.

– Будь им нужна моя жена, они бы арестовали ее, как Польмана. Наверно, тут что-то другое. Поэтому я пойду. Возможно, ничего серьезного, – сказал Гребер без уверенности. – Тогда бежать было бы неправильно.

– Ваша жена еврейка?

– Нет.

– Тогда другое дело. Евреи всегда должны бежать. Ваша жена не может быть в отъезде?

– Нет. Она работает по трудовой повинности. Это легко установить.

Йозеф задумался.

– Возможно, речь не об аресте. Иначе они бы давно это сделали, вы правы. У вас есть какие-нибудь предположения насчет того, зачем ее вызывают?

– Ее отец в концлагере. И некто, с кем она жила в одной квартире, мог на нее донести. Возможно также, на нее обратили внимание оттого, что мы поженились.

Йозеф опять задумался.

– Уничтожьте все, что может иметь к этому отношение. Письма, дневники и все такое. Потом ступайте туда. Один. Вы же так и решили, верно?

– Да. Скажу, что письмо пришло только сегодня и я не мог связаться с женой на фабрике.

– Так будет лучше всего. Попытайтесь выяснить, в чем дело. С вами-то ничего не случится. Вы ведь должны вернуться на фронт. И вам препятствий чинить не станут. Если понадобится укрытие для жены, я дам вам адресок. Но сперва идите туда. Я до вечера буду здесь. – Йозеф помедлил. – В исповедальне пастора Бидендика. Там, где висит табличка «Временно отсутствует». Смогу немного поспать.

Гребер встал. После холодного полумрака церкви свет за дверью так резко ударил в лицо, словно хотел просветить его насквозь и уже относился к гестапо. Он медленно шел по улицам. Словно накрытый стеклянным колпаком. Все вокруг было чужим и недостижимым. Женщина с ребенком на руках стала вдруг воплощением личной безопасности и вызвала болезненную зависть. Мужчина на скамейке, читавший газету, был образцом недостижимой беспечности, а несколько человек, которые, смеясь, разговаривали между собой, казались существами из другого, вдребезги разбитого мира. Только над ним одним мрачно висела тень тревоги, изолировала его, словно прокаженного.

Он вошел в здание гестапо, предъявил повестку. Солдат-эсэсовец провел его по коридорам во флигель. Коридоры пахли бумагами, непроветренными конторами и казармой. Ему пришлось ждать в комнате, вместе с тремя другими людьми. Один стоял у окна, выходящего во двор. Он сцепил руки за спиной и пальцами правой постукивал по тыльной стороне левой. Еще двое сидели на стульях, глядя в пространство перед собой. Один лысый, с заячьей губой, которую он то и дело прикрывал ладонью, второй с гитлеровскими усиками и рыхлым бледным лицом. Все быстро взглянули на вошедшего Гребера и тотчас отвели взгляды.

Вошел эсэсовец в очках. Все тотчас встали. Гребер был ближе всех к двери.

– Вам-то что здесь нужно? – с некоторым удивлением спросил эсэсовец. Солдаты обычно подлежали военной юрисдикции.

Гребер показал повестку. Эсэсовец прочитал ее.

– Так она адресована не вам. А некой барышне Крузе…

– Это моя жена. Мы поженились несколько дней назад. Она работает на государственном предприятии. Я подумал, что смогу выяснить, за нее…

Гребер достал свидетельство о браке, которое предусмотрительно захватил с собой. Эсэсовец нерешительно поковырял в ухе.

– Ну, в конце-то концов, не возражаю. Комната семьдесят два, в подвальном этаже. – Он вернул Греберу документы.

Подвальный этаж, думал Гребер. Именно про этот этаж здания гестапо ходили самые жуткие слухи.

Он спустился по лестнице. Двое встречных посмотрели на него с завистью. Думали, он уже идет на свободу, тогда как им все только предстоит.

Комната 72 оказалась просторным помещением со стеллажами и отгороженной конторой. Скучающий сотрудник взял у Гребера повестку. Гребер объяснил, почему пришел, и предъявил документы. Сотрудник кивнул:

– Можете расписаться в получении вместо жены?

– Да.

Сотрудник придвинул к нему два листка бумаги:

– Распишитесь вот здесь. Ниже напишите: супруг Элизабет Крузе, а рядом поставьте дату и укажите отделение загс. Второй формуляр можете взять с собой.

Гребер медленно подписал. Не хотел показать, что читал напечатанный текст, но и вслепую подписывать ни к чему. Сотрудник тем временем что-то искал на стеллажах.

– Черт, где прах? – наконец крикнул он. – Хольтман, опять вы все перепутали. Принесите пакет Крузе.

За перегородкой кто-то хрюкнул. Гребер тем временем прочитал, что расписался в получении праха заключенного Бернхарда Крузе. Кроме того, из второго формуляра узнал, что Бернхард Крузе скончался от сердечной недостаточности.

Сотрудник ушел за перегородку. И вернулся с ящичком из-под сигар, завернутым в короткий кусок коричневой бумаги и перевязанным бечевкой. По бокам виднелась надпись «Кларо» и часть яркой заклейки – червонно-золотой герб, который держал курящий трубку индеец.

– Вот вам прах, – сказал сотрудник, сонно глядя на Гребера. – Полагаю, нет нужды говорить вам, солдату, о строжайшем запрете на разглашение. Никаких извещений о смерти – ни в газете, ни в почтовой рассылке. Никаких поминок. Полное молчание. Ясно?

– Ясно.

Гребер забрал ящичек и вышел.

Он сразу решил ничего не говорить Элизабет. Пусть узнает когда-нибудь потом. Хотя маловероятно, гестапо повторных извещений не рассылает. Сейчас достаточно и того, что он оставит ее одну; сообщать, что ее отца нет в живых, было бы ненужной жестокостью.

Он медленно вернулся к церкви Святой Екатерины. Улицы снова кипели жизнью. Угроза миновала. Обернулась смертью. Чужой смертью. А к чужой смерти он привык. Отца Элизабет знал, только когда был ребенком.

Под мышкой он чувствовал сигарный ящичек. Вероятно, там вовсе не прах Крузе. Хольтман легко мог напутать, да и в концлагере вряд ли очень пеклись о точности. При массовых кремациях это вообще невозможно. Какой-нибудь истопник отсыпал горсть-другую пепла и запаковал в этот ящичек, вот и все. Гребер не понимал, зачем это вообще делают. Сочетание бесчеловечности и бюрократизма, который делал бесчеловечность еще бесчеловечнее.

Он раздумывал, как поступить с прахом. Можно закопать где-нибудь в развалинах, вон их сколько. Можно попытаться похоронить его на кладбище, но тогда понадобятся разрешение и могила, и Элизабет все узнает.

Пройдя через церковь, Гребер остановился перед исповедальней пастора Бидендика. На ней висела табличка «Временно отсутствует». Он отодвинул в сторону зеленую занавеску. И встретился взглядом с Йозефом. Тот не спал и сидел так, что мог пнуть Гребера ногой в живот и убежать. Гребер двинулся дальше, к скамье подле ризницы. Немного погодя подошел Йозеф. Гребер показал на сигарный ящичек:

– Вот о чем шла речь. Это прах ее отца.

– И больше ничего?

– Хватит и этого. Вы пока ничего не узнали о Польмане?

– Нет.

Оба смотрели на ящичек.

– Сигарный ящичек, – сказал Йозеф. – Обычно у них старые картонные коробки, или жестянки, или бумажные пакеты. Сигарный ящичек уже почти что гроб. Где вы его оставите? Здесь, в церкви?

Гребер покачал головой. Он вдруг сообразил, как надо поступить.

– В крестовом саду, – сказал он. – Там ведь что-то вроде кладбища.

Йозеф кивнул.

– Я могу еще что-нибудь для вас сделать? – спросил Гребер.

– Вы можете выйти через вон ту боковую дверь и посмотреть, нет ли на улице чего подозрительного. Мне пора уходить, с часу дня дежурит служка-антисемит. Если через пять минут вы не вернетесь, я пойму, что путь свободен.

– Хорошо.

Гребер стоял на солнце. Немного погодя из церкви вышел Йозеф. Прошел вплотную мимо Гребера, пробормотал:

– Всего хорошего.

Гребер вернулся обратно. В саду в это время было безлюдно. Два желтых мотылька с красными пятнышками на крыльях порхали вокруг куста с мелкими белыми цветочками. Куст рос у могилы каноника Алоизия Блюмера. Гребер подошел ближе, присмотрелся. Три могилы провалились, причем на могиле Блюмера виднелась щель, вроде бы ведущая вглубь, под травяной покров. Хорошее место.

Он написал на листке, что это прах католика, узника из концлагеря. На всякий случай, если сигарный ящичек обнаружат. Подсунул записку под коричневую оберточную бумагу. Затем срезал штыком кусок дерна и осторожно расширил щель в земле, пока не задвинул туда ящичек. Все прошло с легкостью. Вырытую землю он затолкал обратно в щель и прикрыл сверху дерном. Бернхард Крузе, если это был он, упокоился в освященной земле, у ног высокого церковного сановника.

Гребер присел на стенку крестовой галереи. Камни были теплые от солнца. Может, это святотатство, подумал он. А может, просто излишняя сентиментальность. Бернхард Крузе был католиком, а у католиков кремация запрещена, но, пожалуй, ввиду особых обстоятельств церковь должна посмотреть на это сквозь пальцы. Ну а если в ящичке вовсе не Крузе, а пепел разных жертв, возможно протестантов и ортодоксальных евреев, то, наверно, и в этом случае греха не будет, думал он. Ни Иегова, ни Бог протестантов, ни Бог католиков возражать не станут.

Он посмотрел на могилу, куда подложил сигарный ящичек, как кукушечье яйцо в гнездо. Пока шел сюда, он мало что чувствовал, но теперь, когда все осталось позади, его захлестнула глубокая, беспредельная горечь. Не только мысль об усопшем, нет, много больше: и Польман, и Йозеф, и все бедствия, какие он видел, война и собственная его судьба.

Он встал. В Париже он видел Могилу Неизвестного Солдата, великолепную, под триумфальной аркой, на которой высечены великие битвы Франции. И ему показалось, что провалившийся дерн с плитой каноника Блюмера и сигарным ящичком под нею был чем-то схожим, а может, даже бо́льшим – без радуги славы и битв.

– Где ночуем сегодня? – спросила Элизабет. – В церкви?

– Нет. Случилось чудо. Я побывал у госпожи Витте. У нее есть свободная комната. Несколько дней назад ее дочка уехала в деревню. Мы поживем там, а вероятно, ты сможешь остаться и после моего отъезда. Я уже переправил туда все наши вещи. С твоим отпуском все в порядке?

– Возвращаться мне не надо. И тебе больше не придется меня ждать.

– Слава богу! Нынче вечером мы это отпразднуем! Всю ночь глаз не сомкнем, а завтра будем спать до обеда.

– Да. Будем сидеть в саду, пока все звезды не высыплют. Но прежде я сбегаю куплю себе шляпку. Сегодня как раз самый подходящий день.

– Зачем тебе шляпка? Хочешь надеть ее вечером в саду?

Элизабет рассмеялась:

– Пожалуй. Но дело не в этом. Главное – сама покупка. Символический акт. Шляпка – она как флаг. Ее покупаешь, когда счастлива или когда несчастлива. Тебе непонятно, да?

