В горах Памира и Тянь-Шаня

Кирилл Станюкович и его книга

(Предисловие)

Дорогой читатель! Позволь представить тебе Кирилла Владимировича Станюковича — доктора биологических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Таджикской ССР.

Тысячи километров исходил и изъездил К. В. Станюкович в среднеазиатских республиках и на Дальнем Востоке. В течение сорока лет он собирает горные растения, наблюдает за их развитием в суровых условиях заоблачных высот, где борьба организмов за существование проходит на крайнем пределе. Внимание К. В. Станюковича больше всего привлекает изучение сравнительной картины жизни растительных сообществ высокогорий. Но его интересы не ограничиваются только ботаническими исследованиями. Географический и экологический аспекты красной нитью проходят через все исследования ученого.

Начиная с 1937 г. публикуются его научные книги: «Холодная пустыня Центрального Тянь-Шаня», «Растительный покров Восточного Памира», «Растительность высокогорий СССР», «Полынные пустыни Таджикистана». В вышедшей в 1973 г. в Душанбе обширной его монографии «Растительность гор СССР» обобщены исследования автора и других ученых, изучавших растительный покров гор, начиная от тундр Кольского полуострова и Чукотки и кончая Карпатами, Кавказом и Памиром. Эта большая работа также отличается широким географическим и экологическим подходом к установлению и анализу закономерностей в распределении растительности в зависимости от широты, абсолютной высоты, климатических и геоморфологических условий.

Ознакомившись с этой большой книгой, я послал Кириллу Владимировичу письмо, в котором отметил ее достоинства.

«Вы совершенно правы, — ответил он, — моя работа чисто географическая, она вся построена на зависимости растительного покрова от солярных, глобальных условий зоны, от близости или отдаленности от океана и от ритма климата. Мне кажется, что если удалось навести кое-какой порядок в понимании ландшафтных поясных структур в северной части Евразии, то это большая удача. За этим я и гнался. Стремление многих авторов видеть в формировании растительного покрова отдельных горных систем непременно полное своеобразие совершенно несправедливо. Растительность гор подчинена общегеографическим законам, прежде всего климату, и может быть построена в правильные ряды и тогда гораздо лучше понята».

Но не только растения и растительный мир интересуют Кирилла Владимировича. Его привлекает сложный мир людей, их жизнь в горах, он хорошо знает и чувствует природу гор. Свои путевые впечатления, рассказы о приключениях в маршрутах, о встречах с людьми К. В. Станюкович изложил в увлекательно написанных книгах — «По горным тропам», «Рассказ об одной экспедиции», «По следам удивительной загадки» и других. Эти его книги об экспедициях и исследованиях, предназначенные для читателей, интересующихся путешествиями и познанием окружающего нас мира природы, неизменно пользовались успехом и были переведены на многие языки: грузинский, узбекский, эстонский, французский, немецкий, испанский.

И вот теперь перед нами новая его книга, я бы сказал, самая интересная и наиболее значительная. Внимательный читатель увидит в ней не равнодушного наблюдателя, а страстного ученого, увлеченного своим делом, принципиального в оценке людей, писателя, обладающего даром видеть в каждом человеке индивидуальное и неповторимое. Автор выступает в ней в качестве умелого рассказчика, мастера характеристик людей. Их портреты правдивы, выпуклы, написаны с искренностью. О хороших людях он пишет с любовью и уважением; отношение к отрицательным героям выражает энергично и вполне определенно. Диалоги, которыми прекрасно владеет автор, как бы дополняют эти характеристики.

Путешествуют многие. Каждый год снаряжаются сотни экспедиций, в которых работают тысячи ученых. Но мало кто из них способен написать такую книгу. В ней сверкают величественные горы, чувствуется специфика трудных экспедиционных будней тридцатых — сороковых годов, энтузиазм исследователей — тех, кто первыми в советское время ушли в заоблачные выси Тянь-Шаня и Памира. Читатель легко увидит вклад советских ученых в изучение природных богатств нашей страны, увлекательный, но тяжелый труд и его результаты. В книге показана и целая галерея разных людей с разными судьбами и своими характерами, не похожими один на другой: это коллеги по науке, спутники в экспедициях, шоферы, караванщики, жители высокогорий — скотоводы, охотники.

Некоторые главы написаны в жанре мемуаров, и тогда особенно ясно виден творческий почерк автора, его свободная манера рассказа, не стесненная какими-либо рамками.

Местами книга автобиографична. К. В. Станюкович имеет на это право. Его жизненный путь был типичным для научной молодежи того времени: юннатский школьный кружок, курсы коллекторов, а уже только потом, после первой большой экспедиции, университет… Юннатский кружок при Ленинградском зоопарке, Центральный кружок юных натуралистов были первой школой. Будущий ученый мечтал о путешествиях. А шли, по его словам, «в экспедицию в основном люди романтического склада и патриотических убеждений». И дальше, до самой войны, а затем в послевоенные годы, когда ленинградский «блокадный солдат» вновь вернулся на Памир, — жизнь в пути, в основном по пути горному, трудному, опасному, особенно в тридцатые годы, когда на Памире или в Каракумах банды басмачей не раз нападали на мирных жителей и экспедиционных работников и, случалось, убивали их.

Условия для работы были тяжелые: хромало снабжение необходимым инвентарем и продуктами питания, основным транспортом были верблюды, лошади, ослы, яки. О самолетах, вертолетах, автомобилях, о двусторонней радиосвязи ученые могли тогда только мечтать. Грузовые машины стали обслуживать научные экспедиции в Средней Азии только во второй половине тридцатых годов, но радиус их действия был тогда ограничен бездорожьем. Туда, где нужно было работать, машины не могли проникнуть, они оставались на базе, откуда ученые уходили уже верхом или пешком. Обо всем этом хорошо рассказано в главе «Экспедиция», в которой автор повествует о проводниках, караванах и караванщиках, о водителях автомобилей, о четвероногих «участниках» экспедиций — лошадях и верблюдах, ишаках и яках. Это настоящая энциклопедия экспедиционных будней, обобщающая большой опыт бывалого путешественника, полная интересных житейских наблюдений. Читается глава с увлечением. Подобной «энциклопедии», по-моему, не создал никто из предшественников К. В. Станюковича.

…Многих героев книги уже нет. Они начинали свои исследования еще до революции. Другие персонажи продолжали начатое ими дело, но жизнь одних уже оборвалась, другие — в преклонном возрасте. Поэтому записки Кирилла Владимировича Станюковича приобретают особую ценность — как документ свидетеля и участника пионерного экспедиционного изучения великих просторов и богатств нашей Родины. Оно начиналось в эпоху первых пятилеток и породило армию «непоседливых, но энергичных людей, романтиков, людей, постоянно рвавшихся на далекие окраины, искавших трудностей и гордившихся ими. Их невозможно было удержать дома. Как перелетные птицы, они тосковали весной».

К этой группе всю жизнь относится и автор книги — ученый, путешественник, писатель.

Доктор географических наук Э. М. Мурзаев

Москва, март 1976 г.

Вступление

Каждая историческая эпоха, каждая историческая обстановка выдвигает свои задачи, каждая историческая задача требует людей определенных профессий, каждая профессия требует и порождает свой определенный тип людей, свои определенные характеры.

Октябрьская революция тоже породила свои характеры. Были тут и революционеры-профессионалы, агитаторы и организаторы, были и железные комиссары и бойцы, солдаты революции, требовательные и терпеливые, энергичные и жесткие.

В двадцатые и тридцатые годы революции нужны были энтузиасты-строители, работавшие до головокружения, нередко впроголодь, создавшие великую индустрию и новее сельское хозяйство. И это время великих строек породило еще одну группу профессий, особую группу людей с особыми характерами. Эта группа не была столь многочисленной, как строители, но она была достаточно своеобразна и неплохо сыграла свою роль. Это были разведчики-изыскатели, исследователи далеких окраин. К этой группе всю жизнь принадлежал автор книги.

В двадцатых и в начале тридцатых годов большая часть гигантских просторов Советского Союза лежала как невспаханное поле. Огромные естественные богатства — леса, воды, руды — лежали втуне, неизвестные, неисследованные и неиспользуемые. Нужно было найти, исследовать и подсчитать эти богатства. Огромная армия строителей готова была ринуться в бой, строить заводы, возводить города. Но где? Они этого не знали. Этой армии нужны были разведчики.

И вот из Москвы, Ленинграда, из других культурных центров в тундру, в тайгу и пустыню двинулись отряды разведчиков, десятки и сотни экспедиций.

Сначала их было немного: не было средств, было мало специалистов. И уже на ходу, в процессе работы создавалась армия топографов, дорожников, геологов, геоботаников, почвоведов, гидрологов, зоологов и многих других профессионалов-исследователей. Это были непоседливые, но энергичные люди, романтики, люди, постоянно рвавшиеся на далекие окраины, искавшие трудности и гордившиеся ими. Их невозможно было удержать дома. Как перелетные птицы, они тосковали весной.

В холодную тундру, в скалистые непроходимые горы, в раскаленные пустыни, на оленях, на собаках, на лошадях и верблюдах уходили они весной. А раз побывав на этих далеких окраинах страны, возвращались туда вновь и вновь, хотя было им там и голодно, и холодно, и трудно: их ждали перевалы и разреженный воздух в горах, завалы и гнус в тайге, морозы в Арктике, жаркие и сыпучие барханы в пустынях… Нередко они теряли здоровье, но шли, теряли семьи, но уходили опять. Иные из них не возвращались из маршрутов, но на смену им приходили молодые.

Люди в экспедициях были разные: добрые и злые, молодые и старые, работяги и лодыри. Но у всех у них была одна цель, и все ей подчинялось. Общее дело сближало, связывало всех людей экспедиции в единую рабочую семью, скованную службой и дружбой, взаимозависимостью и взаимовыручкой: без этого экспедиция не могла выполнить свою задачу.

Я принимал участие во многих экспедициях и очень этим горжусь. И мне захотелось написать книгу об экспедициях, в которых я был, и об экспедициях вообще. О дорогах экспедиций — о перевалах и оври́нгах, о мостах и переправах, о песках и болотах, — о них стоит написать. О караванах экспедиций — о лошадях и верблюдах, о яках и ишаках, — они стоят того, чтобы о них вспомнить.

Но больше всего мне хочется рассказать о людях экспедиции. О караванщиках и о караван-баши, о шоферах и о начальниках экспедиций, о сотрудниках — ботаниках и геологах, почвоведах и зоологах. О самых знаменитых и о безвестных, о фанатиках своего дела и о карьеристах. О жизни в экспедиции и о смерти в экспедиции.

Хочется написать об экспедициях еще потому, что с течением времени они пошли на убыль. Сначала, обследовав какой-нибудь далекий район и собираясь работать там в следующем сезоне, экспедиции оставляли на месте работ небольшие базы. Базы экспедиций через несколько лет превращались в базы Академии наук, а потом в республиканские филиалы академии. Филиалы же превращались со временем в республиканские академии: в Казахскую и Грузинскую, Киргизскую и Таджикскую и многие другие. И вот экспедиций становилось все меньше и меньше, и путь их становился все короче, а потом так и кончились большие экспедиции или сократились до самого минимума.

Это было закономерно и правильно. Страна росла и менялась. Но тем старым экспедиционным волкам, что еще живы, все вспоминаются эти суровые экспедиционные времена, вспоминаются костер и конь, которых позже заменили газовые горелки и вертолеты, и дикие просторы природы, сменившиеся полями и поселками, заводами и фабриками.

И старые экспедиционные волки садятся и вспоминают, а иногда и пишут о трудном, но прекрасном периоде экспедиционных исследований — разведки природных богатств нашей Родины, освоение которых совершенно изменило ее лик за какие-нибудь сорок — пятьдесят лет.

Дороги в экспедицию

Центральный ленинградский…

Когда в конце двадцатых и начале тридцатых годов в нашей стране начался период великих исследований, он потребовал для работы в экспедициях много энергичных людей.

И эти люди нашлись. Это были разные люди: одни — романтики, другие — практики. Одни приходили прямо со школьной скамьи — их переполняла жажда странствий, они еще в школе заразились любовью к зоологии, к ботанике, к геологии; другие просто шли работать — нужно же где-то заработать на жизнь. И все-таки шли в экспедицию в основном люди романтического склада и патриотических убеждений. Всех их роднила тяга к странствиям и стремление сделать что-нибудь особенное.

Я нашел свою дорогу к «большим экспедициям», пройдя, как и многие мои сверстники, через юннатский школьный кружок и через курсы коллекторов.

Начал я с кружка юннатов у себя в школе. Заведовал, как водится, живым уголком, кормил морскую свинку, кролика и чижа. Потом перешел в юннатский кружок при зоопарке. Там зоологического материала было больше, но не понравились ребята: какие-то они были коммерческие. Делали чучела и продавали их.

Тогда я пошел в Центральный ленинградский кружок юных натуралистов.

Был в Ленинграде невысокий мрачноватый особняк, когда-то принадлежавший Демидовым. В этом бывшем демидовском особняке и помещались Центральная ленинградская педагогическая биостанция и Центральный ленинградский кружок юных натуралистов.

В зале, где когда-то танцевали демидовские гости, собирались городские и областные конференции педагогов и юных натуралистов. Рядом в трех больших комнатах — бывших демидовских столовых — стояли длинные и узкие столы, на которых выстроилось бессчетное количество аквариумов, больших и маленьких. Здесь обитали рыбы, тритоны, лягушки и ящерицы. Скромные местные невские рыбки, жители северных рек и озер, — и рядом с ними пестрый тропический мир красно-зелено-синих рыб, живущих в обогреваемых, освещаемых и продуваемых аквариумах.

По другую сторону зала располагались комнаты с галереей клеток, где кричали чижи, пели соловьи, квохтали куропатки. Птицы все были местные, обитатели пригородных полей и лесов, экзотов не было совершенно. Здесь прекрасно жили снегири и чечетки, которым нужны сухая рябина и репейник, клесты и щуры, которым нужны еловые шишки. Этих птиц держать нетрудно. Труднее содержать в неволе соловья, славок, пеночек, зарянок, но чтобы в неволе жили крапивники, вальдшнеп, даже ласточка — это почти невозможно. А вот на биостанции выкормили птенца ласточки, она выросла и улетела, а потом не раз прилетала к хозяйке в окно. Осенью ласточка улетела в теплые края, а весной вернулась и несколько раз залетала навестить. Между тем известно, что держать в неволе ласточек не удается, они кормятся летающими в воздухе насекомыми, глотая их на лету, двигаясь со скоростью ста километров в час.

Во главе Ленинградской биостанции стоял профессор Борис Евгеньевич Райков. Это был полный седой человек, глухой, но очень деятельный. Видели мы его часто, но издали. Он жил высоко и далеко от нас — на Олимпе, в директорском кабинете, куда мы и близко не подходили. В кружок, на наши заседания он не ходил, но все мы как-то чувствовали, что и коллекцию живых рыб и живых птиц, и нас, живых человечков, собрал именно он.

Лично с ним я соприкоснулся только один раз, после того как резко выступил на городской конференции юннатов. После этого бурного заседания Райков торжественно пожал мне руку, сказав, что я выступил «неумело, но правильно…». Я очень долго этим гордился.

Наш кружок объединял ребят-школьников, любивших природу, прямо скажем, до фанатизма. Школьники шли сюда сами, уже развитые школьники, а не дети, и приходили они хотя и с большой робостью, но в то же время с большой настойчивостью. Сначала они просто присутствовали на заседаниях, потом понемногу втягивались в работу, получали тему, работали, делали доклад и уже после этого принимались в члены кружка. Но это было не легко и не просто — стать членом кружка. Настоящие кружковцы были в некоторых вопросах ботаники и зоологии довольно хорошо подкованы.

Общее число ребят, прошедших через кружок, было очень велико, но настоящих юннатов у нас было всего около полусотни. Они имели свои темы, наблюдали за какими-нибудь животными и отчитывались в своих наблюдениях. Я, например, наблюдал за своей белкой, за птицами моего сада, за живородящей ящерицей и делал о них доклады. Был у нас в кружке юннат Вася Голованов, сын ломового извозчика. Его доклад, и доклад толковый, был посвящен ломовой лошади.

Но главная работа кружка была летом, когда кружок выезжал в краеведческие экспедиции. Я участвовал в двух таких экспедициях: одна работала в поселке Котлы недалеко от Кингисеппа, другая — в Репьях под Лугой, на Череменецком озере.

В Котлах мы жили в особняке каких-то баронов, стоявшем на краю обрыва. Покрытый лесом обрыв уходил вниз у самого края нашей террасы, на которой мы завтракали, обедали и работали, и все время — и утром, и за обедом, и вечером — перед нами лежали лесные дали. В этих лесах мы и работали с утра до вечера. Там-то, наверное, я и полюбил растительный мир, научился понимать и описывать его.

Следующее лето мы работали на Череменецком озере. Там тоже была веранда в доме, где мы жили, но вместо лесных просторов под ней лежало широкое и глубокое Череменецкое озеро. И этим озером мы занимались все лето, буквально не вылезая из воды. Мы мерили глубину озера, изучали размещение прибрежной растительности и все лето плавали. Было там недалеко еще озеро Барковское и на нем интересные плавающие острова. Они состояли из мощного слоя мхов. На этом мху поселялись другие растения — травы, кустарнички, кустарники, а иногда даже деревья. Такой остров-сплавина возникал у берега, а потом ветер отрывал его, и он надолго становился блуждающим островом. Причем на нем росли деревья, и на деревьях были гнезда, в гнездах птенцы, и птицы кормили птенцов то в одном конце озера, то в другом. Одно время мы тщательно наблюдали за жизнью таких островов. И целые дни плавали, гонялись за этими островами. Сколько мы проплывали в такие дни, даже сказать трудно, мы больше были в воде, чем на земле.

В нашем кружке были свои нравы, свои традиции, свои особые законы. Например, в кружке был культ ходьбы. Считалось, что ходить нужно со скоростью шесть километров в час и делать по тридцать километров в день. Это нормально. И хотя большинство из нас в походах сильно уставали, не было случая, чтобы кто-нибудь отказался идти, не было случая остановки в пути, не было жалоб.

На переходах мы всегда пели. Считалось хорошим тоном ходить быстро, а петь громко, как бы трудна ни была дорога. В почете были песни героические, серьезные. Так мы почти ежедневно проходили большие расстояния, шли быстро и непрерывно пели. Шли и пели, шли и пели. Считалось также необходимым уметь хорошо плавать. Плавали целыми часами. Сплавать за несколько километров на остров посмотреть, вылупились ли из яиц утята или гагары, и вернуться, чтобы записать это в дневник, считалось обычным.

Товарищеская спайка, товарищеская поддержка и уверенность друг в друге были непререкаемым законом кружковцев. Я помню только одно нарушение этого правила. К нам пришел один мальчик, мы не знали его до этого. Его послали в наш отряд, километров за пятнадцать, отнести нам продукты. Отряд немного опоздал в условленное место, и новичок не пожелал нас ждать и ушел обратно. В результате наш отряд полтора дня работал голодный. Я помню разговор между ним и нашим отрядом, когда мы встретились. Новичок ушел в тот же день. Ушел совсем.

Хорошо и много мы работали по зоологии. Так, мы неоднократно отправлялись на «пробуждение птиц». Уходили ночью в лес, рассаживались и ждали рассвета. Вот высоко в кроне деревьев раздавался первый короткий звук флейты — это начинала зарянка. Зарянка начинала, а чуть позже раздавалось однообразное звучание пеночки-теньковки: «тень-тень-тень-тень». Эта пеночка повторяет одну музыкальную ноту весь день подряд. Чуть позже запевали мухоловки, синицы, черноголовые славки. Лес весной спит недолго и пробуждается до рассвета. Еще в темноте звучат первые песни, на рассвете они раздаются уже полнее и громче, а когда выходит солнце, лес уже гремит разноголосым хором. А затем птицы замолкают.

Сначала я вспомнил об этих походах на «пробуждение птиц» как об идиллическом счастье детства. Но потом вспомнилось и другое ощущение — ощущение страшно напряженного внимания. Необходимо услышать, узнать и правильно назвать запевшую птицу. И запомнить ее; спрашивать второй раз нельзя. Упаси бог при этом соврать! Перепутать камышовку-барсучка и камышовку-тростниковку — позор! Нет, это было не эстетическое, бездумное наслаждение, а тяжелая работа. Нас учили не удовольствию, а делу. Поэтому мы очень быстро выучились узнавать по голосам чуть ли не всех птиц, и удивительно, я до сих пор помню многих.

Широко велись в экспедициях занятия по наблюдению за гнездами. На озере мы сутками высиживали, пожираемые комарами, не отрывая глаз от бинокля, наведенного на гнездо чомги или какой-нибудь насекомоядной пеночки. Чомги строят свои гнезда из камыша, собирают его в кучу, и такая куча плавает на воде как плотик, а наверху ее лежат яйца. Но гагара-чомга доставляла нам мало хлопот, она кормила птенцов всего несколько раз в день. А вот пеночки умудрялись приносить корм птенцам по сто — двести раз в день, и в бинокль было хорошо видно, что́ именно они приносят. Но записать, сколько раз и чем они кормят птенцов, было трудно, делали они это чрезвычайно быстро.

Много мы работали по описанию растительности лугов и болот. Насколько серьезно нас этому учили, можно судить по одному случаю. В 1931 году я попал в экспедицию в Казахстан и оказался в Джунгарском Алатау. Кругом было неспокойно, вились басмачи. По ночам мы боялись спать в палатках и уходили с одеялами в кусты. А мне нужно было сделать геоботаническую карту этого хребта. И карту я сделал, и ее приняли — значит она чего-то стоила. Дорого бы я дал, чтобы увидеть ее теперь! И сделал я ее только потому, что еще в кружке меня два года гонял и жучил мой учитель Федор Леонидович Запрягаев, о котором я скажу дальше.

Пути и судьбы

В заключение моего рассказа о Центральном ленинградском кружке юных натуралистов мне хочется сказать несколько слов и о судьбе некоторых моих сверстников-юннатов.

Лева Белопольский — зоолог, с детства неутомимый и страстный охотник. Это было ясно всякому, кто видел его физиономию, с юности обсыпанную синими пороховыми точками. У него в руках разорвало патрон, который он загонял в берданку. Как ему при этом не выбило глаз, до сих пор не понимаю. После кружка он учился в университете, плавал на «Челюскине», жил вместе с его экипажем на льдине. Потом участвовал в походе «Сибирякова» и прошел с ним в одну навигацию из Атлантики в Тихий океан. В результате уже студентом носил два ордена. В те времена это было неслыханно. Потом работал на Севере. Последнее время трудился в заповеднике под Калининградом. Сейчас он профессор Калининградского университета. Жизнь Левы, начатая с таким блеском с «Челюскина», после изрядно его трепала, но он жив и работает доныне, старый юннат, старый полярник Лев Осипович Белопольский.

Зига Лунь — страстный орнитолог, в кружке он все время хотел сделать что-то чрезвычайно хорошее, как-то отличиться. Рано «заразился» Арктикой, работал в Арктике и погиб в Арктике. В 1933 году он и его напарник исчезли во время зимовки у восточного берега Обской губы. Что произошло, как они погибли, не знает никто. Известно только, что он сам рвался на зимовку, сам ее организовывал, а весной обоих зимовщиков уже не было… Предпринятые поиски ничего не дали. Мне недавно писал другой наш юннат, К. Чапский:

«Так эта трагедия и осталась невыясненной. Зига был чудесный человек! Мне до сих пор не по себе от этой страшной смерти. И неизвестно, что и как. Мог и медведь напасть, могло оторвать на льдине. Никто ничего не знает, никто!»

Жорж Новиков — зоолог, организатор и участник всех событий в кружке, всех дел кружка и всех его экспедиций. Хорошо ходил, хорошо пел, добросовестно работал. Он был типичный комсомолец двадцатых годов, в этой роли его можно было снимать в кино без репетиций и без грима. Защитил кандидатскую и докторскую, стал профессором, написал много учебников и научных работ. Он в юности был принципиальным и честным, таким и остался. Он доказал это во время дискуссии о виде. Сейчас он опять, как прежде, командует своей кафедрой.

Константин Чапский — крупный полярник, зоолог, специалист по морскому зверю, доктор и профессор, здравствует и поныне. Работал в Институте рыбного хозяйства, в Арктическом институте, потом в Зоологическом, ездил на Новую Землю, в Карское море, на Анадырь, но куда бы ни ездил и где бы ни работал, занимался только одним — занимался тюленем. Не зря его звали Костя-Главтюлень.

Сева Дубинин — юннат последнего призыва в Центральном кружке. Хороший зоолог, доктор наук. Был правой рукой академика Павловского, директором Зоологического музея в Ленинграде. Очень рано умер от инфаркта.

Женя Ордовский прекрасно знал птиц по голосам, хорошо ходил, хорошо пел. Не только знал птиц, но и хорошо их рисовал и вообще хорошо рисовал. Окончив школу, он пошел в архитектурный институт.

Шура Слободов пришел в наш кружок из кружка при Ленинградском зоосаде и участвовал только в последней экспедиции. В университет не попал, поехал в Таджикистан и был убит в 1933 году басмачами.

Сейчас вот вспоминаешь о ребятах нашего кружка, о тех, кто долго, по-настоящему были у нас в юннатах, и невольно делишь их на две группы. Одни стали профессорами, крупными учеными, много сделали для науки, были в крупных экспедициях, много поездили. Другие погибли по дороге в науку: утонули в море, убиты басмачами…

Впрочем, были и такие, что свернули в сторону от биологии и от науки, но о них я мало знаю.

Говоря о Центральном кружке юннатов, нельзя не сказать о наших руководителях — о Сергее Владимировиче Герде и его помощниках Федоре Леонидовиче и Михаиле Леонидовиче Запрягаевых.

Руководитель нашего кружка Герд был маленький человек, совершенно лысый, без бровей и ресниц и почти совсем глухой. Слушал он через какой-то аппарат. Но первое впечатление о нем как о старике было неверно. Он был лыс и глух, но это сделал не возраст, а скарлатина. В пору моего с ним знакомства ему было всего около тридцати лет.

Роль Сергея Владимировича в воспитании и формировании юннатов и как людей, и как будущих исследователей была очень велика. Он был всегда спокоен, всегда улыбался, никогда не повышал голоса и никогда не шутил. С юннатами, особенно на заседаниях, он никогда не спорил, не горячился, а брал какого-нибудь строптивца под руку, отводил в сторонку и, называя его «мой мальчик», тихо, но твердо втолковывал ему все, что надо.

В кружке почти все юннаты работали хорошо, срывов и ссор не было, а если и были, то только в отсутствие Герда, и все они бывали мгновенно урегулированы, едва только он появлялся. Кружок при нем процветал, педагоги, приходившие к нам знакомиться с работой кружка (кружок ведь был центральный), сидели на наших заседаниях тихо, боялись слово промолвить, только записывали.

Вторым нашим руководителем был Федор Леонидович Запрягаев. Он был всего на два-три года старше нас: мы были старшеклассники, он — первокурсник университета. Он вел у нас всю ботанику, передавая нам, школьникам, все познания, которые получал в университете.

На людях Федор Леонидович был стеснителен и молчалив, в речах односложен, но, с другой стороны, отличался требовательностью и необычайной трудоспособностью. Он старался все делать сам. Нужно ставить палатку, разводить костер, нести воду — он молча хватался за колышки, за спички, за ведра. Мы бежали вслед за ним и отнимали все это у него из рук, а в следующий раз он опять начинал все делать сам.

О его невероятной трудоспособности говорит следующий случай. В конце тридцатых годов на стационар в Кондаре, где работал Федор Леонидович, приехал художник Глеб Чайкин.

— Можете вы нарисовать корневую систему? — спросил у него Запрягаев.

— Могу, — сказал художник. — А какую?

— Ну, например, вот этого дерева, — и Запрягаев похлопал рукой по здоровому клену.

— Пожалуйста, — сказал Глеб, пожав плечами. — Но мне все-таки нужно ее увидеть!

— Конечно, — сказал Запрягаев и взялся за лопату.

Целый день у подножия клена стоял столб пыли, гремели удары кирки, летели земля и камки. Когда к вечеру пыль рассеялась, у основания дерева была огромная яма. Восемь — десять кубометров земли и камней было выброшено из нее, и все корни дерева были обнажены. На краю ямы сидел грязный, но совершенно спокойный Федор Леонидович.

— Теперь можете? — деловито спросил он у художника.

— Теперь могу, — изумленно отвечал Чайкин и начал рисовать.

Федор Леонидович знал птиц по голосам, хорошо знал флору Ленинграда и его окрестностей. Это он учил нас описывать растительность и почвы. После Ленинградской биостанции Федор Леонидович до самой войны проработал на Ботанической станции в Кондаре в Гиссарском хребте. Там он сделал много первоклассных и чрезвычайно трудоемких работ. По крутым склонам Гиссарского хребта у Кондары деревья росли плоховато, стекала влага. Он предложил, а потом сам стал террасировать эти склоны гор над Ботанической станцией. И если вы сейчас туда поедете, то увидите, что весь склон гор над стационаром Кондара покрыт террасами и засажен ценными породами деревьев. Большую часть этого титанического труда выполнил Федор Леонидович Запрягаев.

В Кондаре он же начал прививать ценные культурные, но требовательные к влаге плодовые деревья, корневая система которых не могла снабжать их влагой, на засухоустойчивые местные дикие породы. И сейчас в Кондаре вы можете увидеть персик, растущий на корнях миндаля.

И у Михаила Леонидовича Запрягаева тоже в жилах текла кровь бродяги. После биостанции он работал в самых разных местах, потом, окончив Лесотехническую академию, сплавлял лес по рекам Дальнего Востока. А потом война, Украинский фронт, Польша и, наконец, девятого мая 1945 года — Берлин.

А с 1950 года началось и продолжается до сих пор (сейчас Михаилу Леонидовичу стукнуло шестьдесят семь) служение Памирскому ботаническому саду. Уже четверть века он непрерывно охотится за растениями для сада. Тигровая балка, берега Искандеркуля, Иркештам, ельники Тянь-Шаня… В 1960 году — Дальний Восток, Сихотэ-Алинь, Сахалин. С Дальнего Востока он вывез для Памирского ботанического сада ни много ни мало двести пятьдесят видов растений. С озера Сарычелек в Тянь-Шане он везет молодые ели, пихты и орехи, привозит барбарис с Восточного Памира и дикие яблони, землянику, тутовник — с Западного.

Он не может ни минуты усидеть на месте. Когда я в этом году был в Памирском ботаническом саду и пытался поговорить с ним, разговор все время прерывался. Он то отбегал раздавить гусеницу или отрезать лишний побег у винограда, то подбегал к садовникам, собиравшим урюк, и лез на лестницу, чтобы показать, как это надо делать, то убегал на дорогу что-то сказать шоферу… Я хотел спросить, сколько же всего его растений живет в Памирском саду, но он снова убежал: услышал, что где-то мальчишки трясут персик. Между прочим, в свои почти семьдесят лет он свободно догоняет этих семи-, десятилетних сорванцов…

Университет

Когда в 1929 году я окончил среднюю школу, решение заниматься ботаникой и ехать работать именно в Среднюю Азию созрело у меня окончательно и бесповоротно. Но чтобы как следует, по-настоящему работать, нужно было получить образование, а попасть в высшее учебное заведение было и в те годы совсем не просто.

В том году в университет я не попал и пошел на лесопильный завод зарабатывать рабочий стаж, который был нужен для поступления в высшее учебное заведение. Кое-кто из моих товарищей поступили в вузы, но их было немного, значительно большее число моих друзей уехали в экспедицию. Я завидовал и тем и другим, но решил работать на заводе. Работая на заводе, я одновременно окончил курсы по подготовке в вуз. Но на следующий год меня опять не приняли, и я продолжал работать на заводе, а в январе 1931 года ушел на курсы коллекторов при Академии наук.

Курсы эти не были многолюдны, и учили на них неважно. Никакой программы у них не было, никаких денег, никакого помещения. Просто глава и создатель курсов имел массу друзей-ученых и огромное желание помочь молодежи идти в науку. И этот человек действовал бессистемно, но непрерывно. Поэтому сегодня нам читал геолог, обычно крупный и знаменитый, завтра — ботаник, тоже знаменитый, послезавтра — климатолог. Читали все что хотели и что могли. Кто мог читать несколько лекций, читал маленький курс, кто не мог много, читал один раз. Курсы давали мало систематических знаний, но главное мы знали: кто куда едет и зачем, какие экспедиции куда поедут, кто им нужен и что они будут делать. Главное, что курсанты все время варились в этом экспедиционном котле.

К весне ботаник Борис Алексеевич Федченко взял меня с курсов к себе в ботанический сад и посадил там смотреть гербарий. А потом я поехал в Казахстан, сначала на реку Чу, а потом в Джунгарский Алатау.

Осенью, находясь в Джунгарском Алатау и будучи мобилизованным в комотряд по борьбе с басмачами, я неожиданно получил телеграмму, что меня приняли в университет. Я рассчитался с делами экспедиции и договорился с одним казаком из станицы Сарканд, чтобы он доставил меня на далекую железную дорогу. Казак запряг коней в бричку, положил в нее слой арбузов и слой сена, а на сено лег я, и кони тронулись.

Мы летели шесть часов по хорошей степной дороге, очень широкой и очень гладкой, потом два часа выстаивали лошадей, час кормили и опять неслись шесть часов. Не было никаких басмачей, работа была закончена, и ее приняли, и я наконец побывал в экспедиции на Тянь-Шане, и меня приняли в университет! И все это свалилось на меня сразу! Лошади неслись, а я лежал на сене, изредка приподнимался, раскапывал сено, вытаскивал арбуз, съедал его и смотрел кругом. Как все это неожиданно и непонятно! В экспедицию не попал, в вуз не поступил, будущее темно и неясно. А потом вдруг все сразу: экспедиция, тянь-шаньские ели, борьба с басмачами, и в вуз приняли, и дальнейшие перспективы лучезарны! Как же все это здорово!

Ленинградский университет в 1931 году находился на переломе. Многие установки в науках подвергались сомнению и разрушались, на смену им приходили новые, менялись программы преподавания и специальности. Нужны были новые специалисты, и был взят прямой курс на создание настоящих экспедиционных работников.

Состав студентов того времени был пестр и специфичен. Рядом с восемнадцати-, девятнадцатилетними ленинградскими ребятами, окончившими нормальную среднюю школу, было много тридцати-, сорокалетних рабфаковцев, имевших всего четыре-пять классов образования и окончивших за один-два года рабфак. В вузы шла заводская масса. И, несмотря на низкий уровень знаний у студентов, учились они, я бы сказал, очень хорошо.

В университете этих лет непрерывно менялись и методы преподавания, и система оценок. Пробовали то одно, то другое. Сначала был какой-то кабинетный метод. Потом был бригадный метод. Потом вдруг появился ненадолго дальтон-план. А вот дисциплина была железная. За отсутствие на одной лекции или за три опоздания исключали, за несдачу зачетов исключали.

Кормежка была неважная, но не голодная. Раз в день ели досыта, брали четыре-пять супов, а хлеб лежал на столах. Супы были чечевичные, крестьянские, снетковые, очень часто соевые и обычно без мяса. Часто бывали рыбные котлеты. Из чего они делались, не знаю, судя по консистенции, из очень мелкой рыбы, которую очищали от чешуи, а потом мололи с костями. Мясо получали у нас только спортсмены по каким-то особым талонам. Одеты мы были скверно, все время обучения в университете я ходил в рваных ботинках. Но все эти бытовые трудности никого не занимали и не волновали.

А вот учили нас здорово. Насколько нас хорошо учили, я почувствовал, когда начал работать. Воспитанников Ленинградского университета знали как надежных работников. Я был поражен, когда, прибыв в Казахстан на практику, увидел, как главный агроном, принимавший практикантов, обрадовался нам. Он прямо расцвел, когда мы ему сказали, откуда мы.

— Ленинградцы! Ленинградцы — это хорошо. Ленинградцы, они потянут. — И буквально всех наших поставил на самостоятельную работу. — Эти потянут! Эти потянут! — говорил он.

Но что в Ленинградском университете того времени было совершенно поразительно, это состав профессоров. Думаю, что ни до, ни после этого времени в университете не было такого великолепного состава географов, биологов, геологов. Неорганическую химию вел академик Черныкаев, геологию — академик Чернышев, общий курс ботаники читал академик и будущий президент Академии наук Владимир Леонтьевич Комаров, систематику высших растений — член-корреспондент Академии наук Николай Адольфович Буш. Лекции по растительности степей и пустынь читал блестящий ученый, ботанико-географ, лучший знаток природы Средней Азии Роберт Иванович Аболин, зоологию — тоже прекрасный знаток Средней Азии и создатель советской экологии Даниил Николаевич Кашкаров, почвоведение — Сергей Павлович Кравков.

Нашей кафедрой заведовал Владимир Николаевич Сукачев, глава и создатель советской геоботанической школы, впоследствии — академик.

Владимир Николаевич отличался большой скромностью, работоспособностью и каменным упорством в отстаивании подлинной науки. Когда его критиковали за предложенный им действительно не слишком удачный термин «фитосоциология», он соглашался, но, когда дошло до псевдонаучных идей о перерождении видов, об отсутствии внутривидовой борьбы, тут он не соглашался ни с чем. Я бывал на подобных заседаниях. Сукачев после своего выступления сидел, слушал нападки и улыбался. Я поражался, как он может это выдерживать спокойно. А мне сказали:

— А что тут удивляться? Он же глухой, через аппарат слушает. А когда какой-нибудь противник выступает, он выключает свой слуховой аппарат.

Но дело было не только в слуховом аппарате, дело было в непреклонной принципиальности Сукачева.

Как я уже сказал, Владимир Николаевич отличался великой скромностью. На лекциях он никогда не подчеркивал свои взгляды на какой-либо вопрос. Он излагал взгляды разных авторов, а потом говорил: «Существуют и другие мнения», — и излагал свои, но не говорил, чьи они.

При мне в аспирантуру к Владимиру Николаевичу из членов нашего кружка попал Миша Мартыненко. Это был исключительно способный, самолюбивый и скромный студент, который никогда не лез вперед. Спрашивает иногда Владимир Николаевич какого-нибудь студента, а тот не знает. Он спрашивает у курса: «Кто знает?» Молчание. Тогда он говорит: «Мартыненко?» Миша встает и с блеском отвечает. Миша первый из наших защитил диссертацию. И погиб в самых первых боях Великой Отечественной войны…

Владимир Леонтьевич Комаров, академик, а впоследствии президент Академии наук, вел у нас курс общей ботаники. Читал он хорошо, ясно, четко и довольно холодно. Нельзя было сказать, чтобы его лекции увлекали. В нем подкупало другое: какая-то прямота, честность, бескомпромиссность. Так, он никогда не стеснялся говорить: «Не знаю», «Посмотрите там-то», «Поищите у такого-то». Часто в перерывах он оставался в аудитории и разговаривал со студентами. Эти разговоры в перерывах были гораздо интереснее его лекций, особенно если касались темы о происхождении жизни, над которой Владимир Леонтьевич в то время думал и работал.

Почвовед Сергей Павлович Кравков был самым блестящим лектором у нас в университете в то время. Кравков был и большой ученый, и превосходный педагог, и к почвоведению студентов умел привлекать, и аудиторию держать в руках. Почвоведение не для всех увлекательно, у большинства студентов оно не вызывало особого интереса. Но Сергея Павловича слушали всегда и все с напряженным интересом и вниманием. Это был златоуст, поэт почвоведения. Вся кафедра относилась к нему с обожанием, поэтому он был крайне чувствителен и ревнив к вниманию студентов. Упаси бог, если кто-нибудь на лекции зевнет. Он замолкал, поднимал голову к потолку, закатывал глаза и некоторое время молчал. После раздумья он тихим, вибрирующим голосом говорил:

— Товарищи! Один ваш коллега меня очень, очень обидел. — Тут делалась длинная пауза. — Или он не выспался, или я читаю очень скучно. — Пауза. — Но я не скажу, кто это! Я даже не посмотрю на него. Нет! Нет! Не посмотрю!

Конечно, вся группа начинала переглядываться, выясняя, кто же это зевнул. Если кто-нибудь переговаривался даже шепотом, даже в задних рядах, Кравков сейчас же прерывал лекцию и со сладчайшей улыбкой осведомлялся:

— Мы вам не мешаем? — И делал паузу. Что-что, а паузы он делать умел.

Необычно начинал свой курс наш химик академик Черныкаев в Большой химической аудитории. Он выходил к аудитории, где сидело человек триста, весь в белом, в халате и шапочке. Он поддевал на спицу кусок чего-то (это был металлический натрий) и швырял его в бадью с водой, стоявшую у ног студентов: сверкало пламя, гремели взрывы, дым застилал всю аудиторию. А когда дым рассеивался, в его клубах появлялась белая фигура академика и звучал его негромкий голос:

— Начнем курс неорганической химии!

Химика любили, читал он хорошо, держался просто. Так, на перерыве он кое-кого из студентов приглашал к себе в профессорскую побоксировать. Однажды его соперник разбил ему нос. Академик вышел к студентам с расквашенным носом и сам первый начал смеяться, утирая кровь платком. А потом посерьезнел, сказал: «Ну, хватит» — и блестяще провел лекцию. Ему аплодировали.

Николай Адольфович Буш, который вел у нас курс систематики высших растений, читал скучно, зато любил отпускать шуточки. Так, например, рассказывая о растении «триглохин палюстре», он говорил: «Ну, это вы легко запомните: три блохи на люстре». Или задавал на экзамене вопрос: «Когда цветет папоротник?» — тогда как всем известно, что папоротник вообще не цветет.

Конечно, каждый студент воспринимал университет по-своему, и каждый искал там свое. Для меня университет был дорогой, великолепной дорогой в экспедицию.

Уже после первого курса у нас была самая серьезная практика. Целое лето мы ходили с нивелиром, мензулой, теодолитом, копали почвенные ямы, делали ботанические описания. Я до сих пор могу работать с теодолитом, нивелиром или мензулой и долгие годы работал одновременно и как геоботаник, и как почвовед.

На втором курсе была большая многомесячная практика в Саблино под Ленинградом. А на третьем курсе мне удалось пройти с Даниилом Николаевичем Кашкаровым через весь Центральный Тянь-Шань. После четвертого курса я попал на Памир и остался там по сути дела на всю жизнь.

Из всех моих учителей самое большое влияние оказал на меня только что перешедший тогда в Ленинградский университет из Среднеазиатского профессор Даниил Николаевич Кашкаров. Это был поэт Средней Азии, ее природы, человек неукротимой, кипящей энергии и огромной честности. И был он удивительно талантлив. Его капитальную монографию «Животный мир Туркестана» можно читать как роман и по многу раз, настолько легко она читается. Но вместе с тем это совершенно серьезная научная книга.

Даниил Николаевич был одним из основателей советской экологии. Он написал много и больших и малых работ, и все, за что он брался, он делал со страстью, и все, что он сделал, было интересно и талантливо. У него, например, была неопубликованная статья о влиянии ритмов, музыки на физиологию животных, которую он не отдавал в печать, опасаясь, что ее примут за ересь. А ведь он просто опередил современные ему представления.

Я видел Даниила Николаевича в последний раз на набережной возле университета в ноябре сорок первого, когда уже замкнулась блокада и начал давить голод. Он сохранял и бодрость, и уверенность. Даниила Николаевича вывезли из осажденного Ленинграда на самолете уже зимой. Он был страшно истощен. На станции Хвойной, где садились самолеты, прорвавшиеся через блокаду, ему стало плохо. Там он умер: отказало сердце. Его жена говорила, что он не сдавался до конца, никакие удары не могли дать трещину в этом стальном человеке. Он был бодр до конца, до конца не усомнился в победе.

Экспедиция

В этой главе будет идти речь не о какой-то одной конкретной экспедиции. Речь пойдет об экспедиции вообще. О караване и о караванщиках экспедиции; о водителях экспедиционных машин и о сотрудниках экспедиции. А потом, уже в следующих главах, — о разных экспедиционных маршрутах, о том, что делает экспедиция, и о разных случаях в экспедиции…

Караван

По памирской тропе неторопливо, с глухим, печальным звоном ходил верблюжий караван. Шли связка за связкой, в каждой по десять, по двенадцать огромных двугорбых верблюдов-снегоходов. Уздечка и сбруя передового верблюда в каждой связке были украшены пышными красными помпонами, на шее был большой медный колоколец, похожий на гильзу трехдюймовой пушки. И глухой, унылый звон этих колоколов переливался из конца в конец всего каравана.

И караван этот обычно был большой — раньше боялись ходить мелкими караванами. Боялись и кочевых воинственных племен, и просто профессиональных разбойников, которых в свое время было больше чем достаточно вдоль всех караванных троп. И караван ходил медленно, озираясь, то растягиваясь, то опять опасливо сбиваясь в тесную группу.

На спинах верблюдов были мешки с крупой, мукой, сахаром, бидоны с керосином, ящики с патронами, мануфактура, медикаменты, оружие, строительные материалы. Связка за связкой проходили верблюды, связка за связкой: одна, две, десять, пятьдесят… Они шли и шли, и им не было конца. Мерно качаясь, широким верблюжьим ходом, под звон колокольцев, по холодным долинам Памира ходил весенний караван из Оша в Мургаб, из Оша в Кызылработ, из Оша в Хорог. Он возил все: пищу, одежду, топливо.

Так ходил караван и в 1900 году, и в восьмидесятые годы прошлого века, и двести, и пятьсот лет назад. И в начале тридцатых годов нашего века ходил караван так же до тех пор, пока не пошли, не покатили по Памирскому тракту машины.

…По скользкому льду ледника Федченко, между зияющими трещинами, уходящими в глубь тела ледника на десятки, а то и на сотни метров, между большими и малыми речками, текущими прямо по льду ледника, то бегут, то идут два десятка завьюченных лошадей. Лошади идут самостоятельно, каждая сама выбирает себе дорогу. На спинах лошадей продовольствие, дрова, приборы — все, что нужно для зимовщиков обсерватории «Ледник Федченко». Сзади, то погоняя, то сдерживая лошадей, едут четверо караванщиков, в числе их знаменитый караван-баши (начальник каравана) Султан.

Это работает караван обсерватории «Федченко».

Это примеры только двух типов караванов — верблюжьего и конского. Но караваны бывают самые разные. Ведь в Средней Азии принято называть караваном любой вьючный транспорт. Караван мог состоять из коней, ишаков, быков, кутасов (яков), а не только из верблюдов. Из любых вьючных животных, несущих груз.

И вот об этих бессловесных участниках сухопутных экспедиций Азии, ходивших в продолжение многих веков и ходящих до нашего времени, я и хочу написать.

Лошади

В течение многих лет своей жизни я ходил с вьючным караваном, обследуя различные районы Памира, Алая, Тянь-Шаня, Дарваза и Кухистана. С верблюдами я работал мало, большей частью караван у меня был конский, и с ним я ходил и в длинные, и в короткие маршруты, и по горам, и по пустыням.

Всю свою молодость я провел верхом, другой раз не слезая с седла по шесть-семь месяцев, все теплое время, от зимы до зимы. Поэтому я научился ковать лошадей, лечить лошадиные болезни, ухаживать за лошадьми и работать с ними. Я очень полюбил лошадей и привык к ним и очень жалею, что их мало осталось, что их время уже прошло. С пятидесятых годов в нашу экспедиционную жизнь на Памире прочно вошли машины, и последние годы мы ходили на лошадях только там, где кончалась машинная дорога. Например, в экспедиции 1958 года, искавшей «снежного человека», лошади были нашим главным транспортом.

Вот мне и хочется рассказать о нескольких лошадях.

В 1935 году, когда Памирский тракт был еще не весь открыт, я получил приказ начальника Памирской экспедиции Среднеазиатского университета (САГУ) профессора Павла Александровича Баранова идти на Памир на бричках. Весна была поздняя, машины не шли. Не знаю, сколько было у меня верховых лошадей, но твердо помню, что у меня было шесть пароконных бричек.

Дорога была и трудная, и узкая, во многих местах не расчищенная от снега и обвалов. На перевалах тоже был снег. Машины по такой дороге пройти еще не могли. Но все это было бы ничего, если бы в нашем бричечном караване не было одного крупного вороного жеребца по кличке Цыган.

Была весна, и в эту пору наш Цыган был просто невменяем. Управлять им было совершенно невозможно. Мало того что он сам дурил, он мутил весь караван. Если он шел впереди, а кобылы оставались сзади, он непрерывно оглядывался, дико ржал и норовил завернуть назад. Если его бричка была сзади, он старался догнать запряжки кобыл и идти рядом с ними, что по состоянию дороги было совершенно немыслимо. Если его ставили в середину, он вертелся в своей сбруе, как уж, кидался то вперед, то назад. Усмирить его было невозможно. Причем все свои фокусы он обычно норовил выкинуть именно там, где дорога шла над рекой, или в самом узком месте, или над хорошим стометровым обрывом.

Несколько раз, пытаясь усмирить Цыгана, я выпрягал его, садился на него верхом и гнал галопом вперед, потом назад, километров по пять-шесть, чтобы утомить его. Бесполезно: чуточку отдышавшись, он снова принимался за старое. На стоянках он баламутил и гонял весь наш конский состав и всю ночь бесился, брыкался, кусался, не давая ни минуты покоя ни людям, ни лошадям. Как у него сил на все это хватало, непонятно. Но особенно доставалось шедшему с ним в одной запряжке мерину Майору. Стоило стегнуть Цыгана камчой, как он немедленно вцеплялся зубами в плечо или в шею несчастного Майора. Меня он не трогал, я мог стегать его, брать у него любую ногу, когда ковал, садиться на него, но ни ударить задом, ни укусить меня он не пытался, а вот других норовил кусать и лягать.

До самого конца пути он изводил всех, а затем, придя к нашему стационару, неожиданно и сразу стих, и я до конца сезона работал с ним почти совершенно спокойно. Перед концом работ я отдал Цыгана по приказу начальства в другой отряд. С общей стоянки обоих отрядов я ушел рано утром, причем видел, как привязанный Цыган при выходе нашего отряда проявил страшное беспокойство, вился, крутился, пытался вырвать колышек, к которому был привязан, и громко ржал.

Мы шли целый день, прошли километров тридцать, ночевали, а утром, когда мы уже отошли от ночевки километров за десять, нас нагнал оседланный Цыган. Как выяснилось позже, он очень хотел идти с нами, целый день бесился, не ел, ночью беспокоился, но был крепко привязан и никуда уйти не мог. А вот когда его утром заседлали и новый хозяин сел на него, то он скинул его и исчез. На второй день он догнал нас. Но самое неожиданное случилось еще через несколько дней. Мне нужно было залезть на одну гору и на ней поработать. Я подъехал к горе и поднялся верхом, сколько смог, по склону, потом хлестнул Цыгана камчой, чтобы он шел в лагерь к другим лошадям, а сам полез вверх по скалам. Целый день я работал в скалах и кончил пораньше, так как идти до лагеря нужно было километров шесть. Каково же было мое изумление, когда я застал Цыгана у скал, на том же месте, откуда погнал его в лагерь! Он ждал меня и приветствовал издали ржанием, спокойно сам подошел ко мне и повез меня в лагерь. Удивительная привязанность, редкая и непонятная, если принять во внимание, что я отнюдь не баловал его и никаких подачек он от меня не получал.

Весной 1936 года Памирская экспедиция приобрела лошадей из табуна, купленного в Кашгаре. Наша экспедиция из этого табуна получила штук двадцать. Их отбирали Баранов и Райкова, отобрали и пустили обратно в табун. Я был послан за ними на следующий день и нашел их без труда. У каждой лошади на хвосте была привязана бирка с надписью: «Профессор Баранов», «Профессор Баранов», «Профессор Баранов»…

Лошади были маленькие, мохнатые, большеголовые и вислозадые — настоящие киргизские лошади, немножко диковатые, но удивительно выносливые. Две лошади достались мне — небольшая, рыжая, почти буланая Кульджа и темно-карий Кашгар. С Кульджой я работал несколько лет и должен сказать, что никогда ни до того, ни после у меня такой лошади не было. И никогда ни с одной лошадью у меня не было настолько дружеских отношений.

Сначала Кульджа совершенно не хотела ни слушаться, ни работать, она была недавно из табуна и почти не выезжена. Но я недаром был членом Ленинградского конноспортивного клуба и сидел в седле прочно. Как она ни бесилась, ни крутилась, ни кусалась, ни брыкалась — причем она умела бить не только задними, но и передними ногами, — в течение двух дней сбросить меня ей не удавалось. В это время у нас с ней были очень плохие отношения. Она неоднократно пыталась укусить меня за голову, когда я, садясь в седло, наклонялся, не раз пыталась цапнуть меня и за колено. Единственное, чего она не делала из ассортимента приемов, которыми пользуются норовистые и необъезженные лошади, чтобы избавиться от седока, — не бросалась на спину, стремясь подмять седока под себя. Но вовсе не потому, что у нее не хватало ума и злости для этого, а скорее просто потому, что у нее не хватало сил сделать свечку со мной на спине. Я был большой и тяжелый, а она маленькая.

Но так было недолго. Я стал прикармливать ее сахаром, хлебом с солью, и она начала с охотой есть у меня из рук. Ведь все кашгарские лошади ни овса, ни ячменя не знали и не ели. По прошествии нескольких дней она ко мне привыкла и ночью, бывало, прибегала на свист за сахаром. Днем на привале подходила, становилась за спиной и толкала меня головой — просила хлеба.

Кульджа имела редкий природный дар: она была феноменальным иноходцем. Я говорю «природный», потому что иногда лошадей смолоду приучают к иноходи: связывают вместе две левые или две правые ноги и заставляют так ходить и бегать. Но Кульджа была явно не выезжена, когда попала ко мне, значит, иноходь у нее была естественная.

Ездить на ней было истинным наслаждением. На самой широкой рыси она, не сбиваясь, шла иноходью, то есть сразу двумя левыми, потом двумя правыми ногами. Всадника, которой сидел на ней, не встряхивало, не подбрасывало, как бывает, когда сидишь на всякой обычной лошади, которая идет на рыси передней правой и задней левой. Поэтому на обычной лошади всадника на рыси встряхивает, и ему приходится приподниматься на стременах через каждый шаг лошади. А вот на иноходи человека не встряхивает, а мягко покачивает из стороны в сторону.

В те годы езда верхом в Средней Азии была самым обычным способом передвижения, как сейчас автотранспорт и авиация. Поэтому все знали лошадей, все ценили, понимали, разбирались в них, и проехаться по Ошу или Хорогу на моей Кульдже доставляло мне огромное удовольствие. Буквально все: и киргизы, и узбеки, и русские — все, вытаращив глаза, смотрели на такое чудо, как иноходец с «широким ходом». А я гнал лошадь через базар или по улице, руки в боки, и меня только покачивало в седле.

С Кульджой я работал несколько лет. Много было у меня потом других лошадей, но ни одна из них никогда не была мне так близка и так симпатична, никого я так не баловал, никому не давал столько лакомств. И другие лошади меня поэтому не очень любили: работы было слишком много, и маршруты большие, и грузы тяжелые, а работать приходилось все время на высоте трех-четырех тысяч метров. Ну и, конечно, лошадям было тяжело, они уставали. Но уставали и люди, приходилось выжимать не только из лошадей, но и из себя все силы. Может быть, именно поэтому другие лошади не привязывались так ко мне: кормил я их не очень хорошо, а работать заставлял много. Лошадь ведь хорошо понимает и помнит отношение к себе.

Вообще у лошадей не бывает сразу много мыслей в голове, и они всегда определенные: кого-то она любит, а кого-то не любит.

В Ленинградском конноспортивном клубе как-то был такой случай. Моя лошадь, всегда прекрасно ходившая на препятствия, вдруг чего-то испугалась и стала, что называется, «обносить». Направляешь ее на препятствие, а она не прыгает через него, а в последнюю минуту сворачивает в сторону. Инструктор, старый конник, сказал мне: «Возьмите веревочку и перевяжите ей ногу». Я перетянул ей бабку шпагатом, не очень сильно, но чтобы она чувствовала. После этого лошадь совершенно спокойно прыгнула через все препятствия: через «гердель», через «калитку» и даже через «гроб». Чисто взяла решительно все препятствия, одно за другим. Если бы она так прыгнула на соревнованиях, я вполне мог бы занять одно из первых мест.

— Понимаете, в чем дело, — объяснил мне инструктор. — Она не хотела идти на препятствие и думала об этом. А вы перевязали ей ногу, и она стала думать только о том, что́ у нее с ногой. Она никак не могла понять и все думала только о ноге, а не о препятствии. Поэтому и на препятствие пошла спокойно. И прыгала она спокойно, не думая о препятствии, — она думала только о ноге.

Мне много приходилось ходить по очень узким горным дорогам с лошадьми. И по оври́нгам приходилось ходить. Овринг — это такая узкая, опасная тропа, проложенная по крутой скале. И вы бы только посмотрели, как умная лошадь выбирает дорогу, как пробует копытом прочность мостика или овринга! Ни в коем случае при этом нельзя тянуть ее за повод вперед. Она начнет пятиться, а вы, натягивая повод, вытягиваете ей голову вперед, и она не видит, что у нее сзади. Это очень опасно, если лошадь перестает видеть, что у нее сзади, и пятится: она может сорваться с тропы.

Еще была у меня замечательная лошадь Карюха, этакая огромная каряя кобыла, умненькая и рассудительная, но очень злая. На узких горных тропах, на оврингах она вела себя осторожненько, ну прямо как коза, и копытом пробовала мостики и камни на опасных дорогах. И через броды хорошо шла — она была высокая и тяжелая. Но хитра она была очень и из дальних маршрутов норовила удрать домой. Если ее стреноживали веревочными путами, перегрызала путы. Если ее привязывали к колышку, била колышек копытом, раскачивала и вытаскивала его зубами. Причем удирала она, как правило, не одна, а уводила за собой всех лошадей, которых только можно увести. Точно заботилась, чтобы и догонять ее было не на чем.

Но однажды выручила меня Карюха. В 1936 году наша Памирская экспедиция устраивала выставку своих достижений. Усилиями наших начальников П. А. Баранова и И. А. Райковой на разных стационарах экспедиции было доказано и показано, что на Памире можно выращивать целый ряд культур, которых там прежде почти не было: картофель, зерновые, капусту, морковь, брюкву, репу, помидоры и многое другое, вот на этой выставке в кишлаке Поршнев возле Хорога все наши стационары, выставив все, что вырастили за лето, и агитировали за введение новых сортов и новых сельскохозяйственных культур на Памире.

Одновременно в Поршневе был устроен праздник — ярмарка и козлодранье. Козлодранье — это такая игра, интересная, азартная и довольно рискованная. Это игра всадников. Берется туша небольшого козла и бросается в круг. Все всадники кидаются к туше, и каждый старается поднять ее, провезти вокруг поля и опять бросить в круг перед судьями, чтобы получить приз. А вот все остальные всадники стараются ему помешать. Когда он наклоняется, чтобы поднять козла с земли, его толкают, пихают лошадьми, зажимают. Когда человек наклонится, могут съездить каблуком по затылку или хватить камчой, которая в это время зажата у каждого в зубах, чтобы руки были свободны. Камча — это такая нагайка. Она состоит из короткой рукоятки, к которой приделана толстая плеть из мелких ремешков. В эту плеть можно вплести что угодно, вплоть до свинчатки. Удар камчой — дело серьезное, ударом хорошей камчи можно и руку сломать. У начала плети, там, где она примыкает к рукоятке, делают маленькие ушки, чтобы можно было держать камчу в зубах на козлодранье, чтобы руки были свободны.

Если всадник все же поднимет козла с земли, его догоняют и норовят вырвать тушу из рук, ставят лошадей ему поперек дороги. Если козла вырвали и уронили или владелец козла потерял его, уронив на землю, начинается новая схватка, каждый хочет на ходу поднять козла, зажать под колено, чтобы не отняли, и скакать дальше вокруг поля, отбиваясь от всех.

Это я так думал, когда сам начал играть, что от всех, а оказалось, что это не так. Играют, оказывается, не отдельные игроки, а их группы, скажем из одного кишлака соберется компания и играет сообща. Один козла схватит, а остальные ему помогают, отбивают от противников, тянут лошадь за узду.

Я долго скакал бесплодно: только попытаюсь поднять — зажмут, смажут каблуком или камчой по затылку и не дадут, подниму — догонят целой толпой и отнимут. Хотя и лошадь у меня была лучше, да и сам я в конноспортивном клубе джигитовкой немного занимался, так что поднять с ходу козла с земли мог свободно.

Набили мне шишек на затылке, камчой пару раз вытянули, а толку никакого. И тогда я понял: нужно вступать с кем-то в союз. Помог одной такой группе раз, помог два, защитил их в третий. А в четвертый и они меня прикрыли, я поднял козла с ходу, зажал под коленом и понесся. Вот тут и показала себя моя быстроходная и злая Карюха. В угон взять меня нельзя было, Карюха шла наметом, как полагается. Когда поставили поперек дороги лошадь, я дал Карюхе между ушей камчой, и Карюха так пихнула с ходу грудью эту лошадь, что та, мелкая киргизка, осела на задние ноги и опрокинулась. А в конце пути меня опять прикрыли мои новые друзья. Да и Карюха стала так визжать и бить передними ногами, когда я начал крутить ее, не подпуская никого, что ни один конник не сунулся. Вот так я и получил красный платок и повязал его Карюхе на уздечку сбоку. Меня долго по атому платку узнавали, говорили: «А, это тот сумасшедший, у которого кобыла бешеная».

На Памирской биостанции в послевоенное время было много лошадей, и сменялись они часто. Мы получали тогда лошадей от пограничников. Это были лошади, уже отслужившие службу, хотя и неплохие, но уже не скакуны, а просто рабочие лошади.

Вот еще про одну лошадь мне хочется вспомнить.

Это было давно, в 1931 году. Мне, только что окончившему тогда школу, посчастливилось попасть в экспедицию в Джунгарский Алатау, и, мало того, я еще был назначен начальником отряда. Отряд был невелик, всего из трех человек, из которых один только я был «образованный», то есть окончивший девятилетку. Двое остальных были такого же возраста, но «необразованные», то есть еще не окончившие такую же девятилетку.

Во время работы в Джунгарском Алатау мы попали в сферу действия одной из басмаческих шаек и были мобилизованы в комотряд. Это были группы, состоявшие из нескольких местных жителей — коммунистов и беспартийных.

Наш комотряд получил задание остановить огромную банду, уходившую в Китай. Я был вооружен двумя берданками, в каждой из которых было по одному патрону, и шашкой, для которой имелась только верхняя часть ножен. Кроме вооружения я имел боевого коня, на коего с трудом взгромоздился. Велик был коняга чрезвычайно, норовист и зол да еще хром на правую ногу.

Банду мы остановили, дорогу ей отрезали. И вот тут вздумал наш начальник атаковать банду, и мы ее атаковали, хотя нас было всего одиннадцать человек. Но я был молод и глуп, а конь мой хром, так что я был не в счет. А в банде было несколько сот человек, хотя больше половины их составляли ребятишки и женщины, которых басмачи заставили уходить с ними. Вооруженная и организованная часть этой банды насчитывала человек сто. Ну вот начальник наш, старый кавалерист, и скомандовал: «Шашки вон!» и «Марш!», в общем как положено, и пошли мы вдесятером на целую толпу в атаку.

И вот все поскакали, и я поскакал, все закричали, и я закричал. Что кричал, точно не помню, кажется:

— Ложись, убью!

Но что самое странное: я действительно верил, что могу убить. Хотя как я мог убить? Шашку вынуть я не сумел, да и как ею действовать, мне было неизвестно. И все-таки я сам верил, что могу убить, и люди, на которых я летел, в это поверили. И они легли. Мой хромой конь вынес меня вперед, ибо, как выяснилось впоследствии, это был конь начальника и в азарте он забыл о своей хромоте и вылетел на свое привычное место вперед. Он вынес меня вперед, и я скакал впереди и орал, и мне не было страшно. Испугался я чуть позже, когда остыл и сообразил, что к чему. Но это правду говорят, что в кавалерии трусов не бывает.

И неверно про лошадей говорят, что у них «стадный инстинкт». Это не стадный, а, я бы сказал, товарищеский инстинкт. Как это хромой конь забывает про свою хромоту, когда все скачут, и мчится вперед, на свое место, забывая про боль? А когда все поскакали и я поскакал, забыв испугаться, это что — тоже стадный инстинкт?

Нет, лошади удивительные животные, и многим мы, люди, им обязаны.

Ишаки

Ишак, или, иначе говоря, осел, животное очень своеобразное, иногда трудное в обращении. И все-таки то, что слово «осел» стало синонимом тупости или просто глупости, совершенно неправильно. Ишак вовсе не глуп, но у него какой-то свой, ишачий, очень своеобразный взгляд на вещи. Он совершенно иной, чем у собаки, которая, пожалуй, из всех домашних животных больше всего сблизилась с человеком. Но этот род мышления и поведения не упрямство, не тупость, это что-то иное, это какая-то другая логика, какое-то иное понятие об окружающем мире. Ишак — он как бы себе на уме и немножко чудак. Нужно сказать, что в психологическом отношении ишак несравненно самостоятельнее лошади. Лошадь — рабыня человека, ишак — слуга, то есть существо более независимое, хотя и подчиняющееся человеку.

В продолжение многих лет я ходил с ишаками, так как лошадей всегда было мало, а грузов много. И все-таки до сих пор не знаю до конца, что́ это за животное, как оно думает и что оно думает.

В 1934 году, когда я участвовал в экспедиции на Тянь-Шань под руководством Даниила Николаевича Кашкарова, в конце экспедиции у нас не хватило лошадей, и мы купили несколько ишаков и прошли с ними через весь Центральный Тянь-Шань. Эти ишаки — а их было три, — как и все ишаки, панически боялись волков, и каждую ночь, пока мы шли по сыртам, они влезали к нам в палатку. Как только темнело и мы ложились спать, они влезали в палатку и чаще просто стояли у входа, но обязательно внутри палатки. А иногда просто ложились на нас, спящих. Их били, гнали, застегивали палатку на все застежки, но они, если их не пускали добром, просто силой ломились в палатку, наваливались на нее и валили. Пришлось смириться и потесниться. Так было каждую ночь, пока мы шли по сыртам и другим районам, где волков было полно. Но как только мы подошли к поселку Нарын, ишаки ночью и близко не подошли к палатке, а спокойно паслись с лошадьми. Вышли мы из Нарына опять на сырты — и они снова вломились в палатку!

Ну не умники ли были эти ишаки? Ведь они прекрасно знают, что перед волком они абсолютно бессильны. Приличная лошадь, здоровая и не старая, а особенно несколько лошадей, если они не стреножены, легко отобьются от волков копытами и зубами. И они это знают, и волки это знают.

Ишаки же настолько беспомощны против волка, что при его нападении даже не пытаются защищаться. Когда на ишака нападет волк, он почему-то даже не пытается убежать. Это удивительно, но это так. Ишак только кричит, кричит ужасно, душераздирающе. Это хорошо известно в Средней Азии. И киргизы, и узбеки расскажут вам легенду о том, что ишак не сопротивляется волку потому, что должен ему мясо, почему-то четыре килограмма.

Как-то раз я оставил ишака в долине на лужайке, а сам ушел в горы. Был я в отсутствии несколько часов, работал на склоне и вдруг поспешно выскочил из щели, где сидел, потому что услышал истошный крик ишака. Сцена, которую я узрел, оказалась поистине трагической. Посредине небольшого лужка стоял ишак и ужасным голосом кричал, вытянув шею. Кричал, чуть приостанавливался и опять кричал, просто ревел, плакал. Он не бежал, он только поворачивался все время, так как волк обходил его кругом, собираясь, видимо, броситься сбоку, а ишак поворачивался к нему или головой, или задом. А волк все заходил и заходил, примериваясь, и даже не торопился. Вероятно, волк через минуту и бросился бы, но тут я в свою очередь заревел и кинулся вниз по склону. По-видимому, я кричал еще ужаснее, чем ишак, потому что волк мгновенно прекратил свои домогательства четырех килограммов ишачьего мяса и удалился.

О сметливости ишаков свидетельствует и то, что среди них нередко встречаются вороватые. Они не прочь ночью залезть в котел с остатками каши, пытаются, и нередко с успехом, открывать вьючные сумы и ящики с продовольствием, могут слопать не только крупы и хлеб, но и масло. Еще один пример сообразительности ишаков. У меня был ишак, которого совершенно бесполезно было привязывать к колышку, он выбивал его копытом быстро и умело. И удирал.

По моему мнению, своеобразие мышления, а не глупость заставляет ишаков использовать для отдыха полотно дороги. Они, по-видимому, считают, что именно это гладкое и нагретое солнцем асфальтовое, а еще лучше пыльное пространство специально предназначено для их сна и что напрасно люди этого не понимают.

Ишаки, что меня всегда более всего поражало, обладают каким-то своим понятием о справедливости. Вот, скажем, он привык в караване нести каждый день на своей спине мешок овса, и он будет его нести безропотно. Но вот вы вынуждены прибавить к его ноше что-то еще, например казан. Казан весит немного. Но у меня бывали ишаки, и не один, которые подобного не терпели. Если вы завьючили ему лишнее, он поджимал ноги и ложился. Его поднимали за хвост и уши — он поджимал ноги и не вставал. Или пройдет немного и ляжет. Причем может лечь где угодно, скажем на середине реки, и будет ложиться раз за разом, пока казан с него не снимут, хотя бы это грозило самому ишаку гибелью в реке. Бить его бесполезно, бьешь, и возникает такое ощущение, что он боли вообще не чувствует и ударов не боится.

По своей грузоподъемности ишак не имеет себе равных. Он может унести вдвое-втрое больше груза (относительно веса и размера своего тела), чем верблюд или лошадь. Он может нести груз, равный по весу ему самому и даже больший, но это, конечно, в исключительных случаях и не очень долго. Лошадь же или верблюд на спине больше половины своего веса не понесут ни в коем случае — они надорвутся, поломают спину, А вот ишак несет. Страшно смотреть, сколько может он снести. В старые годы на базар хозяин вез на ишаке килограммов шестьдесят — семьдесят да еще сам сверху садился и сынишку на руки брал. И это ужасное зрелище встречалось на каждом шагу.

Ишак неприхотлив в пище и будет есть такой бурьян и колючие растения, которые лошадь не тронет. Лошадь рядом с этими растениями может умереть с голоду, а ишак эти колючки съест и будет доволен. Ишак добродушен, он почти никогда не пытается укусить или брыкнуть человека, безропотно сносит удары и любые притеснения.

Ишак хорошо выбирает себе дорогу, его не нужно вести за повод. Целую дюжину ишаков можно пустить впереди себя, и они, слегка направляемые вами, побегут сами, куда вам нужно. Нужно только зорко следить за ними на узких горных дорогах, потому что, будучи компанейскими животными, они нередко норовят бежать группой, стайкой по самой узкой дороге и могут сцепиться там вьюками и столкнуть один другого с тропы. Дело в том, что свои габариты ишаки знают, и, если идут без вьюка, с ними ничего не случится, они друг с другом не столкнутся, но вот ширину вьюка они не могут рассчитать.

А на переправах через горные реки ишакам трудно. Здесь им, низкорослым, нелегко конкурировать с лошадьми. Не раз и не два мне с товарищами приходилось переводить вдвоем через реку каждого ишака отдельно. Один тянул его за повод, другой придерживал сзади за хвост, иначе их смыла бы, опрокинула речная струя: ишаки ведь небольшие и нетяжелые.

Еще одна особенность ишака: некоторые из них не любят ходить по непроторенной дороге, по целине. Он будет с тревогой нюхать путь, не решаясь идти. Мне однажды пришлось с целым стадом груженых ишаков идти через перевал во время снегопада, скрывшего решительно все тропы. Ишаки метались, сбивались в кучу, бежали назад, а вперед не шли. Не шли, покуда я не догадался послать вперед лаборантку. Она проложила след, и по этому следу они пошли спокойно. В другом случае во время снегопада оставленные без присмотра ишаки разбрелись куда попало, караван рассыпался в разные стороны, насилу мы их разыскали и соединили.

Верблюды

Огромный двугорбый азиатский верблюд, которого на Памире обычно называют снегоходом, издавна играл очень большую роль как транспортное животное. Но сейчас, с появлением машин, верблюды утратили свое значение, и поэтому их становится все меньше и меньше. Верблюды исчезают. А еще недавно они несли основную нагрузку при всех кочевках киргизов и казахов, при переездах с зимних пастбищ на летние, и одной летовки на другую. Верблюд был основной вьючной силой и при перевозке товаров на большие расстояния. До революции верблюжьи караваны с товаром ходили на тысячи километров, например из Монголии в Якутск.

Верблюды животные мощные и могут подолгу нести сто — сто пятьдесят килограммов, а наиболее крупные и сильные — даже до двухсот.

Верблюд подчиняется человеку с трудом, неохотно. Носовая перегородка у верблюда просверливается в молодости, туда вставляется палка или продевается волосяной аркан. Только дергая за повод, конец которого продет в переносицу, и можно управлять верблюдом. Средство довольно жестокое, но обычное: управлять верблюдом с помощью уздечки трудно или просто невозможно, он очень упрям.

Ходят верблюды шагом довольно быстро, но езда на нем — удовольствие небольшое. А ехать на нем долго — настоящее мучение. Верблюд очень сильно раскачивается на ходу, и человек, сидящий на нем верхом, непрерывно кланяется, сгибается в пояснице; непривычный человек за день езды на верблюде совершенно вымотается. Ехать же на верблюде рысью вообще невыносимо; рысь у него быстрая, иногда быстрее, чем у лошади, но он будет вас так встряхивать, что через несколько километров вы превратитесь в тряпичную куклу.

Верблюды великолепны для хода по песку, очень хороши на переправах через реку (только если на дне нет острых камней), хорошо идут зимой по снегу. Подошва у верблюда довольно мягкая, и на скальных горных дорогах она быстро стирается до крови, и тогда нужно много времени, чтобы подошва наросла и зажила. Иногда верблюду даже пришивали подошвы из кожи к живому телу, к копытам, чтобы он мог еще идти. Я видел когда-то такие варварски подшитые кожей копыта.

Верблюды иногда тупо-доброжелательны, а иногда очень злобны.