– Да. Но все равно давай купим. В честь твоего освобождения. Это важнее ужина! Магазины еще открыты? А для этого не нужны карточки на одежду?

– Карточки у меня есть. И я знаю, где продают шляпки.

– Ладно. Купим шляпку к твоему золотому платью.

– К нему шляпка не нужна. Оно же вечернее. Мы просто купим какую-нибудь. Иначе нельзя. Тем самым покончим с фабрикой.

В магазине уцелела лишь часть витрины. Остальное было забито досками. Они заглянули. Там лежали две шляпки. Одна с искусственными цветами, другая с яркими перышками. Гребер посмотрел на них с сомнением, не мог представить себе Элизабет ни в той, ни в другой. Тут он заметил, что седая женщина как раз собирается запереть дверь.

– Быстрей! – сказал он.

Хозяйка провела их в затемненное помещение за магазином. И тотчас завела с Элизабет разговор, совершенно непонятный Греберу. Он сел на хлипкий золоченый стул возле двери. Хозяйка включила свет возле зеркала и принялась доставать из коробок шляпки и ткани. Серая лавка вдруг превратилась в волшебный грот. Шляпки вспыхивали разноцветьем голубого, красного, розового и белого, а среди всего этого поблескивала парча, словно шляпки вовсе не шляпки, а короны, которые примеряют для какого-то таинственного торжества. Элизабет поворачивалась в потоке света перед зеркалом, будто только что сошла с портрета и за нею еще смыкается сумрак, в который погружено остальное помещение. Гребер сидел очень тихо, наблюдая за этой сценой, казавшейся нереальной после всего, что случилось днем. Впервые он видел Элизабет полностью отрешенной от времени, Элизабет как таковую, занятую непринужденной и безмятежной забавой, залитую светом, нежностью и любовью, серьезную и сосредоточенную, как охотница, испытывающая оружие перед схваткой. Он слышал тихий разговор обеих женщин, не прислушиваясь, то было как бы журчание родника, видел светлый круг, обвевающий Элизабет, словно исходящий от нее, и любил ее, и желал, и забыл обо всем за этим безмолвным счастьем, позади которого стояла непостижимая тень утраты, отчего оно лишь набирало глубины и яркости, становилось столь же бесценным и столь же мимолетным, как отблески света на лоскутках шелка и парчи.

– Шапочка, – сказала Элизабет. – Простая золотая шапочка, плотно облегающая голову.

24

В окне мерцали звезды. Дикий виноград обвивал маленький прямоугольник, несколько побегов свисали вниз и покачивались на ветру, как темные маятники беззвучных часов.

– По-настоящему я не плачу, – сказала Элизабет. – А если и плачу, не обращай внимания. Это не я, а что-то во мне, и оно просится наружу. Иногда нет больше ничего, кроме слез. Это не печаль. Я счастлива.

Она лежала в его объятиях, уткнувшись лицом ему в плечо. Кровать была широкая, из старого потемневшего ореха. Спинка и изголовье высокие, гнутые. В углу стоял ореховый комод, а у окна – стол с двумя стульями. На стене – стеклянная витринка со старым венком невесты, сплетенным из искусственного мирта, и зеркало, в котором тенью и светом трепетали побеги винограда и неверный тусклый свет снаружи.

– Я счастлива, – повторила Элизабет. – За эти недели так много всего произошло, что я не в силах вместить это в себя. Я пробовала. Не выходит. Сегодня ночью ты должен набраться со мной терпения.

– Мне бы хотелось вывезти тебя из города, куда-нибудь в деревню.

– Какая разница, где я буду без тебя.

– Большая. Деревни не бомбят.

– Когда-нибудь бомбежки наверняка прекратятся. От города и так почти ничего не осталось. Я не могу уехать, пока работаю на фабрике. И рада, что у меня есть эта волшебная комната. И госпожа Витте. – Она дышала уже спокойнее. – Сейчас я с собой справлюсь. Не считай меня слишком истеричной. Я счастлива. Только вот счастье у меня шаткое. Не тупое, однообразное довольство.

– Тупое довольство, – сказал Гребер. – Кому оно нужно?

– Не знаю, но я бы, пожалуй, могла его выдержать, и долго.

– Я тоже. Просто не хочу признавать, потому что нам это пока не дано.

– Десять лет надежного, доброго, однообразного, буржуазного довольства… по-моему, даже будь такой вся жизнь, было бы не слишком!

Гребер рассмеялся.

– Это оттого, что у нас жизнь чертовски интересная. Наши предки думали иначе, они жаждали приключений и ненавидели свое тупое довольство.

– А мы нет. Мы опять стали простыми людьми с простыми желаниями. – Элизабет посмотрела на него. – Хочешь спать? Спать целую ночь, без перерыва? Кто знает, когда опять будет такая возможность, ведь завтра вечером ты уедешь!

– Я вполне могу выспаться в дороге. Ехать-то несколько дней.

– А кровать у тебя где-нибудь найдется?

– Нет. С завтрашнего дня я могу рассчитывать разве что на нары или на соломенный тюфяк, да и то не всегда. К этому быстро привыкаешь. Не беда. Наступает лето. Вот зимой в России ужасно.

– Вдруг тебе придется еще раз там зимовать.

– Если и дальше будем так отступать, то зимой окажемся в Польше, а глядишь, и в Германии. Там уже не так холодно. Тамошний холод нам знаком.

Сейчас она спросит, когда я опять приеду в отпуск, думал он. Скорей бы уж все это осталось позади.

Она должна спросить, а я должен ответить, и мне бы хотелось, чтобы это миновало. Я уже отчасти не здесь, но то, что здесь, очень уязвимо, у меня как бы нет кожи, и все-таки по-настоящему меня не ранишь. Просто оно незащищеннее открытой раны.

Он посмотрел на лозы, что покачивались в окне, на летучее серое серебро в зеркале, и ему почудилось, будто вплотную за стеклом стоит тайна, которая уже в следующий миг непременно откроется.

И тут завыли сирены.

– Давай останемся здесь, – сказала Элизабет. – Не хочу одеваться и бежать в убежище.

– Ладно.

Гребер подошел к окну. Отодвинул стол, выглянул наружу. Светлая и недвижная ночь. Сад сиял в лунном свете. Нереальная ночь для мечтаний и хорошая ночь для воздушных налетов. Он видел, как из дверей вышла госпожа Витте. Очень бледная. Он открыл окно.

– Я уж хотела вас будить, – крикнула она сквозь шум.

Гребер кивнул.

– Убежище… Лейбницштрассе… – расслышал он и махнул рукой.

Потом он увидел, что она вернулась в дом. Подождал еще минуту. Она не выходила. Тоже осталась в доме. Его это не удивило.

Казалось, так и надо. Ей незачем уходить, дом и сад, казалось, защищала неведомая магия. Казалось, они оставались беззвучными и нетронутыми в страшном реве, что гремел вокруг. Деревья не шевелились за блеклым серебром лужайки. Кусты не шевелились. Даже побеги перед окном перестали качаться. Крохотный островок мира лежал под луной словно в стеклянном убежище, от которого отскакивала буря разрушения.

Гребер обернулся. Элизабет сидела в постели. Плечи ее тускло поблескивали, и там, где они круглились, лежали мягкие тени. Груди были крепкие, дерзкие и казались больше, чем на самом деле. Рот темный, а глаза совершенно прозрачные и почти без цвета. Локтями она опиралась на подушки и сидела в кровати, как человек, который вдруг пришел откуда-то издалека. Секунду она была такой же чужой, тихой и таинственной, как сад под луной перед концом света.

– Госпожа Витте тоже осталась, – сказал Гребер.

– Иди сюда.

Направляясь к кровати, он видел свое лицо в серо-серебряном зеркале. И не узнавал. Это было лицо другого человека.

– Иди сюда, – повторила Элизабет.

Он наклонился к ней. Она обняла его.

– Будь что будет, – сказала она.

– Ничего случиться не может, – возразил он. – Сегодня ночью не может.

Он не знал, почему так уверен. Каким-то образом это было связано с садом, и светом, и зеркалом, и плечами Элизабет, и огромным просторным покоем, который вдруг наполнил все его существо.

– Ничего случиться не может, – повторил он.

Она схватила одеяло, сбросила его на пол. Лежала обнаженная, от бедер тянулись ноги, сильные, длинные, тело сужалось от плеч и груди к плоской впадине живота, а бедра не были тонкими, тело словно бы вздымалось и с обеих сторон опадало к треугольнику лона. Тело молодой женщины, уже не девушки.

Гребер чувствовал ее в своих объятиях. Она скользила к нему, и ему мнилось, будто тысячи рук скрещиваются, держат его и несут. Нигде уже нет промежутков, все близко, вплотную. Возбуждение первых дней ушло, уступило место медленному, равномерному нарастанию, рокочущему, объемлющему все – слова, границы, горизонт, а затем и «я»…

Он поднял голову. Вернулся из дальней дали. Прислушался. Не зная, как долго отсутствовал. Снаружи царила тишина. Он подумал, что обманывается, лежал и вслушивался. И не слышал ничего – ни разрывов, ни зениток. Закрыл глаза и опять погрузился в грезы. Потом снова очнулся.

– Они не прилетали, Элизабет, – сказал он.

– Прилетали, – пробормотала она.

Лежа рядом с нею, Гребер видел одеяло на полу, и зеркало, и открытое окно. Он думал, ночь никогда не кончится, но теперь ощутил, как время исподволь снова вливается в тишину. Побеги за окном снова покачивались на ветру, их тени трепетали в зеркале, издалека снова долетал шум. Он посмотрел на Элизабет. Глаза закрыты. Рот чуть приоткрыт, и дышала она глубоко и спокойно. Не вернулась еще. А он вернулся. И снова думал. Она все больше отдалялась. Вот бы и мне так, думал он, затеряться, целиком и надолго. В этом он ей завидовал, за это любил и слегка этого пугался. Она была в каком-то месте, куда он не мог последовать за ней или мог, но ненадолго, вероятно, это его и пугало. Он вдруг почувствовал себя одиноким и странно слабым.

Элизабет открыла глаза.

– Куда девались самолеты?

– Не знаю.

Она отвела волосы назад.

– Я проголодалась.

– Я тоже. Разносолов у нас хоть завались. – Гребер поднялся, достал консервы, принесенные из биндинговского погреба. – Вот курица и телятина, вот даже кусочек зайчатины, а вдобавок компот.

– Давай зайчатину и компот.

Гребер откупорил банки. Ему нравилось, что Элизабет не помогает, а лежит и ждет. Он терпеть не мог женщин, которые, еще обвеянные тайной и темнотой, вмиг превращались в деловитых домохозяек.

– Мне каждый раз стыдно из-за всех этих Альфонсовых вкусностей, – сказал он. – Я не очень-то хорошо с ним обходился.

– Зато он наверняка плохо обходился с кем-то еще. Одно уравновешивает другое. Ты ходил на его похороны?

– Нет. Там было слишком много партийцев в мундирах. Я не пошел с ними на кладбище. Выслушал только речь обер-штурмбаннфюрера Хильдебрандта. Он сказал, мы все должны брать пример с Альфонса и исполнить его последнюю волю. Обер-штурмбаннфюрер имел в виду беспощадную борьбу с врагом. Но последняя воля Биндинга была не такова. В подвале Альфонс был в пижаме, вместе с блондинкой в ночной рубашке.