Однажды мы целой группой пришли в одну безлюдную памирскую долину. Оказалось, что в долине пасется стадо верблюдов. Когда мы проходили мимо, они тупо смотрели на нас, но не двигались. Когда же мы отошли от них далеко, наверное уже на километр, все стадо с адским шумом, ломая кустарники, галопом догнало нас, окружило со всех сторон и стало тупо рассматривать. Постояли они вокруг нас, посмотрели, а потом убежали. Чего они хотели? Может, они были не агрессивны, а просто любопытны? Не знаю. Но было очень неприятно и даже страшно находиться в кольце этих огромных животных. Через полчаса они повторили свой визит, опять догнали и окружили нас, но тоже не напали.

Сейчас верблюд, этот корабль пустыни, совершенно вытесняется машинами. На Памире он встречается уже буквально единицами, и держат его уже не как транспортное средство, а как источник шерсти. Значит, перешел верблюд на положение барана, только мяса не дает…

Кутасы

Только в высокогорьях Памира, Центрального Тянь-Шаня, Алтая и Тибета можно увидеть в качестве вьючных животных огромных мохнатых кутасов (яков).

Кутасы могут жить только в высокогорьях. Если их сгоняют с гор в низины, они гибнут, видимо, от перегрева. Дело в том, что кутасы покрыты очень густой и длинной шерстью. Им нипочем никакие холода и метели, они не страдают ни от каких морозов, но зато страдают от летней жары. Даже прохладное памирское лето для кутасов бедствие, поэтому они удирают днем куда-нибудь повыше и ложатся на снег и лед, но и там им не холодно. На брюхе кутаса шерсть свисает чуть ли не до земли, и он лежит на льду на собственном волосяном «матрасе».

Кутасы очень любят летом купаться. Вода в реках Памира Голодная, почти ледяная, и это вполне устраивает кутаса. В жаркий день горе неопытной экспедиции, которая с вьючными кутасами рискует переправляться через хорошую реку. Бывали случаи, когда весь караван из кутасов со всем имуществом экспедиции на их спинах, со всеми сотрудниками, тоже на спинах кутасов, остановится посередине реки и там застрянет на полчаса, а то и на час, пока кутасы не накупаются досыта. Драматизм положения заключается в том, что кутасы могут остановиться на довольно глубоком месте, где большой и тяжелый кутас выдерживает любой бешеный напор воды, человека же, соскочившего с кутаса в воду, немедленно повалит и поволочет, а это очень опасно. А кутасу хоть бы что, будет стоять среди бушующей реки и полчаса, и час. С него смоет и вьюк, и седло, и всадника, ему все равно.

Но это, конечно, бывает только с неопытными экспедиционными исследователям». Настоящие памирцы любого кутаса призовут к порядку. Дело в том, что верховым или вьючным кутасом управлять очень трудно: у него такая густая и мощная шерсть, что любые удары для него нечувствительны. Управляют им с помощью аркана, продетого через ноздри.

Нужно сказать, что в условиях бездорожья, на абсолютных высотах больше четырех — пяти тысяч метров кутас незаменим. Во-первых, ему не страшны ни скалы, ни камни. На злых подвижных осыпях, где лошадь сразу обдерет ноги, а то и повредит копыта, кутас пройдет совершенно спокойно. Он не упадет, у него не будет «тутека» (горной болезни), его не придется колоть шилом в нос, чтобы пустить кровь (на высоких перевалах киргизы так делают с лошадьми, которые от большой высоты и, видимо, от большого кровяного давления доходят до обморока).

Кроме того, кутас, несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, обладает огромной проходимостью; он может пройти по крутому склону, осторожно прыгая с камня на камень, как коза. Он может стать на камень всеми четырьмя ногами и прыгнуть на соседний камень. Причем прыжок может быть: солидный, несмотря на то что взрослый кутас весит полтонны или даже тонну. Если в этот момент на кутасе неопытный всадник, он рискует грохнуться на камни.

Многие экспедиции, и альпинистские, и геологические, прежде использовали кутасов. Сначала ехали на машинах, потом, выше, где нет дорог, а только тропы, — на лошадях, покуда можно. А где дорог нет и где пройти уже почти нельзя — на кутасах.

Кутас неприхотлив, он работает на таком морозе и на таких абсолютных высотах, где другие животные работать не могут. Кутас незлобив и добродушен, случаи нападения на человека, даже при грубом обращении с ним, очень редки. Кутас очень самостоятелен в выборе пути там, где нет дорог. И кутас вовсе не туп, как совершенно напрасно считали некоторые путешественники. Говоря о тупости диких яков, которых он встречал в высокогорьях Тибета, один из путешественников прошлого века описывает следующее. Он встречает стадо диких яков, которые подпускают его достаточно, близко, и открывает по ним стрельбу. Стадо стоит. Несколько быков бросаются в его сторону, но, не добежав до него, останавливаются. Он продолжает стрелять, падают быки. Стадо бросается наутек, но, отбежав на небольшое расстояние, останавливается и смотрит в сторону охотника. Охотник подходит ближе и опять стреляет, и снова падают убитые животные… Вот на основании этого эпизода путешественник и делает вывод о непроходимой тупости кутасов. Мне кажется, что выводы здесь можно сделать совершенно другие, и совсем не лестные для самого путешественника.

Во-первых, что сам путешественник был бессмысленно жесток. Ну зачем он стрелял в кутасов, зачем перебил их столько? Мясо он использовать не мог, у него был небольшой караван и всего пять — восемь спутников. Один кутас мог обеспечить их мясом на две недели, шкуры же были им не нужны, ну одна-две.

Во-вторых, что кутасы добродушны и незлобивы. Они впервые увидели человека с огнестрельным оружием, и этот человек начал из убивать, и, хотя они сильные и могли бы сами убить человека, они не кидаются на него, они хотят только отогнать его. Но человек продолжает стрелять, и стадо в ужасе бежит, но оно оставило поверженных, убитых и раненых товарищей, оно не хочет их бросать, оно хочет вернуться, подойти к раненым, как-то им помочь. Но в ответ звучат новые бессмысленные выстрелы…

Сейчас кутасов на Памире осталось немного. Есть, правда, один совхоз в Булункуле, специально занимающийся их разведением. Как вьючное животное кутаса используют сейчас редко. А в прежнее время мы широко использовали их для работы на самых высокогорных отрезках пути. В ледниковом цирке Зор-Чечекты был когда-то построен домик, и из этого домика велись наблюдения — метеорологические, по фенологии и по динамике развития растений на высоте 4800 метров. Материалы для постройки домика мы доставили на кутасах. И в первые довоенные маршруты Памирской экспедиции САГУ для работы у ледников по Танымасу и Баландкиику я брал с собой кутасов.

Только, нужно сказать, в их поведении есть одна не слишком удобная для экспедиции особенность. Всякому экспедиционному исследователю хорошо известны случаи, особенно частые в начале маршрута, когда лошади или ишаки удирают. Вечером вы их стреножили или привязали к колышкам, а утром все пусто, колышки выдернуты, путы погрызены и все лошади удрали. Вы, конечно, сами едете или посылаете за беглецами на базу, где, по их мнению, их дом и куда они убежали. А вот с кутасами дело будет совсем не так. Сбежать они сбегут при малейшей возможности, но вот куда они побегут и где их искать — совершенно неизвестно. Они могут уйти в какое-либо безлюдное, отдаленное место, где их разыскивать и в голову никому не придет…

Интересные и полезные животные кутасы, хотя и диковатые. По-видимому, приручены они недавно и не потеряли поэтому своей психологической самостоятельности.

Караванщики

С давних пор у подножия Памира и Тянь-Шаня, у окраин пустынь и гор жили смелые и неспокойные люди, которым пришелся по плечу опасный и тяжелый труд караванщиков.

Своеобразные это люди, отважнейшие люди, избравшие пожизненной профессией дорогу. Караванщики, ямщики, каюры — как мало написано о них, и как скоро начинают забывать об этих отважных солдатах сухопутных дорог. С геологами, с геоботаниками, с почвоведами водили и водят они свои караваны в самые труднодоступные места, куда нельзя добраться ни на машине, ни на самолете. Но теперь их мало и с каждым годом становится все меньше, ибо все больше хороших дорог, все больше машин и все меньше караванов. А между тем еще недавно огромные пространства всей Центральной Азии да и Сибири снабжались всем необходимым верблюжьими караванами.

В начале тридцатых годов я своими глазами видел тысячные верблюжьи караваны, которые до открытия Памирского автомобильного тракта везли на Памир, в магазины и на пограничные заставы, одежду, продовольствие и все необходимое. Каждую связку вел караванщик. Он вьючил их утром, шел пешком целый день, развьючивал вечером, вываживал уже затемно, спал немного, а ел еще меньше. Его обычное меню было: утром — лепешка и чай, вечером — чай и лепешка. Варили что-нибудь горячее далеко не каждый день, только по праздникам. И это на Памире, на высоте 3500—4500 метров!

Как могли выдержать эти люди день за днем весь путь от Оша до Мургаба и обратно, не понимаю. Но я говорю о них не с чужих слов, а повидав это своими глазами.

Чуть ли не сотня маленьких и больших караванов обслуживала в начале тридцатых годов Таджикско-Памирскую экспедицию. Десятки караванов и поныне обслуживают многие экспедиции, метеорологические и другие станции и стационары в горах Алтая, Саян, Тянь-Шаня, в отдаленнейших местах Памира, например на Сарезском озере.

Через снежные перевалы, по ледникам, где скользят копыта лошадей, где ждут неосторожного шага глубокие трещины, через опаснейшие броды, где мутные от тающих снегов воды рек катят камни, сбивающие лошадей с ног, по узким карнизам над пропастями, по горячим безводным пескам шли и шли караваны. Караванщики хорошо знали лошадей, верблюдов, яков, кормили, ковали и лечили их. Они умели вьючить такие вещи, которые, казалось бы, невозможно перевезти на лошадиной или верблюжьей спине. Они могли завьючить лодку и мотор, доски и бутыль с серной кислотой.

Сейчас караванщиков все меньше и меньше, многие из них уже состарились и живут на покое, иные не вернулись домой — погибли в дороге. Поэтому хочется вспомнить мне моего первого учителя, заслуженнейшего караван-баши на Тянь-Шане Урусбая Кичкентаева, который водил экспедицию Ленинградского университета через весь Центральный Тянь-Шань от Пржевальска до Андижана в 1934 году.

Профессор Даниил Николаевич Кашкаров, возглавлявший нашу экспедицию много лет, дружил с Урусбаем и ходил с ним по горным тропам много раз. В начале той экспедиции он вывел нас, студентов, перед Урусбаем и сказал:

— Слушаться Урусбая, как бога, и учиться у него караванному делу! Здесь Тянь-Шань, а не университет! Здесь думать нужно!

Урусбай был в те годы уже старик, но очень живой и бодрый. Учил он нас и ковке, и вьючке, и седловке, и уходу за лошадьми, и поведению на переправах и перевалах. Авторитет Урусбая в вопросе выбора пути или места для лагеря, в знании лошадей был непререкаем, а познания в этой области были, я бы сказал, энциклопедическими. Это был профессиональный проводник и караван-баши, посвятивший этому занятию всю жизнь. Он проработал всю жизнь на Тянь-Шане, сначала в таможне, потом в экспедициях.

С нами, студентами, Урусбай был суров, порой даже груб, пытался даже камчой нас пороть, но все это окупалось его необыкновенной симпатичностью, хитростью и, я бы сказал, дошлостью.

Однажды он просто спас нашу экспедицию от басмачей (в те годы случаи басмаческого разбоя еще бывали). На обратном пути экспедиция делала дневки в поселке Нарын. Отойдя два перехода вниз по Нарыну, мы вдруг почему-то стали переправляться через реку, что было нам совсем не по дороге, и остановились в густом лесу из облепихи, ивы и тополя. Нужно сказать, что река здесь была многоводна и переправа через нее трудна и даже опасна. Мы остановились на поляне и еще не успели лагеря разбить, когда на спуске к реке увидели большую группу вооруженных всадников, шедших по нашему следу. Они явно кого-то искали. Нас они не видели, мы были скрыты кустарниками и деревьями. Они довольно долго рассматривали след нашего каравана, входящий в реку. Двое передовых даже начали переправу, но, когда лошади стали входить на глубину, они побоялись большой воды и вернулись обратно. Группа рассыпалась по тому берегу, одни ездили ниже по течению, другие выше, подъезжали к берегу, смотрели на нашу сторону. Мы все сидели в кустах, как зайцы, спрятав лошадей и ничем себя не выдавая. Они поездили вдоль берега, съезжались, разъезжались, но переправляться побоялись и уехали назад. Как только группа исчезла из глаз, мы переправились обратно и быстрым ходом, то шагом, то рысью, шли всю ночь. А ведь и переправляться и прятаться в кустарнике нас заставил все тот же Урусбай!

Исключительно умен был этот караванщик!

И в маршруте, и в лагере, и на переправе да и во время встречи с басмачами он был орел, выручал нас и лихо командовал нами.

О знаменитом караван-баши Султане, водившем многие годы караван на ледник Федченко, я расскажу дальше, в главе «По леднику Федченко». Он ходил со своими ребятами челноком взад и вперед между Дарауткурганом в Алайской долине и обсерваторией «Ледник Федченко», стоявшей на самом леднике. День шел от Дарауткургана до Алтынмазара через перевал Терсагар в Заалайском хребте, день от Алтынмазара по галечникам через четыре переправы и двадцать километров по леднику до ночевки в Чертовом гробу (это такая котловинка рядом с ледником, в скалах, где ночевали). На следующий день пятнадцать километров по леднику, все время между трещин и пропастей, до обсерватории, там разгрузка и в тот же день опять до Чертова гроба. На следующий день опять до Алтынмазара и оттуда опять через Терсагар до Дарауткургана.

И так всю жизнь. И если караван делал четыре переправы в день, когда шли через галечники на Федченко, то Султану как караван-баши приходилось делать их восемь, а если нужно, то и шестнадцать. Ведь нельзя позволить, чтобы у лошади закружилась голова, ее нужно поддержать диким криком, перекрывающим грохот воды, а то и добрым ударом камчи, чтобы она не воды боялась, а нагайки Султана. Если нужно — приходилось скакать по берегу вниз по течению, чтобы кинуться в реку наперерез течению и перехватить лошадь, которую сбило, понесло, а может, и прямо катит водой.

Я работал с Султаном когда-то и запомнил на всю жизнь его перекошенный рот и хриплый рев, когда он на своем, таком же, как он сам, сумасшедшем жеребце кидался в бешеную реку наперерез вьючной лошади, которую сбило течением. Я помню его крик и взмахи камчи, когда он подхватывал повод и поддерживал лошадь и тянул ее поперек течения к берегу. А на берегу, мокрый, с залитым потом лицом, оглаживая испугавшуюся лошадь, говорил:

— Ничего. Ничего. Хорошо.

Мне в тот год, когда я впервые ходил на серьезные переправы, он ничего из деликатности не говорил. Наверное, потому, что на первых переправах у меня несколько менялся цвет лица. Он только вскользь Как-то заметил:

— Вот, Кирилл. Такой работа.

Потом через многие годы, когда я и сам научился понимать воду горных рек, находить переправу и водить через них караван, я не раз смотрел на какую-нибудь реку, которую нужно было перейти, и вспоминал султановское: «Ничего. Ничего. Хорошо».

Еще мне хочется вспомнить о Мумеджане, водившем мой караван в тридцатые годы, в первые годы моей работы на Памире, и погибшем потом на полях Отечественной войны, человеке исключительного оптимизма и крайней самокритичности: совершив какую-нибудь ошибку, он приходил в страшное расстройство и начинал бить себя кулаком по голове и по лицу, обзывая себя при этом всякими нехорошими словами.

В какие мы с ним переделки только не попадали: и болели на больших высотах, и падали, и ходили через пятитысячные перевалы по сползающим осыпям. И чем нам было хуже, тем он мягче, задушевнее улыбался. Удивительное дело, как улыбался и говорил:

— Джюда (очень) интэрэсный слючай!

Помню, как мы оба, закинув головы, смотрели на пятитысячный перевал Зулумарт в 1936 году. На этот перевал нам нужно было карабкаться по злейшей, крутейшей осыпи: тропа на перевал исчезла много лет назад. И когда я, насмотревшись досыта на эту, казалось бы неприступную, крепость, которую требовалось взять, спросил: «Ну как?» — Мумеджан покачал головой и ответил, как всегда:

— Джюда интэрэсный слючай!

Помню, как, перейдя этот проклятый Зулумарт, мы утопили в Баландкиике вьюки с продовольствием и две недели работали, питаясь болтушкой два раза в день, ибо у нас уцелело только восемь килограммов муки. А Мумеджан по-прежнему улыбался и по-прежнему утверждал, что это «джюда интэрэсный слючай»! Об этой болтушке я вспоминал неоднократно в ленинградскую блокадную зиму сорок первого…

Мамат Таштамбеков, с которым я ходил и работал много лет после войны, бессменный мои спутник и караван-баши в послевоенных экспедициях, был по национальности киргиз. Настоящих памирских киргизов, тех, что живут там давно, — всего несколько семей. Это очень крупные, высокие и сильные люди, наделенные редкой выносливостью и, я бы сказал, какой-то мрачной красотой. Таков был и Мамат: очень рослый, сильный, добродушный — и в меру религиозный. Я говорю «в меру», потому что, хотя он и совершал неизменно все положенные намазы, сколько их нужно в день, но, согласно договоренности со мной, дневные намазы, когда весь экспедиционный караван должен был его ждать, совершал по сокращенной программе, а вот утром и вечером на стоянке молился вволю.

Мамат мог все. Мог вести караван в любые места Памира, прекрасно находить переправы, мог вьючить и ковать лошадей, мог ночевать на леднике, мог питаться недоваренной едой неделями, ибо когда работаешь на высоте 4300—4500 метров, то сварить даже рис, а не то что мясо просто нельзя. Хотя вовсе не страдал плохим аппетитом. В молодости, как он рассказывал (а он никогда не врал), побившись об заклад на каком-то тое, он один съел целого барана. Ел он барана с обеда до первой звезды и съел, за что и выиграл коня. Правда, он сам признался, что чуть от этого не помер и спасся только благодаря родне и друзьям, которые два часа его купали, мяли и катали в арыке после окончания этой трапезы.

Мы довольно часто ходили с Маматом в маршруты вдвоем, ходили и с целой экспедицией, и тогда он бывал уже караван-баши. Мамат был хранителем памирских преданий; это он мне одним из первых поведал о том, где и как его дед встречался и даже боролся со снежным человеком. Мамат свято верил в это, и этой верой он заразил когда-то слегка и меня, ибо он был безукоризненно честен. Вообще и как проводник, и как караван-баши, и как спутник и рассказчик Мамат был незаменим и безотказен.

Он отказал мне только один раз. Осенью 1958 года, когда кончилась экспедиция, искавшая следы снежного человека, я хотел пройти по снегу в конце ноября по долине реки Западный Пшарт просмотреть все следы на снегу. Предприятие это было на любителя, морозы переваливали за тридцать, высота 4000—4300 метров. Западный Пшарт промерз до дна, но подземные воды, стекающие со склонов или еще текущие подо льдом, замерзшим в русле, нередко давили изнутри с такой силой, что рвали лед и фонтанами вырывались наружу, образуя ледяную кашу. Эта ледяная каша двигалась в узкой долине в виде ледяной волны или вала в два-три, а то и больше метров высоты. Эти валы сметали на дороге все, вырывали с корнями мгновенно вморозившиеся в них кусты и деревья. И Мамат отказался идти: сказал, что плохо себя чувствует. Вместо Мамата пошел его брат Султан, и прошли мы благополучно, хотя это был, пожалуй, один из самых тяжелых маршрутов в моей жизни.

Вернувшись из этого маршрута на биостанцию в декабре 1958 года, мы распрощались с Маматом, и я уехал в Москву отчитываться об экспедиции на президиуме Академии наук.

Больше я его не видел. Вскоре после нашего отъезда Мамат умер. Стало ясно, что он был болен уже тогда, когда мы шли на Пшарт, может быть и раньше. Но он даже не пожаловался, не сказал ни слова. А ведь, может быть, ему еще можно было помочь. Но мы-то ведь ничего не знали, а он по своим проклятым религиозным «адатам» избегал докторов. Нет больше Мамата, а я вот жив, сижу вспоминаю и пишу о нем, а ведь мы с ним были одногодки.

Я вот сейчас вспомнил очень многое о караванщиках, и все что вспоминалось — вспоминалось как хорошее.

Честь и слава вам, отважные железные воины горных троп, лихие памирские караванщики!

Водители

А теперь несколько слов о Памирском тракте и о людях тракта и вообще об экспедиционных шоферах.

Памирский тракт на участке Ош — Хорог был построен в 1933 году. Долгие годы — и в предреволюционные времена, и в послереволюционные двадцатые годы — весь Памир снабжался всем необходимым только караванами, идущими по горным тропам из Оша или Душанбе. Из Оша эта тропа вела через много перевалов, таких, например, как Акбайтал, имеющий высоту 4650 метров, через снега и броды в горных бурных реках. Сделать здесь автомобильную дорогу было невероятно трудно. Сперва Памирский тракт был доступен только для водителей высшего класса. Работа на тракте требовала от водителя огромного мастерства и большой смелости и, главное, большого труда.

Вообще езда по Памирскому тракту в те времена сильно отличалась от современной: и машины были слабее, и тормоза ненадежнее, и дорога в десять раз хуже, а вот шоферы были, может быть, и лучше и вообще совсем другие. Они были самостоятельнее, решительнее и смелее. Слабых шоферов на тракте не было и не могло быть: они или уходили на другую работу, или шли под откос.

Мосты над бурными реками представляли собой просто две доски, по которым шли колеса машины и между которыми была пустота. А на большинстве рек были не мосты, а броды, при переправе нередка приходилось заматывать мотор брезентом, чтобы не залило свечи, снимать ремень с вентилятора и с ходу проскакивать глубокие места, где и весь мотор да и сам шофер по пояс оказывались на какое-то время под водой.

На многих скальных участках дорога была проложена по такому узкому карнизу, что когда левый задний баллон на поворотах шел вплотную к скальной стене, то правый то и дело зависал в воздухе. И были участки, где на протяжении чуть ли не целого километра встречные машины не могли разъехаться. Пятить же машину назад двести — триста метров по узенькому карнизу мог только или подлинный артист, или самоубийца.

Водитель Памирского тракта довоенных да и военных лет был недюжинный парень, инициативный, изобретательный и упорный. Спал он на морозе, в кабине, питался тем, что брал с собой, чинил машины всегда сам. Ни ремонтных мастерских, ни помощи с базы водитель на тракте тогда ждать не мог, во всяком случае скоро, — он мог рассчитывать только на свои силы, да на выручку товарищей.

Но менялись времена, с каждым годом тракт улучшался, дорога расширялась и выравнивалась, крутые повороты среза́лись, все совершеннее становились машины. Совсем изменился и труд шофера, он перестал быть таким опасным, да и условия его стали более комфортабельными. Нынче на остановках шофер спит в постели, питается в столовой, получает немедленную помощь при поломках, медицинскую помощь при болезни. И уже жестко следят за его движением диспетчера, и шофер стал больше похож на заводского рабочего, чем на «вольного бродягу» прошлых лет.

Многие годы я проработал и прожил на Памирской биостанции, расположенной в долине Чечекты возле самого Памирского тракта. Тракт гремел под самыми нашими окнами. Мы сами непрерывно ездили куда-то, к нам непрерывно приезжал кто-то, вся наша жизнь была на колесах.

В лаборатории ли, на опытных полях биостанции или у себя дома ночью и днем, зимой и летом я видел, слышал, чувствовал Памирский тракт, его жизнь, его пульс, его дыхание. Тракт шумел и гудел моторами натужно и зло в непроезжие зимние заносы, весело и легко — в летние и осенние месяцы, когда дорога была хороша и легка. Из Оша в Хорог, из Хорога в Ош непрерывно неслись машины, неслись днем и ночью, зимой и летом, круглые сутки, круглый год… Изредка кто-то сворачивает и к нам, на биостанцию. Обычно это свои машины. Но это бывает редко. Тракт живет своей отдельной жизнью, которая изредка заплескивает нас. И вся жизнь Памира, особенно тех, кто живет у тракта, зависит от тракта, зависит от машин, от водителей. И, я бы сказал, более всего от водителей. Не только от погоды, не только от дождя или зимнего сугроба зависит тракт — он держится, он стоит на людях, на водителях. На них, на этих «рыцарях дороги», или попросту, на ребятах Памирского тракта, стоит тракт.

Вот о них я и хочу кое-что рассказать. Кое-что житейское и героическое, благородное и подлое, веселое и трагическое. Вообще разное. Ибо в жизни всякое бывает.

Вот один случай, происшедший вскоре после войны, когда на Памире нравы были патриархальные и все друг друга знали. Я жил на биостанции в маленькой комнатке, окно которой выходило в сторону тракта, а дверь во двор. Ночью я проснулся оттого, что прямо в окно светили фары, под окном шумел невыключенный мотор, а меня кто-то тряс за плечо, называя по имени.

Я страшно хотел спать, я совершенно не хотел просыпаться и вылезать из спального мешка. Но меня трясли за плечо и однообразно спрашивали:

— Кирилл, деньги есть? Кирилл, деньги есть? Есть деньги, Кирилл? А, Кирилл? Да, ну же! Есть деньги?

Я не знал, кто меня будит, и не понимал, что ему нужно. Наконец я спросил: «Сколько?» — и, получив ответ: «Тысячу», — сказал: «Возьми в столе», — и, отвернувшись к стене, опять заснул.

Утром я никак не мог сообразить, кто меня будил и почему я ему отдал деньги. Единственное, что я помнил, это ослепительный свет фар в окне и какие-то смутные обещания вернуть деньги со следующим рейсом. В столе денег, между прочим, было больше, и остальные целы. Человек был явно знакомый, кто-то из рейсовых шоферов, но кто именно, я не знаю до сих пор, ибо вернули мне деньги таким же образом: посветили в окно, потрясли за плечо, и опять какой-то полузнакомый голос все повторял:

— Так я положил деньги в стол, Кирилл! Ты слышишь? Я в стол деньги положил! Понял? Не забудь! Я отдал деньги, Кирилл! Ты понял? Да не спи ты!

Но я хотел спать, а он все тряс меня, пока я не послал его подальше. Ни тогда, ни после я так и не узнал, кто это был.

Я видел шоферов Памирского тракта в разные времена, и сейчас мне хочется рассказать о нескольких водителях, нескольких шоферских судьбах и характерах. О некоторых из них я уже писал когда-то.

В рассказе «Кара-Куль — черное озеро» я вспоминал о Коле, водителе, с которым работал на биостанции в первые послевоенные годы. Тогда я писал о Коле как о шофере «милостью божьей», как о водителе-асе. Поразительные у него были быстрота и точность реакции. Подчас, казалось, он допускал непозволительный риск, но это был риск, основанный на какой-то очень точной интуиции. Невероятная скорость, с которой он водил машину, сочеталась у него с безошибочным расчетом. На какой бы скорости он ни вел машину, он никогда, что называется, не мазал, а точно попадал колесом, куда хотел, поворачивал так, как хотел. На самой зверски разъезженной дороге, весной в распутицу, зимой в снегопады и заносы, он, изворачиваясь, вел машину без всякой тряски. Для человека, знающего толк в автомобильной езде, в управлении автомобилем, ездить с Колей было истинным наслаждением. Я всю жизнь ездил, езжу и сейчас, много видел водителей, но такого больше не встречал. Ко всем прочим достоинствам он был знающий, что называется, культурный шофер. Машину он знал превосходно, в теории автомобильного дела среди шоферов слыл высоким авторитетом, мог прекрасно объяснить и научить других. Правда, самому ухаживать за своей машиной у него обычно не хватало времени. Но за рулем это был великий артист.

Не раз и не два во время наших совместных поездок мы попадали в такие переплеты, в такие положения, что авария казалась неизбежной. Но Коля как-то всегда находил выход из безвыходного положения. Однажды перед нашей машиной, шедшей с хорошей скоростью, внезапно обвалилась дорога, подмытая рекой. В восьми — десяти метрах перед нашим радиатором взяла и сразу ушла вниз, а вместо нее оказалась яма, а внизу, в яме, — речка. Как тут Коля сообразил, уму непостижимо, но он развернул и кинул машину на крутейший склон, машина чуть не закинулась кверху колесами, но мы все же уцелели. В другой раз, тоже невдалеке перед нашими фарами, на дорогу со склона свалился обломок скалы этак с комод величиной. В третий раз перед самым радиатором на дорогу выскочила лошадь, и Коле пришлось завернуть в кювет, вылететь на склон и там дать петлю.

За много лет работы на Памире у Коли не было ни одной аварии. Мало того, он никогда не стоял в дороге из-за поломок или неисправностей, которые при постоянных разъездах неизбежны. Обладая необыкновенной изобретательностью, он что-то мастерил, что-нибудь придумывал, и мы все-таки добирались до дома.

Однажды, когда у нас в дороге кончился бензин, он начал подливать в бак воду.

— Ну, знаешь, — сказал я, — ты дурака-то не валяй. Нет бензина — нужно ждать, не проедет ли кто, или идти за горючим.

— А вот увидишь: доедем! — сказал Коля, садясь за руль.

И мы действительно доехали. Доехали на воде. Думаете, не может быть? Оказывается, может. Коля мне потом объяснил и показал, в чем дело. У него в баке трубка, по которой шел бензин, была выше уровня дна; подлив воду, он поднял уровень бензина, оставшегося в баке, и тот стал попадать в бензопровод. Вот мы и доехали на воде.

А вот другой характер, другая судьба.

Из Москвы к нам на станцию на лето был командирован механик и водитель Иван Иванович. Работать он в основном должен был как механик, но жаждал поездить, посмотреть Памир. И его посадили на ГАЗ-67, причем по первому впечатлению водитель он был неважный. Слава к Ивану Ивановичу пришла сразу и, по-видимому, она оглушила его и погубила.

Однажды мы возвращались на «козле» из Мургаба на биостанцию. Дорога шла вдоль реки, неширокая, обычная, но разъехаться на ней можно было свободно. Однако грузовик, шедший впереди, пропустить нас не желал и нарочно шел зигзагом, загораживая всю дорогу. Как мы ни гудели, как ни кричали, как ни метались с одной обочины на другую, грузовик неумолимо загораживал нам дорогу. Мы направо — он направо, мы влево — и он туда же. А объехать было невозможно: справа — откос и внизу река, слева — тоже крутой земляной откос градусов в сорок, но уже вверх.

И тут Иван Иванович выкинул дикую штуку: он поотстал, разогнал газик до бешеной скорости и вдруг, почти положив машину набок, выскочил одними колесами на самую обочину, а другими прошел по откосу и обошел грузовик. Машина на мгновение встала на один бок, пронеслась по откосу и снова выскочила перед самым радиатором грузовика на дорогу. Знаете, как в цирке мотоциклисты по стенке? Шофер грузовика только рот разинул, а мы и испугаться не успели. Сделано это было воистину лихо, и мы, пассажиры, все великие ценители автомобильной езды, в один голос сказали:

— Вот это класс!

Трюк был до того здорово исполнен, так неожиданно красив и смел, что Иван Иванович из механика и плохонького водителя, про которого наши шоферы говорили: «Э, да что с него взять, механик!» — сразу вознесся на вершину памирского шоферского Олимпа. Но беда заключалась в том, что этот трюк, создавший Ивану Ивановичу, средненькому московскому водителю и механику, сверкающую репутацию памирского аса, оказался случайной удачей.

Через некоторое время Иван Иванович повез в том же «козлике» людей на крайний юго-восток Памира, в Кызылработ. До половины дороги машину вел шофер-любитель, а Иван Иванович сидел рядом. Дорога была неважная, но сперва безопасная. Затем за баранку сел Иван Иванович. Дорогу эту он не знал, а дорога становилась узкой, поднималась высоко над рекой, делала ряд резких закрытых поворотов. И вот здесь Иван Иванович захотел блеснуть, чтобы всем было ясно: вот, мол, до сих пор машину вел любитель, а теперь ведет мастер. И он погнал машину без расчета. На дороге, идущей по узкому карнизу высоко над рекой, он вылетел на хорошей скорости из-за закрытого крутого поворота — и увидел перед собой еще более крутой поворот! И тут он испугался, не сумел вырулить и сделал непозволительное: оставив баранку, а следовательно, и пассажиров, он выбросился из машины. Машина пошла под откос, прокувыркалась семнадцать метров с почти отвесной скалы и упала на галечник. А пассажиров она рассыпала по скале. Один из пассажиров каким-то образом оказался невредим, у второго было сильно разбито лицо, у третьего — перелом таза, его долго лечили, и он выздоровел. Иван Иванович, выбросившийся первым, был найден лежащим у подножия скалы с раздробленным черепом. Он похоронен на холме в Чечекты, над Памирской биостанцией.

О Васе Кисине я писал в рассказе «Вниз черед снега и перевалы», где описывалось как мы с ним в 1937 году целый месяц пробивались из Хорога в Ош с лопатами в руках. Это был замечательный парень и лихой водитель. На следующий год в середине зимы он опять застрял и оказался с машиной, полной мануфактуры, под перевалом Кызыларт. Заносы были и сзади, и спереди, бензина не было, продовольствия тоже. Февраль и март Кисин прожил один в своей машине. Раз в неделю он пешком ходил за перевал, за тридцать километров, к дорожному мастеру за хлебом. А потом зарывался на неделю в мануфактуру и ждал. Людей поблизости не было, и поэтому его иногда навещали волки. Правда, изредка проезжали пограничники и, не видя его, кричали:

— Эй! Ты еще живой, Василий? — И он выбирался из груды мануфактуры и отвечал, что пока еще живой. Ему подкидывали банку-другую консервов. — Да иди ты вниз, Васька! Плюнь на все, ведь пропадешь, — говорили ему, но он отвечал:

— Нельзя! И машину растащат, и мануфактуру. — И оставался. Оставался один, голодный, два месяца, пока не расчистили дорогу через Алайскую долину.

А вот еще один тип и характер.

Шофер Б., который тоже в числе других в 1937 году пробивался вниз, в Ош, был человеком совсем другого склада. Он отличался упорством в работе. И когда мы копали себе дорогу вниз, через снега и перевалы, он вел себя молодцом. Шофер он был тоже первоклассный. А вот во время войны прославился как «король калыма» Драл с живого и мертвого все, что можно, спекулировал и жульничал. Транспорта ведь почти не было, и он, насажав полную машину людей, вымогал последнее у женщин и детей. К концу войны он отгрохал себе не то семи-, не то десятикомнатный дом и соответственно обстановку. А вот недавно мне кто-то говорил, что нынче он церковный староста. Вот это совсем интересно. Хочет, значит, грехи отмолить, за то, что в тяжелые военные годы женщин и ребятишек грабил!

Долгие довоенные годы в Памирской экспедиции САГУ работал шофер Петя. Это были годы, когда только-только открылся Памирский тракт и когда каждый рейс из Оша в Хорог был почти то же, что марш Ливингстона через Центральную Африку. Отличительными чертами Пети были хладнокровие, доходящее до безучастности, неутомимая, но неторопливая трудоспособность и великая смекалка.

Слетев в кювет (что случалось с ним не единожды оттого, что в те времена машины нашей экспедиции работали многие сутки подряд), он не пугался и даже не удивлялся. Он осматривался и спокойно оценивал обстановку. При этом он сохранял невозмутимость на физиономии, даже если она у него была вся в крови. Затем, приняв решение, он начинал действовать и действовал до тех пор, пока машина не приходила в движение.

Петр был безотказен в работе. В любые заносы, через любые плывуны и броды он подвозил продовольствие во все отряды, причем работать мог сутками. Когда доходил до полного изнеможения, то просто засыпал. Он мог заснуть лежа под машиной, или за баранкой, или сидя за столом. Вот чтобы он спал в постели, мне видеть не приходилось.

У Петра было повышенное чувство справедливости. Если его ругали за дело, за нерадивость, за подвох, он всегда по-честному признавался и не возражал. Он пожимал плечами и говорил что-нибудь вроде:

— Ну правильно, ну я ничего не говорю! Ну отдам, отдам, ну сделаю!

В самые лютые морозы, две недели не выпуская лопаты, он мог копать снег, расчищать дорогу, чтобы забросить продовольствие зимовщикам, без которого они бы голодали, без которого зимовка была бы сорвана.

Он первым прорывался на Памир весной и провозил такие вещи, которые провезти, казалось бы, невозможно. Например, на озеро Каракуль он в своей маленькой машине притащил здоровую лодку. Вообще же славу Петька имел громкую и скандальную как жулик, пытавшийся свинтить что-то с чужой машины на рассвете, исходя из пословицы, что «кто рано встает, тому бог подает». Но мне хочется вспомнить не этого жулика, а безотказного, спокойного и невероятно трудоспособного шофера, который день за днем, месяц за месяцем, год за годом гонял и гонял свой газик, снабжая все отряды и стационары, создаваемые неутомимой энергией начальника Памирской экспедиции П. А. Баранова, и продовольствием, и снаряжением, и приборами, и людьми.

Эта ломовая работа многих лет не принесла ему особой славы. Но зато его помнят на Памире до сих пор за неудачную попытку провезти с Памира барана (что запрещалось), одев его в тулуп и посадив в кабину под видом помощника. Весь Памир хохотал над Петькиной неудавшейся хитростью, когда пограничники, осматривавшие машину, в ответ на свое предложение пойти попить чайку услышали от закутанного в тулуп «помощника шофера» «бе-е-е». Вот это помнят и поныне.

А вот еще фигура: водитель Памирского ботанического сада…

С самых первых лет существования сада как я помню сад, так я помню Ямина Замирова — первого или, может, одного из первых памирских шоферов-таджиков. Во все экспедиции Ботанического сада: в Иркештам — за тянь-шаньскими елями, на Бартанг — за грушами и тутовником, на Ванч — за яблонями, во все маршруты — в Душанбе за людьми, материалами и продуктами, через Ош, через Калаи-Хумб — всюду гонял он свою старую полуторку и сколько принял с ней мук, знает только памирская дорога, пока наконец в ноябре 1953 года не пришла телеграмма, что Памирскому ботаническому саду выделен новый ГАЗ-51.

Собрались в тот же день. Страх, что кто-то перехватит машину, мгновенно погнал в Душанбе директора сада Анатолия Валерьяновича Гурского, старейшего сотрудника сада Михаила Леонидовича Запрягаева и Ямина. Погода была отвратительная, с минуты на минуту дорога могла закрыться, Сегирдаштский перевал уже, покрывался снегом. Памирский тракт на отрезке Душанбе — Хорог в эти годы был еще очень плох. Построенный во время войны, он только еще вступал в строй. Он был очень узок, на поворотах место было не для четырех баллонов, а для трех, подъемы круты, повороты — только-только чтобы завернуть. Были места, где на протяжении километра, а то и двух-трех встречные машины не могли разъехаться: одному из водителей приходилось подавать машину назад.

Все попутные и встречные шоферы в один голос говорили, что старушка машина Ямина никогда не вылезет на Сегирдашт. А Сегирдашт все заметал снег, и под перевалом Гурский приказал Ямину возвращаться, а сам собрался ехать на попутной машине. Но Ямин отказался: очень уж ему хотелось самому получить новую машину. И чудо случилось: старая машина переползла через Сегирдашт!

У Комсомолабада нужно было пройти знаменитый «Голубой берег», или, как его называли еще, «Прощай, молодость», — семикилометровую осыпь, которая именно сейчас, под дождем, все оползала и оползала. Дождь шел непрерывно, и, когда машина Ямина подошла к «Голубому берегу», он увидел, как перед ним кусок за куском исчезает засыпанная дорога. «Голубой берег» полз, дороги не было, и вскоре за машиной Ямина скопилась чуть ли не сотня машин. Лил дождь, никакой помощи и никаких тракторов не было и не предвиделось.

Четыре дня шоферы и пассажиры сами делали дорогу. Лил дождь, продовольствия не было, инструментов не было, были только голодные, мокрые и усталые люди. На пятый день машина Ямина, а за ней еще девяносто семь машин все-таки прошли по вновь сделанной дороге.

Без секунды промедления, получив новый ГАЗ-51, сразу развернулись и теперь уже на двух машинах пошли назад. Но было уже поздно: дорога официально закрылась. Первую машину, старый газик, по-прежнему вел Ямин, но на ней уже не было тормозов, не было света, много чего не было. У начала подъема на перевал Сегирдашт, в поселке Калаи-Гусейн, выяснилось, что дорога на перевал занесена снегом. Тогда душанбинские машины, которые шли на Памир, развернулись и пошли назад. А вот двадцать машин, которые шли с Памира в Душанбе, пробились с той стороны Сегирдашта до самой верхней точки перевала, а спуститься уже не могли. Шоферы, бросив машины, спустились к Калаи-Гусейну. Отсюда из кишлака в течение семи суток подошедшие тракторы и шоферы, в том числе и наши памирцы, штурмовали подъем, расчищая снег с лопатами в руках. И когда наконец дорога до перевала была пробита и двадцать машин, застрявших на перевале, разогретые и ожившие, спустились вниз, машины Ботанического сада двинулись вверх.

С шести утра начался подъем, а когда достигли перевала и нужно было спускаться, наступила глубокая ночь. Начался спуск по семи многокилометровым узким, скользким и заснеженным серпантинам, пробитым в крутейшей скале над Калаи-Хумбом. Ночь, а на машине Яшина, ни света, ни тормозов. Шесть часов в кромешной тьме, над двухкилометровом обрывом спускал Ямин свою старушку. Гурский на новом ГАЗе шел вторым, подсвечивал сзади Ямину под колеса. Но на поворотах, где светить нельзя, Ямин шел уже в полной тьме. Он спускал машину своим ходом, отжимая педаль сцепления, которая всю дорогу была включена на задний ход. Шесть часов они шли эти проклятые восемнадцать километров непрерывного спуска к Калаи-Хумбу.

— Да как же ты, сумасшедший, решил спускаться без света и без тормозов? — спросили Ямина шоферы в Калаи-Хумбе, наблюдавшие эту безумную авантюру снизу. — Какой класс?

— Третий.

— Вот черт! А сколько лет водишь машину?

— Тоже третий.

— Да врет он, фасонит! Сразу видно, первый класс и стаж не меньше десяти лет!

И так год за годом: снабжение сада, строительство сада, экспедиции сада. И всегда Ямин, Ямин, Ямин. В 1968 году Ямин поздней осенью гнал машину из Душанбе в Хорог вкруговую, через Байсун, Урсатьевскую, Коканд, Андижан, Ош и Мургаб. Не доезжая Андижана вышла из строя коробка передач. Под холодным ноябрьским дождем при свете фар пришлось ее снимать и ремонтировать. Поставить на место не хватило сил. Мокрый, ночевал в кабине, утром под непрекращающимся дождем поставил и поехал. В Оше, на базе, врач сказал, что у него воспаление легких. Воспаление легких вылечили, но какая-то болезнь осталась. Долго не могли понять, в чем дело. Наконец догадались сделать рентген. И рентген показал в правом легком большую каверну: прогрессирующий туберкулез. И потом несколько лет подряд то больница, то дома, то снова работа в Памирском ботаническом саду…

А потом? А потом Ямин, приговоренный Ямин, взял и выздоровел. И опять шуршит его машина по Ботаническому саду, опять экспедиции, Душанбе, Ош, опять охота за растениями. И до сих пор Ямин в саду. Я вообще не представляю себе Памирского ботанического сада без Ямина.

Последний, кто вспоминается, последний портрет водителя в этой галерее, — это: «Бырынчи, памирчи, кыргыз, шопер-механик Джумамат». Последние слова — о Джумамате Мусаеве, штатном, бессменном, коронном шофере Памирской биостанции…

Безотказный водитель, первый киргиз с Памира, получивший права, он прошел с Памирской биостанцией весь свой жизненный путь. Он был тверд и спокоен на самых опасных мостах и переправах, на самых узких участках дороги. Он был спокоен при обвалах и разливах рек. Но вот при малейших уколах самолюбия он был совершенно невменяем. При малейшем намеке на обиду он швырял ключи, гайки и шапку мне под ноги, ругался, как старый боцман, и выбегал с криком прочь. Сколько раз он требовал у меня расчета, боюсь сказать. Это цифра с несколькими нулями.

Много и часто выручал он Памирскую биостанцию. А вот в любом городе приходилось выручать его. Он панически, до судорог боялся каждой милицейской фуражки. В Душанбе, куда мы приехали на открытие республиканской Академии наук, он четыре раза проскакивал со страху мимо ворот академии, куда нам нужно было въехать. Со страху, потому что на углу стоял милиционер. Он мазал от страха мимо ворот и, проехав, опять и опять начинал заезжать вокруг квартала. Заезжал до тех пор, пока его не забрал этот же милиционер, который никак не мог понять, что, собственно говоря, Джумамат делает и почему все время ездит по кругу. Спасибо Ямину, он на хорошем таджикском языке за какие-нибудь два-три часа уговорил милиционера отдать Джумамату права.

Но не повезло Джумамату Мусаеву — первому шоферу-механику киргизу с Памира: несколько лет назад он ослеп. Сейчас он живет с семьей в Дарауткургане.

Шофер — это хорошая специальность. Это нужная специальность, красивая специальность. Я говорю о мрачноватых шоферах Памирского тракта. Это надежные и хорошие ребята.

Сотрудники

Написать о сотрудниках, о людях экспедиции, о своих товарищах совсем не просто. Но, написав о караванщиках, о водителях, не писать о непосредственных сотрудниках экспедиции, об их характерах, об их жизни и судьбах нельзя. Интересные судьбы и интересные люди.

Поэтому я набросаю несколько портретов экспедиционных работников, несколько биографий, напоминающих биографии тех людей, которых я встречал в больших экспедициях. Но при этом не буду называть никаких фамилий.

Отобранные для этой книги портреты — в некоторой степени обобщение свойств характеров и судеб тех людей, которых я знал. Я хотел рассказать здесь не столько о реальных лицах, сколько о разных типах людей, встречавшихся мне за долгие годы экспедиционной работы.

Великий систематик

О Великом систематике я слыхал с детства. О нем и о его знаменитой матери, той самой, которая в ночную пургу вынесла с ледников Монблана его отца, своего мужа, брошенного проводниками.

Когда я кончал курсы коллекторов при Академии наук, то пришел к нему и сказал, что очень хочу ехать в экспедицию в Среднюю Азию. Великий систематик, который в течение долгих лет вел исследования растительности Средней Азии, в это время уже заканчивал свои большие экспедиции.

Принял он меня в здании гербария, где бывал теперь больше, чем в горах и пустынях.

Гербарий — большое здание, стоящее у входа в Главный ботанический сад. Каждый этаж его представляет собой длиннейший зал, тесно заставленный рядами шкафов, поднимающихся от пола до потолка. В этих шкафах тысячи полок, на полках сотни тысяч папок, а в папках миллионы листов картона. На каждом листе этого картона прикреплен засушенный экземпляр растения. Сюда, в этот гербарий, поступали почти все растения, собранные ботаниками нашей страны. Экземпляров гербария, хранившихся здесь, были миллионы, а сотрудников, работавших тут, совсем немного.

И в этом гигантском хранилище растений всегда царила тишина.

На том этаже, где оказался я, сидело всего два-три молчаливых, бесшумных и незаметных человека, в том числе один молодой талантливый систематик. Он ходил неслышно, тихо улыбался, и его крупные белые руки с большими бледными пальцами, похожими на аксолотлей, обитателей подземных пещер, непрерывно перебирали гербарий. И гербарий  н е  ш у р ш а л  в его руках!

На этом же этаже был и кабинет Великого систематика. Это был огромный человек, большой и тяжелый, как шкаф, всегда с всклокоченными волосами и всегда в поломанных очках на вытаращенных подслеповатых глазах. Он был крупнейший специалист по растительности Средней Азии, автор толстенных монографий и сотен работ поменьше. Только карточки с названиями его работ в библиотечном каталоге занимали полметра. И это здание построил он, и гербарий основал он.

Великий систематик тогда был в расцвете сил и был поразительно трудоспособен. Он с утра до вечера перебирал гербарий, и его сотрудники, и сам он работали как машина.

Он долго смотрел на меня и потом сказал:

— Хотите ехать в Среднюю Азию?

— Хочу. Очень.

— Не пожалеете?

— Думаю, нет! — сказал я.

И он долго смотрел на меня.

— Там жарко, там малярия и вообще трудно, — сказал он и опять долго молчал.

Потом он подписал мое заявление о приеме в экспедицию и задумчиво сказал, по-моему не мне, а себе:

— Но ведь я вот не жалею, что когда-то поехал?

Потом было еще много разных встреч, но я расскажу об одной.

Лето 1943 года, блокадный Ленинград. Я стою в обороне где-то под Пулковом. На фронте тихо, отпускные в город дают легко, и я нередко появляюсь в Ленинграде. Но куда идти? Друзья, родные — кто умер, кто эвакуирован, кто воюет. И в этом огромном городе, моем городе, мне некуда пойти.

Я захожу в Ботанический сад и сижу в тени деревьев, слушаю шорох листвы, но мои мысли не там, а в роте, не о листве думаю я, а о неудобных ходах сообщения на моем участке обороны и о воде в окопах. Рядом садится сторож, мы разговариваем, и я неожиданно узнаю, что Великий систематик в Ленинграде, что он работает дома и часто бывает в гербарии.

Я иду к нему домой: он живет здесь, рядом, на территории Ботанического сада.

Он сидит за столом, заваленным рукописями, гербарием, книгами. Он все такой же огромный, громоздкий, хотя и худой. И волосы его все так же всклокочены. Оторвавшись от рукописи, он долго с недоумением смотрит на меня через скособоченные железные очки с толстыми-толстыми стеклами. Смотрит на форму, потом на лицо и наконец вспоминает:

— А, это вы, — говорит он. — Вы откуда?

— Я под Пулковом, — говорю я. — В обороне. А вот как вы? Что вы тут деваете?

— Что я?! — говорит он, и на его лице отражается недоумение, Он ошарашен, он недоумевает: как об этом можно даже спрашивать!

— Как это?! — говорит он. — Я же пишу флору Ирана! — И молчит. — Как же вы-то этого не знаете? — И потом добавляет уже деловито: — И знаете, работа идет хорошо. Сейчас тихо, никто не мешает. Самая рабочая обстановка.

Так говорит ученый, работающий над флорой Ирана под ежедневными обстрелами и бомбежками, в осажденном Ленинграде!

И еще одно, последнее, свидание. Один из трудных послевоенных голодноватых годов. Вечеров накануне Нового года я кончаю работать в гербарии, где обрабатываю памирские материалы, когда мне говорят, что Великому систематику плохо. Нужны лекарства, нужно куда-то пойти и что-то достать, а пойти и достать некому.

Он живет, как и прежде, на территории сада. Он очень стар, очень болен. В разрезы у него на животе вставлены какие-то резиновые и стеклянные трубки. Что-то ему вливают, что-то отсасывают. Но с раннего утра до часу он работает. Потом подходят боли, потом долгие и мучительные процедуры, А вечером ему чуть легче.

С рецептами, карточками, талонами я мчусь куда-то, что-то добываю, а когда являюсь со всем этим часов в одиннадцать, меня зовут к нему. Он полусидит в постели, смотрит на меня через свои немыслимо толстые и скверные очки и улыбается. И он протягивает мне маленькую книжку тезисов какого-то совещания с дарственной надписью, В этой книжке его статья о районировании растительности Памира.

— А я все-таки первый! — говорит он и улыбается широко и счастливо.

Вот ведь действительно удивительное дело: он, старый, умирающий, шел до конца впереди здоровых и молодых, и он первый дал флористическое районирование Памира.

Удивительный характер, удивительное упорство и трудоспособность до последних минут…

Картировщик

А вот еще фигура, настоящий экспедиционный волк, всю жизнь проработавший в маршруте, лучший знаток растительности Западного Таджикистана.

Он родился на хуторе близ Диканьки от потомков запорожцев, вскоре после революции. Учился в пединституте, воевал. После госпиталя в конце войны попал в Таджикистан. Сначала преподавал в школе естествознание, потом пошел в аспирантуру. Дали ему тему, и поехал он изучать растительность Кураминского хребта. Он ехал на Кураминский хребет через два перевала, за триста километров, ехал вдвоем с природным номадом — калмыкам. Ехал верхом вышедший из госпиталя солдат, у которого не хватило куска мяса, вырванного осколком. Этот недостающий кусок и мешал именно вследствие того, что его не было. Но когда они добрались до Кураминского хребта, вымотался калмык, лошади измотались, а подбитый солдат был «ничего себе».

С этого маршрута и начинается экспедиционный путь охотника за кормами, геоботаника-картировщика. В конце сороковых годов он обследует Кураминский хребет. В начале пятидесятых картировщик носится по горам и долам, ищет места для геоботанических стационаров, которые должны расположиться во всех природных зонах Таджикистана — в пустынях, лесах, высокогорьях. На этих стационарах — в Гараутах, Анзобе, Ренгетау и других — начинаются многолетние работы по изучению растительности, кормовой базы, по изучению биологии растений.

А картировщик, закончив выбор участков под стационары, уходит в многолетний беспрерывный картировочный рейд, который продолжается до сих пор. Он работает на лошадях и знает их настолько, что твердо командует: эту отдать такому-то, эту такой-то, эта норовистая, на эту сяду я сам, эту под вьюк. И вот ведь что чудно: поработает он с лошадьми, и они сами почему-то после этого за ним ходят. Любят. Это я не раз замечал, встречаясь с ним в маршрутах.

А маршруты каждый год, маршрут за маршрутом — Гиссар, Матча, Курома, Актау, Дарваз, пешком и с ишаками, потом с лошадьми, потом машинами, потом вертолеты… И каждый маршрут несет свои неожиданности.

Хребет Петра Первого, высота три с половиной тысячи метров, ближайшее жилье — в пятидесяти километрах. Поздняя осень, снег, мороз, а на снегу шесть человек и шесть собак. Это отряд незадачливых охотников. Наступает ночь, продовольствия нет, неопытные охотники в панике. Тут-то на них и наткнулся картировщик. Его не смутить такими вещами, как снег и мороз. Он имеется. Без паники! Не хныкать! Копать снег, собирать кизяк! Молчать! С неохотой, не веря в успех, собирают охотники кизяк. А вскоре ярко пылает костер и гремит выстрел: на свет костра прилетел филин. Ожили охотники!

Все согрелись, все понемногу поели полуобжаренного филина, даже собаки. А затем каждый охотник взял свою собаку к себе в спальный мешок и, довольный, уснул. А у картировщика не было собаки. Он разгреб уголья, расстелил свой мешок на месте, согретом костром, и заснул. Ему было тепло с вечера, а ночью стало еще теплее: все собаки сбежали из спальных мешков хозяев и, сгрудившись, спали на теплой земле вокруг картировщика или на нем самом.

И так всю жизнь, год за годом — геоботанические экспедиции, геоботаническое картирование — пешком, на ишаке, на лошади, на машине… Из одного маршрута в другой: Каратегин, Вахшский хребет, Нижний Пяндж, ледник Гармо, Зеравшан…

И если действительно кто и знает растительность Западного Таджикистана, его кормовые угодья, то это он. Он может сказать, хватит ли в каком-либо районе по Кызылсу, Яхсу, Вахшу или Кафирнигану пастбищ. И если это неизвестно и необходимо это выяснить, то правительство Таджикистана посылает туда именно его.

Что еще о нем написать? Говорят еще, что он змей не боится, что змеи его боятся. И даже рассказывают, что когда однажды раненый кабан на охоте надумал пырнуть его клыком в локоть, то он обложил его «черным словом» и кабан убежал. Говорят, что это чистая правда.

Железная женщина

Все, кто подъезжал к Памирской биостанции в Чечекты и в довоенные годы, и в военные, и в послевоенные, весной, летом или осенью, всегда могли видеть на ее опытных полях невысокую плотную фигуру в фуражке образца начала двадцатых годов, в черной жилетке, коротеньких штанишках и высоких шнуровых ботинках.

Это женщина, «продавшая душу» Памиру. Она то одинока, то окружена учениками. Она непрерывно работает, и в жару, и в снег, всегда. Кетменем она действует всегда сама — и будучи молодым преподавателем, и будучи профессором, и членом-корреспондентом.

Родилась она в Средней Азии, и только ее раннее детство было светлым. Еще в детстве она потеряла мать. А три года спустя после смерти матери к ней, школьнице, пришел отец и сказал, что и он скоро умрет. Отец был полковой священник, в молодости тщетно мечтавший об университете, о снятии сана, о другой, нерелигиозной жизни. Потом умерла жена, а потом оказалось, что и его дни сочтены. Он пришел к дочери, сели обсудили, что ей делать и куда деваться, когда его не станет. Конец ее детства и юность были уже одиноки, гимназию она кончала круглой сиротой.

Потом были Бестужевские курсы, мировая война, революция. И вот к ней, среднеазиатке, живущей в Петрограде, приходит весть о том, что по декрету Ленина в Ташкенте создается Туркестанский университет.

Кругом разруха, гражданская война, а в феврале 1919 года на Брянском вокзале стоит под погрузкой эшелон, в который все высшие школы Петрограда и Москвы везут все, что могут, — книги, приборы, коллекции для вновь созданного Туркестанского университета. Москва и Петроград дали библиотеки, Тимирязевская академия — аппаратуру для сельского хозяйства. Грузились больше чем полмесяца. А ехали два месяца.

И сразу в Ташкенте началась бешеная работа.

В 1923 году Совнарком Туркестанской республики организует экспедицию на Сарезское озеро. Ведь если оно прорвется, то смоет многие города Средней Азии. В эту экспедицию рвется и она. И с этого начинается ее «заболевание» Памиром, начинается Большая Памирская Экспедиция, в которую она уходит на всю жизнь.

В 1927 году ей предлагают новый маршрут по Памиру. Геолог Наливкин дал лошадь под седло и лошадь под гербарий. Теперь она идет через Ош, через Каракульскую котловину, через Восточный Памир на Западный. На Западном Памире она увидела овринги. Это такие тропы по крутейшим скалам. Иногда это кладка из камней, иногда упоры для ног, выбитые в скале. А вот в Шидзе овринги другие. Здесь к скале прислонены два ствола тополя с дырками, в Дырках перекладины. Это лестница высотой десять метров, ведущая на неприступную скалу. С этой неприступной скалы нужно идти метров десять по карнизу. А выше вторая такая же лестница, и только наверху, уже над кручей, по скале идет «хорошая», «безопасная» тропа шириной двадцать — тридцать сантиметров. По ней уже можно идти, не цепляясь за скалу руками. Но верхняя лестница с фокусами: мало того что она качается — еще поперечные палки вставлены кое-как и выскакивают. В одном письме, рассказывая про верхнюю лестницу, она писала, что «ступеньки у нее выдвижные. Когда в руку возьмешь, выдергиваются. Мне это пришлось испытать на верхней ступеньке. И впечатление оставляет острое; как это мне повезло — вставить поперечину на место, когда она выскочила, ума не приложу».

Ей повезло, она дошла до конца маршрута. А вот ее лошадь на одном овринге кувыркнулись вниз…

Эти два путешествия — 1923 и 1927 годов — были рекогносцировкой. А уже с 1933 года начинается великое наступление на Памир, и это наступление связано с рождением Памирской экспедиции САГУ, с великолепной деятельностью ее основателей. Она становится заместителем начальника этой экспедиции.

1933 год. Экспедиция САГУ в составе всего нескольких человек делает рекогносцировку по Восточному Памиру, заходит в Джаушангоз и Булункуль — и там появляются первые опытные посевы. Но в ту пору двигаться по Памиру было все равно что играть в рулетку. Если она благополучно одолела Шидз, то на переправе через реку Кокбай под ней сбило лошадь и она сама чуть не утонула. Начальник экспедиции в том году тоже отличился: скатился вместе с лошадью с овринга. У лошади были переломаны все ребра и ноги, у начальника — только два ребра.

А с 1936-го начинаются основные работы на стационаре в Чечекты. Под ее контролем испытываются огромные коллекции ячменей, пшениц, турнепса, репы, редиса. Непрерывная многолетняя кропотливая работа с весны до осени по сортоиспытанию культур, пригодных для Памира. Этому делу она и отдает всю жизнь. И не зря. В результате мы сейчас твердо знаем, что на высоте 3800 метров могут расти редис, турнепс, репа, лук. Отобраны сорта ячменей. Потом, когда выяснилось, что кормовые растения — люцерна, клевер, тимофеевка — расти на Восточном Памире не могут, она начинает отбирать для культуры кормовые растения из дикой флоры Памира, начинает создавать новые кормовые растения из диких. И это ей удается.

И так с 1934 года и до самой войны — каждое лето опытные поля и маршруты. Все военные и послевоенные годы она тоже проводит на полях Памирской биостанции и в маршрутах — в Модьян, Алайскую долину, на Шахдару…

Сейчас ей около восьмидесяти, но свое семидесятилетие она праздновала на Памире. Вся ее жизнь ушла на нечеловеческую борьбу с природой, с жесткой, суровой, но, как оказалось, не совсем неприступной природой Памира. Длинная жизнь, полная каторжного труда, как гвоздь, вбитая, вогнанная в Памир. Все менялось: годы, сорта, люди. Она оставалась. Она встает раньше всех и норовит всех будить, за что на нее многие ворчат; она целые дни с кетменем: сама поливает, окапывает, наблюдает, за что многие над ней посмеиваются. Она всегда опаздывала к обеду и к ужину, и за это на нее тоже ворчат. Она всю жизнь думала, что могла бы сделать в десять раз больше, чем сделала, поэтому кидалась на все и все хотела сделать сама. И если не в десять, то раза в три больше, чем могла, она все-таки сделала.

Мой одноклассник

Вспоминается мне еще одна жизнь, жизнь человека, только-только вошедшего в науку. Судьба отпустила ему не меньше талантов, чем другим, но вот времени не отпустила.

Это был мой одноклассник. Он вырос в рафинированно-интеллигентном ленинградском семействе. Отец его был первоклассный скрипач, ученик Танеева, мать до революции была спириткой, секретарем мистического журнала «Ребус». Не знаю, насколько это точно, но он клялся, что знаменитую книгу йога Рамачарака об индийских йогах на самом деле написал его дядька, носивший «в миру» совсем другую фамилию и живший в Ленинграде на 7-й Советской.

Дом моего друга был утонченный, артистический и даже вегетарианский. В школе мой одноклассник сидел впереди меня, а жил вовсе не в вегетарианском, музыкальном или школьном мире, а в дебрях Африки и в горах Тянь-Шаня.

Я непрерывно получал от него такие записки: «Кто из членов Моссовета первый побывал за 84° северной широты?», или: «Как ты считаешь, какой был главный недостаток Пржевальского?», или: «Отрезали уши Семенову-Тянь-Шанскому или нет?» Потом выяснилось, что севернее восьмидесяти четырех градусов первым побывал Нансен, выбранный в почетные члены Моссовета за помощь голодающим русским детям в первые послереволюционные годы, и что главным недостатком Пржевальского было то, что на охоте он не знал удержу и стрелял беспрерывно, пока были патроны.

Мы оба после окончания школы не попали в вуз, и я пошел на лесопильный завод, а он сразу уехал коллектором в экспедицию. Когда он прибежал сообщить мне о том, что уезжает, он светился от счастья. Я мучительно ему завидовал, но все же решил пробиваться в вуз.

Перед отъездом мы с ним говорили только об экспедициях и вообще находились в каком-то экспедиционно-бредовом состоянии. Мне до сих пор стыдно этого, но в те дни нас дважды можно было видеть на Елагином острове, увешанных ледорубами и высотомерами. Какое ужаснейшее пижонство! Какими мы были идиотами!

Потом он уехал, а когда вернулся, его рассказы были потрясающими, с таким азартом он рассказывал. Иногда даже, пожалуй, с излишним азартом. Как-то раз в пылу рассказа за чинным семейным столом, где в числе приглашенных были и знаменитости, он, увлекшись, выругался. Отец воздел свои руки, мать зажала себе рот, мертвое молчание воцарилось над этим сверхинтеллектуальным обществом. Но это мелочь, а вот от людей я знал, что он молодец, что он в экспедиции работал как дьявол.

Через некоторое время ему снова нужно было уезжать, но он заболел. Называли разные болезни, но точно никто ничего не мог сказать. Проходил месяц за месяцем, а ему становилось все хуже. А потом стало так плохо, что он уже не мог даже сам садиться в постели. Я заходил к нему, но не часто. Трудно объяснить почему. По-видимому, я слегка завидовал ему и немного стеснялся. Может, считал неудобным навязываться. Только после я понял, как он был одинок в это время. Но выдержка у него была чудовищная. Он никогда не говорил о своей болезни.

Между тем ему становилось все хуже. Видимо, в организме шел какой-то процесс. У него вырезали часть ребер. Процесс продолжался.

Я видел его последний раз, когда он только что перенес вторую операцию. Он был румяный и бодрый.

— Ты знаешь, — сказал он, — я впервые за эти полтора года, что лежу, почувствовал, что начинаю поправляться.

Минуты через две меня заставили уйти.

Я ушел, а он ночью умер. Его жизнерадостность накануне объяснялась просто: ему сделали укол морфия. Мне до сих пор стыдно. Почему я не ходил к нему, когда ему было так плохо? Ему досталась только одна экспедиция и после этого — смерть. Но какую же выдержку он показал и какие мог бы совершить дела, если бы ему достались и следующие экспедиции!

Географ

Другой портрет из экспедиционной галереи.

Это небольшой человек с бородой и горящими, как уголья, глазами. Зимой, когда он не в экспедиции, он читает лекции. Причем свои лекции — а он читал в вузах разных городов — он читает не в крахмальном воротничке и не стоя за кафедрой. Читает он в свитере или другом костюме с экспедиционным оттенком, сидя на кафедре с трубкой в зубах.

А лекции он читает хорошо, интересно. Все, что он делает, он делает быстро, бегом. Так он пишет статьи, так написал кандидатскую и докторскую. Писал быстро, но исправлял мало, и ему это сходило, ибо он умен.

Это один из самых блестящих собеседников, которых я встретил в своей жизни. А вот печатные работы у него не такие блестящие, как его красноречие. Он их другой раз недотачивал, отчего иногда подвергался нападкам.

Начал работать он в тундре, работал с известным тундроведом, человеком умным, но тучным и медлительным. Ужиться и сработаться они не смогли. Когда начальник еще только выходил из лагеря, он уже проходил полдороги, когда начальник был на полпути, тот был уже неизвестно где. Вообще во время работы он всегда был на двести метров впереди начальника или в ста метрах позади. И когда он был нужен, его никогда не было поблизости.

После тундры он поехал в Среднюю Азию и там сделал кандидатскую, причем сделал ее буквально бегом. Потом он был на разных научных должностях в Таджикистане, но сбежал с них, ему были нужны экспедиции, вообще движение. В начале пятидесятых годов он появился на Памире.

Он много поездил по Памиру, был на Пшарте, Сарезе, Язгулеме, Бартанге, Шахдаре, в Кызылработе, на Каракуле, в Тохтамыше. В конце шестидесятых годов уехал с Памира и перешел на преподавательскую работу. Но привязан к Памиру, до сих пор ездит туда ежегодно, где бы ни работал.

Чимчик-отар

Родился он в почтенной мусульманской рабочей семье. Правда, отец его, по мнению правоверных, занимался не совсем подходящим для правоверного делом: он работал на пивоваренном заводе.

Семья жила в городе, созданном Железным Хромцом, — Самарканде. Город этот переполнен знаменитыми памятниками архитектуры, здесь высится мавзолей Гур-Эмир, поднимает свой голубой купол мечеть Биби-Ханым, здесь и там стоят минареты. На эти памятники приходят и приезжают любоваться. Того, о ком я говорю, тоже влекли эти памятники, но только совсем с другой стороны: его интересовали птицы, жившие в развалинах. К Биби-Ханым он бегал не любоваться куполом, а в поисках сов и сычиков, живших под темными сводами, и старые минареты привлекали его квартировавшими там сарычами и сипами. В доме постоянно были подбитые птицы, собаки и покалеченные звери, и мальчик получил прозвище Чимчик-отар — «охотник за воробьями».

Его пристрастие к животным вызывало насмешки прохожих, нападки родных и нередко презрение сверстников. Поэтому когда он окончил среднюю школу, то прямехонько из нее двинулся в университет на кафедру зоологии, где можно было заниматься зверями и птицами, не вызывая осуждения окружающих. Здесь его еще более заразил любовью к птицам профессор зоологии, человек с горящими глазами и всклокоченными волосами. Чимчик-отар занимался птицами все студенческое время, но окончательно «заболел» ими, когда умный профессор отправил его за Мурманск поработать на птичьих базарах.

После университета — работа на кафедре со студентами, а летом маршруты, и все время птицы — на Кули-Калоне, в Зоомингских степях и т. д. Там, в Зоомингских степях, местный колхоз поселил дорогих гостей, молодых ученых, в абсолютно новом доме. А молодым ученым как раз повезло: им кроме птиц удалось поймать четырех тушканчиков Северцова. Уходя на работу, ученые и заперли их в абсолютно новой квартире. А когда вернулись, не было новой квартиры, а была развалюха. В каждом углу дома были выгрызены дыры в добрый казан величиной, и из каждой дыры смотрели большие выпуклые симпатичные глаза…

В пятидесятые годы Чимчик-отар работает на Памире, изучает гусей на Зоркуле, уларов в Чечекты, саджу на Акбайтале, белоголовых сипов на Рангкуле, вьюрков, рогатых жаворонков, клушиц… А в шестидесятые — маршруты и по Памиру, и по Зеравшану.

Бывали удачи. На Памире, например, обнаружил большую редкость — гнездо одной птицы. А бывали и неприятности. Во время обследования птичьего населения на Кайраккумском водохранилище сильнейший шторм загнал испортившийся катер на островок посреди озера. Это был первый сюрприз. Второй был в том, что в мешках вместо хлеба оказались сети, а вместо котла — веревки. Было голодно, но, конечно, наблюдать птиц было удобно. Загнанные штормом на остров, они отсиживались шесть дней в ямах рядом с людьми. И вместе с людьми их там засыпал песок. Голодали все, а когда шторм кончился, кончился и мир на острове. Из-под песка вылез удавчик и сразу сцапал ящерицу-круглоголовку, а хищные птицы начали рвать уток. Сидевшие рядом чайки принялись грабить гнезда куличков.

Так каждый год: маршрут на юг, маршрут на север, маршрут в горы. И всюду — птицы.

Вообще биография довольно типичная: студент, лаборант, аспирант, старший научный, завсектором, директор. Докторская степень, издание двухтомника… Сейчас он здоров, бодр и в расцвете сил. Эта биография — пример жизни экспедиционного ученого, идущего прямым курсом.

Спокойный

А вот еще одна короткая биография экспедиционного работника. Трагически короткая. Я познакомился с ним в середине двадцатых годов в кружке юных натуралистов при Ленинградском зоопарке. Потом мы встретились в Центральном ленинградском кружке накануне окончания школы. У него было прозвище Спокойный, которое он получил еще в кружке при зоопарке.

После школы Спокойный поехал в экспедицию. Сначала в Муюнкум, потом в Даурию, на Зеравшан, на Тавильдару. Начал он хорошо, вскоре стал работать самостоятельно и сделал стоящую работу.

В 1934 году летом, входя в ворота Ленинградского университета, я встретил одного старого кружковца.

— Ты знаешь про Спокойного? — спросил он.

— А что?

— Убит басмачами, — сказал он.

Мы постояли, вспоминая его. Его высокую фигуру, крупное и невозмутимое лицо, всегда спокойное, доброжелательное, даже чуть сонное. Я вспомнил, как он выручил меня, когда, запоров огромную таблицу за день до открытия Географического музея, я явился к нему ночью и сказал:

— Как хочешь, а таблицу ты должен сделать к послезавтра.

А он ответил:

— Я хочу одного: чтобы ты не сидел на моих брюках. Мне их надо надеть!

И он поехал со мной, и всю ночь и весь следующий день и еще ночь делал таблицу, а я стоял над ним и ничего не делал, потому что испортить таблицу я мог, а вот начертить — нет.

Я вспомнил, как часто в воскресенье мы, взяв бинокль, ходили смотреть и слушать птиц в Удельный парк. И мне нечего не захотелось слышать о смерти Спокойного, и я ушел.

Уже потом я узнал, что он погиб в Таджикистане, в Кабадиане.

Накануне к нему в лагерь направлялся один известный ботаник, но по дороге ему пришлось заночевать из-за дико крутого спуска. А утром к нему прибежал рабочий и сообщил о гибели Спокойного. Он сказал, что накануне они приехали к колодцу, где и разбили лагерь. Спокойный поехал еще поработать, но вскоре вернулся и сказал рабочему, что в горах встретил двух подозрительных людей. А пока ставили палатку, пропали ишаки. Рабочий пошел искать их и вернулся только к утру. Спокойный лежал у палатки с записной книжкой в руке. Очаг еще дымился. Когда рабочий его окликнул, он не ответил, а когда дотронулся до его руки, у него откинулась голова. Она была пробита пулей. Из вещей были взяты винтовка и бинокль.

Вот и все. Он проработал в экспедиции четыре сезона и начинал пятый…

Садовод

Еще одна биография, еще один ученый. Жизнь связала его судьбу с судьбой Ботанического сада. И родился он совсем недалеко от сада, в кишлаке, где еще его отец и дед, потомственные садоводы, сажали фруктовые деревья. Они же посадили и знаменитую тополевую аллею в столице этой области, ставшей сейчас знаменитой на весь мир.

Впервые он столкнулся с Ботаническим садом еще школьником, когда для заработка пришел туда копать арык. И там ему в первый раз в жизни хорошо досталось. Он заинтересовался, как это взрывают скалу, и вышел посмотреть из-за прикрытия. Любопытство обошлось ему дорого, но могло обойтись еще дороже.

Трудно считать садовода экспедиционным работником: он работает на одном месте. Но этот садовод занимался разными делами, и все на Памире. То он залужает склоны, то занимается лесопосадками на галечниках. Он был сначала лаборантом, потом аспирантом, потом научным сотрудником, потом директором. Но дело не в продвижении его по службе, не это важно. Важно, что вся жизнь этого человека имела одну цель: все что можно притащить в сад.

Долгие годы в саду на той же должности сидел другой «скупой рыцарь», собиратель богатств и красот высокогорного Ботанического сада. Он его создал и вырастил, а потом ушел. И его место занял наш садовод. И этот садовод уже многие годы непрерывно в пути. Каждый год он в экспедиции: в 1961-м — на Зеравшане, в 1962-м — на Алае, в 1963-м — на Ванче и Ишкашиме, в 1970-м — по Бартангу, потом в Молдавии, Белоруссии, на Украине, в Польше…

Сейчас садовод кроме накопления новых богатств для сада занят постройкой мощной насосной станции. Она должна дать столько воды, что сад станет в несколько раз больше. И тут история повторилась; только теперь не мальчишка выглянул из-за скалы, а директор, несмотря на заградительный знак, вылетел на машине под взрыв. Ох и наделали же камушки дырок в крыше и боках его газика! В какую палец просунешь, а в какую и кулак.