Гребер вытряхнул мясо и компот в две миски, которые им дала госпожа Витте. Потом порезал хлеб и открыл бутылку вина. Элизабет встала. Замерла нагишом возле ореховой кровати.

– Ты вправду не похожа на женщину, которая, согнувшись в три погибели, месяцами шьет шинели, – сказал Гребер. – Так и кажется, будто ты каждый день занимаешься гимнастикой.

– Гимнастикой? Гимнастику делают только в отчаянии.

– Правда? Никогда бы не подумал.

– Именно так, – сказала Элизабет. – Гимнастика, пока уже не в силах нагнуться, бег, пока не устанешь до смерти, десять раз сделать уборку в комнате, расчесывать волосы, пока голова не заболит, и прочее, и прочее.

– Помогает?

– Только в предпоследнем отчаянии. Когда больше не хочешь думать. В последнем вообще ничего не помогает, остается только упасть.

– А потом?

– Ждать, когда жизнь прихлынет снова. Я имею в виду ту жизнь, что заставляет дышать. А не ту, что заставляет жить.

Гребер поднял стакан.

– По-моему, для своих лет мы слишком много знаем об отчаянии. Давай забудем о нем.

– Мы и о забвении слишком много знаем, – сказала Элизабет. – Давай и о нем забудем.

– Ладно. Да здравствует госпожа Кляйнерт, которая законсервировала этого зайца.

– И да здравствует госпожа Витте, которая подарила нам этот сад и эту комнату.

Они осушили стаканы. Вино было холодное, душистое, молодое. Гребер снова наполнил стаканы. В них стояла золотая луна.

– Любимый, – сказала Элизабет. – Как хорошо не спать ночью. Тогда намного легче говорить.

– Верно. Ночью ты юное здоровое дитя Господне, а не швея шинелей. И я не солдат.

– Ночью люди такие, какими, собственно, должны быть, а не те, какими стали.

– Пожалуй. – Он скользнул взглядом по зайчатине, компоту и хлебу. – Тогда, выходит, мы люди весьма поверхностные. Ночью только и делаем, что спим да едим.

– И любим друг друга. Это не поверхностно.

– И пьем.

– И пьем, – сказала Элизабет, подставляя ему свой стакан.

Гребер рассмеялся:

– Хотя вообще-то нам бы следовало быть сентиментальными и печальными и вести глубокомысленные разговоры. А мы вместо этого умяли половину зайца, и находим жизнь чудесной, и благодарим Господа.

– Так лучше. Или нет?

– Только так и можно. Если ни на что не притязаешь, все – дар.

– Ты усвоил это на фронте?

– Нет, здесь.

– Вот и хорошо. Собственно, это и все, что нужно усвоить, верно?

– Да. После требуется лишь немножко счастья.

– Оно тоже у нас было?

– Да. У нас было все, что только существует.

– Ты не огорчен, что все это закончилось?

– Не закончилось. Просто меняется.

Она посмотрела на него.

– Огорчен. Все-таки огорчен. До такой степени, что, кажется, завтра умру, если расстанусь с тобой. Но когда думаю, чту должно бы произойти, чтобы я не огорчался, то делаю только один вывод: лучше бы никогда тебя не встречать. Тогда бы я не огорчался, а уехал пустым и равнодушным. И когда вот так думаю, горечь уже не горечь. А черное счастье. Оборотная сторона счастья.

Элизабет встала.

– Наверно, я неправильно выразился, – сказал Гребер. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю. И выразился ты правильно. Лучше не скажешь. Я знала, что ты так скажешь.

Она шагнула к нему. Он чувствовал ее. Она вдруг утратила имя и обрела все имена на свете. На миг его словно пронзил невыносимо яркий белый свет, и он понял, что все едино – разлука и встреча, обладание и потеря, жизнь и смерть, прошлое и будущее – и что всегда и всюду присутствует каменный лик вечности и истребить его невозможно… потом земля под ним словно бы вспучилась, он ощутил под ногами округлость, словно должен был спрыгнуть, ринуться вперед, и держал Элизабет в объятиях, и ринулся вместе с нею, в нее…

Последний вечер. Они сидели в саду. Мимо кралась кошка. Беременная, полностью занятая собой, ни на кого не обращающая внимания.

– Надеюсь, у меня будет ребенок, – вдруг сказала Элизабет.

Гребер воззрился на нее:

– Ребенок? Почему?

– А почему нет?

– Ребенок? В такие времена? Думаешь, он у тебя будет?

– Надеюсь.

Он все смотрел на нее.

– Наверно, я теперь должен что-то сказать или сделать, поцеловать тебя, быть удивленным и нежным, Элизабет. Я не могу. Слишком быстро для меня. О ребенке я до сих пор не думал.

– А тебе и не надо. Тебя это не касается. Да и я пока что не знаю.

– Ребенок! Как раз к новой войне подрастет, как мы к этой. Подумай обо всех этих невзгодах, среди которых он родится!

Опять появилась кошка. На сей раз она кралась мимо кухни.

– Каждый день рождаются дети, – сказала Элизабет.

Гребер подумал о гитлерюгенде и о детях, доносивших на родителей.

– Зачем мы об этом говорим? – сказал он. – Это ведь просто желание. Или нет?

– Тебе никогда не хотелось иметь ребенка?

– Не знаю. В мирное время, пожалуй. Я вообще пока не думал об этом. Вокруг нас столько отравы, что земля еще долгие годы от нее не избавится. Как тут хотеть ребенка?

– Именно поэтому, – сказала Элизабет.

– Почему?

– Чтобы воспитать его вопреки. Что будет, если те, кто против всего, что творится сейчас, не захотят иметь детей? Неужто дети будут только у варваров? Кто же тогда снова наведет в мире порядок?

– Ты поэтому хочешь ребенка?

– Нет. Просто вдруг подумала.

Гребер молчал. Против ее аргумента не возразишь. Она права.

– Слишком ты быстрая для меня, – сказал он. – Я еще не успел привыкнуть, что женат, а уже должен решать, хочу я ребенка ли нет.

Элизабет рассмеялась и встала.

– Ты не заметил самого простого: я не только хочу ребенка, я хочу ребенка именно от тебя. А теперь пойду потолкую с госпожой Витте насчет ужина. Это должен быть шедевр из консервов.

Гребер сидел один в кресле в саду. По небу плыли розовые от солнца облака. День угасал. Украденный день. Он продлил себе отпуск на двадцать четыре часа. Доложил об окончании отпуска, но остался. И вот уже вечер, а через час пора уходить.

Он еще раз наведался на почтамт, но весточек от родителей больше не было. И уладил все что мог. Госпожа Витте с готовностью разрешила Элизабет остаться у нее в доме. Он проверил здешний подвал: недостаточно глубокий, потому и не очень надежный, но выстроен на совесть. Зашел и в общественное бомбоубежище на Лейбницштрассе – такое же, как большинство других в городе. Сейчас он спокойно откинулся на спинку кресла. Из кухни доносился звон посуды. Долгий был отпуск. Три года, а не три недели. Порой они казались ему не вполне прочными, построенными на скорую руку и на зыбкой почве, но он хотел верить, что все надежно.

Он слышал голос Элизабет. И думал о том, что она сказала про ребенка. Словно вдруг пробила стену. Возникло отверстие, а за ним смутно, как сад, маячил кусочек будущего. В своих размышлениях Гребер никогда не выходил за эту стену. Когда приехал, хотел, пожалуй, что-то найти, забрать и владеть этим чем-то, чтобы перед отъездом оставить здесь, что-то, что бы носило его имя, а стало быть, и его самого… но мысль о ребенке не возникала у него никогда. Он смотрел в сумрак меж кустов сирени. Каким бесконечным все становилось, если прослеживать дальше, и как странно чувствовать, что жизнь могла продолжиться за стеной, перед которой до сих пор прекращалась, и то, в чем он видел чуть ли не поспешно украденную добычу, когда-нибудь могло спокойно стать достоянием, которое дулжно передать неведомому, еще не рожденному существу в дали грядущего, не имеющей конца и наполненной нежностью, какой он никогда раньше не знал. Жалкий и утешительный обман бессмертия, но сколько он дарил простора и сколько предвкушения, и что-то в нем очень желало этого обмана, и не желало, и все-таки желало.

– Эшелон отходит в шесть, – сказал он. – Все свои дела я закончил. Пора идти. Не провожай меня. Я хочу уйти отсюда и унести с собой вот это… как ты живешь здесь, а не толчею и смущение на вокзале. Последний раз меня провожала мама. Я ничего не смог поделать. Это было ужасно и для нее, и для меня. Я не сразу взял себя в руки и позднее вспоминал только одно – плачущую, усталую, потную женщину на платформе, а не маму, какой она была на самом деле. Понимаешь?

– Да.

– Хорошо. Тогда давай так и поступим. Ты тоже не увидишь меня там, где я опять стану не более чем одним из многих, просто солдатом, нагруженным как осел. Я хочу уйти от тебя таким, какие мы здесь и сейчас. А теперь возьми деньги, я кое-что приберег. На фронте они не нужны.

– Не надо мне денег. Я достаточно зарабатываю.

– На фронте их некуда тратить. Возьми, купи себе платье. Бессмысленное, ненужное, красивое платье к твоей золотой шапочке.

– На них я буду слать тебе посылки.

– Не надо посылок. У нас там с питанием лучше, чем у вас здесь. Купи платье. Я кое-что понял, когда ты покупала шляпку. Обещай, что купишь платье. Совершенно ненужное, непрактичное. Или этих денег мало?

– Хватит. Еще останется на пару туфель.

– Отлично. Купи себе золотые туфельки.

– Ладно, – сказала Элизабет. – Золотые туфельки на высоком каблуке, легкие, как перышко. Побегу в них тебе навстречу, когда ты вернешься.

Гребер достал из ранца темную икону, которую привез для матери.

– Вот это я нашел в России. Пусть останется у тебя.

– Нет, Эрнст. Подари кому-нибудь еще. Или возьми опять с собой. Это… слишком окончательно. Забери ее.

Он посмотрел на икону.

– Я нашел ее в разрушенном доме. Возможно, она не приносит счастья. Я никогда об этом не задумывался.

Он опять сунул икону в ранец. Это был святой Николай на золотом фоне, с сонмом ангелов.

– Если хочешь, я отнесу ее в церковь, – сказала Элизабет. – Туда, где мы ночевали. К святой Екатерине.

Туда, где мы ночевали, подумал он. Еще вчера это было близко, сегодня – уже бесконечно далеко.

– Они не возьмут. Другая религия. Служители Бога любви не особенно терпимы.

Он подумал, что мог бы положить этот образ вместе с прахом Крузе в могилу каноника Блюмера. Но, пожалуй, совершил бы только излишнее святотатство.

Гребер не оглядывался. Шагал не слишком медленно и не слишком быстро. Ранец тяжелый, а улица очень длинная. Свернув за угол, он разом свернул за великое множество углов. Секунду еще чувствовался запах волос Элизабет, и вот он уже растворился в застарелом запахе гари, вечерней духоте и сладковато-гнилостном смраде тлена, который с наступлением теплой погоды поднимался из развалин.