Что еще можно сказать о садоводе? Любит свою работу, любит высокогорный сад и свободу действий. Хочет увеличить сад в пять раз и сделать его самым богатым горным Ботаническим садом в мире да еще построить главный лабораторный корпус…

Вот, кажется, и все.

Олег-охотник

Пожалуй, труднее всего мне написать об Олеге-охотнике, и как следует написать о нем мне сейчас не удастся: слишком он был ярок. Но я все-таки попробую написать о нем хотя бы вчерне, что смогу.

Это было в начале пятидесятых годов. Я приехал на Памирскую биостанцию из очередной экспедиции, и тут оказалось, что моя койка занята и на ней спит человек могучего телосложения и с большой бородой. Жили мы тогда в комнате вдвоем с Тадиком Кишковским, и было нам и так тесно, а тут, пожалуйте, какой-то нежданный постоялец. Я состроил кислую физиономию, сказал что-то достаточно неприятное, и к вечеру этот парень с бородой очистил помещение. Это оказался аспирант-зоолог. Так что началось наше знакомство со столкновения.

Через несколько дней мы втроем отправились вверх, на Зор-Чечекты, и сидели там два дня. Мы с Тадиком в ледниковом цирке проводили ботанические наблюдения, а Олегу, так звали аспиранта, нужны были козлы.

Мы-то с Тадиком свое дело сделали, а у Олега ничего не получалось. Козлов, как он выразился, он так и «не узрел» и никого из них не «прищучил», поэтому, когда мы пошли вниз, он остался. По его желанию палатку мы сняли и спальный мешок его забрали, а он остался в одном ватнике, чтобы еще ночь покараулить козлов. Но вместо ночи он прокараулил у ледника двое суток, пока не «срубил» козла.

Только тот, кто работал на Памире, может понять, что́ это такое — караулить козлов на высоте 4800 метров две ночи сряду, «греясь на месяце» при морозе десять градусов. И когда через два дня он вернулся с козлом, я спросил его: «Ну как?» — намекая в основном на ночевки, то он ответил: «Да ничего!» И я подумал: «Ну, этот, кажется, тянет».

Потом мы отправились с ним на Баландкиик и работали там два месяца. На Баландкиике работать трудно. Мы все время были на высоте от 4100 до пяти тысяч. И жить нам было тяжело, да еще холодно и голодно. Но выдержка у Олега была каменная, он никогда не хандрил и не жаловался. А я, нужно сказать, один раз его подвел, очень подвел, но он промолчал.

Как-то раз я без него начал переправляться с ишаками через реку. Река была неглубокая, но очень широкая и холодная-холодная, а высота четыре с половиной тысячи метров. На такой высоте и человеку трудно, и ишаки шли через реку с трудом. Но хотя вода била сильно, большинство ишаков перешло благополучно. Мне и Мамату пришлось переходить реку несколько раз, сколько — я и счет потерял.

Я выбился из сил, и Мамат выбился из сил. А один ишак все не шел и все ложился в воду, ложился и ложился, и вода тащила его. Мамат перешел впереди с предпоследним ишаком — тот еще шел. А я остался с последним на середине реки. Поднимал я его раз сто, но он все поджимал ноги, когда я пытался снова поставить его. Наконец у меня разжались пальцы от усталости, и ишака поволокло. Ишак уже не сопротивлялся.

Я был в таком же состоянии, как и ишак. Мне тоже уже было все равно. И я боялся, что и меня сейчас вода свалит и поволочет. И я ушел. Я оставил ишака на середине реки и пошел к берегу, а когда дошел, то стоял на берегу и смотрел на ишака, который застрял между камней в реке. Я был совершенно без сил. Не знаю, сколько я так стоял — пять минут или десять, когда пришел Олег. Мы вместе вошли опять в реку, принесли снятые с ишака вьючные сумы, потом седло. Потом принесли ишака, но он уже был мертвый. А сумы, те самые сумы, в которых была кинопленка, оказались залитыми водой. На этой пленке были кадры, на которые Олег с огромным трудом снял диких козлов. Им цены не было, этим кадрам, а я их угробил. Но Олег промолчал. Только и сказал: «Да-аа!» — когда вылил воду из коробок с пленками…

За эти испорченные пленки я всегда был в долгу перед Олегом.

Правда, я считал, что несколько выручил Олега там же, на Баландкиике, когда не пустил его переправляться через реку за медведем. Он сгоряча обязательно полез бы и утонул. Медведь был на той стороне реки, а Баландкиик в этом месте сумасшедший. Конечно, добыть шкуру и череп медведя с Памира, с Баландкиика, было для Олега очень важно. Вот и пришлось ему тащиться вверх по реке на переправу. Я этого категорически потребовал.

У меня на стене висит медвежья шкура, добытая Олегом. Количество медведей, добытых им, достаточно велико, и попадал он с этим «чермным зверем» в разные сложные положения, но почему-то в противоположность обычным рассказам о нападающем опасном, хищном, коварном звере он говорил о медведе всегда с любовью и нежностью, как о каком-то слабом и беззащитном существе.

Тогда, на Баландкиике, Олег все-таки убил медведя, а медведь оказался медведицей да еще с медвежонком. И в настроении Олега произошел резкий перелом. Он все время повторял:

— Куда же теперь этот малый денется? — это о медвежонке.

Жена Олега Галя рассказывала, как в Якутии, уже гораздо позже, Олегу нужен был экземпляр медведя из Верхнеомолонской впадины, но столкнулся он с ним, когда сам был измучен и устал до предела. Но медведь не напал, а «кинулся бечь». И еще долго, поглядывая в бинокль, они видели его бегущим по склону гольца, пока он наконец не скрылся за перевалом. Когда, через час, и чай был готов, и все отдохнули, Олег неожиданно с сожалением сказал:

— Вот мы тут чаевничаем, а он, бедняга, все удирает!

Вообще если говорить о настоящих экспедиционных работниках, то второго такого встретить мне в жизни не удалось. Это был человек, созданный для экспедиции.

Он родился в деревне в семье сельского учителя, с детства любил природу — лес, реку, озера. Он с детства знал всех птиц и был хороший охотник и рыболов, поэтому, конечно, пошел в университет на биологический. Но началась финская война, и он пошел с лыжным батальоном на фронт. Началась Отечественная — пошел добровольцем в десантники.

Когда он партизанил, его зачем-то послали в свою деревню, и кто-то из предателей немедленно выдал его немцам, сообщив, что он десантник и партизан. Олег ни в чем не признавался: «Был на окопах, прятался в лесу, пришел в свою деревню». Его долго держали и каждый день били. Держали в подвале школы, а бить выводили в классы. Он говорил:

— Иногда, знаешь, подолгу били. Когда руками бьют, это ничего. Когда палкой, это хуже. И когда бьют, знаешь, что самое важное? Самое важное вставать и закрывать голову и живот. Если сбили, обязательно надо вставать, иначе начнут бить ногами и изломают. А встанешь, они бьют, бьют и устанут. Меня, знаешь, все больше в классе били, а на стенах карты и все кровью забрызганы. И когда на Италию или Индию брызги летят, ничего. Когда по Сибири — хуже, а вот когда до Северного полюса брызгает, тут только об одном думаешь: молчать, молчать. И как собьют — вставать, вставать.

— Сколько же это продолжалось?

— Да, знаешь, порядочно. Я как-то уж потом и со счета дней сбился. Каждый день, без выходных, даже по воскресеньям не ленились.

— А что дальше было?

— А дальше смешно: не то мое дело по пьянке потеряли, не то следователь новый мне поверил, только меня выпустили.

— И что?

— А ничего, через две недели опять забрали.

Почему его опять забрали, это уже рассказал мне не он, а его брат. Он пожил дома с неделю, потом приехал какой-то представитель рейха. Сход всей деревни. Агитировали на работу в Германию. Добровольцев не было. Стали вызывать поодиночке. Вызвали его и сказали: «Или к Власову, или на работу в Германию, или смерть». Олег, пожав плечами, при всей деревне спокойно ответил: «Против своих воевать не буду, в Германию не поеду, если другого не остается — значит, смерть». За это он был отправлен в лагерь уничтожения, но бежал, партизанил и кончил войну уже в регулярной армии.

После войны — Тянь-Шань, потом Памир, где он занимается горным козлом — кииком, а с 1953 года — надолго Якутия. Он изучает белку и пишет блестящую работу о ее биологии, затем новая работа — и вторая монография «Дикие копытные Якутии».

Нельзя перечислить все его походы, все маршруты и экспедиции. Но вот последние: 1959 год — Токко, приток Олексы, река Марха; 1955-й — бассейн Яны, 1956-й — Вилюй и Адыганское нагорье, 1957-й — Алданское нагорье, 1959-й — снова Адыганское нагорье, 1960-й — Верхоянский хребет, 1961-й — горы юга Якутии, 1962-й — низовья Лены, 1963-й — дельта Лены, 1964-й — Яно-Индигирская тундра, 1965-й — Новосибирские острова, 1966-й — междуречье Колымы и Индигирки, 1967-й — Нижняя и Средняя Колыма, 1968-й — Среднесибирское плоскогорье, 1969-й — Колымское нагорье, 1970-й — истоки реки Колымы.

В одну из экспедиций его с женой забросили на гидросамолете на одно из озер посреди Яно-Индигирской тундры, а взять потом обратно не смогли. В тундре без дров и керосина — гибель. Когда полетели белые мухи и надежды на самолет растаяли, Олег с женой собрали все свое имущество, в том числе кошку и собаку, и тронулись к берегу Ледовитого океана. От озера к озеру, перетаскивая имущество через перешейки, они плыли двести пятьдесят или триста километров. Пища кончалась, и они почти ничего не ели. Трехсоткилограммовая лодка несла полтонны научных материалов, а сверху сидели люди. Над холодными водами озер, в которых с каждым днем все больше сгущалась шуга, резавшая борта лодки, в корзиночке ехал кот. Почему не подул ветер посильнее, почему не разгулялась вьюга? Кто знает? Но тундра была снисходительна, все время дул попутный ветер.

В ночь после того как они добрались до плавника у берегов океана, замерзли все озера. А на следующий день разразилась злая пурга, палатку разорвало на ленты, и на ее месте тут же намело сугроб. И когда они дрожали на ветру, думая, что же делать, как словно по волшебству ветер нагнал на них стадо домашних оленей. И на них набрели пастухи. Вьюга бушевала две недели, но они уже с комфортом жили в чуме.

В последний раз я видел Олега зимой 1968 года в Москве.

Была ночь. Я шел по улице Горького. Мне нужно было забрать свои вещи у одного приятеля и трогаться в Домодедово на аэродром. Самолет на Душанбе уходил рано утром.

Недалеко от ресторана «Якорь» сквозь шум машин, проносившихся мимо, я услышал и увидел человека, оравшего на противоположном тротуаре мое имя и махавшего руками.

Сначала я не понял, кто это, но потом в могучем незнакомце узнал Олега. Он показывал то на часы, то на портфель и кричал, что у него оппонент, и какой-то «конник», и что ему некогда.

Почему Олег в Москве, когда ему нужно защищать докторскую в Ленинграде? При чем тут часы? И какой конник?

Я показал на «Якорь», приглашая его туда, но Олег выразительно показал, как запирают дверь ключом, и я, поглядев, увидел, что действительно «Якорь» давно закрыт. Тогда я перешел улицу. Оказалось, что Олег приехал в Москву к оппоненту (поэтому крик «оппонент»). Свидание с оппонентом в восемь утра, то есть провожать он меня не может (поэтому жест на часы), и нам надо выпить посошок на дорогу, ибо неизвестно, через сколько лет мы встретимся (жест на портфель), а единственное место, где можно выпить, — подоконник какого-то окна на улице Горького.

И Олег достал из портфеля бутылку шампанского и два роскошных хрустальных стакана, не стесняясь поздних прохожих.

— Ну! За ветер удачи, за ветер добычи! — сказал я.

— К черту! — ответил Олег.

И мы выпили и налили еще по стакану.

— Может, после защиты заскочишь в Душанбе? — сказал я.

— Постараюсь, — сказал Олег. — Но вряд ли. А может, ты в Магадан соберешься?

— Постараюсь, — отвечал я, — но тоже вряд ли. Мы помолчали.

— Ну, бывай! — сказал Олег, и мы поцеловались.

Напротив нас стоял милиционер, он все слышал и все понял, и он молчал. Я снес бутылку в стоящую рядом урну для мусора. Мы еще раз пожали друг другу руки и пошли в противоположные стороны.

Пройдя шагов десять, я оглянулся. В это же время оглянулся и Олег, мы помахали руками, а милиционер, все еще стоявший возле нашего подоконника, поднес руку к козырьку.

Больше я Олега не видел. Письма были, но повидаться больше не удалось.

В прошлом году я был в Памирском ботаническом саду, где бывал когда-то и Олег.

— Кирилл, а где Олег-охотник? — спросил меня как-то Давлят, старый рабочий сада. — Олег-охотник, который на Ванче медведя убил? Ну твой друг, хороший человек? Ну, помнишь?

— Помню, Давлят, — ответил я. — Он, правда, был мне друг и был хороший человек. Он умер — Олег. Умер в Магадане в 1970 году от удара.

Первый памирский маршрут

На Башгумбезе

Памирская экспедиция Среднеазиатского государственного университета (САГУ) была задумана, организована и осуществлена двумя его профессорами — Павлом Александровичем Барановым и Иларией Алексеевной Райковой. Лозунгом экспедиции были слова Сергея Мироновича Кирова о том, что нет такой земли, которую нельзя было бы использовать на службу народу.

Сначала Баранов и Райкова организовали в 1933 году экспедицию-рекогносцировку по Памиру. Она наметила основные направления работ и основные пункты, где следовало разворачивать работы. В 1934 году Баранов и Райкова расширили свои исследования. А в 1935 году Памирская экспедиция САГУ превратилась в огромную организацию. У нее были свои стационары, занимавшиеся растениеводством и испытаниями сортов культурных растений, геоботанические отряды, которые обследовали пастбища, ихтиологические отряды, искавшие рыбные богатства, и зоологические группы, изучавшие животный мир Памира.

В 1935 году, когда мне повезло попасть в эту экспедицию, ее штаб-квартирой на Памире служила землянка на берегу Башгумбеза. Это небольшая речка, приток Аличура, большой реки, текущей на юге Восточного Памира. Близ устья Башгумбеза стоит могильник, четырехугольная постройка, накрытая куполом. Это и есть Башгумбез, могила какого-то хана.

Недалеко от этого могильника великим знатоком Памира геологом Сергеем Ивановичем Клунниковым и была сооружена землянка. В этой землянке он зимовал в 1933 году, из нее он бежал от басмачей в следующем году, а затем землянка перешла к нашей экспедиции: в 1934 году в ней уже зимовали наши, а в 1935 году там организовали штаб экспедиции.

В начале лета сюда прибыла вся Памирская экспедиция. Было сформировано несколько отрядов, в том числе и геоботанические, мой и Кузнецова. Оба мы были студентами и должны были картировать растительность и пастбищные угодья.

Нас совершенно поражала, подавляла природа Памира, ее холод и безжизненность. Стоило выйти из нашей землянки, и перед нами широко-широко расстилалась долина Аличура, по которой бессчетными протоками медленно бежали воды реки. А вдоль этих проток полосками тянулись низкие осоковые луга. Эти узкие полоски лугов были единственной зеленью на фоне огромной пустынной долины и широких, пологих, не менее пустынных склонов гор.

В долине курились дымки над несколькими далеко разбросанными киргизскими юртами, медленно переползали овечьи отары и стада огромных мохнатых яков. И вдоль этой суровой пустой долины круглые сутки со страшной силой несся ветер. Этот ветер начинал дуть с десяти утра и дул целый день. Затем ненадолго стихал на закате, а потом дул всю ночь. Ветер был сильный и постоянный. На этом ветру трудно было курить, говорить, работать, даже думать. Он просто мешал жить.

Мой отряд получил задание делать геоботаническую карту юго-восточного угла Памира. Кузнецов должен был картировать южную часть Центрального Памира, то есть долину Аличура, окружающие ее хребты и ряд территорий к западу от нее.

В этом первом самостоятельном маршруте по Памиру в мой отряд входили три человека, три верховые лошади, две вьючные и одна собака. Моим помощником был узбек Ассыл, студент второго курса САГУ, ботаник, а проводником-караванщиком — киргиз Потанда. Ассыл был молод, жизнерадостен, покладист, наделен чувством юмора и очень практичен. Нередко, может быть, даже излишне практичен. Он всегда заботился, чтобы под любое дело, под любой маршрут была подведена, как он выражался, «материальная база».

Сейчас могу признаться, что этот мой первый самостоятельный маршрут я провел в великом страхе. С того момента как я стал начальником отряда, стал самостоятельным, я непрерывно дрожал. Я все время боялся что-нибудь напороть, что-то не выполнить и вообще опозориться и провалиться. Я не знал растений, не умел как следует делать геоботаническую карту. Я был бы хорошим стажером, практикантом, а оказался начальником.

Несколько раз я пытался поговорить об этом с Иларией Алексеевной, возглавлявшей геоботанические работы, но это не удавалось. Она была непрерывно занята, у нее была тысяча дел, и она металась, потому что все время пыталась выполнять работу по крайней мере за четверых. Она делила фураж и лошадей между отрядами, консультировала ковку лошадей, ругала шофера Петьку, кормила профессора Баранова котлетами собственного приготовления, занималась опытными посевами диких и культурных растений, и от кетменя на руках у нее были мозоли, как у доброго молотобойца.

Вообще самоотверженный труд, тяжелый труд был в почете в Памирской экспедиции САГУ. Как-то три профессора на каком-то маршруте по Памиру нашли прекрасный массивчик, где можно было заложить опытные посевы по испытанию зерновых и овощных. Плуг у них был, семена были, а пахаря и лошадей, приученных к плугу, не было. Тогда два профессора надели хомуты и впряглись в упряжь, а третий взялся за ручки плуга. Участок распахан, семена высеяны. Лаборанты и рабочие, которые приедут позже, будут уже только наблюдать. Профессора эти — Райкова, Баранов и Белов. Фото с этой тройкой в запряжке у меня хранится до сих пор.

Так до самого нашего отъезда я и не смог хорошо, подробно поговорить и посоветоваться с Иларией Алексеевной. Я собрал кое-какие растения и просил Райкову их назвать, но и это ей некогда было сделать: все время «потом», «подождите», «сейчас» — и так до самого отъезда. Когда она вышла помахать рукой нашему отходящему каравану, то с грустью констатировала, что «так вот и не удалось как следует поговорить», но что «это ничего» и что «вы, Кирилл Владимирович, и сами чувствуете, что, конечно, справитесь». Я в свои двадцать лет не чувствовал себя «Кириллом Владимировичем» и не разделял этой уверенности Иларии Алексеевны. И чувствовал себя не начальником отряда, а каким-то самозванцем. Единственное, на что я надеялся, это на твердо обещанный приезд Иларии Алексеевны с ревизией через месяц на луговой массив Акташ, и только это спасало меня от паники.

По Гурумды

Мы получили продовольствие, палатку, гербарную бумагу, сетки, котлы, седла и ботинки, кое-как распихали все это по вьючным сумкам, завьючились и пошли к истокам Аличура.

Как только мы вышли из долины Башгумбеза в долину Аличура, нас буквально подхватил ветер, несшийся вверх по долине. Целый день, подгоняемые ветром, мы шли и шли вверх. К вечеру этого дня мы разбили свой первый лагерь в истоках Аличура, у сухого русла реки Гурумды, долина которой настолько широка, что хребты, обрамлявшие эту долину, виднелись где-то вдалеке.

Мы натянули палатку, пустили пастись лошадей и стали варить суп. Тут выяснилось, что во вьючных сумках у нас имеются какие-то лишние, незнакомые мне консервы, а на мой вопрос Ассылу:

— Это что еще такое? Где взял? — я получил ответ:

— Вы же мне сказали заняться хозяйством. Обеспечить маршрут продуктами. Вот я и подвел нужную материальную базу под проблему питания.

Вечером в долине наступила какая-то торжественная тишина, особенно заметная потому, что весь день дул ветер, сильный и утомительный. Оттого-то эта тишина была так приятна и многозначительна. Был удивительно яркий закат, и в долинах тени были таких невероятных багровых и фиолетовых цветов, которые можно видеть только в высокогорьях Памира да еще на полотнах Рериха.

Следующее утро было тихим, дали пронзительно ясны, и все было видно далеко-далеко. А мне было не до далей: все тело ломило от вчерашней верховой езды, ноги были стерты и колени не гнулись. Вставать мучительно не хотелось, было холодно. Солнце уже взошло, но взошло за горами. Поэтому, хотя верхняя часть хребтов была уже освещена, в долине были тень и холод. На траве был иней. В русле реки, вчера сухом, замерзла вода. Видимо, она приходила ночью, но вся сошла и осталась только в двух-трех ямах.

Я героически вылез из спального мешка, разделся и умылся до пояса. Ведь начальнику следовало показывать пример. Затем стал разводить костер и греть чайник, опять же потому, что надо показывать пример.

Пример мой действовал слабо. Потанда только нос показал из-под полушубка, но вставать совсем не торопился. Ассыл тоже на мой «пример» не реагировал, пока я не начал кричать: «Вставай, вставай!»

Первое, что поразило нас, когда мы огляделись кругом, были архары. Мы попали в страну архаров! Архары паслись небольшими группами по пять-шесть штук и были кругом решительно везде — и здесь, и подальше на склонах. Наши стреноженные лошади паслись в двухстах — трехстах метрах от палаток, прямо среди архаров. Те архары, что паслись поближе, поднимали головы, следили за нами, когда мы двигались, интересовались, что мы делаем, и как-то опасались. Но те, что подальше, вообще никак не реагировали и просто не обращали на нас никакого внимания. Только попозже, когда мы отправились на работу, архары стали очищать для нас дорогу, расступаться и ближе чем на сто пятьдесят — двести метров нас не подпускали. Но они не бежали от нас, не пугались, а просто отходили. Так мы и работали целый день — и почвенную яму копали, и растения собирали, и обед варили, и все время архары были вокруг.

С этого дня, и довольно долго, мы постепенно, не спеша двигались вверх по Гурумды. Район был совершенно безлюден. Наш маршрут сначала шел вверх по долине Гурумды, дальше к теплым источникам Джартыгумбеза, затем на озеро Зоркуль, оттуда назад к Джартыгумбезу, затем на озеро Салангур.

Первые несколько дней мы работали на Гурумды. Это удивительно широкая, плоская долина, посередине которой идет сухое русло. Это русло сухо и зимой, и весной, и только в самое теплое время, когда тают ледники, в нем появляется вода да и то только к вечеру, к ночи, после теплого дня. Тогда еще издали можно видеть, как вода идет по руслу от верха долины, заполняет его и уходит вниз к Аличуру. Но до Аличура вода никогда не доходит, теряется в галечниках.

Недалеко от нашего лагеря, где скальный склон горы совершенно отвесен, сверху падал вниз ручей. Было видно, как метрах в ста над долиной со скалы прямо в воздух вылетала прозрачная струя воды, ниже она превращалась в пенную ленту, а еще ниже — в туманную вуаль. Поворачиваемый легким утренним ветром, этот вуалевый шлейф был поразительно красив при косом утреннем освещении.

Горный узел, обрамляющий Гурумды с северо-востока, очень красив, резок и причудлив. Склоны его круты, гребни зубчаты. На Восточном Памире такой резкий рельеф редкость. Залезть на эти горы если не невозможно, то очень трудно.

Через несколько дней работы на Гурумды мы заметили вдалеке фигуру всадника. Он сначала долго смотрел на нас в бинокль издали, что в те времена было далеко не лишней предосторожностью, и только потом подъехал к нам. Это оказался известный геолог Сергей Иванович Клунников.

— Здравствуйте, — сказал он, подъезжая.

— Здравствуйте.

— Вы кто? Барановская экспедиция?

— Барановская. И из вашей землянки. Вы — Клунников!

— Клунников! — ответствовал приезжий с некоторым удовольствием. — А вы как это определили?

— По росту и по весу, — отвечал я, ибо приезжий был человеком рослым и могучим.

Затем он замолк и надолго. Он час сидел молча, потом так же молча обедал, и я к нему не приставал. После того как Клунников молча проглотил три миски супа, он молчал еще полчаса, а потом сказал:

— Не могу найти. — И после паузы: — Второй год не могу.

— А что вы ищете?

— Капище.

— Что?!

— Капище! Где-то здесь есть капище! Видимо, еще языческое. Мне про него два человека сказали. Каждый по глубокому секрету. Киргизы, старики. И оба описали его совершенно одинаково, а живут один — на Койтезеке, а другой — на Каракуле, то есть в разных концах Памира. И оба мои старые приятели. Обоим я кое-какие услуги оказывал. Значит, не врут.

— И что же они говорят?

— Говорят, что где-то в этом районе в закрытой со всех сторон котловинке есть каменные фигуры, каменные идолы. Источник есть небольшой и, главное, куча приношений. Говорят, и всякие древние приношения, и даже советские монеты.

Из дальнейших расспросов я понял, что здесь, на Памире, где-то есть капище древних богов, и не мусульманских, а древних, то есть языческих.

Я тогда впервые услыхал от Клунникова об этом капище. Киргиз Карабай, работавший с нами в том же году, тоже рассказывал мне об этом капище, о богах и о приношениях и о том, что найти капище невозможно. Позже Клунников говорил мне, что он видел издалека это капище. Издалека — но видел. И вот совсем недавно, уже в семьдесят четвертом году, один сотрудник Памирского биологического института сообщил мне, что он слышал об этом капище от кого-то из жителей Восточного Памира сейчас. Вообще старые легенды на Памире можно услышать теперь только от киргизов, древних обитателей этих мест. Но их на Памире сейчас очень мало. Сейчас там больше алайских киргизов, пришедших на Памир недавно.

Значит, и поныне бродит эта легенда. А может, и не легенда?

Клунников уехал на следующее утро, сказав, что мы еще встретимся, так как он будет продолжать работы в том же районе, что и мы. И правда, мы встретились с ним не единожды.

Архары

Следующий лагерь, который мы разбили выше по Гурумды, оказался очень удачным, был хороший лужок — кормить лошадей, ключ, чтобы пить, и терескен, чтобы жечь костер.

Архаров здесь было кругом еще больше. Их было столько, что я сначала глазам своим не поверил. Когда на пути к этому лагерю мы быстро вывернулись из-за одной скалы, то напоролись на целый косяк архаров, мчавшихся нам навстречу. Увидев нас, они остановились, долго и недоуменно смотрели на нас, затем точно по команде рванулись с места и, описав дугу, стали уходить на склон. Они неслись, неслись, затем внезапно остановились, повернули головы, постояли, посмотрели на нас, опять рванулись и ушли за перевал. Архары всегда так: удирают, потом станут и смотрят, потом опять скачут дальше.

Произошло все это мгновенно, и долина сразу опустела. И только после того, как они исчезли, стало заметно, до чего же много их было.

Архары жили здесь в таком количестве, что разрушали растительный покров и местами даже вызывали развевание песков. Лужок, на котором мы остановились, как и трава на склонах вокруг, был сильно потравлен, как на хорошем скотопрогоне. Песчаные холмы в долине, покрытые редкими стеблями жесткого злака кияка и пустынной осоки, были вытоптаны, и местами песок трогался. Ветер начал его развевать, и кое-где появились небольшие барханчики.

В те дни, когда я только начинал работать на Памире, я единственный раз в жизни видел картину нетронутой природы со всем ее растительным и животным миром. Сейчас, к сожалению, поголовье архаров непрерывно сокращается. Уменьшается и их влияние на растительный покров.

Некоторые исследователи, в том числе известный географ академик Л. С. Берг, считали, что развеянные пески большинства пустынь — дело рук недальновидного человека. Это он истребил кустарники и, неумеренно выпасая скот, привел к тому, что стронулись с места пески в пустыне Такламакан в Центральной Азии. А стронувшись и превратившись в барханы, они стали засыпать поля и города. Человек со своими стадами привел в движение и пески Каракумов, и других песчаных пустынь. Так считал Берг.

А когда мне на Гурумды в середине тридцатых годов единственный раз в жизни удалось подсмотреть мир, каким он был до появления человека с огнестрельным оружием, я увидел, что архары здесь делали то же самое, что делал человек, без меры выпасая свои стада. Копыта диких архаров, оказывается, не хуже копыт домашних баранов приводили к образованию барханов.

Чтобы понять, какую роль дикие животные могут играть в образовании барханов, нужно видеть такие редкие уголки природы, где их стада хотя бы отдаленно приближаются по своим размерам к стадам, которые паслись там до появления человека. «Несмотря на все свое бесплодие и неблагоприятные климатические условия, пустыни Северного Тибета чрезвычайно богаты живой жизнью. Не видевшим собственными глазами невозможно поверить, чтобы в этих обиженных природой местностях могло существовать такое громадное количество зверей, скопляющихся иногда в тысячные стада». Так писал об одном из таких нетронутых уголков природы Пржевальский. В другом месте он говорит, что дикие яки — «самки, молодые самцы и телята скапливаются в огромные стада по нескольку сот, иногда даже до тысячи экземпляров». Несомненно, что подобное скопление копытных оказывает на растительность большое влияние, аналогичное влиянию стад домашних животных. «Береговые степи, — писал Пржевальский о берегах озера Кукунор, — отливали желтым цветом иссохшей травы, часто совершенно выбитой куланами, дзеренами и тангутским скотом». В этой цитате любопытно, что влияние домашних животных в таком животноводческом районе, каковым являются окрестности озера Кукунор, поставлено все же после влияния диких.

В 1935 году район Гурумды и озера Салангур на Памире был еще так населен архарами, что в некоторых долинах их стада производили впечатление больших гуртов домашнего скота. Тут воздействие архаров на растительный покров, видимо, приближалось к тому, какое они оказывали до появления здесь человека. Излюбленные дорожки архаров из долины в долину были похожи на скотопрогоны. Площади песков в одной из долин были совершенно истоптаны, пески развевались. А между тем впоследствии, когда архары были выбиты, а домашнего скота стало больше, эти развевающиеся пески стали зарастать.

Какие же выводы можно сделать из этих наблюдений? Главный вывод тот, что в возникновении пустынь повинен, видимо, не только человек. Известный путешественник Г. Е. Грум-Гржимайло утверждал во многих своих работах, что в исторический период в Центральной Азии увеличивались площади пустынь и гибли пастбища не только вследствие деятельности человека, но и из-за изменений климата.

Многие ученые описывают, как когда-то волны азиатских кочевников захлестывали одна за другой Европу. Была волна гуннов, волна татаро-монголов. Что же заставляло кочевников покидать Центральную Азию и двигаться на Европу? Кто знает? Может быть, причиной этих движений были климатические изменения, происходившие совсем недавно, еще на памяти человека?

В Европе ледниковый период миновал давно, в Западной Сибири позже, в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке еще позже, а на Аляске, по мнению американских исследователей, он закончился всего три — пять тысяч лет назад. Вот некоторые ученые и думают, что еще сравнительно недавно на Дальнем Востоке, в Восточной Сибири и в Центральной Азии были совсем другие климатические условия, чем сейчас, и что предки североамериканских индейцев, четырнадцать — пятнадцать тысяч лет назад пришедшие в Америку через Берингов пролив и Берингово море, не приплыли туда, а перешли пешком через замерзший Берингов пролив или по бывшему там перешейку. Что еще недавно в горах Монголии и Центральной Азии ледников было больше, но с их сокращением, гонимые ухудшением пастбищ, скотоводы кидались искать новые пастбища, и тогда новая кочевая волна затопляла Причерноморье, степи Венгрии, уходила в Центральную Европу.

Поэтому все-таки думается, что не только человек причина образования пустынь, таких, как Каракумы, Такламакан и другие, как считал Берг. Да, конечно, какие-то участки пустынь возникли вследствие истребления пустынных кустарников или перевыпасов. Но в образовании пустынь участвовал и климат. Пустыни прежде всего дети засухи, жары и суховеев, дети зноя. Они не могли появиться лишь в результате истребления кустарников и неумеренного выпаса домашнего скота. Ведь и до появления человека с его стадами растительность в степях и в горах имела своего потребителя. Огромные стада бизонов в прериях Америки, сайгаков, джейранов и куланов в степях Старого Света — это все потребители травы. Когда не было человека, все эти травоядные поддерживали равновесие в природе, питаясь, уничтожая траву. А если случался перевыпас — пески начинали развеваться и надолго превращались в движущиеся барханные пески. И тогда животных становилось меньше, опять разрасталась трава — и опять останавливались барханы.

…Вот о чем я думал, сидя у палатки, глядя на бесконечные стада архаров.

Потанда

Следующий наш лагерь был неудачный: терескен для костра был, и лужок для лошадей был, а воды не было. Переночевав без ужина, а утром обойдясь без чая, мы рано завьючились и на непоеных лошадях ушли к Джартыгумбезу.

И виноват в этом был Потанда. Потанда был немолод, малоподвижен и несколько мрачноват. Как выяснилось, он был человек повышенно религиозный, утренние и вечерние намазы выстаивал регулярно. Но, мало того, он и днем иногда останавливал караван, чтобы сотворить намаз. Это было нам совсем не с руки, но говорить на эту тему я с ним не хотел, считал нетактичным.

Помогать вьючить, укладывать или раскладывать вещи, когда лагерь снимался или, наоборот, разворачивался, он не торопился. Он мягко улыбался Ассылу и говорил, как бы извиняясь: «Ну, ты молодой». И Ассыл стеснялся заставлять его что-либо делать. Так и повелось: мы работали, а Потанда посиживал на вьючном ящике, ласково улыбался и поощрительно говорил что-то вроде: «Ну вот», «Ну, молодцы», «Вот хорошо».

Езду и пребывание в седле Потанда, правда, не считал за труд и в седле сидел весь день. Если ему нужен был какой-либо предмет, лежавший шагов за двадцать — тридцать, то он наклонялся, зацеплял, что ему нужно, камчой и, не слезая, возвращался. За водой шагов за пятьдесят с ведром тоже ездил верхом.

Как выяснилось впоследствии, Потанда был не только сам религиозен, но и считался среди соотечественников авторитетом в духовных вопросах. И так как у памирских киргизов настоящий священнослужитель был только один, разные несложные требы нередко совершал он сам, за что его именовали ярмулла (то есть полмуллы), хотя он и был абсолютно безграмотен.

Еще до этой неудачной ночевки, когда и мы, и лошади оказались без воды, Ассыл завел со мной разговор, чтобы я «подвел психологическую базу под проблему Потанды, а то этот старый черт ну совершенно ничего не делает». Ему, Ассылу, неудобно, а мне как начальнику отряда вполне удобно поговорить с Потандой. Я действительно попробовал тогда с ним поговорить, но в ответ получил только мягкую улыбку и слова: «Ну ты, Кирилл, молодец», и все на этом закончилось.

Но после этой неудачной ночевки наш Потанда потерял свой авторитет. В начале экспедиции он пытался было рассматривать свою роль в нашем отряде только как роль руководителя и проводника, прекрасно знающего все тайны маршрута. Но эта ночевка без воды лишила его ореола великого проводника, и ему уже не удалось удержать и свою позицию распорядителя, командующего, сидя на вьючном ящике. Ему было предложено действовать не только рассказом, но и показом. И наутро мы вьючили уже не вдвоем, а втроем. На его стереотипное: «Ну, вы молодые!» — мы отвечали: «Ладно, ладно! Давай скорее. Лошади пить хотят». И пришлось Потанде с этого времени тоже трудиться.

К середине дня — а шли мы очень быстро, ибо и мы, и лошади хотели пить, — мы дошли до самого Джартыгумбеза.

Небольшая речка Истык, текущая возле могилы Джартыгумбеза, окружена множеством горячих источников. Одни из них выбиваются у самого русла, другие — выше по склону, одни теплые, другие горячие. Одни источники бьют недавно, а другие — давно: они отложили целый конус солей и бьют теперь как бы из жерла маленького вулкана. А поодаль стоят несколько больших конусов, из которых уже ничего не бьет. Видимо, место выходов горячих ключей меняется — то ли из-за землетрясений, то ли по еще каким-либо причинам.

Вокруг источников безлюдно, хотя на лужках вокруг ключей много кизяку: значит, сюда приходят киргизы, наверное лечиться, купаться. А сейчас тишина. К ясному-ясному небу поднимаются кое-где столбы пара. Это парят самые горячие источники. На окрестных склонах — архары, самки с детенышами, самцов-рогачей нет.

И вот что интересно: у источника растет тростник. Тогда, в 1935 году, я впервые нашел его здесь и задумался: как этот тростник сюда попал? Ведь здесь же высота 4300 метров!

В источниках Джартыгумбеза я вымылся. Несмотря на то что вода была горячая, мыться было холодно. Но я все-таки вымылся, ибо твердо знал, что другой бани на Памире нет. Ассыл тоже помылся до пояса. Потанда сначала смотрел, как мы моемся, потом отвернулся и встал на намаз.

На Зоркуле

На следующий день мы поднялись от Джартыгумбеза на перевал Кукджигит и перевалили в долину Зоркуля.

Поразительная в своей необычной, нетронутой красоте лежала перед нами долина Зоркуля. Справа, на западе, она занята озером, слева просторное плато. К востоку от озера долина вся зеленая: на Памире это редкость, долины здесь пустынные, сухие, бурые. Долина же Зоркуля веселая, зеленая. Тут и там блестят на ней зеркала мелких озер, серебряные нити ручьев, речушек и рек, а за долиной и над ней, закрыв треть неба, высится Ваханский хребет. У основания, где склоны его резки и круты, он мрачный и черный. А в верхней части — сплошь бело-голубой, ледяной. Обледенели не отдельные вершины, которые в других хребтах чередуются с голыми скалами. Нет, Ваханский хребет — единый ледяной вал. Высоты, которых достигают отдельные вершины хребта, огромны. А над снегами хребта — высокогорное небо удивительной темной синевы.

Вообще вид на долину Зоркуля с перевала Кукджигит — одно из необычайных по красоте зрелищ. Зелень долины, синее озеро и бело-голубая ледяная стена над ними…

Мы спустились с перевала на широкое межгорное плато и здесь, на лужке, на берегу веселой светлой речки, устроили свой лагерь. Местоположение превосходное, вид божественный, корм для лошадей и вода отменные. И кругом архары. Когда лагерь был организован и я уже что-то писал, Ассыл варил еду, а Потанда совершал намаз, мы оказались атакованы целым конным отрядом. Мы были удивлены, но не испуганы, ибо это был комотряд.

Проверив у нас документы, начальник группы отвел меня в сторону и сказал, что он очень советует нам немедленно уходить отсюда, что здесь, на границе, опасно. Но уйти мы не могли. Тогда начальник по секрету рассказал мне о Камчибеке. Этот басмач когда-то жил у нас в Мургабе и пользовался доверием Советской власти, а затем, захватив большое стадо баранов, ушел за границу, в Афганистан. Жил он недалеко от границы и норовил пакостить. Некоторое время назад он послал на нашу территорию своего дядю, чтобы тот купил ему жену, но компанию камчибековых родственников, приехавших за женой, задержали. Вот командир группы и предупреждал меня, что камчибековы юрты стоят недалеко от границы, что он может выскочить на нашу территорию, расправиться с нами и уйти обратно.

От чая всадники отказались, от обеда тоже, наоборот, бросили нам несколько банок консервов и унеслись.

Настроение у нас с Ассылом после этих разговоров испортилось. Не улучшилось оно и на следующий день, когда нам пришлось прикочевать вплотную к Зоркулю и мы поставили палатку недалеко от границы. Лагерь мы разбили днем, потом работали. И только к ночи, сидя у костра, сообразили, как хорошо с той, афганской, стороны видны наш костер и наши палатки. И тут мы испугались. После ужина мы взвалили спальные мешки на спину и ушли подальше от костра и от палаток. Развернули спальные мешки в какой-то яме и там легли спать. Мы звали с собой Потанду, но он отказался покинуть лагерь, сказал, что боится заболеть, и мы с Ассылом ушли вдвоем, а его оставили в лагере. Наверное, будучи ярмуллой, он считал себя застрахованным от нападения Камчибека.

Утром, вернувшись в лагерь, мы обнаружили, что Потанда заболел, хотя он и спал в палатке. У него был жар. Я дал ему аспирин и составил смесь малооригинального состава из полкружки спирта и полкружки воды, которую и предложил ему выпить. Он спросил: «Что это?» — хотя прекрасно знал что. Я сказал: «Лекарство». Он переспросил: «Это не водка?» И я, честно глядя в его честные глаза, сказал: «Нет, лекарство». «Ну, тогда хорошо», — сказал он, выпил и закусил луком. Мы уложили его в спальный мешок, укрыли полушубком и ушли работать. Господь помог ему: он спал до вечера, вечером принял еще раз «лекарство» и к утру был совершенно здоров.

В эту ночь мы опять ночевали в стороне от лагеря. К счастью, наши страхи были напрасны. Никто не появлялся ни в лагере, ни возле него, следов на земле никаких не было, и, обшаривая в бинокль всю долину Зоркуля, мы не видели никого, кроме архаров…

В этот второй, последний день на Зоркуле погода начала портиться. Озеро темнело и глухо било в берега. Над нами с криком вились сносимые ветром чайки и крачки. Мы завьючились и пошли обратно в сторону Кукджигита на восток. Дул ветер, становилось холоднее, потом пошел снег. Подгоняемые ветром и снегом, мы все быстрее и быстрее уходили от Зоркуля. По правде говоря, нас подгонял не только ветер, но и страх.

И в настигших нас сумерках мы все равно шли и шли, стремясь уйти как можно дальше от озера, от границы. На этот раз в выборе места для лагеря Потанда не ошибся. Когда мы, уже в полном мраке, остановились и стали развьючиваться, под ногами шуршала хорошая трава, ручей журчал рядом, и Потанда вскоре появился с целой охапкой кизяка. Но ужин готовить мы не стали, палатку не ставили, а, расстелив кошму, раскатали спальные мешки, пожевали консервов и завалились спать.

Утро было ясное и тихое, солнце яркое, а на траве, на спальных мешках лежал иней. Лошади паслись, ручей журчал, и прямо рядом на склоне кормилось стадо архаров. И это уже были не матки с молодыми, а крупные самцы-рогачи. Могучие, малоподвижные, они небольшой группой стояли совсем рядом. Палатки не было, костра не было, людей не видно, и они паслись у самого лагеря. Когда мы стали вылезать из-под одеял, они оглядели нас и недовольно ушли. Ушли, а не убежали, ушли не от страха, а просто недовольные тем, что им мешают пастись на их исконных территориях.

Недалеко от Джартыгумбеза на высоком межгорном плато лежит чистое, светлое озеро Салангур. На берегу этого озера мы разбили наш очередной лагерь и проработали несколько дней. От него мы ходили на юг, на север и вообще вокруг.

Вечером накануне ухода из лагеря у озера состоялось второе свидание с Клунниковым. Он явился к нашему костру, я бы сказал, материализовался из темноты, пеший и с огромным рюкзаком. Подошел и сел, вернее, в изнеможении свалился. Я отстегнул лямки его рюкзака, и он, пыхтя, вылез из своей сбруи. Не знаю, сколько весил его рюкзак, но что-то много. На следующий день, когда мы вьючились и он некоторое время шел с нами, мне пришлось повесить его рюкзак на свою лошадь. С одной стороны был вьючный ящик весом сорок пять килограммов, а с другой — рюкзак Клунникова. Так вот они уравновешивались. Лошадь даже присела от такого груза, а вот Клунников не приседал. Удивительный был человек.

Мы в тот вечер за полночь болтали с ним о снежном человеке. На Памире его называют «голуб-яван». Я уже и раньше слыхал в Башгумбезе от киргизов эти рассказы о том, что на Памире встречается волосатый дикий человек, который вызывает на борьбу мужчин и крадет женщин. Но меня удивило, что Сергей Иванович относится к этому совершенно серьезно.

— Что-то в этом, может быть, и есть! — говорил он и рассказывал, что дважды, поздней осенью и в начале зимы, видел на снегу у Башгумбеза огромные следы, похожие сразу и на человеческие, и на медвежьи.

— Да ведь, верно, медведь, Сергей Иванович?

— Может быть! Может быть! А может, не он? Поздновато для медведя.

— Но ясные ли следы-то были?

— Этого не скажу. Неясные, совсем неясные. Если бы были ясные, и для меня было бы все ясно. Тут только вот то обстоятельство, что след я видел поздно, уже в начале зимы, когда медведю на Памире вроде бы надо уже залечь. Но вообще, может, надо поискать? Интересно все-таки выяснить? Совсем отрицать, может быть, рано?

— Вам виднее, Сергей Иванович, вы ведь здесь давно, — сказал я.

Непредвиденный маршрут

На следующий день мы сняли лагерь у озера и отправились дальше. Через несколько дней мы достигли долины, посреди которой стояла древняя застава, построенная еще в царские времена. Застава была, как крепость, окружена толстой глинобитной стеной. По углам стены были круглые башни с бойницами, а внутри за стеной — казармы, конюшни, кухня, столовая. У ворот — часовой. Я никогда до этого не видел заставы, и ее воинственный и романтический вид — башни, амбразуры — поразил мое воображение. Хороша была старая застава. Хотя, конечно, нынешние заставы лучше и удобнее да и расположены умнее.

У ворот заставы вдоль стены сидели какие-то мрачные, молчаливые фигуры в рваных халатах. Взгляды их были неприветливы, а перед ними стоял часовой с винтовкой наперевес. Меня поразили их лица с резкими чертами и иссиня-коричневым загаром — бесстрастные, неподвижные, мрачные. Кто они были? Во всяком случае неприятные, жесткие люди.

На дувале, над арестованными, сидела здоровенная обезьяна. Она сидела съежившись на гребне стены, греясь на холодном памирском солнышке, одетая в какую-то немыслимую кошмовую жилетку. Ей было холодно, этой обитательнице жарких тропических лесов, здесь, на холодном Памире, в далекой, отрезанной от всего мира долине, окруженной со всех сторон ледяными хребтами. А снизу, под стеной, ходили и лаяли огромные киргизские овчарки.

Часовой у ворот вызвал дежурного, дежурный вызвал начальника заставы. Начальник заставы прочитал наши пропуска и потребовал разрешения на производство работ в районе заставы. Ни о каком таком разрешении мы и не слыхали. Тогда начальник сказал, что придется мне ехать за разрешением к начальству, то есть чуть ли не за двести километров.

Я пришел в лагерь и закричал, чтобы мне седлали лошадь. Ассыл побежал за лошадью, привел и заседлал. Как только лошадь была заседлана, я вскочил в седло и собрался ехать. К этому времени я капельку поостыл и уже спокойно сказал, что начальник заставы требует разрешения на работу.

— Что нам делать? — спросил Ассыл.

— Сидеть и ждать, — сказал я. — Дай ватник.

Ассыл дал мне ватник, и я уехал. Уехал голодный и злой, без продуктов и без спального мешка. Хотя, конечно, сердиться на пограничников у меня не было никаких оснований. Это мое начальство должно было побеспокоиться и получить разрешение на работу, но, видимо, забыло это сделать.

Уже совсем смеркалось, когда я подъехал к реке и прямо погнал лошадь через реку, не зная глубины.

Нужно сказать, что это была редкая глупость. Переправляться было не обязательно. Под ударами моей камчи лошадь пошла в воду, глубже, глубже, потом поплыла. Я сначала держался в седле, потом свалился и поплыл рядом, вцепившись в гриву и в повод. К счастью, берег был уже близко, и я, мокрый, кое-как выбрался на сушу. Как я не утонул, не знаю. Ведь плавать тяжело одетым на высоте четырех тысяч метров совсем не просто. Почему лошадь не подмяла меня под себя, когда опрокинулась, выбираясь на берег, мне тоже до сих пор не ясно.

На берегу я выкинул из сумки все на траву, чтобы проверить, что намокло, что нет. В сумке, как водится в таких случаях с людьми, которым «везет», была бритва, и, конечно, я жестоко порезался.

Так я оказался на берегу реки, у края огромного кочковатого болота, тянущегося вдоль реки на много километров и имеющего ширину то два, то три километра. Я стоял на берегу совершенно мокрый, держа в поводу лошадь, перед кочками, на которые были выложены карты, документы и деньги, испачканные кровью. Сзади глубокая река, перебираться через которую назад было трудно, опасно. Передо мной широкое кочковатое болото, а за ним у подножия гор, черневших в двух-трех километрах-впереди, тропа, на которую мне нужно попасть и по которой нужно ехать вниз по долине. Никаких ориентиров — река позади, горы впереди, а между ними болото…

Вот тут, начав мелко дрожать, я остыл окончательно и понял, каких глупостей в горячке наделал. Понял я и то, что мне нельзя стоять, иначе я заработаю воспаление легких. Быстро холодало и темнело. Я свалил деньги и документы обратно в сумку и пошел. Всю эту темную и мучительно долгую ночь я шел, ведя в поводу лошадь. Иногда влезал в седло, но быстро замерзал и слезал. Дороги, вернее, тропы я так и не обнаружил. Я шел по лугам и по болотам так, чтобы горы были справа, а река слева. Чтобы не свалиться в реку, сворачивал, как только слышал шум воды, а чтоб не влезть на гору, сворачивал, как только упирался в склоны.

Так я и шел. Темно было ужасно. Луга и болота были неровные, а мочажинные болота с кочками высотой пятьдесят — семьдесят сантиметров доставляли мне особенные мучения. Много раз мне хотелось просто лечь и лежать. Но я все напоминал себе, что я начальник и что мне нужно вести себя прилично.

Даже присаживаться мне было нельзя. К утру на лужках между кочками начал похрустывать ледок.

Дорогу я обнаружил, только когда начало светать, а вскоре увидел еще одну заставу. Шел я к ней долго, и моя лошадь Кульджа пошатывалась и все норовила остановиться и даже лечь, а я тащил ее за повод и бил камчой. Никогда до этого я не думал, что у человека сил столько же, сколько и у лошади, а оказывается, даже чуточку больше.

Издали было видно у ворот заставы двух человек. В бинокль я увидел, что и на меня смотрят в бинокль. Шел я медленно, а видно на Памире очень далеко. Когда я подошел к воротам, там стояли часовой в полушубке и второй, явно командир, в шинели внакидку.

— Что случилось? — спросил командир, когда я подошел и остановился перед ним. — Вы кто?

— Я из Памирской экспедиции САГУ.

— А! Ну и что?

— Иду за разрешением на производство работ.

— Отчего же в таком виде?

— Выкупался на переправе и всю ночь бултыхался по болотам.

— А почему не по дороге?

— Не нашел, темно было.

— Понятно. Документы есть?

— Есть.

Лошадь у меня взяли и увели. Начальник проверил документы, привел меня к себе, велел раздеться и дал мне сухие валенки и сухие брюки. Посадил за стол, и по его команде мне принесли миску борща. Потом принесли вторую, потом третью и четвертую. Потом был чай в алюминиевой кружке, с сахаром, вернее, наоборот: сахару в кружке было больше, чем чая.

Я ел и пил, а начальник сидел напротив меня и довольно улыбался. Точно это он выучил меня, как нужно расправляться с порцией борща на четверых. Потом он кивнул на кровать и сказал: «Спать!» Я лег на койку и хотел что-то сказать про лошадь, но сразу уснул.

Через сколько-то времени начальник разбудил меня и сказал, что я могу оставить здесь лошадь и ехать дальше на машине.

Не вполне очнувшись, я оказался в машине и через несколько часов страшной тряски был высажен в поселке у ворот пограничного начальства.

Я с трепетом через часового у ворот вызвал дежурного и, изложив свое дело, отдал ему документы. Когда он ушел, я был готов ко всему: к выдворению из погранполосы, к увольнению, как минимум к разносу. Но дежурный вернулся и подал мне мой пропуск. Я растерянно посмотрел на него и спросил:

— Ну и что мне теперь делать?

— А что хотите, — сказал дежурный с безмятежным выражением лица, — все написано.

Я развернул пропуск и увидел, что на обратной его стороне было действительно ясно написано, что мне разрешается производить работы там-то и там-то.

— И как же мне теперь назад? — наивно спросил я.

— А как хотите! — сказал дежурный и ушел.

Я отошел от ворот и остановился. Наверное, это была занятная картина. Центр Восточного Памира. Поселок, представляющий собой скопище глинобитных мазанок, разбросанных в совершенно хаотическом беспорядке. Улиц нет. Между домами пыльные пустыри, помойки. Возле двух магазинов стоит, сидит, лежит и разговаривает, видимо, подавляющая часть населения. Яркое солнце, синее небо и ветер, который несет через поселок пыль и рваную бумагу.

Посередине поселка стоит здоровенный парень в штормовке и ботинках с триконями. Этот человек голоден. Этот человек я.

В поселке пустовато, только через центр мимо меня из одного конца поселка в другой взад и вперед торжественно гуляет своеобразная процессия. Впереди молодая, очень привлекательная женщина в штормовке, в ботинках с триконями и с сумкой. Явно начальник геологической экспедиции. Сзади юноша студенческого вида, в очках, с необычайной серьезностью на физиономии. Сзади и по бокам несколько летчиков — синие кители, золотые галуны, чистые подворотнички, начищенные ботинки. На их чисто выбритых лицах снисходительный интерес, в том числе и ко мне. Я пропускаю их мимо себя. Они доходят до конца поселка и поворачивают назад. Пропускаю их еще раз, причем они с любопытством смотрят на меня.

Мы знакомимся: оказывается, это геологическая экспедиция Калмыковой. Потом идем в магазин. Под нажимом всей группы у меня были взяты залитые моей кровью деньги, и я обзавелся продовольствием и еще кое-чем. Потом мы пошли в больницу, и нас там накормили. Оказалось, что там, в больнице, еще одна экспедиция — медицинская. Медики изучали кровь, изменения, появляющиеся в ней с высотой.

Вообще экспедиции кишели здесь, как рыбы в садке. После обеда я ездил с авиаторами на предполагаемую площадку аэродрома, выкопал и описал там несколько почвенных ям и собрал почвенные образцы. И летчики были довольны, и поили, и кормили меня. Я дал свою кровь медикам, и медики тоже были довольны и кормили меня. Так что к исходу дня я был сыт, и у меня было множество знакомых и покровителей.

Клунников

В конце этого богатого событиями дня я вышел на улицу и увидел огромного, величественного всадника на великолепном рыжем коне с белой звездой на лбу. Всадник был одет в роскошную белую кошмовую киргизскую шляпу. На нем был прекрасный синий походный костюм из толстой ткани, с многими карманами. Карманов было очень много. На всаднике висели высотомер, фотоаппарат и сумка. На поясе были нож и горный компас, на одной руке висела замечательная камча с бусами и инкрустациями, другой рукой он держал повод и придерживал овчарку, сидевшую перед ним на седле. Всадник был знакомый. Это был великий геолог Клунников на своем знаменитом коне Елдузе (Елдуз значит Звезда), а перед ним сидела в седле его овчарка Памир.

Вообще колоритной фигурой был Клунников. Он попал на Памир в составе Таджикско-Памирской экспедиции под началом Горбунова да так и остался там на всю жизнь. До войны он подолгу живал в этом поселке, здесь стоял его конь Елдуз, отсюда он уезжал в свои длительные конные и пешие, как правило одинокие, маршруты.

Несмотря на великую скромность, Сергей Иванович очень любил всевозможный экспедиционный реквизит. На нем обычно висело множество предметов: и высотомер, и сумка, и нож, и фотоаппарат, и многое другое. Была у Сергея Ивановича собака Памир, немецкая овчарка, но она не обладала физическими данными своего атлета-хозяина и нередко путешествовала не пешком, как другие собаки, а сидя перед ним в седле. Делалось это, чтобы сберечь силы овчарки и спасти саму собаку. Дело в том, что киргизские овчарки — собаки крупные и достаточно свирепые. Собачьи стаи свято блюдут границы своих владений, и горе чужой собаке, которая оказалась на чужом участке. Ее бы в лучшем случае покусали, а то и вообще могли порвать. Поэтому-то собака Сергея Ивановича обычно путешествовала верхом.

Почти всю жизнь Сергей Иванович прожил на Памире и уехал оттуда только во время войны. Кончилось это трагически. Не вернулся с войны доброволец Клунников. Вот и все.

А вот когда я теперь думаю о нем, мне вспоминается именно то, как он торжественно выезжал на своем Елдузе в белой киргизской шляпе, весь перепоясанный ремнями, впереди на седле овчарка, сзади — спальный мешок, а сам он уже что-то строчит в записной книжке. Сергей Иванович писал стихи, и стихи хорошие.

Карабай

С трудом достав в поселке лошадь, я на следующий день тронулся в обратный путь.

Когда я вернулся, Потанда вдруг заявил, что он устал и болен, и попросил отпустить его домой. Это было неожиданно и неприятно. Я-то думал, что уж ему-то хорошо, а, оказывается, он недоволен.

Пришлось отпустить Потанду. Мы рассчитались с ним, он сел на своего конька и затрусил домой. А я пошел к начальнику заставы и попросил помочь. Не то что мы вдвоем с Ассылом не справились бы с работой, нет, но мы не знали ни дороги, ни бродов, ни стоянок, где есть корм для лошадей и вода.

Новый наш проводник Карабай был большой, очень загорелый и мрачный человек. Говорили, что по поручению начальника заставы Карабай когда-то ходил к басмачам, чтобы выяснить их намерения. В первый раз это удалось, но на второй раз Карабая избили, раздели донага и бросили умирать в холодной высокогорной пустыне. Но Карабай не умер. Два дня он шел совершенно обнаженный, а на ночь зарывался в песок, ибо на Памире ночью заморозки, и все-таки добрался до своих.

Карабай со мной на эту тему разговаривать отказался, а вот начальник заставы, которого я об этом спросил, сказал:

— Да, примерно что-то в этом роде было.

На следующий день мы тронулись в путь и через несколько дней достигли Беика. Река Беик выходит из щели, зажатой двумя мощнейшими хребтами — Гиндукушем и Сарыколом. Над долиной высится пик Повало-Швыйковского.

Войдя в верхнюю часть долины, там, где она расширяется и образует широкую котловинку, мы увидели несколько юрт, но не стали подходить к ним, а встали лагерем на другой стороне котловины.

К вечеру через специальных послов мы были приглашены в гости. Когда мы все трое сидели в юрте, хозяева долго молчали и смотрели на нас, потом самый почтенный из хозяев сказал:

— Вот вы к нам приехали, и мы очень рады. Но мы смотрим на вас и удивляемся: какие вы большие! Ну прямо как слоны.

Действительно мы все трое — и Ассыл, и Карабай, и я — были очень крупные люди, но что здешние жители знают слонов, меня сперва удивило. Однако я тут же вспомнил, что Индия-то рядом, чего же удивляться, что они знают, а может, и не раз видели слонов.

Потом были долгие переговоры, которые я совершенно не понимал. Мне кое-что переводили, и я все время вежливо улыбался и кивал головой. Сидели и говорили мы долго, был чай, потом, часа через три, баранина, потом шурпа. Я устал, и надоело мне это все до предела, но уйти раньше было нельзя — обида!

Когда, засыпая на ходу, мы выбрались наконец из юрты, стояла глухая ночь. Звезды были крупные, низкие и яркие-яркие. Их было очень много. Было холодно и очень тихо.

И вдруг Карабай сказал:

— Очень плохой человек! Эти!

— Да? — спросил я.

— Да, — сказал Ассыл.

Я не стал уточнять. Но вспомнив и непонятные мне разговоры, и паузы, и выражение лиц собеседников, я сообразил, что эти разговоры были не дружескими, а какими-то осторожными, с большими недомолвками.

Утром мы встали рано, позавтракали и вдвоем с Ассылом пошли верхами на склон Гиндукуша.

Склоны гор, поднимающиеся над нами с юга, были мрачны и суровы, контуры их резки. Чаще всего это были скальные стены, чуть повыше уже покрытые ледниками и фирнами. Здесь же внизу, на высоте 4000—4300 метров, хребет пологий и его склоны покрыты хотя и низкой, но довольно густой и приятной зеленой щеткой типчака. Это чуть ли не единственное место на Памире, где есть степи. Подавляющая часть территории Памира утомительно гола, суха, пустынна. А здесь степь, зелень, низкая, но зелень, цветы, шмели, бабочки.

К вечеру, вернувшись в лагерь, мы услышали от Карабая неприятные новости.

— Женщины, дети уезжают, — сказал Карабай. — И смотрят все время за мной. Все время у нашего лагеря кто-нибудь кизяк собирает.

Действительно невдалеке какой-то человек с мешком собирал кизяк. Судя по неторопливости, с которой он этим занимался, наполнить свой мешок он мог вряд ли раньше чем через неделю. Карабай суммировал все это, сказав:

— Если мы отсюда уберемся целыми, то это будет достижение.

Действительно надо было уходить: ведь мы были совершенно безоружны. Но уходить было противно, да и кончать работу тоже было нужно. Поэтому я поговорил с Карабаем и Ассылом, и мы все же решили ночевать. Спали мы, нужно сказать, неважно.

Утром мы еще завтракали, когда снова появились сборщики кизяка. На этот раз их было двое. Мы с Ассылом опять уехали верхами на склон заканчивать работу. Карабай остался в лагере. Издали в бинокль было видно, что с нашим отъездом сбор кизяка у лагеря прекратился.

Мы работали только два часа. За это время Карабай подседлал всех лошадей, и верховых и вьючных, вещи собрал и уложил во вьючные сумы. Но собирал он вещи в палатке, так что снаружи ничего не было заметно. Затем мы рысью подъехали к лагерю и мгновенно завьючились; появившиеся тут же сборщики кизяка могли видеть только, что наш лагерь исчез. Мы сели верхом и, проехав мимо сборщиков кизяка и целой группы соседей, направляющихся к нашему лагерю, взяли курс на Кызылработ. Я сидел в седле, держа руку в кармане, в который была засунута подкова: с некоторого расстояния она производила впечатление револьвера.

Мы проехали сквозь подошедшую толпу молча, толпа также молчала. Первую часть пути мы проехали рысью. По дороге нам встретились трое всадников. Сзади седел у всех троих были привязаны одеяла, но они так топорщились, что без труда выдавали завернутые в них ружья. Да, ушли мы, видимо, вовремя…

Проскитавшись после этих приключений еще дней десять, мы наконец вышли в широкую долину Оксу и поставили лагерь на берегу реки.

На Акташе

Ночью нас буквально заели комары. Нужно сказать, что мы к этому совершенно не были готовы, и спать нам не пришлось вовсе. Кто же мог ждать атаки комаров на высоте четырех тысяч метров!

Нам надо было сделать глазомерную съемку широкой полосы лугов, которые тянулись на много километров вдоль реки. На следующий день мы перенесли лагерь подальше от реки, под самые скалы Акташа, и начали делать глазомерную съемку. Сюда в соответствии с договоренностью должно было для ревизии и инструктажа прибыть начальство.

Акташский луговой массив для памирских сухих высокогорных пустынных пространств, можно сказать, огромен и имеет для местного скотоводства исключительное значение.

Начиная от устья Беика Оксу течет в широкой корытообразной долине. Течение реки медленное, она петляет, подходя то к одному борту долины, то к другому, нередко разбивается на рукава, принимает в себя боковые притоки. Воды в реке много. Болота в Акташе тоже хороши, это сплошные кочки и мочажины глубиной около метра. Обычно болота образуются в тех местах, где в Оксу впадают притоки.

Вообще это единственная река на Памире, которая ведет себя вольготно, разливаясь протоками на всю долину, отчего вся долина покрыта болотами или лугами, бо́льшая часть которых тоже заболочена. На Памире есть и еще более широкие долины, например Аличурская, но в них дуют ветры, долины эти холодные и луга в них жалкие, низкие и идут узкими полосками. Великолепие лугов по Оксу, очевидно, обязано и влиянию тех бесчисленных горячих и теплых ключей, которые бьют в ее долине в верховьях и несколько отепляют долину даже на далеком расстоянии от выхода ключей.

Наш лагерь под Акташем стоял у подножия скал, на конусе выноса, поднимающемся метров на полтораста над долиной. Такое высокое положение затрудняло доставку воды в лагерь, но спасало от комаров и давало прекрасный обзор.

В один прекрасный день к вечеру с северной стороны, со стороны Мургаба, Карабай усмотрел в бинокль двух всадников, быстро двигавшихся к нашему лагерю. Когда они приблизились, стало видно, что один из всадников — в фуражке, синей рубашке, черной жилетке, коротких штанах и высоких шнурованных ботинках. Он ехал рысью в казацком седле и по-казачьи, то есть не поднимаясь в седле, а стоя в стременах. Это была профессор Райкова. Второй, одетый в халат и малахай, был ее спутник Бикарор, могучий ваханский таджик.

Илария Алексеевна обругала наш лагерь, сказала, что далеко от воды. Мы сказали: «Илария Алексеевна, комары». Она: «Ерунда, выдумали вы ваших комаров». Затем она вытащила мешок с черешками листьев какого-то растения, что росло здесь рядом по галечникам, и сказала: «Это ревень, это витамины, это кисло и вкусно». Мы попробовали: действительно кисло и действительно вкусно. Затем мы сели ужинать. Илария Алексеевна достала из своих вьючных сум мешок, в котором оказались мешочки с перцем и чесноком, лавровым листом, была даже баночка горчицы, ложка, пиалка, ножик и кружка. Все у нее было свое.

Палатка для нее была поставлена заранее, и когда я заглянул туда через полчаса, то мне показалось, что она прожила в ней по крайней мере месяц. В карманах палатки были записные книжки и карандаши, фотоаппарат подвешен наверху, вместо стола вьючный ящик, и на нем тут же тетради, какие-то бутылочки с зафиксированными водорослями, чья-то фотография и какие-то лекарства. Илария Алексеевна уже что-то писала и сейчас же засадила работать и меня — перебирать и закладывать собранные ею по пути растения.

Разговаривали мы долго, разошлись за полночь, и, когда уходили, Илария Алексеевна еще что-то писала. А на рассвете, часов в шесть, мы проснулись от ударов палкой по палатке и от зычного голоса, который повторял:

— Сони! Сони, вставать! Вставать!

Мы с Ассылом выскочили из спальных мешков как ошпаренные.

После завтрака мы с Иларией Алексеевной и Ассылом сразу вышли на работу. В это время мы делали глазомерную съемку лугов, то есть шли строго по компасу в определенном направлении, считали шаги и описывали растительность. Так мы шли от гор к реке, а потом опять шли от реки к горам, и за день сделали шесть пересечений. Шли мы то по солонцам с редкими грубыми стеблями голубого востреца, где почва покрыта толстым слоем соли, то по густым осоковым лугам, где грунтовые воды были близко, а то и по настоящему кочкарнику, где метровые кочки покрыты густой осокой, а между кочек всегда ледяная вода. Так мы ходили целый день. Сверху жгло высокогорное солнце, снизу ноги сводило судорогой от ледяной воды, а со всех сторон нас атаковали и жалили комары…

Илария Алексеевна шла с нами, помогала мне описывать растительность и собирать гербарий, поправляла, наставляла и беспрерывно куда-то отбегала — то собрать водоросли для зимних занятий со студентами, то накопать каких-то растений для Ташкентского ботанического сада. Вообще на каждый пройденный нами километр она проходила три и на каждое сделанное нами описание делала десяток замечаний и поправок.

В середине дня она ушла от нас, и я видел, как она карабкалась по склонам Акташа, собирая скальные растения. К обеду-ужину, бывшему часов в шесть, она опоздала, и мы долго ее ждали. Вечером она заворачивала свои сборы и часов до двенадцати проверяла мой гербарий. В шесть часов утра она уже колотила палкой по нашей палатке, а в семь часов была в седле, которое со всех сторон было обвешано гербарными сетками, банками с заспиртованными водорослями, пакетами с лишайниками и хорошими экземплярами подушек.

Она попрощалась с нами и, все так же стоя в стременах, рысью отбыла в обратном направлении.

— Ну вот, Кирилл, — спросил Ассыл, глядя на удаляющуюся фигуру, — подвела она под проблему науки в нашем отряде прочную материальную базу?

— Подвела. Но только малость рановато уехала.

— Ну нет, уехала, и слава аллаху! Научная база важна, но спать тоже нужно, — сказал Ассыл. И отправился в палатку досыпать.

— Это не начальник, — сказал Карабай, — это рабочий!

— Нда-а-а, — только и мог промямлить я.

Целый день я думал и вспоминал все, что мне говорила Илария Алексеевна, и постарался кое-что записать: накануне я как-то не сообразил это сделать. Только теперь я понял, что мне посчастливилось встретиться с человеком, наделенным сверхъестественной энергией, человеком, я бы сказал, чуть-чуть безалаберным, но фанатически преданным науке, и прежде всего нашей экспедиции.

После отъезда Иларии Алексеевны дело пошло у нас намного быстрее и лучше. Не то чтобы мы получили от нее исчерпывающий инструктаж, но у нас появилась какая-то уверенность в том, что пускай плохо, пускай с ошибками, но мы делаем то, что нужно. Поэтому нам стало как-то спокойнее работать.

Растения-долгожители

Мы обследовали луга, которые шли полосой вдоль реки по дну долины. А кругом, и по широкой долине, и по невысоким и сглаженным горам, шли терескеновые пустыни. И плоские террасы, и склоны гор — все было покрыто терескенниками. Сухолюбивые, холодовыносливые низкие полукустарники, почти все тело которых, за исключением веточек, расположено под землей, спрятано от холода, от зимних ветров и морозов, терескены чрезвычайно долговечны. По нашим подсчетам, встречаются кустики высотой всего десять — пятнадцать сантиметров, имеющие возраст сто, двести, а то и триста лет.

Вообще на Памире растения чрезвычайно долговечны. Там есть полыни Скорнякова, рутолистная и другие, живущие сотни лет. Особенно долговечны растения-подушки, плоские распластанные тела которых, похожие на лепешки, представляют собой сплошное переплетение веточек. Заросли таких подушек иногда занимают на Памире огромные пространства: например, в районе Шадпута они тянутся на десятки километров. Там есть маленькие подушечки величиной с пуговицу, которым по пять — десять лет, и есть огромные, до одного-двух метров в диаметре. Им по триста — четыреста лет. Это остролодочники. У этих подушек есть центральный ствол — корень, и, когда он отмирает, вся подушка сразу гибнет.

Но есть такие подушки, например акантолимон или зиббальдия, у которых отдельные побеги дают придаточные корни. Это уже колония, происходящая от одного семени. Такие подушки развиваются и когда центральный корень отмирает: они непрерывно нарастают по краям и отмирают в центре. Через некоторое время такая подушка превращается в кольцо: нарастая по одному — по три миллиметра в год, такие живые растительные кольца достигают трех, пяти, а то и десяти — двадцати метров в поперечнике. Если считать, что прирост таких подушек в среднем равен двум миллиметрам в год, то возраст экземпляра (вернее, колонии), имеющего двадцать метров в поперечнике, — около пяти тысяч лет. Подобные кольца образуют и некоторые злаки, например галечный ковыль. Встречаются кольца ковыля до тридцати метров в диаметре! Скорость нарастания у них равна одному-двум миллиметрам в год, значит, возраст этих колец ковылей равен трем — пяти или даже восьми тысячам лет. И это на Памире не редкость: «колонии» растений, образовавшиеся из одного семенного всхода, живут многие тысячи лет!

Но вот что интересно. Живут такие растения на Памире плохо, рост у них маленький, семян дают мало, но живут они очень долго. А вот если выкопать такой древний, скажем столетний, экземпляр терескена, пересадить в ящик, отвезти в Ташкент, где тепло, и поливать его, то происходит неожиданная история. Терескену в Ташкенте жить прекрасно, он начинает бешено расти, превращаясь за год в метровый куст, интенсивно цветет и плодоносит. А через год гибнет.

После отъезда Райковой половину августа, а затем и весь сентябрь мы непрерывно шли челночным ходом, делая геоботаническую карту уже всей территории Юго-Восточного Памира. Площадь, которую мы должны были заснять, была огромна, и мы очень торопились.

Работал я по большей части один, так уж получилось. Дело в том, что наш Карабай был парень неплохой, но какой-то фанатичный охотник. Он все время охотился, и все неудачно. У него был киргизский мултук — древнее шомпольное ружье на сошках, произведение местных ферганских мастеров. Порох для этого мултука охотники делали сами. Здесь в горах была сера, древесный уголь не составлял проблемы, а селитру как-то изготовляли из конского навоза. Такой мултук — ружье достаточно примитивное, заряжается он с дула, а воспламеняется порох зажженным фитилем через дырочку в стволе. Зажигают фитиль, высекая искру при помощи кремня и огнива. Пороху у киргизов в то время было много, а свинца мало. Поэтому одной и той же пулей обычно стреляли несколько раз. Убьют архара, вырежут сплющенную пулю из тела, подстукают ее молоточком и опять ею же зарядят ружье. А вот били эти мултуки неплохо, особенно на небольшом расстоянии.

Вот наш Карабай и охотился целые дни. И все зря, ничего у него не получалось. Пуля у него была одна, и он все боялся промазать. Когда мы ставили где-либо лагерь, то Карабай сразу исчезал на охоту. Ассылу приходилось возиться с хозяйством, «обеспечивать питательную базу», а мне приходилось в одиночку заниматься наукой. Но без Карабая обойтись мы не могли, он все знал — и дороги, и корма, и дрова. Да и мужик он был хотя и мрачноватый, но неплохой.

Приближение зимы

Кончился сентябрь, начался октябрь. Стало холодно, трава пожелтела, заморозки были каждую ночь. На окружающих хребтах было видно, как после каждого ненастного дня снег спускается все ниже и ниже. Зима здесь шла сверху, с вершин гор. В долинах снег выпадал и таял, а в горах, что повыше, уже не таял и постепенно спускался все ниже.

Мы явно опаздывали, вернее, задание нам было дано такое, что выполнить его за короткое памирское лето таким юнцам, как мы с Ассылом, было почти невозможно. А мы все шли челночным ходом: пять километров вдоль Оксу, ход на гребень хребта и опять назад до реки. Ход туда, ход сюда, описания, описания, гербарий, гербарий, карта… А травы все уже желтые, а заморозки все крепче, и снег все ниже. Только днем становится теплее и поэтому веселее.