Он шел по берегу реки. С одной стороны липовая аллея сгорела дочерна, другая сторона зеленела. Забитая сором река медленно обтекала кучи штукатурки и соломы, мешки, обломки перил и кроватей. Вдруг сейчас начнется налет, думал он. Мне придется отсиживаться в укрытии, и будет причина опоздать на эшелон. Что бы сказала Элизабет, если б я неожиданно вновь очутился перед ней? Он задумался. Нет, неизвестно. Но все, что сейчас было хорошего, вероятно, обернется болью. Как на вокзале, когда поезд отходит с опозданием и остаются еще полчаса, которые поневоле надо заполнить смущенным разговором. Вдобавок ничего не выиграешь: при налете эшелон не уйдет, будет ждать, и он наверняка успеет к отправлению.

Гребер вышел на Брамшештрассе. Отсюда он начинал путь в город. Тот же автобус, что привез его тогда, стоял в ожидании пассажиров. Он залез внутрь. Через десять минут машина отправилась. Вокзал снова перенесли в другое место. Теперь это был навес из гофрированного железа, из-за налетов выкрашенный в камуфляжные цвета. По одну сторону натянуты серые брезентовые полотнища, рядом для маскировки вкопаны искусственные деревья и построен хлев, откуда выглядывала деревянная корова. На лужайке паслись две старые клячи.

Эшелон уже стоял под пара́ми. На нескольких вагонах таблички: «Только для военных». Часовой проверял документы. И ни слова не сказал о том, что Гребер опоздал на день. Он поднялся в вагон, нашел место у окна. Немного погодя подошли еще трое – унтер-офицер, ефрейтор со шрамом и артиллерист, который тотчас же принялся за еду. На платформу вывезли полевую кухню. Обслуживали ее две молодые девицы и женщина постарше, с жестяной свастикой, приколотой на груди вместо броши.

– Кофе, – сказал унтер-офицер. – Надо же!

– Не для нас, – отозвался ефрейтор. – Для новобранцев, которые первый раз едут на фронт. Я давеча слыхал. Им еще и речь скажут. Перед нами уже не выступают.

Подвели группу беженцев, пересчитали, построили в две шеренги. Они стояли со своими картонками и чемоданами, не сводя глаз с кофейного котла. Появились несколько офицеров-эсэсовцев. В элегантных сапогах и бриджах они, словно аисты, прошагали по платформе. В купе вошли еще двое отпускников. Один открыл окно, высунулся наружу. Там была женщина с ребенком. Гребер посмотрел на ребенка, потом на женщину. Шея в морщинах, набухшие веки, тощая, обвисшая грудь, линялое летнее платье с узором из синих ветряных мельниц. Все казалось ему намного яснее обычного – и свет, и все, что он видел.

– Ну пока, Генрих, – сказала женщина.

– Да, будь здорова, Мария. Кланяйся всем.

– Конечно.

Они смотрели друг на друга и молчали. Несколько человек с музыкальными инструментами выстроились посредине платформы.

– Блеск, – сказал ефрейтор. – Молодое пушечное мясо отправляется на фронт под музыку. Я думал, с этим давно покончили.

– Могли бы и нас угостить кофейком, – отозвался унтер-офицер. – В конце концов, мы старые вояки и тоже двигаем на фронт!

– Погоди до вечера. Получишь его в виде супа.

Послышались команды. Печатая шаг, подошли новобранцы. Почти все очень юные. Лишь несколько крепких парней постарше, должно быть, из СА или из СС.

– Из них и бреется-то мало кто, – сказал ефрейтор. – Гляньте на этих желторотиков! Дети! И на них мы должны полагаться на фронте.

Новобранцы строились. Унтер-офицеры покрикивали. Потом настала тишина. Кто-то начал речь.

– Закрой окно, – сказал ефрейтор отпускнику, жена которого стояла под окном.

Тот не ответил. Голос оратора продолжал трещать, словно у него были жестянки вместо голосовых связок. Гребер откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Генрих по-прежнему стоял у окна. Он не слышал слов ефрейтора. Смущенно, глупо и печально смотрел на Марию. Мария точно так же смотрела на него. Хорошо, что здесь нет Элизабет, подумал Гребер.

Оратор наконец замолчал. Четверо музыкантов заиграли «Германия превыше всего» и «Песню о Хорсте Весселе». Исполнили обе песни быстро, по одной строфе от каждой. В купе никто не шевелился. Ефрейтор поковырял в носу и равнодушно оглядел результат.

Новобранцы поднялись в вагоны. Кофейный котел покатил следом. Немного погодя вернулся пустой.

– Вот шлюшки, – сказал унтер-офицер. – Старых солдат жаждой уморят.

Артиллерист в углу на миг перестал жевать, спросил:

– Чего?

– Шлюшки, говорю. Ты что там лопаешь? Телятину?

Артиллерист вонзил зубы в бутерброд.

– Свинину, – сказал он, – свинину…

Унтер-офицер одного за другим оглядел всех в вагоне. Искал попутчиков. Артиллерист ни на что не обращал внимания. Генрих так и стоял у окна.

– Передай привет тете Берте, – сказал он Марии.

– Передам.

Оба опять замолчали.

– Почему мы стоим? – спросил кто-то. – Уже седьмой час.

– Небось какого-нибудь генерала ждем.

– Генералы летают.

Минуло еще полчаса.

– Ты иди, Мария, – время от времени говорил Генрих.

– Я подожду.

– Малышу надо поужинать.

– У него весь вечер впереди.

Опять молчание.

– Йозефу тоже передай привет, – наконец сказал Генрих.

– Хорошо. Передам.

Артиллерист шумно выпустил газы, глубоко вздохнул и мгновенно уснул. Казалось, эшелон только этого и ждал. Вагоны медленно пришли в движение.

– Что ж, пока, Мария, привет всем.

– Будь здоров, Генрих.

Состав набирал ход. Мария бежала рядом с вагоном.

– Присматривай за малышом, Мария.

– Да-да, Генрих. И ты будь осторожен.

– Само собой.

Гребер видел под окном горестное лицо бегущей женщины. Она бежала изо всех сил, чтобы еще хоть десять секунд видеть своего Генриха. А потом сам – неожиданно – заметил Элизабет. Она стояла за станционным сараем. Из вагона ее до сих пор не было видно. Лишь секунду он сомневался, потом отчетливо разглядел ее лицо. Настолько растерянное, что казалось безжизненным. Он вскочил, схватил Генриха за ворот:

– Пусти меня к окну!

Все вдруг было забыто. Он уже не понимал, почему пошел на вокзал один. Не понимал ничего. Он должен видеть ее. Должен окликнуть. Ведь не сказал ей самого главного.

Он дергал Генриха за воротник. Тот вывесился далеко наружу. Уперся локтями в оконную раму и кричал сквозь стук колес:

– Лизе привет!

– Пусти меня! Отойди от окна! Там моя жена!

Гребер рванул Генриха за плечи. Тот лягнул ногой. Попал Греберу по икре. И крикнул:

– За всем хорошенько присматривай!

Его жены уже не было слышно. Гребер пнул Генриха под коленки и за плечи дернул прочь от окна. Тот упирался. Махал одной рукой, а локтем и другой рукой цеплялся за раму.

Эшелон прошел поворот. Поверх головы Генриха Гребер видел Элизабет. Она была уже далеко, совсем маленькая, стояла одна возле сарая. Гребер замахал рукой над кудлатой головой Генриха. Возможно, она успела увидеть его руку, но не узнала, кто это машет. Кучка домов – и вокзал исчез из виду.

Генрих медленно отлепился от окна.

– Чтоб тебе провалиться… – в ярости начал Гребер и осекся.

Генрих повернулся. Крупные слезы катились по его лицу. Гребер опустил руки.

– Черт!

– Ну надо же! – сказал ефрейтор.

25

Через два дня он отыскал свой полк и явился в ротную канцелярию. Фельдфебеля не было. Только писарь. Деревня располагалась на сто двадцать километров западнее последней позиции, известной Греберу.

– Как вы тут? – спросил он.

– Хреново. А как твой отпуск?

– Более-менее. Что тут было?

– Всякое. Сам видишь, где мы теперь.

– Где рота?

– Один взвод роет окопы. Второй хоронит погибших. К обеду вернутся.

– Здесь многое изменилось?

– Увидишь. Не знаю, кто еще тут был, когда ты уезжал. То и дело присылали пополнение. Дети. Гибнут, как зимние мухи. Понятия о войне не имеют. Фельдфебель у нас новый. Старый погиб. Толстяк Майнерт.

– Он что, на передовую ходил?

– Нет, в нужнике накрыло. Вместе со всем дерьмом взлетел на воздух. – Писарь зевнул. – Сам увидишь, что тут творится. Почему ж ты не обеспечил себе на родине осколочек бомбы в задницу?

– Н-да, почему? О самом лучшем думаешь всегда задним числом.

– Я бы спокойно опоздал еще на денек-другой. В нынешнем сумбуре никто бы тебя не хватился.

– Вот и об этом думаешь только по возвращении.

Гребер шагал по деревне. Такая же, как та, где он был напоследок. Все эти деревни похожи одна на другую. И все одинаково разорены. Разница лишь в том, что теперь уже почти не было снега. Сырость, грязища, сапоги глубоко тонули в глине, и она крепко их держала, словно норовила стянуть с ног. На главной улице проложены доски, по ним можно было идти. Они чавкали в воде, и когда ты наступал на один конец, другой поднимался, и с него текла грязь.

Светило солнце, было довольно тепло. Греберу показалось, гораздо теплее, чем в Германии. Он слушал фронт. Мощный артобстрел то нарастал, то стихал. Он отыскал погреб, куда его направил писарь, нашел свободное место, разложил свои вещи. Отчаянно досадуя, что не продлил себе отпуск еще на день-два. Похоже, здесь в нем действительно никто не нуждался. Он снова вышел на улицу. Возле деревни отрыты траншеи, сейчас до краев полные воды, с оплывшими стенками. В некоторых местах сооружены узкие бетонные бункера. Среди мокрой глины они напоминали надгробия.

Гребер пошел обратно. На главной улице увидел командира роты, Раэ. Тот, словно аист в роговых очках, балансировал на досках. Гребер доложился о прибытии.

– Повезло вам, – сказал Раэ. – Сразу после вашего отъезда все отпуска отменили. – Светлые глаза посмотрели на Гребера. – Удачно съездили?

– Да, – ответил Гребер.

– Ну и хорошо. У нас здесь довольно паршиво. Это временная позиция. Вероятно, отойдем на резервную, заново отстроенную. Вы ее видели? Вы же мимо проезжали.

– Нет, не видел.

– Не видели?

– Нет, господин лейтенант, – сказал Гребер.

– Она примерно в сорока километрах отсюда.

– Должно быть, мы проезжали там ночью. Я спал.

– Должно быть. – Раэ опять испытующе посмотрел на Гребера, словно собирался продолжить расспросы. Потом сказал: – Ваш взводный погиб. Лейтенант Мюллер. Теперь у вас лейтенант Масс.

– Так точно.

Раэ поковырял тростью мокрую глину.

– Пока такая грязища, русским трудновато продвигаться вперед с артиллерией и танками. А у нас есть время на формирование. Все имеет свои плюсы и минусы, верно? Хорошо, что вы вернулись, Гребер. Нам нужны опытные солдаты, чтобы тренировать молодое пополнение. – Он опять поковырял глину. – Как там у нас?

– Примерно как здесь. Много воздушных налетов.

– Правда? Так скверно?

– Не знаю, насколько скверно по сравнению с другими городами. Но налеты были каждые два-три дня.

Раэ посмотрел на Гребера, будто ожидая продолжения. Но Гребер молчал.

В полдень вернулись остальные.

– Отпускник! – воскликнул Иммерман. – Дружище, ты зачем вернулся в это дерьмо? Почему не дезертировал?

– Куда? – спросил Гребер.

Иммерман почесал затылок. Потом сказал:

– В Швейцарию.

– Не подумал я об этом, хитрован ты этакий. А ведь в Швейцарию ежедневно ходят спецпоезда-люкс для дезертиров. С красными крестами на крыше, их не бомбят. А вдоль всей швейцарской границы стоят триумфальные арки с надписью: «Добро пожаловать!». Больше тебе ничего в голову не пришло, дурень? И с каких пор ты не боишься вести такие разговоры?

– Да я никогда не боялся. Ты просто позабыл, дома-то все шушукаются. Вдобавок мы отступаем. Почти что драпаем. Через каждые сто километров тон становится чуть свободнее. – Иммерман принялся счищать с формы грязь. – Мюллер погиб. Майнеке и Шрёдер в лазарете. Мюкке получил ранение в живот. Говорят, в Варшаве отдал концы. Кто еще был из стариков? Ну да, Бернинг… он потерял правую ногу. Истек кровью.

– Что поделывает Штайнбреннер?

– Жив-здоров. А что?

– Да так…

Он повстречал его после ужина. С виду – загорелый готический ангел.

– Как настроение на родине? – спросил Штайнбреннер.

Гребер поставил котелок.

– Когда подъехали к границе, – сказал он, – нас всех собрал эсэсовский капитан и предупредил, чтобы мы ни слова не говорили о положении на родине, иначе нас ждет самое суровое наказание.

Штайнбреннер рассмеялся:

– Уж мне-то можешь спокойно рассказать.

– Нашел дурака. Самое суровое наказание – это расстрел за подрыв боевого духа армии.

Штайнбреннер перестал смеяться.

– Ты говоришь так, будто рассказать можно бог весть что. Будто там сплошные катастрофы!

– Я вообще ничего не говорю. Только повторяю, что сказал эсэсовский капитан.

Штайнбреннер смерил Гребера испытующим взглядом:

– Ты женился, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю.

– В канцелярии сказали. Так что не задавайся. Ты ведь частенько торчишь в канцелярии, а?

– Когда надо, тогда и торчу. Как поеду в отпуск, тоже женюсь.

– Да? Уже знаешь, на ком?

– На дочке обер-штурмбаннфюрера из нашего города.

– Ну конечно.

Штайнбреннер пропустил иронию мимо ушей.

– Кровь первоклассная, – деловито продолжал он. – Нордическо-фризская с моей стороны, рейнско-нижнесаксонская с ее.

Гребер смотрел в алеющий русский вечер. Несколько ворон темными лоскутьями метались в вышине.

Штайнбреннер, насвистывая, пошел прочь. Гребер опять прилег. Вдали рокотал фронт. Вороны улетели. Ему вдруг показалось, что он никуда не уезжал.

С полуночи до двух Гребер был в карауле, обходил дозором деревню. Черные силуэты развалин на фоне фронтового фейерверка. Небо дрожало, то светлело, то темнело от дульного пламени орудий. Сапоги, точно про́клятые души, стонали в вязкой глине.

Боль нагрянула резко и нежданно, без предупреждения. Пока ехал сюда, он уже ни о чем не думал, как бы отупел. Теперь, внезапно, без всякого перехода, боль пронзила его, словно кромсая на куски.

Он остановился, стал ждать. Не шевелясь. Ждал, что ножи начнут поворачиваться, станут мукой, обретут имена, а вместе с именами место и тогда станут доступны для разума и утешения или хотя бы для фаталистического приятия.

Увы. Ничего, кроме ясной боли утраты. Утраты навсегда. Мостика нигде нет. Все было, но потерялось. Он вслушивался в себя. Где-то еще должен быть голос, где-то наверняка еще блуждает отзвук надежды. Ничего. Лишь пустота и безымянная боль.

Слишком рано, подумал он. Все вернется, позднее, когда боль уйдет. Попытался призвать воспоминания, не хотел их упускать, хотел сберечь, пусть даже боль станет нестерпимой. Все вернется, если я выдержу, думал он. Называл имена, пытался вспомнить. В тумане возникло горестное лицо Элизабет. Каким он видел его напоследок. Все прочие ее лица растаяли, одно это стало отчетливым. Он попробовал представить себе сад и дом госпожи Витте. Сумел, но так, будто играл на фортепиано, а звуков не слышал. Что произошло? – думал он. Вдруг с ней что-то случилось. Вдруг она без сознания. Вдруг как раз сейчас дом рухнул. Вдруг она погибла.

Гребер выдернул сапоги из глины. Она чавкнула. Он чувствовал, что взмок от пота.

– Устанешь этак-то, – сказал кто-то.

В углу разбитого коровника стоял Зауэр.

– Вдобавок слыхать за километр. Чего это ты делаешь? Гимнастикой занимаешься?

– Ты ведь женат, Зауэр, да?

– Понятное дело. Когда у тебя усадьба, надо быть женатым. Без жены в хозяйстве никуда.

– Давно ты женат?

– Пятнадцать лет. А что?

– И каково быть женатым так долго?

– Ну и вопросики у тебя, браток! «Каково»!

– Это вроде как якорь, который тебя держит? Что-то, о чем ты постоянно думаешь и куда хочешь вернуться?

– Якорь… что значит якорь? Конечно, я думаю об этом. Нынче вот цельный день. Весна, пора сеять да сажать! Тут уж голова вовсе кругом идет.

– Я не про хозяйство. Я про твою жену.

– Так это одно и то же. Я ж тебе объяснил. Без жены в хозяйстве не обойтись. Да только тут из-за этого одни заботы. Вдобавок Иммерман бесперечь талдычит, военнопленные, мол, норовят прилечь под бочок к каждой бабе, которая одна кукует. – Зауэр шмыгнул носом и по какой-то загадочной причине добавил: – Кровать-то у нас большая, двухспальная.

– Иммерман – трепло.

– Он говорит, женщина, которая знает, что такое мужик, долго без его не выдержит. Мигом другого себе сыщет.

– Ах, да ерунда это! – сказал Гребер, вдруг до невозможности разозлившись. – Этот окаянный болтун думает, все люди одинаковы. Несусветная чепуха!

26

Они более не узнавали друг друга. Даже форму не узнавали. Зачастую отличали своих только по каскам, по голосам и по языку. Окопы давно обвалились. Неровная полоса блиндажей и воронок от снарядов – фронт. Он постоянно менялся. Только и было, что дождь, вой, ночь да пламя разрывов и летящая грязь. Небо обрушилось. Штурмовики раздолбали его вдребезги. Дождь хлестал по земле, а вместе с ним метеоры бомб и снарядов.

Прожектора, точно белые псы, раздирали рваные тучи. Огонь зениток трещал сквозь грохот дрожащих горизонтов. Пылающие самолеты падали наземь, и золотой град трассирующих пуль снопами летел следом, исчезая в бесконечности. Желтые и белые осветительные ракеты висели там и сям и гасли, словно в глубокой воде. И снова начинался ураганный обстрел.

Двенадцатый день. Первые три дня позиции держались. Укрепленные бункера выстояли под артиллерийским огнем без чересчур серьезных повреждений. Затем передовые блиндажи пришлось оставить. Танки прорвали линию фронта, но противотанковые орудия локализовали прорыв в нескольких километрах. Танки горели в сером сумраке рассвета, те, что опрокинулись, еще несколько времени двигали гусеницами, похожие на огромных перевернутых жуков. Штрафные батальоны выдвинули вперед – прокладывать гати и налаживать телефонную связь. Им пришлось действовать почти без прикрытия. И за два часа они потеряли больше половины людей. Целые тучи бомбардировщиков на малой высоте неуклюже выползали из серого неба, атакуя укрепленные огневые точки. На шестой день половина бункеров была выведена из строя; теперь они годились разве что как укрытия. На седьмую ночь русские пошли в наступление, но были отброшены. Потом хлынул дождь, словно начался второй потоп. Солдат стало не распознать. Они ползали в жиже глинистых воронок, точно насекомые с одинаковой защитной окраской. Опорными пунктами роте служили всего-навсего два разбитых пулеметных бункера, позади которых стояли несколько минометов. Остальные люди сидели в воронках и за остатками стен. Один бункер удерживал Раэ. Другой – Масс.

Продержались они три дня. На второй остались уже почти без боеприпасов; русские могли бы просто пройти через позицию. Но атаки не последовало. Поздно вечером, в густых сумерках, пробились несколько немецких самолетов, сбросили боеприпасы и провиант. Солдатам удалось кое-что подобрать и подхарчиться. Ночью подошло подкрепление. Рабочие батальоны проложили гати. Подвезли оружие и пулеметы. Часом позже – неожиданная атака без артиллерийской подготовки. Русские вдруг возникли в пятидесяти метрах от передовой. Часть ручных гранат не взрывалась. Русские прорвались.

Во всполохах разрывов Гребер увидел перед собой каску, светлые глаза, разинутый рот и занесенную руку, похожую на узловатый живой сук, – пальнул туда, выхватил из рук соседа-новобранца гранату, с которой тот никак не мог справиться, швырнул вдогонку. Она взорвалась.

– Откручивай капсюли, идиот! – напустился он на новобранца. – Дай сюда! Не выдергивай!

Следующая граната не взорвалась. Саботаж, мелькнуло в голове, саботаж военнопленных, который теперь оборачивается против нас! Он бросил другую гранату, пригнулся и, заметив, что на них летит русская, втиснулся в грязь, ощутил взрывную волну, словно удар хлыста, чавканье и плеснувшую на него грязь. Протянул руку назад, крикнул: «Давай! Живо! Давай!», и только когда ладонь осталась пуста, повернул голову и увидел, что новобранца нет и рука не в грязи, а в ошметках чужой плоти. Сполз вниз, поискал, нашел ремень, отцепил от него две последние гранаты, увидел, как тени карабкаются по краю воронки, прыгают, бегут, съежился…

Плен, думал он. Плен. Захвачен в плен. Осторожно подполз к краю воронки. Грязь защищала его, пока он лежал спокойно. При свете осветительной ракеты увидел вокруг останки новобранца – нога, голая рука, искромсанное тело. Граната угодила парню прямо в живот, его тело приняло взрыв на себя и защитило Гребера.

Он лежал, не поднимая головы над краем воронки. Видел, как из бункера справа строчит пулемет. Потом застрочил и тот, что слева. Пока они стреляют, ему не конец. Они держали участок под перекрестным огнем. И русских больше не было. Вероятно, прорвались не все. Надо пробраться за бункер, думал он. Голова болела, он наполовину оглох, но какой-то частью мозга мыслил очень ясно, отчетливо и остро. Именно это и отличало опытного солдата от новобранца; новобранца охватывала безоглядная паника, поэтому он скорее погибал. Гребер знал: если русские вернутся, можно притвориться мертвым. В грязи его так просто не обнаружат. Но чем ближе он сумеет под прикрытием огня подобраться к бункеру, тем лучше будет в дальнейшем его положение.