В самом конце октября мы наткнулись на геологический лагерь Калмыковой. Вокруг хозяйки теперь толпились молодые геологи, грязные, рваные, бородатые, но красивые и зубастые.

— Кирилл! — сказала Калмыкова. — Становится холодно! Журавли строятся в треугольники. Пора и вам. Я третьего дня встретила Райкову. Она поехала в Башгумбез сворачивать работу. Что вы станете делать, если перевалы закроются? Идите прямо на Башгумбез, и сейчас же!

— Н-да! — задумчиво сказал Ассыл. — Под наш отъезд моральная база подведена. — И пошел попрошайничать насчет консервов и сухарей. — Ну вы же не повезете назад консервы, ребята! — говорил он геологам. — Не жадничайте, вы же завтра все побросаете! Отдайте лучше нам!

— Еще не могу, — сказал я Калмыковой. — Нужен еще один маршрут, тогда кончим.

Идти сейчас прямо на Башгумбез — это значило не доделать кусок нашего участка. Это значило — брак. Это значило — Кузнецов нам нос утрет. Нет, на это мы пойти не могли. И, не оставшись ночевать в гостеприимном геологическом лагере, несмотря на мольбы Ассыла подождать («Они же уходят и до черта консервов побросают!»), несмотря на позднее время, мы переправились через Оксу и пошли по ее левому берегу обратно вверх, чтобы сделать еще одно, последнее пересечение, пройти по Кутатырсаю, огромной безводной и безлюдной долине.

Все последующие дни мы опять шли челноком, пока не дошли до входа в Кутатырсай. А утром, когда проснулись, все было белым-бело. В воздухе медленно опускались не тревожимые ветром белые мухи…

Мы вошли в долину. Огромная и широкая, она пересекала крупный горный массив от Оксу до Карасу. Вот когда выйдем на Карасу, оттуда мы могли бы уже поворачивать непосредственно на Башгумбез: весь порученный нам участок был бы обследован. Справа и слева были невысокие скалистые хребтики. Впрочем, это по памирским масштабам невысокие: они превышали долину на тысячу — полторы тысячи метров, а по дну долины и по склонам все тянулись и тянулись терескеновые пустыни.

Мы шли как могли быстро: снег грозил закрыть растительность, что для нас было бы очень плохо. Вышли мы рано, только-только согрев чай и воду для лошадей. Вышли в восемь утра, а в девять снежинки уже не опускались прямо на землю, а шли косо. В десять они неслись нам навстречу над землей, а в одиннадцать весь снег, выпавший за ночь, и весь падающий снег несся нам навстречу режущими струями. Мороз был не меньше десяти градусов, ветер резал лицо, бил в глаза и залезал в каждую щелку одежды. В двенадцать же весь снег со склонов и со дна долины, вся пыль, которую можно было поднять ветру, поднялись и находились в воздухе. Навстречу нам шла густая, упругая стена снежно-пыльного воздуха. Лошади шли, наклонившись всем корпусом вперед, просто проминая себе дорогу сквозь снежный воздух.

Так мы шли целый день, целый день без остановок, большей частью пешком. Было слишком холодно в седле, а вьючных лошадей, которым из-за вьюков сопротивляться ветру было еще труднее, мы буквально тащили на себе. Губы трескались и кровоточили, пальцы посинели и не гнулись, и перетянуть вьюк, развязавшийся на ходу, было очень трудно, узлы обледенели.

Но мы все шли и шли, до самого вечера. Карабай оказался молодцом. Пройдя километров тридцать — тридцать пять, мы свернули в маленькую боковую долинку, защищенную от ветра. Здесь был ключик, обледенелый, но вода шла. Был и лужок, небольшой, но трава все же была. И на лужке было много кизяку.

Устали мы до изнеможения. Но буквально через десять минут мы с Ассылом уже развьючили лошадей, через двадцать минут стояла палатка, а через полчаса чайник, несмотря на залетавший и к нам в долинку ветер, уже шумел над пляшущим пламенем костра. Костер был загорожен от ветра всем, что у нас только было, — и вьючными ящиками, и брезентами. Лошадей, конечно, не расседлывали, а покрыв, чем могли, и выстояв, пустили на траву. Затем мы намазали лица и руки маслом, ибо они растрескались и кровоточили. А потом пили и пили чай, разливая его по кружкам, выпивали и опять ставили чайник на костер…

Снова Клунников

Когда лошади уже паслись, в палатке все было устроено и спальные мешки разложены, а мы допили третий чайник, из вьюжного мрака материализовался Клунников. Он был пеший, рюкзак его был грандиозен, боковые его карманы просто лопались. Одной рукой поднять этот рюкзак было нельзя. Когда он, едва не повалив палатку, огромный, обледенелый, влез в нее, Ассыл выскочил вон.

— Ассыл! — закричал я. — Ассыл! Подведи под Сергея Ивановича чайную базу!

— Знаю! — раздалось сквозь вьюгу. — Ставлю полный!

Клунников с нашей помощью отстегнул и стащил с себя рюкзак, отстегнул от него спальный мешок, а сам рюкзак выкинул из палатки. Несмотря на мороз, голова у Клунникова под шляпой была мокрая, потная. Он расстегнул ворот, снял перчатки и долго сидел на корточках у входа. Все молчали. Он был измучен, да и мы не меньше.

Потом Ассыл просунул в палатку кипящий чайник, влез в нее сам, сел и стал смотреть на Сергея Ивановича. Клунников налил себе чая, положил, а вернее, навалил в кружку сахара, так, что уголок верхнего куска торчал из чая, и выпил. За пять минут он выпил весь чайник и быстро съел весь хлеб, что у нас был, а когда Ассыл с пустым чайником нырнул опять во вьюгу, чтобы поставить его еще раз, Клунников обвел меня и Карабая туманным взором и совершенно неожиданно произнес:

— Здравствуйте, Кирилл! — и протянул мне, а потом Карабаю руку.

— Здравствуйте, Сергей Иванович! — ответил я, смеясь. — Приехали!

Клунников осмотрелся, как будто только сейчас сообразив, где он и что делает, а затем, кивнув головой, сказал:

— Ах да! Я, знаете, искал известняк, Мургабу нужна известь, — затем улыбнулся и опять погрузился в безмолвие.

Второй чайник, исправно доставленный Ассылом, гость выкушал так же быстро, причем прикончил весь сахар, что еще оставался у нас на последние дни маршрута. Мы молча смотрели, как исчезали кусок за куском наши последние запасы в ненасытной утробе Клунникова. Он еще второй чайник не весь допил, когда сахар уже исчез. Он оглянулся в поисках его, но я сказал:

— Все, Сергей Иванович! Извините нас, но больше нет!

— Ничего, — отвечал он. — Ничего.

Заснули мы под свист вьюги, но в этом свисте и вое уже не было прежней агрессивности. Погода стихала.

Утро было тихое, снежное, ясное-ясное. Снег горел до ломоты в глазах, так что пришлось завязать глаза темными тряпками.

Мы завьючились, а Сергей Иванович взвалил на спину свой рюкзак. Он отказался идти с нами до тракта, где-то близко его ждала лошадь. Мы пожали друг другу руки, и я двинулся со своим караваном. Но в последнюю минуту Клунников остановил меня.

— А знаете, я, кажется, что-то видел, — сказал он и закончил: — Издали. — И еще после паузы. — Может, капище? Не знаю, и вот как подобраться к нему, не знаю… — Пауза. — Но что-то похожее есть.

— Где это?

— Там, — неопределенно махнул Клунников рукой на юго-запад. — Но не просто найти. Не просто.

Возвращение

Все утро мы, как только могли быстро, шли по снегу, среди дня — то по снегу, то по земле, а вечером — уже только по земле. Взошло солнце, и весь снег исчез. Интересно, что снег не таял, а просто испарялся, исчезал.

Утром на снегу мы увидели следы стада архаров, оно прошло к выходу из долины. Мы с Карабаем долго рассматривали их. Потом поняли: архары, почуяв зиму, уходили из верхних памирских долин в нижние долины, где мало снега и где они будут пастись всю зиму. А около полудня встретили еще один след. Это следом за архарами шел ирбис — барс. Киргизы нередко называют барса пастухом. Он действительно обычно ходит где-то рядом со стадом, «пасет» его и им же питается. Поздно вечером мы вышли к верховьям Карасу. А еще через два дня к вечеру уже подходили к землянкам Башгумбеза.

Начинался ноябрь. На хребтах, обрамляющих Аличур, появился снег и лежал низко. На северном склоне гор над Аличуром снег спустился почти до самой долины, только по южным он был еще высок.

На нашей базе в землянке Башгумбеза творилось нечто невообразимое. Собрались чуть ли не все отряды. Тут был и Кузнецов со своими. Я, будто для того чтобы сверить стыки, попросил у него его карту. Посмотрел и обрадовался до неприличия: карта у нас была сделана не хуже, а по снятой площади была чуть больше. И весь мой страх, что я не справлюсь, опозорюсь, сразу испарился. И у меня в душе зазвучало заветное, то, что я никому не говорил, а только повторял про себя: «А у нас не хуже! У нас не хуже! А может быть… а может быть… и чуть лучше…» Через день мы уехали. Подкатила наша машина, мы погрузились и тронулись. У поворота от Башгумбеза к Аличуру нам помахал руками и салютовал из своего мултука Карабай, отправлявшийся домой. Его курджумы (приседельные сумы) были наполнены архарьим мясом.

Через два часа, уже выехав на тракт Мургаб — Хорог, мы увидели хорошо знакомого нам роскошного всадника на великолепном коне, едущего в Хорог. Мы хотели остановиться, но он замотал головой и замахал руками, и приостановившаяся было машина опять понеслась полным ходом. Только я один понял его жесты. Он показывал на горы вверх Гурумды. Он показывал на себя и на меня. Он хотел, видимо, сказать, что на будущий год мы вместе пойдем искать и найдем капище…

По леднику Федченко

В том году я с Мумеджаном и Надиром шел с Каракуля через Каинды и Алтынмазар на ледник Федченко. Места были совершенно безлюдные и нехоженые. Наш последний лагерь перед Алтынмазаром был в нижнем течении реки Каинды на самом ее берегу, в великолепном арчово-березовом лесу. Поставить свой лагерь и жить в лесу всем приятно, но никто так не оценит красоту леса, шум листвы и тень берез, как тот, кто много месяцев проработал в суровых пустынях Памира, где даже приличного куста нет нигде.

Каинды — одна из четырех рек, которые, сливаясь у Алтынмазара, образуют реку Муксу. Первая из этих рек, Сельдара, вытекает из-под самого ледника Федченко. Это многоводная, но добродушная река. Вторая, Баландкиик, тоже спокойная в нижнем течении река, третья, самая небольшая, — это Каинды, на которой стоял наш лагерь, а вот четвертая и последняя река, Саукдара, — самая быстрая, самая большая и самая трудная для переправы. Все эти реки сливаются на широком безжизненном галечнике у самого окончания ледника Федченко, к которому мы и направлялись.

Ночью в последнем лагере было неспокойно: среди ночи несколько раз начинали биться и тревожиться кони. Собаки наши, Контрабандист и Лис, исходили лаем, но не кидались в преследование, а лаяли возле самых палаток. Я несколько раз вылезал из спального мешка, Мумеджан тоже, и мы подолгу стояли, вглядываясь в темноту. Но ночь была безлунная, тянул ветер, шелестела листва, и услышать или увидеть что-нибудь было совершенно невозможно. Во всяком случае ясно было, что причина беспокойства находится где-то внизу по течению Каинды, то есть в той стороне, куда нам надо было идти утром. В ту сторону косились лошади, в ту сторону лаяли собаки.

Утром, позавтракав, я предоставил Мумеджану и Надиру вьючиться и пошел вперед. Перешел через Каинды, поднялся на склон и, пройдя вперед километра два-три, сел на склоне и стал описывать растительность.

Вскоре на тропе, петлявшей по противоположному склону реки, показался наш караван. Впереди ехал Надир со своим мултуком на спине. Он вел в поводу первую вьючную лошадь, к хвосту которой была привязана вторая, дальше — третья, и в конце связки шла моя Кульджа. Мумеджан ехал сзади.

Когда караван был почти напротив меня, что-то случилось. Из-за шума воды и дальности расстояния я не понял, что происходит. Я только увидел, как караван сбился в кучу на узкой тропе и как лошади пятятся, а Надир сбросил свой мултук и приготовился к обороне. И показалось мне, будто что-то темное, большое мелькнуло в кустах, кто-то, как темный шар, покатился перед нашим караваном по кустарникам вниз по долине. Кому-то мы, видимо, помешали пройти вверх по тропе, прогнали вниз, в долину. Но кому?

Когда час спустя я нагнал караван, он едва двигался.

— Что случилось? — спросил я у Мумеджана. И в ответ услышал его обычную фразу:

— Джюда (очень) интэрэсный слючай! Лошадь не идет, боится…

Тогда я, как лучше других вооруженный, снял со спины ружье и двинулся впереди каравана.

Долина Каинды удивительно красива в нижнем течении. Это единственная памирская долина, у которой не только дно, но местами и нижняя часть склонов покрыта березовыми и арчовыми лесами. Не только вдоль берега реки идет густая полоса ивняка и березняка, но рощи арчи и березы заходят и на северные крутые склоны. Здесь чередуются пятна арчи, кустарников, лугов и степей. Но растительность богата, пока долина узка и склоны ее круты, в нижней же части долины, где она расширяется, по дну появляются галечники, а по склонам гор — скалы, осыпи и сухие пустыни с ваханской полынью.

Только к вечеру подошли мы к Саукдаре, через которую нам нужно было переправиться, чтобы попасть в Алтынмазар.

В этот вечерний час Саукдара имела вид поистине устрашающий. До того места, где нам нужно было переправляться, она течет в узкой долине, принимая в себя воды нескольких ледников Заалайского хребта и наращивая свою мощь с каждым пройденным километром, с каждым принятым притоком. Разросшись и заматерев, выскакивает она на галечники ледника Федченко, как струя из брандспойта, как курьерский поезд из туннеля.

Широкая и в то же время довольно глубокая, она имеет здесь настолько бешеное течение, что в середине, где поглубже, река идет как бы горбом, гребнем. В середине она не менее чем на полметра выше, чем у краев, где помельче. Почему это так, я точно не знаю, думаю, что речная струя на больших скоростях идет не прямо, а винтом, перекрученная, как канат. Поэтому такой вал, такой водяной гребень в середине реки можно видеть и на других горных реках Памира.

Мы долго стояли в нерешительности на берегу, потом я слез с седла, сел на камень и переглянулся с Мумеджаном. Мумеджан с сомнением смотрел на реку, и я не услышал сквозь грохот воды, а скорее прочел по его губам традиционное:

— Джюда интэрэсный слючай!

А грохот был поистине пугающий. Мало гула и шипения воды, сквозь него, даже не прислушиваясь, можно было услышать глухие удары и стуки. По дну катилась не галька, не песок, а, перестукиваясь и, видимо, тяжело поворачиваясь, двигались, катились валуны и валунчики. Их не было видно, но при течении такой силы река могла катить камешки и с кулак, и с человеческую голову, и побольше. Ударит с разбегу такой гранитный мячик лошадь по ноге — и все.

И уклон у реки был такой, что я сидя видел, как уже в пяти-шести метрах выше по течению реки уровень воды находится на высоте моих глаз, а за десять — пятнадцать метров — почти на два метра выше. Спасибо еще, что дно здесь было галечниковое, больших камней не было, а то бы совсем нельзя переправляться.

Надир пошел пониже по течению, я пошел повыше. Искали, смотрели. Но смотри не смотри, а идти-то нужно! И мы выбрали путь: сначала на одну отмель, от нее наискосок к другой, а там и до берега недалеко. Вообще говоря, вторая протока была страшная, но что делать? И мы тронулись. Впереди Надир, мы за ним. Я видел, как все глубже и глубже входили ноги лошади Надира в воду; вот вода дошла до брюха и с размаху стала бить лошадь в бок, отчего выше по течению у седла вырос пенистый бурун, а с другой стороны седла, ниже по течению, образовалась целая яма в воде. В середине протоки напор воды чуть ли не валил лошадей. Но вот я с облегчением увидел, что бурун уменьшается, вот показалось лошадиное брюхо, потом ноги. Слава аллаху, Надир с первыми двумя вьючными выходил к отмели.

За ним входил в глубокую воду Мумеджан, но тут мне наблюдать стало уже некогда, я сам шел на глубину, и все поплыло у меня перед глазами, все понеслось мимо меня. Закружилась голова. На переправе нельзя смотреть на воду, я стал смотреть вперед на отмель, и все прошло. А тут и вода стала опускаться, и моя лошадь благополучно вышла на отмель.

Постояли мы на отмели, посмотрели и пошли через самую глубокую протоку. Шли наискось. Надир, все больше погружаясь в воду, шел первый, за ним — две вьючные лошади. И снова, как только лошадь входила в воду по брюхо и загораживала телом течение, мгновенно появлялась здоровая яма в воде — подтяг.

Неужели собьет? Но нет, Надир прошел благополучно. Вот у лошадей сбоку опал бурун, вот он миновал быстрину. И тут я увидел, как следом за ним мелькнула, проносясь по течению, голова Контрабандиста. Он плыл за нами, его несло все дальше и дальше вниз, подбрасывало, кидало, но он все плыл, плыл, и вот далеко ниже по течению его благополучно прибило к берегу. Он вышел на берег пошатываясь, едва дыша, и стал отряхиваться.

Но с Мумеджаном едва не случилась беда: вьючную лошадь, которую он вел за повод, сбило водой, и она поплыла. Ее уносило течением. Мумеджан, вцепившись в повод, удерживал ее, хотя его собственная лошадь едва держалась. Но тут подскочил я, схватил вьючную за хвост. И, удерживаемая за повод и за хвост, она оправилась, уперлась в дно ногами и остановилась. Еще несколько минут борьбы, и мы понемногу, шаг за шагом, миновали глубину и — аллах акбар! — потихоньку выползли на спасительную отмель.

Да и было пора. По прибрежному песку я увидел, что вода быстро-быстро, просто на глазах, прибывала. Натаявшие за, день воды подходили, и река бурно вздувалась. Последняя протока не была опасна, а на берегу, радостно виляя хвостом, нас встречал мокрый, но целый и веселый Контрабандист.

А Лис, наша вторая собака, осталась на том берегу. Мы видели, как она бегала и затем уселась, подняла голову и открыла пасть. Она выла, это было хотя и не слышно, но видно по ее позе. Но возвращаться за ней было невозможно: вода все прибывала. Оставалось надеяться, что собака, видя уходящий караван, не выдержит и кинется в воду. Но Лис не пошел за нами, он пошел назад.

И вот что интересно: на берегу мы нашли на песке какие-то следы и полувысохшие брызги. Кто-то переправлялся незадолго до нас, топтался, встряхивался и ушел. Дальше был галечник, и ни кто переправлялся, ни куда пошел, уже видно не было.

Следующие два дня мы в Алтынмазаре ждали Султана. Султан — это караван-баши каравана, который ходит из Дарауткургана на обсерваторию Федченко. Он ходил, когда строили обсерваторию, ходил и теперь, снабжая ее зимовщиков, привозя продукты, приборы, дрова и людей. Караван состоял больше чем из двадцати вьючных коней, и командовал ими Султан, великий мастер переправ и путешествий по льду. Вот мы и пришли в Алтынмазар, чтобы присоединиться к каравану Султана, так как идти одному через переправы и по леднику я побаивался.

Алтынмазар тогда трудно было назвать поселком. Здесь было всего три юрты. В одной жил сторож, в другой — киргизская семья, которая пасла здесь свое небольшое стадо, в третьей — молодая киргизка, недавно потерявшая мужа. Рядом метеостанция Алтынмазар, и на ней еще два человека.

Алтынмазар расположен у основания склона Заалайского хребта, под перевалом Терсагар, ведущим в Алайскую долину. Склоны Заалайского хребта к северу от Алтынмазара пустынны и маложивописны, только у подножия хребта, у самых галечников, возле юрт и у метеостанции, большие заросли ивняка. Это на севере, а на юге открывалась прекрасная панорама, совершенно потрясающее зрелище. Справа Мазарские Альпы — огромная великолепная группа гор с большим ледниковым цирком между ними. Прямо за бесконечными галечниками — морены ледника Федченко, а слева — хребет Каинды, который обрывается к галечнику совершенно отвесной стеной. Стена эта не только отвесна, она гладка, обтесана, отполирована на высоту чуть ли не в километр. Видимо, ледник Федченко заходил сюда еще совсем недавно; сейчас он стремительно, на глазах, отступает.

Здесь, в Алтынмазаре, мы отдыхали после работы в холодных пустынях Памира. После безмолвных и суровых высокогорий, где зелени мало, где только ветер воет, было приятно послушать, как шумит листва в высоких кустарниках, как мягко журчит ручей. На второй день после приезда я лежал в палатке, Мумеджан сидел у входа, Надир где-то неподалеку вел разговоры с одинокой киргизской дамой. Разговор был интересный, но я понимал плохо и часто переспрашивал Мумеджана:

— Что она говорит?

— Джюда интэрэсный слючай! — отвечал Мумеджан. — Она говорит Надиру, пойдем за дровами — она одна боится.

— Чего боится?

— Она говорит, голуб-яван есть.

— Голуб-яван?! Дикий человек?! Она видела?

— Говорит, видела.

— Когда видела?

Последовали длительные переговоры. Я слышал слова «вчера», «лес», «гора».

— Ну что?

— Она говорит, вчера, она говорит, он был на горе, она внизу, в лесу. Он ходил поверху, она понизу. Она его видела, он ее не видел.

— Какой он?

— Она говорит, мохнатый, черный. Как человек, большой.

— Их тут много? Спроси.

Длительные переговоры.

— Нет! Совсем мало. Она раньше не видела.

— А другие?

— Другие видели раньше, старики.

— Спроси, а что делает голуб-яван, если увидит человека?

Длительные переговоры.

— Говорит, если женщину — утащит к себе, будет держать за жену.

— А это плохо или хорошо?

Переговоры и смех.

— Она не знает. Она говорит, что он даст есть? Там есть нечего.

— А если мужчина?

— Будет драться. Будет долго бороться. Он любит с палванами бороться. Только если его победить, то он плачет и уходит. Очень плачет.

И вспомнил, что несколько лет назад здесь же, в Алтынмазаре, я слышал те же разговоры о голуб-яване. И вот опять голуб-яван, и в том же самом месте. И в тот раз мне рассказывали, что видели голуб-явана: он шел по горе и кричал. На этот раз он молчал, но ходил в том же месте.

Смущали меня и следы какого-то существа, которые я видел на переправе. Смущало и то, что я видел впереди каравана. И на кого лаяли собаки в лагере? И лошади, и собаки ведь что-то чуяли. Ну, люди могут врать. Но собаки-то врать не умеют.

К вечеру мы с Мумеджаном, взяв ружья, отправились на рекогносцировку по Заалайскому хребту. Пошли мы в лесок, в который ходила за дровами наша знакомая киргизка. Собственно, это был не лесок, а так, заросли кустарников ивняка, но встречалась и арча. Мы лазили по склону хребта часа четыре-пять, и близился уже вечер, когда увидели, как с горы спускается большой конский караван. Лошади шли не в связках, а россыпью, вьючных было около двадцати, караванщиков трое. Среди верховых лошадей я издали узнал карего жеребца, принадлежащего Султану. Я помнил его еще по прошлому своему приезду в Алтынмазар.

Нужно было торопиться в лагерь, чтобы сговориться с Султаном, а то он мог чуть свет завтра уйти на ледник, поэтому мы бегом бросились с Мумеджаном вниз по склону. И вот тут я опять наткнулся на след! Кто-то переходил ручей и оставил следы на песке! Совершенно свежий след, ступни длинные, широкие, очень похожие на человеческие, но с когтями.

Я ахнул, но тут опережавший меня Мумеджан закричал: «Джюр (скорей)!» — и я, не раздумывая, бросился вниз по склону наперерез каравану Султана. Через полчаса быстрого хода наискось вниз по склону мы перехватили караван раньше, чем он дошел до своих складов.

Мы с Султаном приветствовали друг друга с радостью, как всегда радуются встрече люди, уже встречавшиеся на караванной тропе. Разговор был короткий.

— Пойдешь на Федченко, Султан?

— Пойду!

— Возьмешь меня с собой?

— Одного? Мумеджан тоже пойдет?

— Нет, одного.

— Лошадь надо? Пожалуйста.

— Нет, не надо, я на своей Кульдже поеду.

— А, Кульджа! Это хорошо! Это пойдет!

— Завтра?

— Нет, послезавтра. Завтра отдых.

— Так зачем же мы с Мумеджаном бежали?

— А я почем знаю? — и он захохотал, а потом гикнул, и караван покатился рысью дальше с горы к складам.

На следующий день Султан со своими караванщиками пришел к нам в палатку в гости. Мы были богаче продуктами, поэтому мы угощали, варили плов.

Потом Султан долго осматривал Кульджу и уговаривал продать ее или променять. Но этого я ни в коем случае не собирался делать. Такой иноходи, как у Кульджи, не было ни у одной лошади на Памире, поэтому, когда Султан начал говорить, что, мол, для переправ через реки Кульджа ростом мала, а для хода по леднику не так кована, я счел это попыткой сбить цену лошади или просто черной завистью. Между тем Султан был до известной степени прав, и в этом я вскоре убедился.

На следующий день мне предстояло получить урок по переправам через горные реки от такого мастера, как Султан. Правда, я и до этого уже много лет ходил на труднейшие переправы.

Вообще нужно сказать, что нигде не гибнет так много народу в горных экспедициях, как на переправах. Не от лавин, не от обвалов или селей, не от морозов или метелей гибнут люди, а гибнут чаще всего именно на переправах, в воде. Причем происходит это обычно от неопытности, от пренебрежения к опасности. Не умеют люди переправляться, а лезут в реку. Например, переправляться через реку верхом, надев ботинки с триконями да еще засунув их в стремена поглубже, — это просто самоубийство. Если лошадь повалило водой, то ее всадник погиб. Нельзя переправляться через горные реки там, где есть камни и так глубоко, что лошадь может поплыть; нельзя, не имея опыта, переправляться пешком через горные реки, если вода выше колена и уклон велик. Это могут делать только опытные люди. Нельзя переправляться, не выбрав маршрут точно. Нельзя переправляться босиком и в одиночку. Вообще человеку, который не знает, как переправляться через горные реки, делать это без проводника нельзя.

Если человека сбило быстрым течением и он вынужден плыть по неглубокой горной реке, он находится в страшной опасности. Достаточно течению даже не сильно ударить человека о камни спиной, боком или головой, чтобы его оглушило на минуту, — как его мгновенно подхватит течением и начнет бить о камни, крутить. Это конец.

Мы выехали рано утром: пятнадцать лошадей под вьюком, двое караванщиков, Султан и я. Мы шли по галечникам, описывая широкую дугу, так, чтобы переправляться через реки, слагающие Муксу, по отдельности, до того как они сольются вместе. Уже на первой переправе через Саукдару нам досталось. Даже по дороге сюда, в Алтынмазар, мы с трудом переправились через нее, хотя это было вечером, когда была еще малая вода и она только начала прибывать. А ведь Саукдара довольно длинная река, и поэтому за ночь большая вода от подтаявших накануне льдов еще не проходит и утром в реке воды еще очень много.

Султан проехался вверх, вниз по берегу в поисках переправы, посмотрел, подумал и наконец показал направление. Первый караванщик, взяв в повод одну из вьючных лошадей, пошел на пересечение реки, беря чуть вкось так, чтобы течение не било в бок, а било вкось и сзади. Вслед за первой вьючной под наши крики «Осторожно!» двинулись и другие, одна за другой, одна за другой.

Сначала все шло благополучно. Крупные, тяжело, но в меру загруженные лошади постепенно входили в кипящую Саукдару. Глубже, глубже, вот уже по брюхо, вода лижет вьюк, вот мгновение — и против вьюка вскипает и поднимается бурун, а вот лошадь почти ложится боком на воду, изо всех сил упираясь ногами, чтобы ее не повалило. Вот опадает бурун, значит, стало мельче, еще немного, еще, и вот бурун исчез. Значит, у лошади в воде только ноги. Мельче, мельче, и вот лошадь выходит на мелководье.

Но вот одну лошадь повалило течением и понесло. Султан с криком понесся на своем жеребце вниз по берегу реки, влетел в воду наперерез, поймал чомбур (повод) лошади, которую уже крутила и захлестывала вода, и, хлеща камчой, поволок к берегу. Минута — и лошадь поймала дно ногами и пошла к берегу.

Почти такая же судьба постигла и меня. Султан был прав: Кульджа была небольшая, и, когда мы вошли в самую глубокую воду, под самую сильную струю и вздувшийся бурун у бока лошади стал захлестывать через холку, Кульджу стало валить течением. В тот же момент Султан влетел в воду, встал чуть выше по течению, прикрывая меня своим рослым жеребцом от сильного течения, подхватил и чуть поддержал за узду мою лошадь. Бурун опал, Кульджа опять твердо уперлась в дно, и мы с Султаном стремя в стремя выбрались на берег.

Ведь вот все видел, черт, своими желтыми глазами и как вовремя подскочил!

Я молча пожал ему руку. А он мигнул, мол, что я говорил. Говорить тут было невозможно. Саукдара, желто-коричневая, как густой кофе, кипящая, с взлетающими на два-три метра над рекой брызгами, заглушала любой крик, а не то что разговор.

Затем мы долго шли по сухому галечнику до Каинды. Через Каинды перебрались легко и двинулись вдоль великолепно отполированной отвесной стены хребта. Когда видишь стены нашего метрополитена, то поражаешься большой площади полированных каменных стен. А тут мы шли несколько километров вдоль отвесного полированного бока горы, имеющего сотни метров высоты. Именно полированного, а не просто гладкого! Вот как обработал эту стенку отступивший ныне ледник! Затем мы подошли к Баландкиику, вошли в устье и, немного пройдя по галечникам вверх, пришли в небольшой облепиховый лесок и стали вьючить дрова, которые были прежде завезены сюда. Пока Султан вьючился, я прошел немного вверх по долине Баландкиика. Березняки и облепишники несколькими островками были разбросаны здесь в его русле.

А затем я опять увидел на песке те же следы. И тут же, посмотрев в том направлении, куда они вели, я неожиданно увидел  е г о  самого! О н  не видел меня и не слышал. Река шумела рядом, и все его внимание было сосредоточено на караванщиках и лошадях. Караванщики вьючили на лошадей тяжелые арчовые плахи, кричали и ругались. Лошади ломились через кустарники, искали и ели траву. Вообще шума было много. А он стоял на задних лапах, одна передняя была прижата к груди, а другой он опирался на большой камень, за который спрятался. Голову он чуть высовывал из-за камня, наблюдая за тем, что́ делают люди.

Я тихо, чтобы не пугать  е г о, вернулся за кусты и пошел, прикрываясь ими, обратно к караванщикам, стараясь, чтобы он меня не увидел, стараясь не испугать его. Мне было его очень жаль. Он, видимо, попал сюда случайно. И здесь все пугали и гоняли его. Мы спугнули его на Каинды и заставили выйти к Алтынмазару. В Алтынмазаре женщина, увидев его, подняла крик, и он кинулся по галечникам Баландкиика. А тут мы с караваном, опять крик и шум.

Куда он теперь пойдет, испугавшись? Назад на Каинды? Вперед по бесплодному Баландкиику? По долине, по которой никуда не пройдешь и где попросту нечего есть? Впоследствии оказалось, что первое предположение было правильным: он вернулся на Каинды.

Я возвратился к каравану, и мы тронулись дальше.

С галечников мы вошли в беспорядочное нагромождение морен у конца ледника Федченко и, пройдя довольно долго по моренам, увидели огромный зев ледникового грота, целый туннель в теле ледника, откуда широкой и довольно глубокой струей выходила холодная Сельдара. А затем мы стали подниматься на ледник по тропе, проложенной с восточной его стороны, и, как только поднялись на ледник, перед нами открылась удивительная картина.

Прямо перед нами огромной, широкой, многокилометровой равниной уходил вдаль ледник. Здесь, внизу, он был засыпан обломками камней, моренами, а дальше вдали сверкал матовой белизной. Справа, на западе, над ним черными стенами поднимались крутые склоны Мазарских Альп, внизу скалистые, голые, бесснежные, сверху закрытые льдом. А по пологим склонам гор, окаймлявших его слева, на востоке от ледника, шла веселая зеленая полоса кобрезиевых лугов, по которым тут и там были разбросаны круговины стелющейся арчи. И только высоко, далеко наверху над нами, начинался снег.

Сначала мы шли по сплошным моренам, которые покрывали окончание ледника, а затем началось довольно-таки головоломное путешествие по гладкому и по негладкому, по грязному и по чистому льду, по фирнам и по моренам. По телу ледника текли ручьи и реки, проложившие себе путь местами в таком голубом льду, что от него глаз нельзя было отвести. Вода в этих ручьях и реках была чистая-чистая. Но эти реки внезапно оканчивались такими страшными воронками, что дрожь пробирала. В эти бездонные воронки вода засасывалась буквально со свистом, крутясь и шипя. Страшно было и подумать, что́ будет с человеком, который поскользнется и попадет в такую воронку. Десятки, сотни, тысячи метров будет он в абсолютной тьме крутиться в ледяной воде, его будет бить и резать о ледяные стенки русла, пока не убьет. Но страшнее всего были трещины с их резкими, острыми, как ножи, краями, со стеклянно-гладкими стенками, разинувшие свои бездонные пасти. Они уходили в тело ледника, в неизмеримую черно-синюю глубину, откуда нет возврата…

Да, эта езда по нижней части ледника, среди воронок и трещин требовала крепких нервов. Приученные к невидимым для меня, но хорошо известным им дорогам, лошади каравана шли быстрым шагом, лавируя между трещинами и воронками. Они замедляли шаг на гладком льду, ускоряли аллюр на фирнах и моренах, но, когда, догоняя других, моя Кульджа начинала рысить между воронками, у меня дыхание спирало. И опять-таки прав был Султан: его лошади, кованные на зимние подковы с шипами, шли легче и спокойнее, чем моя Кульджа.

К вечеру мы пересекли ледник, имеющий здесь ширину километров пять, и вышли к его противоположному, западному борту, под скалы, к месту, носящему милое название — Чертов гроб.

Чертов гроб был уже не на леднике, а на суше. На твердой, достаточно холодной скале мы расстелили свои спальные мешки. На следующее утро мы шли уже по этой западной кромке ледника. Меня поразило обилие здесь ледниковых «грибов». Ледниковый «гриб» получается тогда, когда большой обломок скалы так хорошо защищает своей тенью лед под собой, что этот лед не тает. Он тает кругом, а под обломком скалы остается невредим, в результате чего и получается фигура вроде гриба. Наверху кусок скалы, иногда достаточно мощный, в тонну, а то в три или пять, а под ним ледяная ножка, и ножка эта может быть высотой метра два, а то и три или четыре. Конечно, чаще «грибы» бывают поменьше.

Через три-четыре часа хода высоко над ледником показалось здание обсерватории.

Обсерватория «Ледник Федченко» расположена на плоском ригеле, то есть скальном террасовидном выступе, над левым, западным, берегом ледника на высоте 4160 метров. Здесь группа метеорологов и гляциологов ведет наблюдения за погодой и за ледником. Ибо именно здесь один из узлов, где делается погода, где скапливается огромное количество осадков в виде льда и снега. Они копятся здесь целый год, чтобы, тая в самые теплые летние месяцы, отдать свои воды рекам, орошающим поливное хозяйство Средней Азии. Почти все поселения Средней Азии, поля хлопчатника, виноградники, все хозяйство зависит от того, сколько в этом году выпало снега в окрестностях обсерватории Федченко и сколько там летом растаяло льда.

Здание самой обсерватории своеобразно. Это прижатый к земле дом с полукруглой крышей, похожий на какую-то подводную лодку. Он весь, как броней, покрыт железом, а его небольшие окна похожи на иллюминаторы. Внутри этого железного дома-корабля устроен второй, деревянный, внутренний, дом. Вернее, дом обсерватории имеет две стенки, разделенные воздушной прослойкой.

В центре здания кают-компания — столовая, справа и слева по две каюты с койками в два этажа, как в мягком вагоне. С одной стороны кают-компании лаборатория, кабинет для работы и наблюдения, с противоположной — кухня и кладовая. Двери, как и окна, двойные.

Обсерватория построена в 1933 году, и с тех пор здесь ведутся круглосуточные наблюдения за погодой и за ледником: каковы температура, давление, осадки, как ведет себя ледник, как быстро он тает, насколько быстро двигается, как возникают трещины и т. д.

Чуть ли не час поднимались мы на ригель. Затем караван быстро развьючился и срочно ушел обратно: спустились облака, начинался снегопад, а лошади у обсерватории на снегу ночевать не могут.

Я отправил свою Кульджу с караваном обратно к Чертову гробу и дальше вниз за дровами, а сам остался на два дня у своего друга Бориса Нелле, который здесь зимовал. Не знаю, погода ли действовала (нашло облако и пошел снег), тутек ли (горная болезнь) или просто усталость, но только я завалился на койку своего друга и мгновенно заснул, а проснулся только на следующее утро.