Он скользнул через край к следующей воронке, свалился в нее и тотчас хлебнул ртом воды. Немного погодя двинулся дальше. В очередной воронке лежали двое убитых. Он подождал. Потом услышал и увидел разрывы гранат вблизи от левого бункера. Там прорвались русские, атаковали с двух сторон. Палили пулеметы. Немного погодя взрывы гранат прекратились, из бункера продолжали стрелять. Гребер пополз вперед. Знал, что русские вернутся. Решат, что в больших воронках засели войска, поэтому в более мелких для него безопаснее. Он скатился в такую, залег. Сверху обрушился мощный дождевой шквал. Пулеметный огонь стих. Вновь загремела артиллерия. Прямым попаданием разнесло правый бункер. Он буквально взлетел на воздух. Настало утро, мокрое и запоздалое.

Греберу удалось пройти еще до света. За подбитым танком он наткнулся на Зауэра и двух новобранцев. У Зауэра шла носом кровь. Граната разорвалась слишком близко. У одного из новобранцев был распорот живот. Все кишки наружу. На них падал дождь. Перевязать нечем. Да и какой смысл? Чем скорее он умрет, тем лучше. Второй мальчишка сломал ногу. Упал в воронку. Непонятно, как он умудрился сломать ногу в размякшей глине. В сожженном, расколотом надвое танке виднелись черные скелеты экипажа. Один до пояса свисал наружу. Пол-лица обуглено, вторая половина, красно-фиолетовая, вздулась и растрескалась. Зубы белые-белые, как гашеная известь.

Из левого бункера к ним пробрался связной.

– Сбор возле бункера, – просипел он. – В воронках еще кто остался?

– Кто бы знал. Санитаров нет?

– Убиты и ранены.

Связной пополз дальше.

– Мы приведем санитара, – сказал Гребер новобранцу, в живот которого лил дождь. – Или принесем перевязочный материал. Мы вернемся.

Новобранец не ответил. Лежал в глине совсем маленький, с бледными губами.

– Мы не можем тащить тебя на плащ-палатке, – сказал Гребер второму, со сломанной ногой. – По такой грязи не получится. Обопрись на нас и попробуй прыгать на здоровой ноге.

Поддерживая его с обеих сторон, они заковыляли от воронки к воронке. Шли долго. Новобранец застонал, когда они бросились наземь. Нога вывернулась. Идти дальше он не мог. Они оставили парня за разбитой стеной неподалеку от бункера, каску положили на стену, чтобы санитары могли найти его. Рядом с ним лежали двое русских – один без головы, второй лежал ничком, и глина под ним покраснела.

Дальше они видели еще много русских. Потом своих, тоже убитых. Раэ был ранен. Левое плечо кое-как перевязано. Трое тяжелораненых лежали под дождем, прикрытые плащ-палаткой. Перевязочного материала больше не осталось. Часом позже «юнкерс» сбросил несколько тюков. Упали они слишком далеко, у русских.

Подошли еще семеро. Уцелевшие собрались в правом бункере. Лейтенант Масс погиб. Командование принял фельдфебель Райнеке. Боеприпасов осталось совсем мало. Гранатометы выведены из строя. Но два тяжелых и два легких пулемета пока действовали.

Из штрафной роты прошли десять человек. Принесли боеприпасы и консервы, забрали раненых. У них были носилки. На обратном пути в сотне метров от бункера двоих разнесло в клочья. Артиллерийский огонь все утро практически блокировал любую связь.

В полдень дождь перестал. Выглянуло солнце. И сразу стало жарко. Грязь засохла коркой.

– Они пойдут в наступление легкими танками, – сказал Раэ. – Черт, где же противотанковые пушки? Они позарез нужны, без них нам каюк.

Обстрел продолжался. Во второй половине дня снова прилетел грузовой «юнкерс». В сопровождении «мессершмиттов». Их тотчас атаковали русские штурмовики. Два были сбиты. Затем сбили два «мессершмитта». «Юнкерс» не прошел. Сбросил тюки слишком далеко в тылу. «Мессершмитты» вели бой, они были быстрее русских, но русских самолетов было втрое больше. Немцам пришлось уходить.

На следующий день убитые начали смердеть. Гребер сидел в бункере. Их было всего двадцать два человека. Примерно столько же Райнеке собрал на другой стороне. Остальные убиты или ранены. А ведь вначале было сто двадцать человек. Он сидел и чистил перепачканное грязью оружие. И ни о чем не думал. Стал просто машиной. Ничего не помнил о прошлом. Сидел, ждал, спал и просыпался, готовый защищаться.

Танки пошли следующим утром. Всю ночь артиллерия, минометы и пулеметы полностью блокировали позицию. Телефонные провода несколько раз латали, но связь снова и снова прерывалась. Обещанные подкрепления пройти не сумели. Немецкая артиллерия обессилела. Русский обстрел оказался катастрофическим. В бункер угодило еще два снаряда, но он устоял. Правда, бункером его уже не назовешь, просто куча бетонных плит, которая качалась в грязи, как корабль в бурю. Пять-шесть близких разрывов расшатали его. Люди падали на стены, когда его швыряло вверх.

Гребер так и не сумел перевязать касательное ранение на плече. Только полил найденным коньяком. Бункер по-прежнему качался и громыхал. Теперь он был не кораблем в бурю, а подводной лодкой с мертвыми машинами, которая катилась по морскому дну. И время более не существовало. Тоже расстрелянное. Все сидели в темноте, ждали. Уже не было города в Германии, где он жил несколько недель назад. И отпуска никогда не было. И Элизабет. Все это казалось лишь безумным сном меж смертью и смертью – получасом безумного сна, когда взлетела и потухла ракета. Существовал один только бункер.

Легкие русские танки совершили прорыв. За ними и с ними шла пехота. Рота пропустила танки и взяла пехоту под перекрестный огонь. Горячие стволы пулеметов обжигали руки. Они продолжали стрелять. Русская артиллерия уже не могла держать их под обстрелом. Два танка развернулись, подкатили ближе, открыли ответный огонь. Им было просто, противодействия они не встречали. Пулеметами танковую броню не прошибешь. Целились в смотровые щели, однако поразить такую цель можно только случайно. Танки ушли из-под огня, продолжая стрелять. Бункер дрожал. Летели осколки бетона.

– Гранаты! – крикнул Райнеке. Он связал несколько штук, закинул связку на плечо и пополз к выходу. После очередного залпа выскользнул наружу, укрылся за бункером.

– Два пулемета – огонь по танкам! – скомандовал Раэ.

Они пытались прикрыть Райнеке, который хотел в обход подползти к танкам, чтобы связкой подорвать гусеницы. Дело почти безнадежное. Русские пулеметы начали мощный обстрел.

Немного погодя один из танков прекратил огонь. Взрыва никто не видел.

– Мы его достали! – гаркнул Иммерман.

Танк больше не стрелял. Пулеметы палили по второму танку, тот развернулся и исчез.

– На прорыв шли шесть! – крикнул Раэ. – Они вернутся. Все пулеметы – перекрестный огонь. Надо остановить пехоту!

– Где Райнеке? – спросил Иммерман, когда все мало-мальски опомнились.

Никто не знал. Райнеке не вернулся.

Продержались до вечера. Бункера мало-помалу пошли враспыл, но еще стреляли. Медленнее. Боеприпасов осталось всего ничего. Поели консервов, запивая водой из воронок. Хиршману пуля прошила ладонь.

Солнце палило. Небо над головой сплошь в больших блестящих облаках. Бункер пах кровью и порохом. Мертвецы снаружи распухали. Кто мог, спал. Они уже не знали, отрезаны ли от своих или контакт пока есть.

Вечером стрельба усилилась. Потом, внезапно, почти полностью стихла. Они выбежали наружу, ожидая атаки. Но ее не было. Не было целых два часа. Эти два спокойных часа отняли у них больше энергии, чем бой.

В три часа утра бункер представлял собой не более чем груду искореженной стали и бетона. Пришлось выйти оттуда. Шестеро убитых и трое раненых. Надо отходить. Раненного в живот удалось оттащить лишь на несколько сотен метров, он умер.

Русские снова устремились в атаку. Из оставшихся двух пулеметов рота отстреливалась, укрывшись в воронке. Потом снова отошла. Русские сочли ее более многочисленной, чем она была, это ее и спасло. При второй остановке погиб Зауэр. Получил пулю в голову – мгновенная смерть.

Чуть позже, на бегу, погиб Хиршман. Медленно повернулся на месте и рухнул. Гребер втащил его в воронку. Он кувырком скатился на дно. Грудь была изрешечена пулями. Обыскав его, Гребер нашел окровавленный бумажник, сунул в карман.

Они добрались до второй полосы позиций. Позднее пришел приказ отходить дальше. Роту вывели из боя. Резервная позиция стала передним краем. Они собрались в нескольких километрах дальше в тылу. От роты осталось лишь тридцать человек. Через день ее пополнили до ста двадцати.

Фрезенбурга Гребер разыскал в полевом лазарете, который помещался в кое-как оборудованном бараке. Фрезенбургу размозжило левую ногу.

– Ампутировать собираются, – сказал он. – Какой-то паршивый лейтенант медслужбы. Ничего другого не умеет. Я добился, чтобы завтра меня отправили в тыл. Лучше пусть сперва опытный медик посмотрит ногу.

Он лежал на полевой койке, колено в проволочном каркасе. Койка стояла у открытого окна, за которым виднелась равнина. Луг в красных, желтых и голубых цветах. Палата смердела. Там было еще три койки.

– Что поделывает Раэ? – спросил Фрезенбург.

– Ранен в плечо. Кость не задета.

– В лазарете?

– Нет. Остался в роте.

– Так я и думал.

Фрезенбург скривил лицо. Одна половина улыбалась, вторая, со шрамом, оставалась неподвижна.

– Некоторые не хотят возвращаться. Раэ не хочет.

– Почему?

– Отчаялся. Надежды больше нет. Веры тоже.

Гребер посмотрел в пергаментное лицо:

– А ты?

– Не знаю. Сперва надо разобраться вот с этим. – Он кивнул на проволочный каркас.

Теплый ветер с луга залетел в палату.

– Странно, да? – сказал Фрезенбург. – В снегу казалось, здесь никогда не наступит лето. А оно вдруг наступило. И сразу слишком жаркое.

– Да.

– Как было дома?

– Не знаю. Я уже не в состоянии связать одно с другим. Отпуск и вот это. Раньше мог. Теперь уже нет. Слишком все это далеко друг от друга. Я уже не знаю, что́ есть реальность.

– А кто знает?

– Я думал, что знаю. Там, дома, все казалось правильным. А теперь… не знаю. Все было так недолго. И слишком далеко от того, что здесь. Там я даже думал, что больше не стану убивать.

– Не один ты так думал.

– Да уж. Болит сильно?

Фрезенбург покачал головой.

– В этой берлоге нашлось то, чего никак не ожидаешь: морфий. Мне его кололи. И пока что он действует. Боли есть, но как бы чужие. Еще часа два могу думать.

– Придет санитарный поезд?

– Здесь есть санитарная машина. Отвезет нас к ближайшей станции.

– Скоро тут никого из нас не останется, – сказал Гребер. – Вот и ты уезжаешь.

– Может, меня опять подлатают, и я вернусь.

Они посмотрели друг на друга. Оба знали, что это неправда.

– Мне хочется так думать, – сказал Фрезенбург. – Хотя бы те час-два, пока действует морфий. Иной раз кусок жизни оказывается чертовски коротким, а? Потом начинается другой, о котором ничегошеньки не знаешь. Это была моя вторая война.

– Что будешь делать после? Уже решил?

По лицу Фрезенбурга скользнула беглая улыбка.

– Я даже не знаю пока, что со мной сделают другие. Так что погожу. Никогда не думал, что выберусь отсюда. Думал, огребу сразу по полной, насмерть. Теперь надо привыкать, что огреб только половину. Не знаю, проще ли так. Мне казалось, проще первое. Амба, вся эта хрень больше тебя не касается, расплатился, и точка. А теперь опять сиди в дерьме. Чего только себе не внушаешь, мол, смерть все смоет и прочее. Неправда это. Я устал, Эрнст. Попробую заснуть, пока не почувствовал себя калекой. Будь здоров.

Он протянул Греберу руку.

– Ты тоже, Людвиг, – сказал Гребер.

– Само собой. Я ведь теперь плыву по течению. Примитивный жизненный инстинкт. Раньше было иначе. Хотя, возможно, тоже обман. Капелька надежды еще оставалась. Ладно. Все время забываешь, что можешь сам со всем покончить. Это мы получили в подарок вместе с так называемым разумом.

Гребер покачал головой.

Фрезенбург улыбнулся своей половинчатой улыбкой:

– Ты прав. Мы так не поступим. Лучше позаботимся, чтобы вот это никогда больше не повторилось.

Он откинул голову на подушку. Вид у него вдруг стал донельзя измученный. Когда Гребер был у двери, он уже закрыл глаза.

Гребер возвращался в свою деревню. Тусклая вечерняя заря окрасила небо. Дожди прекратились. Грязь подсохла. На брошенных полях буйно росли цветы и сорняки. Рокотал фронт. Все казалось неожиданно чужим, все связи – расторгнутыми. Это ощущение было Греберу знакомо, оно часто охватывало его, когда, проснувшись среди ночи, он не понимал, где находится. Словно выпадал из окружающего мира и парил во мраке один-одинешенек. Обычно это длилось недолго. Вскоре он возвращался в реальность, но каждый раз оставалось легкое, странное чувство, что однажды не сумеешь вернуться.

Страха он не испытывал, лишь как бы съеживался, делался крошечным, как ребенок, беззащитный в огромной степи, из которой любой путь был стократ слишком долог. Он сунул руки в карманы, огляделся. Все то же вокруг – развалины, незасеянные поля, русский закат, а напротив, как всегда, первые тусклые зарницы фронта. И вместе с ними безнадежный холод, насквозь пронзавший сердце.

В кармане он чувствовал письма Элизабет. Они дарили тепло, нежность и сладостное волнение любви. Но не были лампой, что озаряет спокойным светом благоустроенный дом; то были блуждающие огоньки над болотом, и чем сильнее ему хотелось следовать за ними, тем более топким казалось болото. Он хотел выставить лампу, чтобы отыскать обратную дорогу, но выставил ее прежде, чем построил дом. Выставил в развалинах, и она не украшала их, только прибавляла уныния. Там он этого не знал. Шел за светом, и не спрашивал, и хотел верить, что достаточно идти за светом. А этого оказалось мало.

Сколько мог, он отбрасывал эту мысль. Ох как непросто было осознать, что все, от чего он желал надежности и поддержки, на деле лишь еще больше его обособляло. Достигало недостаточно далеко. Трогало сердце, но не поддерживало его самого. Это было маленькое личное счастье, и оно тонуло, не могло уцелеть в бесконечной трясине всеобщей беды и отчаяния. Он достал письма Элизабет, перечитал, и красный отсвет заката лежал на листках. Он знал эти строчки наизусть, перечитал еще раз, и опять они сделали его еще более одиноким, чем прежде. То был слишком краткий миг, а вот это, другое, длилось слишком долго. То был отпуск, а жизнь солдата отмеряется временем на фронте, а не отпусками.

Он снова спрятал письма в карман. Туда же, где лежали письма родителей, ожидавшие его в канцелярии. Раздумья бессмысленны. Фрезенбург прав, надо делать шаг за шагом. Когда грозит опасность, не стоит решать мировые загадки. Элизабет, думал он. Почему я думаю о ней как о чем-то утраченном? У меня же есть ее письма! Она жива!

Деревня уже близко. Хмурая и заброшенная. Все эти деревни выглядели так, будто их никогда больше не отстроят. Березовая аллея вела к остаткам какого-то белого здания. Некогда там, наверно, был сад, кое-где еще цвели цветы, а у грязного пруда виднелась статуя. Пан, играющий на свирели, но никто не приходил к его торжественной трапезе. Лишь несколько новобранцев искали в кронах деревьев незрелые вишни.

27

– Партизаны.

Штайнбреннер облизал губы, глядя на русских. Они стояли на деревенской площади. Двое мужчин и две женщины. Одна из женщин молодая. Круглолицая, скуластая. Всех четверых доставили утром.

– С виду на партизан не похожи, – сказал Гребер.

– Наверняка партизаны! С чего ты решил, что они не партизаны?

– Не похожи они на партизан. С виду бедняки-крестьяне!

Штайнбреннер рассмеялся.

– Если б судили по виду, не было бы преступников.

Это верно, подумал Гребер. Ты сам прекрасный тому пример. Он заметил, что к ним идет Раэ.

– Что же нам с ними делать? – спросил ротный.

– Их поймали здесь, – сказал фельдфебель. – Посадим под арест и подождем приказа.

– А то нам мало забот. Почему бы не отправить их в полк?

Раэ не ждал ответа. У полка больше не было постоянного расположения. В крайнем случае штаб когда-нибудь кого-нибудь пришлет, чтобы допросить русских, а затем сообщит, что с ними делать.

– Возле деревни есть давний господский дом, – доложил Штайнбреннер. – А при нем подвал с решетками, железной дверью и замком.

Раэ смерил его взглядом. Он знал, о чем думает Штайнбреннер. У него русские, как всегда, попытаются бежать, и тогда им конец. Возле деревни такое легко подстроить.

Раэ огляделся.

– Гребер, – сказал он. – Займитесь. Штайнбреннер покажет вам, где подвал. Проверьте, надежный ли. Потом доложите мне и поставьте там часового. Возьмите людей из своего отделения. Вся ответственность на вас, ясно? – добавил он.

Один из пленных хромал. У женщины постарше ноги в варикозных узлах. Молодая босиком. За деревней Штайнбреннер толкнул пленника помоложе:

– Эй, ты! Беги!

Мужчина обернулся. Штайнбреннер захохотал и махнул рукой:

– Беги! Беги! Живо! Свободен!

Пожилой русский сказал что-то по-русски. Второй не побежал. Штайнбреннер пнул его сапогом по пяткам:

– Беги, сволочь!

– Прекрати, – сказал Гребер. – Ты же слышал, что приказал Раэ.

– Можно их тут отпустить, – прошептал Штайнбреннер. – В смысле, мужиков. Пускай бегут. Десять шагов – и мы стреляем. Баб посадим в подвал. А ночью молодую вытащим оттуда.

– Оставь их в покое. И исчезни. Тут я командую.

Штайнбреннер разглядывал ноги молодой женщины. На ней была короткая юбка, ноги загорелые, сильные.

– Все равно же их расстреляют, – сказал он. – Либо мы, либо СД. А мы можем еще и позабавиться с молодухой. Тебе-то легко говорить. Ты только что из отпуска.

– Заткнись и подумай о своей невесте! – отрезал Гребер. – Раэ приказал тебе показать погреб, и все.

Они шли по аллее к белому зданию.

– Здесь, – хмуро объявил Штайнбреннер, показывая на маленькую, хорошо сохранившуюся пристройку. Каменная, прочная, с дверью из железных прутьев, которая снаружи запиралась на амбарный замок.

Гребер осмотрел пристройку. Не то хлев, не то сарай. Пол цементный. Без инструмента пленникам оттуда не выбраться, а их уже обыскали и ничего не нашли.

Он отпер дверь, впустил их внутрь. Двое новобранцев, которые будут их охранять, стояли с винтовками на изготовку. Пленники один за другим вошли. Гребер запер дверь и подергал замок. Держит.

– Как обезьяны в клетке, – ухмыльнулся Штайнбреннер. – Банан! Банан! Хотите банан, обезьяны?

Гребер повернулся к новобранцам.

– Останетесь здесь в карауле. Вы несете ответственность за то, чтобы ничего не случилось. Позднее вас сменят. Кто-нибудь из вас говорит по-немецки? – спросил он у русских.

Никто не ответил.

– Позднее мы постараемся найти для вас немного соломы. Пошли, – сказал Гребер Штайнбреннеру.

– Ты бы еще перины им обеспечил.

– Пошли! А вы смотрите в оба!

Он пошел к Раэ, доложил, что тюрьма надежная.

– Возьмите несколько человек и организуйте охрану, – сказал Раэ. – Надеюсь, через день-другой, когда станет поспокойнее, мы этих людей сбагрим.

– Так точно.

– Вам нужно больше двух человек?

– Нет. Место надежное. Я, в общем-то, и один справлюсь, если там заночую. Выйти никто не сможет.

– Хорошо. Поступим вот как. Новобранцы нужны здесь, надо хоть немного обучить их технике боя. Сводки… – Раэ осекся. Выглядел он плохо. – Да вы и сами знаете, что творится. Идите.

Гребер сходил за своими вещами. Во взводе он теперь мало кого знал.

– В тюремщики подался? – спросил Иммерман.

– Да. Хоть высплюсь там. Все лучше, чем натаскивать сопляков.

– Для этого у тебя вряд ли будет много времени. Заешь, что творится на фронте?

– Похоже, полная неразбериха.

– Снова арьергардный бой. Русские прорываются повсюду. Уже целый час ходит слух о большом наступлении. Тут кругом равнина. Не зацепишься. На сей раз придется отходить далеко.

– Как думаешь, мы закончим войну, когда выйдем к границе Германии?

– Ты сам-то веришь?

– Нет.

– И я нет. Кто у нас может ее закончить? Уж точно не генеральный штаб. Не возьмет он на себя такую ответственность. – Иммерман криво усмехнулся. – В последнюю войну он сумел спихнуть ее на временное новое правительство, которое перед этим быстренько образовали. Эти болваны сунули башку в петлю, подписали перемирие, а через восемь дней их обвинили в измене отечеству. Сейчас этого не будет. Тотальное правление – тотальное поражение. Нет второй партии, чтобы вести переговоры.

– Кроме коммунистов, – горько сказал Гребер. – Другое тотальное правление. Те же методы. Пойду спать. Все, чего мне хочется в жизни, это думать что хочу, говорить что хочу и делать что хочу. Но пока у нас справа и слева мессии, это куда большее преступление, чем любое убийство.

Он взял ранец и пошел к полевой кухне. Получил там порцию бобовой похлебки, хлеб и колбасный паек на ужин; стало быть, не придется еще раз топать в деревню.

После полудня было до странности тихо. Новобранцы притащили солому и ушли. Фронт гремел, но день тем не менее оставался спокойным. Перед пристройкой раскинулся одичавший газон, истоптанный, в воронках от снарядов, но зеленый, а по краю старой дорожки цвели кусты.

В саду за березовой аллеей Гребер нашел маленькую полуразвалившуюся беседку, откуда была видна пристройка. Там нашлось даже несколько книг. В кожаных переплетах, с поблекшим золотым обрезом. Они так пострадали от дождя и снега, что читать можно было только одну. Томик с романтическими гравюрами идеальных пейзажей. Текст был французский. Он медленно листал книгу. И мало-помалу иллюстрации заворожили его. Разбудили болезненную и безнадежную тоску, которая осталась и после того, как он захлопнул томик. По березовой аллее прошел к пруду, где среди грязи и водорослей сидел играющий на свирели Пан. Один свой рог он потерял, но все-таки пережил революцию, коммунизм и войну. Как и книги, он вел происхождение из легендарных времен – времен до Первой мировой. В ту пору Гребера еще не было на свете. Он родился после первой войны, рос в нищете инфляции и тревоги послевоенных лет и, едва набравшись уму-разуму, попал на новую войну.