Утром разъя́снило, и, как только солнце поднялось над хребтами Танымаса, мы с Борисом вышли из здания обсерватории и подошли к краю ригеля. Поразительная панорама открывалась перед нами. У наших ног, как огромная семидесятикилометровая ледяная змея, лежал ледник Федченко. Ширина его в этой части достигала пяти километров, а внизу он был еще шире. Недаром вчера мы пересекали его больше часа. На поверхности ледника многочисленными темными продольными полосами шли морены, покрытые снегом и льдом. Они были едва заметны в верхней части ледника, но тем резче проступали в нижней. В верхней части ледника их было немного, этих каменных продольных полос, а чем ниже, тем их становилось все больше и больше. Ведь каждый ледник и ледничок, вливавшийся в Федченко, приносил с собой две морены, и поэтому в нижней части ледника его поверхность была вся полосатая. И этот гигантский ледяной змей полз, пускай медленно, но полз, продвигаясь в своей центральной части примерно на двести метров в год.

А по обе его стороны вздымались хребты, крутые и зубчатые, со склонами, покрытыми плащом ледников. Хребты были огромны, они закрывали полнеба. Ледяной панцирь на них был неровный, ледники нигде не лежали сплошным ровным покровом, они то рваными, растрескавшимися ледопадами спадали по крутым склонам, то были разорваны, проткнуты ребрами и пиками больших и мелких хребтов.

Прямо перед нами был хребет Северный Танымас с вершинами в пять-шесть тысяч метров, а сзади шел хребет Академии Наук, где поднялся на семитысячную высоту пик Коммунизма. Всюду, куда ни посмотри, справа, слева, спереди и сзади — ледяные стены, зубчатые гребни, хаос ледников, фирновых полей, свисающих глыб льда, ледяных карнизов и балконов. Картина потрясающая по своей красоте и первозданной мощи. Подавляюще прекрасным выглядел в этой горно-ледяной оправе ледяной гигант, ледяной змей, веками медленно льющий свои ледяные струи.

Холодно и мертво кругом, никакая жизнь, казалось, невозможна в этом царстве мороза и льда. Но, как бы в ответ на мои мысли, я неожиданно увидел бабочку. Здесь, в центре оледенения, ей, казалось бы, решительно нечего делать. Ее веселое порхание было просто противоестественно. Ее ожидала несомненная гибель. Как только первое облако закроет солнце, температура сразу станет минусовой, и бабочка неминуемо свалится в снег, чтобы уже больше не подняться в воздух, не порхать больше. Вот что пришло мне в голову, когда я глядел на этот ландшафт, и все это я сказал Борису.

— Нет, нет! — сказал Борис. — Пойдем покажу!

Мы обогнули здание обсерватории и увидели на ригеле неширокую ровную террасу. На ней стояли будки с приборами, и здесь же, среди снежных пятен, были целые полянки, целые клумбы настоящих ярких, веселых памирских высокогорцев. Здесь были великолепные фиолетовые снежные примулы и крошечные крупки Коржинского. Крупки, правда, прятались между камней, выставляя наружу только свои желтые головки. Здесь стлались в осыпях побеги трехпалой вальдгеймии, этого чемпиона выносливости. Из памирских растений выше всех по скалам и осыпям поднимаются живущие среди снегов вальдгеймии. Их побеги стелются среди щебня, а цветки, похожие на ромашку с ярко-желтой серединкой и ярко-фиолетовыми лепестками, поднимаются над камнями. На этой лужайке на ригеле рядом с обсерваторией я насчитал свыше трех десятков видов растений, но, наверное, их там было гораздо больше. И все крошечные, и все ярко цветущие, и все прижавшиеся друг другу куртинками, дернинками, защищающие друг друга. Крошечные мятлики, крошечные осочки, малюсенькие стелющиеся хохлатки, подушечки зиббальдии, лапчатки, остролодочника с их ярко-фиолетовыми, желтыми и розовыми цветками. Все это сейчас цвело, торопливо, дружно, спеша закончить все свои дела, вырасти, отцвести и дать семена в течение двух-трех коротких месяцев лета. Было удивительно и приятно видеть этот островок жизни среди окружающего мертвого ледяного хаоса…

Мы вернулись в обсерваторию, завтракали и болтали, сидя в кают-компании, когда снаружи раздался зов:

— Идите смотреть! Летят!

— Кто летит? — спросил я.

— Увидишь, — ответил Борис.

Мы вышли. День был все такой же ясный и солнечный. На солнце было просто тепло, мягкий, даже теплый ветер ровно и спокойно тянул откуда-то с юга-запада вниз по течению ледника. И в струях этого ветра над этой ледяной рекой, обрамленной ледяными стенами, плыли, неторопливо перепархивая и уносясь вниз, к концу ледника, сотни, тысячи бабочек. Они летели мимо нас непрерывно часа три. Бабочек несло ветром откуда-то с Ванча, через перевал Кашалаяк, несло вниз, к концу ледника, а мы как зачарованные смотрели и смотрели им вслед.

— Так каждый год, — сказал Борис, — по нескольку дней, точно перелет какой-то. Летят и летят, даже дико смотреть: кругом снег, а они летят.

Два дня я просматривал материалы наблюдений за ледником. Многие данные говорили о том, что Памир непрерывно поднимается, поэтому важно было установить, что же делается с ледником Федченко. Сокращается ли он? Выходило, что сокращается. Но почему? С какого времени? С какой скоростью?

В середине второго дня вернулся караван. Моя бедная Кульджа не несла, как я опасался, тяжелые арчовые бревна. На ней восседал сам Султан.

— Ну, Кирилл, юрга (иноходец)! Ну, юрга! — говорил Султан. — Продай! Ну продай! Что хочешь дам, — и он тряс головой.

Но я и сам в лошадях понимал не меньше Султана. Продать Кульджу мог только сумасшедший.

Ночевали мы в Чертовом гробу, а на следующий вечер, уже были в Алтынмазаре.

После дневки мы тронулись назад, на Каракуль, через Каинды. Саукдару перешли хорошо, потому что не торопились и пришли на переправу, когда была самая малая вода. Кроме того, я накануне тщательно осмотрел брод и точно рассчитал, где и как надо идти.

…А на тропе, когда наш караван уже подтягивался к тому лагерю, где мы прежде ночевали, я опять, в который уже раз, увидел  е г о  следы. Большие и широкие, почти как у человека, только с когтями, а большой палец был такой же длины, как остальные, то есть все пальцы были одинаковые.

А на повороте, за который я выскочил, идя быстрым шагом впереди каравана, я увидел во второй раз и его самого.

Он был большой, совершенно черный, только с белым пятном на груди, точно с белым галстуком. Морда широкая, с круглыми большими ушами, как у всех гималайских медведей. Видел я его на этот раз очень близко, шагов за тридцать, и легко мог бы стрелять, но, конечно, не стал. Я только свистнул, и он унесся с третьей космической скоростью.

Больше я его не видел. Несомненно, что это его чуяли лошади и собаки в лагере на Каинды и что это наше появление на Каинды согнало его вниз и заставило внизу маяться. В гору пойдет — люди ходят за дровами, на Баландкиик пойдет — крик… Насилу он вернулся к себе на Каинды.

Все зоологи категорически утверждают, что на Памире гималайского медведя нет и не было. Но что мне делать, если я его дважды видел? Видел близко и совершенно ясно. Видел, бегущим, видел идущим, видел стоящим и даже на задних лапах видел. Кому же мне верить: себе или зоологам?

В старом лагере мы неожиданно увидели Лиса, живого, здорового и с раздутым брюхом. Не иначе как сурка сожрал, негодник. Он, потягиваясь, встал и не торопясь пошел к нам здороваться.

В Рушане

Памирская экспедиция Среднеазиатского государственного университета работала с 1933 по 1938 год. Она много сделала для изучения природы Памира, выяснила его растениеводческие ресурсы, площади пастбищ, запасы рыбы в озерах, исследовала флору и фауну. Но примерно с 1937 года экспедиция стала сворачивать свою работу, а с 1 января 1938 года весь ее состав был распущен, остались только растениеводы, сотрудники Памирской биостанции, организованной П. А. Барановым в Чечекты.

Поэтому на вторую половину 1937 года меня временно отдали в экспедицию ирригационного управления Таджикистана. Там был нужен геоботаник. И я пошел по бартангским оврингам искать и обследовать земельные массивы для орошения, которых на Памире мало и которые очень нужны. До весны 1938 года я обрабатывал памирские материалы в Ботаническом институте в Ленинграде, а весной получил телеграмму Таджикского ирригационного управления (ИРУ) с приглашением в новую памирскую экспедицию, которую оно организовало на это лето.

Я кое-как наскреб деньжат, только-только на дорогу, и выехал в Душанбе. На перегоне Ташкент — Душанбе, хотя была еще только весна, стояла адская жара, и поэтому со мной случилась глупая история. Я пошел мыться в туалет, наклонился к раковине, и вдруг у меня хлынула кровь из носа, хлынула струей. И никак я не мог ее унять. Я перепугался и выскочил из туалета, заливая кровью не только рубашку, но и брюки и пол в коридоре. Переполох среди пассажиров начался ужасный, все посчитали, что меня порезали или совсем зарезали. Я отлежался на лавке, и кровь унялась. Но когда я, переодевшись, отправился мыть окровавленную рубашку и опять наклонился к раковине, все повторилось, и я, не выстирав первой рубашки, залил кровью вторую. Соседи-пассажиры уже не пугались и не удивлялись. Остаток дня я пролежал на лавке, не привлекая к себе особого внимания и участия. Выручила меня соседка по вагону. Выяснив, что третьей рубашки у меня нет, а стирать я не могу, она спасла меня — забрала одну рубашку и вымыла ее.

На следующий день мы прибыли в Душанбе. Я вышел на перрон. Жара была уже в полную силу. От сильной потери крови и от голода голова у меня кружилась. Рубашка моя, несмотря на стирку, была в пятнах, в кармане у меня был один рубль. Я вышел на привокзальную площадь, выпил на весь рубль воды с сиропом и подумал: «Ну и что же я буду делать?»

И точно в ответ на этот вопрос человек, который шел навстречу через площадь, вдруг подал мне руку и сказал:

— Приехал? Вот и хорошо.

В ту же минуту он закричал:

— Бежим! — и понесся рысью через вокзальную площадь.

Я затрусил за ним, ничего не понимая.

Только очутившись в машине, стоявшей на противоположной стороне площади, я понял, что встретил Анатолия Комарова, главного инженера ирригационного управления, с которым я в прошлом году ходил по Бартангу. И что мы поймали такси, которых в Душанбе очень мало. И что с работой, то есть с экспедицией, все в порядке и что он везет меня к себе, следовательно, скоро меня будут кормить. Это последнее меня очень обрадовало, потому что я уже около суток ничего не ел.

В управлении я заполнил всякие анкеты и написал заявление, но мне сказали, что зачислить меня в экспедицию не могут, потому что у меня не хватает некоторых документов, которые я должен был получить в Ленинграде. Теперь пошлют запрос в Ленинград, и, вот когда придет ответ, меня зачислят. Таким образом, я был осужден на ожидание и безденежье. Несколько дней я прожил у Комарова, затем у ирригатора Владимира Никифоровича Полозова. Меня кормили, поили и водили в гости и в цирк. В душанбинском цирке шел чемпионат по французской борьбе.

Но долго бездельничать мне не пришлось. Вскоре меня вызвал начальник управления и сказал:

— Мы вас пока не зачислили, и приказывать я вам не могу. Но нам позарез нужно сделать небольшую почвенную и геоботаническую карту на юге. Выручайте.

— Хорошо, — сказал я. — Но условие: на день-два забросьте меня в Тигровую балку.

В те времена Тигровая балка была действительно «тигровой». Там были тигры и олени и фазаны. Карту я ирригаторам сделал, а затем они привезли меня в «Тигровку» и бросили у края поймы в какой-то пустой кибитке. Они обещали забрать меня через день, попрощались и исчезли. Эта маленькая глинобитная кибитка, крытая камышом, стояла у самого края пойменной террасы над густейшими зарослями тростника, эриантуса, туранги и лоха, покрывавшими всю широкую пойму реки Вахша. Кибитка была пустой, в ней был топчан, окошко со стеклом величиной со школьный портфель, дверь на одной петле и огромное количество грязи и мусора на полу. Видно было, что в кибитке жили разные люди и с разными вкусами, но в одном они все сходились: никто из них никогда кибитку не убирал и мусор из нее не выносил.

Я с трудом кое-как подмел, разложил на топчане спальный мешок и вышел полюбоваться на Тигровую балку. Да, здесь было на что полюбоваться!

Я стоял на краю пяти-, восьмиметрового обрыва, которым надпойменная терраса Вахша обрывалась к пойме, имевшей здесь в ширину пять — восемь километров. Сзади медленно поднималась и уходила к горизонту чуть волнистая песчаная пустыня, покрытая редкими пучками засыхающей пустынной осоки и редкими кустиками черкеза.

Пустыня была горячая, сухая и безжизненная. Зато вся пойма впереди была занята настоящими джунглями. Здесь все было зелено, стеной стояли тростники, летали утки и фазаны, жизнь кипела и буквально распирала пойму.

Рощи корявых невысоких деревьев туранги и лоха чередовались с густейшими крепями, непроходимыми зарослями тростника, достигающими здесь трех-четырех метров высоты. Над тростником поднимали свои белые метелки огромные травы — эриантусы. Дикий сахарный тростник рос полосами вдоль русел рек, а заросли рогоза тянулись по мелководью многочисленных голубых озер и по заболачивающимся протокам и старицам. Вся пойма нижнего Вахша была царством высочайших могучих трав. Травы соперничали в росте с невысокими корявыми деревцами туранги — низкого корявого тополя, непременного обитателя засоленных берегов рек в пустынях. Этот тополь не дает тени: свои маленькие сизые несимметричные листья он держит ребром к солнцу, чтобы оно их не сожгло.

Но древесные растения, рощи туранги и лоха были только вкраплены в море гигантских трав. Здесь везде, даже на возвышенных частях поймы, белых от соли, где грунтовые воды стоят довольно глубоко и летние разливы Вахша не промывают почву, среди кустов тамариска, рядом с эфедрой, всюду разбросаны дерновины эриантуса — самого могучего злака Средней Азии. Его листья составляют мощный, густой куст до одного-полутора метров высоты и полметра — метр в поперечнике, а его цветущие метелки поднимаются на высоту четырех — шести метров.

Глубоко в воду входят, покрывая все протоки и мелководья, стебли высокого рогоза с красивыми бархатистыми соцветиями, напоминающими формой ружейный шомпол. А кроме них везде и всюду — по солончакам, по берегам проток, озер, рек, заходя глубоко в воду, — по всей пойме росли тростники. Они заходили и в туранговый лес, и в заросли тамарисков, и в озера, они стояли сплошной стеной, перевитые вьюнками. Местами они бывали настолько густы, что уже в одном-двух метрах иногда решительно ничего нельзя было увидеть. На следующий день я столкнулся в таком тростниковом лесу буквально нос к носу с целым выводком кабанов. Все тростники вокруг меня ходуном ходили, они тряслись и качались у меня над головой. Кабаны были вокруг в одном-двух метрах, я слышал их дыхание, перекликиванье, но ни одного из них, ни даже спинки или мордочки, я не увидел, как ни вглядывался в шуршащую вокруг меня стену тростника. Я был в середине выводка, но видел один только качающийся тростник.

Здесь, в этих непроходимых пойменных джунглях, жили и копали в болотах лежки кабаны. Здесь были целые стада благородного бухарского оленя хангула. Здесь были тигры. Правда, в тот приезд в Балку я их не видел и не слышал. В следующий приезд, осенью, мне больше повезло, но об этом знакомстве с тигром я опасаюсь рассказывать не только письменно, но даже и устно. Не хочу, чтобы меня обвинили в «охотничьих рассказах».

Уже в тот вечер, когда я впервые увидел Тигровую балку, я сразу почувствовал это могучее кипение, горячее брожение растительной и животной жизни в пойме Вахша среди сухих, раскаленных, мертвых пустынь.

Над морем камышей слышался отдаленный и близкий птичий крик, тут и там поднимались стаи уток. Некоторые летели в одну сторону, другие — в обратную. Широкая полоса тростника внизу под обрывом у моих ног в нескольких местах шевелила своими верхушками. Там кто-то был. Олени? Кабаны? А может быть, сами хозяева Балки?

Солнце заходило, и, когда оно зашло за возвышенности Актау, расположенные далеко на горизонте, по ту сторону Вахша, из камышей и болот поднялось несметное комариное войско и двинулось на меня. Я услыхал и даже увидал приближение комариных туч. Я бежал в кибитку, поспешно затворил дверь и с радостью увидел, что края двери обиты кошмой. Значит, бывшие хозяева были умные люди. Мусор — это не беда, вот комары — это гибель. Я не только затворил дверь, а еще, чтобы было поплотнее, привязал ее веревкой за ручку к топчану. Тут я был в безопасности.

Я наскоро поел в сгущающихся сумерках и лег на топчан. Изредка с поймы доносились какие-то неясные звуки, птичий крик, иногда хлопанье крыльев и свистящий звук быстрого полета стай, проносящихся у меня над головой.

Но вскоре отдаленные звуки перестали меня интересовать: у меня над головой, в камышовой крыше кибитки, начались какие-то шорохи. Я, конечно, стал сейчас же вспоминать скорпионов и фаланг, которые так любят селиться в трещинах стен старых развалин. Я приподнялся и сел на топчане, подумывая, не выбраться ли мне со спальным мешком наружу, но, вспомнив комаров, остановился. Шорохи над головой продолжались, усиливались, началась возня, и вдруг раздался резкий писк.

У меня отлегло от сердца: писк был явно мышиный. Я растянулся на топчане и уже спокойно стал прислушиваться к беготне и писку мышей в камыше. Я уже засыпал, когда этот писк, шуршание и беготня начали усиливаться. Мыши веселились или дрались вовсю, они носились с писком с одного края крыши до другого. Я вытащил нож из ножен и сильно постучал рукоятью по топчану. Все затихло, и я опять стал засыпать, когда наверху начался новый приступ беготни и писка. Я опять застучал. Опять тишина, и снова беготня, и на этот раз такая возня, что и на мой стук не реагируют, и труха сверху сыплется.

Сна опять как не бывало. Что же там происходит, в камышовой крыше? Тут, видимо, не игра, тут что-то похуже, кто-то охотится на мышей. Ласка? Хорек?

В кибитке было темно, только на полу и стене от небольшого окна падал яркий четырехугольник света — в небе прямо против окна стояла полная луна. И тут шуршание и писк на крыше перешли всякие границы, а затем я совершенно отчетливо увидел и услышал, как сверху, с потолка, на пол шлепнулся какой-то темный комок, распрямился на освещенном куске пола и кинулся в темный угол.

«Батюшки, змея!» — с ужасом понял я. Она, видимо, так увлеклась охотой на мышей, что сорвалась и шлепнулась с крыши на пол!

Что делать? Я, поспешно подтянув ноги, вскочил на топчане. Бежать к двери? Но там темно, кто ее знает, куда она подалась, где она. А потом — я разут.

Вылезти в окно? Невозможно, я не пролезу, окно мало. Трясясь от страха, я стоял босиком в трусах на топчане, в руке у меня был нож. Но на что мне нож против змеи, которую я даже не вижу? В кибитке полная тишина. На крыше, после того как змея свалилась, все затихло. Змея тоже не подавала никаких признаков жизни. Наверное, тоже трясется от страха где-то в углу, в темноте. И тут меня осенило. Я нагнулся, не торопясь, чтобы не испугать змею, нащупал ножом веревку, ведущую к двери, и стал ее резать. Веревка скрипела под ножом и не поддавалась. Я отдернул руку, потом дотянулся и резанул сильнее.

И вот — какое счастье! — дверь, не придерживаемая больше веревкой, поворачивается на своей единственной петле и полуоткрывается. Появляется широкая щель, а за ней ярко освещенная луной пустыня. Я не двигаюсь. Мертвая тишина минуту, вторую, третью. Я не знаю, сколько это продолжается, я все стою босой на топчане, голова упирается в камышовую крышу, меня трясет, а я все жду: что будет? И наконец совершенно бесшумно через порог перескакивает стремительная черная тень, какой-то изгиб тела, и тела мощного, и здоровенная черная змея исчезает за порогом!

Батюшки мои! Да ведь это кобра! Да еще какая! Я совершенно ослабел от страха. Весь мокрый от макушки до пяток, я осторожно просовываю руку под топчан, вытаскиваю рюкзак, достаю спички, зажигаю. Кибитка пуста, в углах и под топчаном никого.

Нахожу ботинки, обуваюсь, отворяю дверь пошире, залезаю с ногами на топчан и с ножом в руке сижу, прижавшись в углу. Снаружи уже прохладно, комары исчезли, и я сижу на топчане до утра. Стоит полная тишина, и под утро я засыпаю.

Проснулся я оттого, что страшно хотел пить, и потому, что была жара и стоял белый день. Поспал я как следует. Я сбегал за водой, вскипятил чай и пошел по обрыву вдоль поймы. Вниз я сначала не спускался и долго шел вдоль обрыва, когда заметил орла или какого-то крупного хищника, сидящего на земле у куста черкеза и что-то разглядывающего внутри куста. Это оказался орел-змееяд. В бинокль я долго наблюдал, как он обходит куст, все заглядывая внутрь. Потом я увидел, как он молниеносным движением всунул голову в куст и выбросил из него в сторону змею. Змея кинулась обратно в куст, но на пути ее стоял змееяд. Стыдно сказать, как я обрадовался, поняв, что это змееяд и что он сейчас сожрет змею. Я знал, что змея осуждена; даже три-четыре курицы молниеносно справляются с гадюкой. Змееяд закрывал крылом ноги и не пропускал змею обратно в куст. Я увидел, как его голова опять метнулась, и змея была отброшена с силой в сторону. Еще удар, еще рывок… По-видимому, змея была наконец убита, потому что, схватив ее в клюв, орел слегка разбежался и взлетел. Змея безжизненно свисала из его клюва. Змея была небольшая: может, эфа, или молодая гюрза, или удавчик — я не мог разглядеть. Во всяком случае она не шла ни в какое сравнение с моей ночной гостьей.

Попозже я осмелел и ходил уже по пойме, залезал в тростниковые крепи. Видел белую цаплю, уток разных пород. Оленя я так и не увидел, только сверху, с края надпойменной террасы, заметил какое-то движение в кустарниках. Долго подкрадывался, но ничего разглядеть не удалось, да я и не заходил далеко: я был один, без оружия и как-то побаивался. Балка-то все-таки Тигровая!

На следующий день меня забрали ирригаторы, и я вернулся в Душанбе. Оказалось, что необходимые бумаги наконец получены. В тот же день кассир отсчитал мне целую кучу денег — и за проезд, и командировочные, и квартирные, и зарплату больше чем за месяц.

Через несколько дней я улетел на Памир, в Хорог.

Хорог тех времен представлял собой одну улицу с двумя рядами домов по обе ее стороны. Улица была узкая, как и сейчас, на ней только-только могли разъехаться две машины. Но на этой улице помещались все учреждения и все жилые дома города. Задние дворы одного ряда домов повисали над рекой, задние дворы другого ряда упирались в горный склон.

При землетрясениях, которые здесь не редкость, камни со склонов влетали, и не раз, на центральную улицу. Так случилось и в 1938 году. Во время очередного землетрясения кусок скалы метра три в поперечнике вылетел на середину улицы, а ряд обломков поменьше — по кубометру, по два — залетели во дворы. Правда, эти камни были достаточно деликатны и никого не задели. Меня тогда вызвали в облисполком и ввели в состав комиссии, которая должна была разрабатывать меры по предупреждению разрушений и жертв во время землетрясений. В комиссию эту ввели также Сергея Ивановича Клунникова и, кажется, Владимира Никифоровича Полозова.

Горные крутые склоны, имеющие вид отвесных скал с осыпями, покрывающими их подножия, стояли непосредственно над городом. Никакие ограды, никакие укрепительные работы не помогли бы, если бы начало трясти как следует. Но, к счастью, сильные землетрясения бывают здесь редко. Мы лазали по горе над Хорогом дня три и, явившись назад, написали заключение, что дешевле Хорог перенести в другое место, чем его чем-то загородить, обезопасить от обвалов при землетрясении.

Я прилетел в Хорог с Полозовым и еще одним топографом, которого все звали Петрович. Мы втроем обследовали высокую террасу над Гунтом недалеко от Хорога. Террасу можно было использовать под земледелие, почва была каменистая, но пригодная для обработки.

Возле массива, который мы обследовали, стоял домик, в котором жило небольшое таджикское семейство. У семейства был ручной кеклик (горная куропатка), совершенно очаровательное существо, настоящий член семьи вот уже два года. Он жил возле дома, но ходил и в дом за людьми. Бегал за хозяевами, но недалеко, а если они уходили далеко, он волновался и кричал, но возвращался домой. Когда хозяева возвращались, он бежал им навстречу, взлетал на голову, на плечо, искал в руках лакомства, что-то говорил, рассказывал на своем языке. Но конечно, купить его было нельзя ни за какие деньги.

Затем мне предложили одному ехать в Рушан составлять карту растительности и карту почв на Барзуд-Дерзудских даштах и Вомарских джингалях.

От Хорога до Рушана обычно ходят два дня с ночевкой в Сохчарве, расстояние здесь небольшое — шестьдесят километров. Я доехал до Сохчарва на наемной лошади, здесь мне должны были дать другую, но ее не было. Поэтому утром, когда стало чуть светать, я двинулся к ближайшей горной щели посмотреть и пособирать растения.

По узкой крутой щели я быстро шел все вверх и вверх вдоль чистого, звонкого ручья, и, когда солнце вышло из-за гор и осветило этот склон, я был уже довольно высоко. И вот тут, быстро вывернувшись по тропинке из-за крутого поворота, я неожиданно напоролся на снежного барса. Ирбис лежал на плоской скале над тропой, наверное грелся на солнышке после прохладной ночи. От меня до этой скалы было метров восемь, барс лежал метра на два выше меня. Как раз расстояние для хорошего прыжка.

При моем появлении он вскочил и застыл. Я тоже встал как вкопанный. Барс стоял совершенно неподвижно, и только кончик хвоста у него чуть подергивался. А я и вовсе боялся шелохнуться. Наконец он с размаху прянул большим прыжком вкось и понесся от меня по склону. А я повернулся и сломя голову бросился бежать вниз по тропе. Так мы и разбежались с ним в противоположные стороны со всей доступной для нас скоростью.

На следующий день я был в Рушане. Кишлак Рушан, или, как его называли в старое время, Калаи-Вомар, очень велик. Он занимает пойменную террасу и плоские конусы выноса по правобережью широкого Пянджа. На левобережье уже Афганистан. Кишлак, то суживаясь, то расширяясь в зависимости от ширины террасы, идет вдоль долины на много километров. В восточной, верхней части кишлака, недалеко от Пянджа, возвышаются стены старой Вомарской крепости. Когда-то они были высотой с четырехэтажный дом, но постепенно разрушились. Не знаю, существуют ли они сейчас.

Весь кишлак Калаи-Вомар — сплошной сад. Здесь раскинули свои ветви великолепные орехи, много урюка, но больше всего тутовника. Тутовник много веков составлял основную пищу местного населения. Под тутовником всегда расстилался ровный, густой травяной газон. За ним следили, и он был ухожен лучше любого футбольного поля. На этот газон падали ягоды, их тщательно собирали и сушили. Именно тутовник, а не пшеница и не ячмень, которых здесь было очень немного, являлся основным средством питания памирских таджиков.

Но земли и здесь, и по всему Западному Памиру всегда было катастрофически мало, только узкие полоски поймы вдоль реки да небольшие террасы по склонам гор. Но террас было немного, а над узкими долинами — крутые склоны, осыпи скал. По сведениям областного земельного управления, в это время на одну таджикскую семью (а семья эта была обычно большая, неделенная и насчитывала человек двадцать — тридцать) приходился очень маленький участок земли — и под усадьбу, и под сад, и под посевы. Как можно было жить и кормиться с этой площади, уму непостижимо.

Наша экспедиция и была предназначена для того, чтобы изыскать новые площади земель, пригодных для орошения.

В Калаи-Вомаре такими землями, которые могли быть пригодны для освоения, были Вомарские джингали и Барзуд-Дерзудские дашты.

Вомарские джингали представляли собой заросли облепихи, джиды, ивы, тополей, шиповников и жимолости, переплетенные лианами. Они совершенно оправдывали свое название: ведь «джингали» — это чуть измененное индийское слово «джунгли». Густые и колючие, сплошь переплетенные ломоносом, эти заросли были большей частью просто непроходимы: представьте себе самую частую колючую изгородь, только высотой метра четыре-пять и площадью десять — пятнадцать квадратных километров! Джингали занимали низкую пойменную террасу, и летом их частично заливало водой, когда Пяндж во время таяния снегов и ледников выходил из берегов. Здесь были маленькие пруды и озерки, заросшие камышом и тростником, которые наполнялись водой летом и осенью, а зимой пересыхали. Уток и куликов на них было великое множество. Это были чудесные уголки, хотя комаров там было ужас сколько.

Еще недавно здесь водились кабаны, которые ходили и вверх по Пянджу и вниз, много было и фазанов. Один местный старик рассказывал, что в дни его молодости здесь дважды осенью появлялся тигр, но ненадолго: кабанов, из-за которых он приходил, здесь было, видимо, не так уж много. Тигр съедал излишки и уходил вниз по Пянджу.

Несмотря на страшный земельный голод, джингали не использовались под посевы, ибо уровень грунтовых вод в них был высок, а почва в значительной части засолена.

Вот эти джингали и нужно было мне обследовать. Какие почвы пригодны для земледелия, какие нет? Что с ними делать: осушать, поливать или промывать засоленные почвы? Нужно было составить почвенную и геоботаническую карту джингалей, подсчитать площади разных типов земель. Но карты-основы у меня еще не было, ее должны были сделать топографы. Приходилось пока делать глазомерную съемку и копать почвенные ямы, чтобы потом перенести на основу все, что сделано.

Я нашел рабочих — копать ямы и мальчишку — таскать гербарий и образцы. Свою палатку я поставил недалеко от дороги, в саду у родителей мальчишки, который у меня работал. Но мне было скучно и тоскливо одному. И вдруг я узнал, что недалеко отсюда стоят геологи. Я обрадовался, бросил все дела и пошел к ним.

Когда я пришел, под деревьями вокруг разостланного брезента, который изображал стол, сидели человек пятнадцать и завтракали. С некоторым удивлением они воззрились на меня. Я немного смутился, но тут одно лицо показалось мне знакомым. Мучительно покопавшись в памяти, я сказал:

— Здравствуйте, Павел Петрович!

— Здравствуйте, — как-то замедленно, видимо также копаясь в своей памяти, ответил он.

Это был известный геолог из Таджикско-Памирской экспедиции Горбунова Павел Петрович Чуенко, приятель Клунникова, неоднократно бывавший у нас в Чечекты. Приподнявшись, он подал мне руку и вдруг вспомнил:

— А! Вы из барановской экспедиции?

— Так точно, из барановской. Я Станюкович.

— Садитесь с нами завтракать.

— Вы думаете, я буду отказываться? Ни в коем случае. С удовольствием, Павел Петрович, — и я пошел вокруг брезента, пожимая всем руки.

Тут я заметил еще одну знакомую физиономию. Это был Вадим Постржигач, которого я встречал неоднократно и в Хороге, и в Мургабе. Вадим, радостно подняв брови, улыбался до ушей. У Вадима были две особенности — он хорошо улыбался, а еще лучше угощал.

Павел Петрович пригласил меня к обеду и предложил мне, чтобы я не скучал, перебросить свою палатку к ним поближе. И я поставил свою палатку рядом с кибиткой, в которой был склад геологической базы и где царствовал Вадим.

Оказалось, что Павел Петрович возглавляет теперь кварцевую экспедицию, которая работала на Язгулеме и Ванче, и базу, которой командовал Вадим. На следующий день Чуенко ушел с караваном в какой-то отряд.

Утром я отправился делать поперечный почвенный профиль от гор к Пянджу. Через каждые пятьдесят — сто метров я делал ямы и описывал почвы и растительность. Продираться сквозь джингали было чертовски трудно. У облепихи и у шиповника такие шипы, что к концу дня, копая последние ямы у берега Пянджа, я был весь исцарапан. Я с ужасом подумал, что три таких дня — и брюк у меня не будет. А других у меня нет.

Придя домой, я увидел, что перед моей палаткой сидит Вадим с горячим обедом, закутанным в шубу. Он улыбался.

— Что нового? — спросил я.

— Мы филина поймали, — сказал Вадим.

— Филина? — удивился я. — Что же вы будете делать с ним?

— Пусть у нас живет. Мясо есть. Пошли смотреть.

База Вадима занимала обширную таджикскую кибитку. Внутри кибитки со всех четырех сторон были широкие нары. Крыша опиралась на четыре деревянных столба, между которыми было большое отверстие для выхода дыма. Свет в кибитку попадал только через двери и через эту дыру в крыше. Все нары были забиты ящиками с консервами, мешками с мукой и крупой. Был свободен только один угол, в нем стояла радиостанция: здесь было царство радиста Саши, отсюда он переговаривался с отрядами, принимал заявки, отправлял сводки. Тут же, у ног Саши, или у него на коленях, или на плече, обитал и его кеклик, ручной и очень симпатичный. Он не был в неволе, дверь на улицу была всегда открыта, но он не убегал. Только на ночь его сажали в ящик и закрывали, предохраняя от лисиц и других хищников.

На мешках в темном углу сидел крупный ушастый филин. Глаза у него были большие и ярко-желтые. Но видел он плохо, поэтому непрерывно поворачивал голову в сторону любых звуков, которые слышал хорошо.

На следующий день я опять начал работу в джингалях от склона до самого Пянджа. Здесь, у самого берега, шел широкий галечник. У края луга, на границе с галечником, всего в пятидесяти метрах от протоки Пянджа, мы начали копать последнюю яму. И тут на меня, стоявшего сбоку, с серых камней метнулась серая отвратительная гюрза. Я отскочил назад на луг, а гюрза стала стремительно удаляться по галечнику. Тогда я вырезал себе длинную палку и погнал гюрзу в протоку, бросая камни, стуча палкой по гальке, а то и подцепляя и подбрасывая гюрзу поближе к воде. Затем, подцепив ее палкой, швырнул в воду. Когда она поплыла к моему берегу, я, бросая в нее камни, заставил ее повернуть и плыть через протоку.

Здесь, рядом с ямами, которые нужно было описать, эта гюрза действовала мне на нервы. Влезу в яму, думал я, стану описывать, тут она и приползет. Не могу же я все время выскакивать и смотреть по сторонам. В этот момент зашуршали кусты, и появился местный милиционер.

— Что это вы делаете? — с некоторым недоумением спросил он.

— Гюрзу гоняю, — отвечаю я.

— Зачем?

— Мне надо яму описать, а она тут крутится. Вот чтобы не тяпнула, я и погнал ее в реку.

— Ладно! Только не бросайте камни в Пяндж, а то еще увидит кто-нибудь с той стороны, подумает, что вы змею в Афганистан гоните.

— Ладно, — сказал я. — Вы только постойте немножко, чтобы еще какие гадюки не приползли.

Последнюю яму я описывал под охраной.

Дня через два я кончил описывать джингали и целый день просидел на базе, слушал, как Саша переговаривался с отрядами, которые искали что-то высоко в горах. Кеклик сидел на плече у Саши и, когда тот кончил передавать телеграмму Вадима, вдруг клюнул своего хозяина не то в глаз, не то где-то возле. Сашка ругнулся от неожиданности в микрофон, согнал кеклика и, зажав глаз рукой, поспешно произнес:

— Перехожу на прием. Сообщите, как поняли. Сообщите, как поняли.

Оттуда ответили:

— Поняли хорошо, но не засоряй эфир, Сашка. Взгреют.

Вечером, когда смеркалось, филин вышел из своего угла и стал бесшумно летать по кибитке. Кибитка была большая, но филину было тесно, он стукался о стенки и падал. Ночью филин, закрытый на складе, напал на овчинный тулуп и сильно его порвал. За кого он его принял, не знаю. Мясо он, по-видимому, нашел позже и съел.

На следующий вечер филина выпустили. Кормить его было трудно, свежее мясо было не каждый день, консервы филин не одобрял. Кроме того, он усиленно подбирался к Сашиному кеклику, а местные жители подбирались к филину.

Мы это узнали, когда нас посетила целая делегация с просьбой отдать, продать или променять филина. Выяснилось, что товарищи интересуются не самой птицей, а некоторыми перьями у нее на груди. Перья эти действительно были красивые, и рисунок на них напоминал арабские надписи. Оказывается, если пришить эти перья к тюбетейке ребенка, то он будет застрахован от многих болезней и несчастий. Помогают они и взрослым, особенно женщинам. Мы с Вадимом представили себе филина, ощипанного, как курица, и вечером его выпустили. Уж больно он был красив.

А наших топографов все не было, до их прихода мне нечего было делать в джингалях, нужно было начинать работу на даштах.

Высоко над Рушаном на склоне хребта располагаются так называемые Барзуд-Дерзудские дашты. Называются они так потому, что у их подножия находятся кишлаки Барзуд и Дерзуд. Дашты — это большие террасы, «балконы» на склоне. Расположены они по склонам на несколько сот метров выше дна долины. На этих даштах много земли — много, конечно, по западнопамирским меркам, — но совершенно нет воды: террасу с обеих сторон замыкают скальные массивы. По этим отвесным