Он обошел вокруг пруда, мимо беседки вернулся к пленникам. Осмотрел железную дверь. Она не всегда была здесь, ее поставили позднее. Возможно, человек, которому принадлежали дом и парк, сам ждал за нею смерти.

Старая женщина спала. Молодая сидела в углу. Мужчины стояли, неотрывно глядя наружу. На Гребера. Девушка смотрела в пространство. Старший из русских наблюдал за Гребером. Гребер отвернулся и лег на траву.

По небу плыли облака. Птицы щебетали в березах. Голубой мотылек порхал над воронками, от цветка к цветку. Немного погодя к нему присоединился второй. Они стали играть, гоняться друг за другом. Мотыльки спарились и, сцепившись, полетели в жарком солнечном воздухе. Гребер уснул.

Вечером один из новобранцев принес несколько порций еды для пленников. Обеденная бобовая похлебка, разбавленная водой. Новобранец ждал, пока пленники поедят, потом забрал котелки. Греберу он захватил паек сигарет. Больше обычного. Дурной знак. Харчи получше и сигарет побольше выдавали, когда предстояли тяжелые дни.

– Сегодня вечером нам вне очереди назначили еще два часа подготовки, – сказал новобранец, серьезно глядя на Гребера. – Тактико-строевая, метание гранат, штыковой бой.

– Ротный знает, что делает. Он вовсе не собирается вас мордовать.

Новобранец кивнул. На русских он смотрел как на зверей в зоопарке.

– Там люди, – сказал Гребер.

– Ну да, русские.

– Ладно, русские. Бери винтовку. Держи наготове. Женщин мы сейчас выпустим, по одной. – Гребер сказал сквозь решетку: – Все в левый угол. Старуха сюда. Потом остальные.

Старший русский что-то сказал остальным. Они повиновались. Новобранец держал винтовку наготове. Старуха подошла к решетке. Гребер отпер, выпустил ее и снова запер дверь. Старуха заплакала. Она ждала расстрела.

– Скажите ей, что ничего с ней не случится. Пусть сходит по нужде, и все, – сказал Гребер старику-русскому.

Тот объяснил. Женщина перестала плакать. Гребер и новобранец отвели ее к углу дома, где стояли две стены. Он подождал, пока она выйдет оттуда, потом выпустил молодую. Та быстро и пружинисто шагала впереди. С мужчинами было проще. Он отвел их за пристройку и держал под наблюдением. Молоденький новобранец всерьез был готов стрелять, он выпятил нижнюю губу, воплощение рвения и внимания. Водворив последнего мужчину назад, за решетку, он запер дверь и сказал:

– Я здорово волновался.

– Вот как? – Гребер отставил свою винтовку. – Можешь идти.

Когда новобранец ушел, он достал сигареты и дал старику по одной на каждого. Зажег спичку, протянул сквозь решетку. Все курили. В полумраке огоньки сигарет освещали лица. Гребер взглянул на молодую русскую и вдруг почувствовал невыносимую тоску по Элизабет.

– Вы – хороший, – тихо сказал по-немецки старик, проследив его взгляд. Лицом он почти прижимался к прутьям. – Война проиграна… для немцев… Вы хороший человек.

– Чепуха.

– Почему… не отпустить нас… и не идти с нами? – Морщинистое лицо русского на миг повернулось к девушке, потом снова к Греберу. – Идти с нами… и Маруся… спрятать… хорошее место… жить. Жить… – настойчиво повторил он.

Гребер покачал головой. Это не выход, думал он. Не выход. Но где выход?

– Жить… не умирать… только в плен… – шептал русский. – Вы тоже… не умирать… у нас хорошо… мы не виноваты…

Все звучало так просто. Гребер отвернулся. Так просто в мягком свете угасающего вечера. Вероятно, они и правда не виноваты. Оружия при них не нашли, да и выглядели они не как партизаны. Старики уж точно нет. Что, если я их отпущу, думал он. Тогда хоть что-то сделаю, хоть что-то. Спасу несколько невинных людей. Но уйти с ними не могу. Не могу я туда. В то же самое, что хочу бросить. Он бродил по округе. Снова подошел к фонтану. Березы теперь были черными силуэтами на фоне неба. Он зашагал обратно. В темноте еще горела сигарета. Лицо старика-русского белело за решеткой.

– Жить… – сказал он. – Хорошо… у нас…

Гребер достал из кармана оставшиеся сигареты, сунул в большую ладонь. Потом вытащил несколько спичек, отдал старику.

– Вот… покурите… на ночь хватит…

– Жить… вы молодой… тогда для вас конец войне… вы хороший человек… мы невиновны… жить… вы… мы… все…

Голос был тихий, низкий. Произносил слово «жить» так, как спекулянт говорил «масло». А шлюха – «любовь». Ласково, требовательно, заманчиво и фальшиво. Словно мог продать. Гребер чувствовал, как этот голос теребит его.

– Заткнись! – крикнул он старику. – Хватит болтать, или я сообщу куда надо. Тогда вам каюк!

Он возобновил обход. Рокот фронта набирал силу. Высыпали первые звезды. Он вдруг почувствовал себя очень одиноким, захотелось опять очутиться в блиндаже среди вони и храпа товарищей. Казалось, все его бросили и необходимо в одиночку принять решение.

Попытался вздремнуть, лег в беседке на солому. Может, они сумеют сбежать, думал он, а я не замечу. Тщетно. Он знал, что им не сбежать. Люди, которые перестроили сарай, позаботились об этом.

Фронт становился все беспокойнее. Самолеты ревели в ночи. Трещали пулеметы. Потом грянули глухие разрывы бомбежки. Гребер прислушался. Грохот нарастал. Вдруг они прорвутся, снова подумал он. Встал, пошел к пристройке. Там все было спокойно. Похоже, пленники спали. Однако потом он смутно разглядел лицо старшего из русских и повернул назад.

После полуночи он узнал, что на переднем крае бушует жестокий бой. Тяжелая артиллерия стреляла далеко в тыл. Снаряды рвались уже недалеко от деревни. Гребер знал, насколько слабы здешние позиции. И мог следить за отдельными участками сражения. Скоро вступят танки. Земля дрожала от шквального огня. Гром раскатывался от горизонта до горизонта. Он чувствовал его каждой своей косточкой. Чувствовал, что скоро эта стихия настигнет и его, и тем не менее она странным образом словно кружила вокруг него, грозовым вихрем кружила вокруг узкой белой постройки, где сидели несколько русских, – будто они вдруг стали средоточием разрушения и смерти и все зависело от того, что станется с ними.

Гребер ходил взад-вперед, приближался к хлеву и удалялся от него, чувствовал ключ в кармане, ворочался на соломе и лишь под утро быстро забылся тяжелым, тревожным сном.

Когда он в испуге проснулся, вокруг серел рассвет. На фронте царил сущий ад. Артиллерийский огонь уже перекрывал деревню. Он глянул на пристройку. Решетка цела. За нею двигались русские. Потом он увидел, как к нему бежит Штайнбреннер.

– Отходим! – кричал Штайнбреннер. – Русские прорвались. Сбор в деревне. Живо! Полная неразбериха! Собирай манатки. – Он был уже рядом. – Этих мы быстро ликвидируем.

Гребер почувствовал, как забилось сердце.

– Где приказ? – спросил он.

– Приказ! Браток, ты погляди, что творится в деревне, и никаких приказов не понадобится. Ты чего, не слыхал тут о наступлении?

– Слыхал.

– Тогда должен понимать. Давай быстрее! Думаешь, мы потащим эту шайку с собой? Прямо сквозь решетку ликвидируем.

Глаза Штайнбреннера блестели яркой голубизной. Нос заострился. Он теребил портупею.

– Здесь я отвечаю, – сказал Гребер. – Если у тебя нет приказа, вали отсюда.

Штайнбреннер расхохотался:

– Ладно. Тогда прикончи их сам.

– Нет, – сказал Гребер.

– Кто-то должен их ликвидировать. С собой мы их не потащим. Жми отсюда со своими нежными нервами. Давай, я за тобой.

– Нет, – сказал Гребер. – Ты их не застрелишь.

– Нет? – Штайнбреннер поднял голову. – Нет? – медленно повторил он. – Ты понимаешь, что говоришь?

– Да. Понимаю.

– Вот как? Понимаешь? Тогда понимаешь и что ты…

Лицо Штайнбреннера переменилось. Он схватился за револьвер. Гребер поднял винтовку и выстрелил. Штайнбреннер пошатнулся и упал. Со вздохом, как ребенок. Револьвер выпал из ладони. Гребер смотрел на труп. Необходимая самооборона, думало что-то в нем. Над садом с воем пролетел артиллерийский снаряд.

Он опомнился, подошел к пристройке, достал из кармана ключ, отпер дверь:

– Уходите.

Русские смотрели на него. Не верили. Он бросил винтовку и нетерпеливо повторил, показывая пустые руки:

– Уходите, уходите.

Молодой русский осторожно шагнул вперед. Гребер отвернулся. Пошел туда, где лежал Штайнбреннер.

– Убийца. – Он не знал, кого имеет в виду. Смотрел на Штайнбреннера. И не чувствовал ничего.

Потом вдруг мысли опять помчались, опережая одна другую. Словно откатился какой-то камень. Что-то решилось навсегда. Он более не чувствовал тяжести. Чувствовал себя невесомым. Знал, что должен что-то сделать, но ему казалось, необходимо за что-нибудь уцепиться, чтобы не улететь. В голове туман. Он осторожно шел по аллее. Надо было сделать что-то бесконечно важное, но он никак не мог уловить, что именно, пока не мог. Оно было еще слишком далеким, слишком новым и настолько ясным, что причиняло боль.

Он увидел русских. Они бежали пригнувшись, кучкой, женщины впереди. Старик оглянулся, заметил его. В руке у него неожиданно оказалась винтовка. Он поднял ее и прицелился. Значит, все-таки партизаны, подумал Гребер. Он видел черную дыру дула, она росла, он хотел окликнуть, громко, надо было многое сказать, быстро и громко…

Выстрела он не почувствовал. Только вдруг увидел перед собой траву, растение, прямо перед глазами, полурастоптанное, с розовыми бутонами и нежными листочками, оно увеличивалось, так уже было однажды, но он не помнил когда. Растение покачивалось, а потом одиноко стояло на сузившемся горизонте его клонящейся головы, безмолвное, естественное, утешение мельчайшего порядка, сама умиротворенность, оно становилось все больше и больше, пока не заполнило все небо и его глаза не закрылись.

Примечания

1

СД (SD = Sicherheitsdienst) – служба безопасности, разведывательное управление СС.

2

Нацистская женская организация.

3

Вероятно, намек на Элизабет (Елизавету, 1837–1898), супругу австрийского императора Франца Иосифа I, убитую в Женеве итальянским анархистом.

4

Евангелие от Матфея, 22:21.

5

Перевод С. Гинзберг.

Content

Эрих Мария Ремарк
Время жить и время умирать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания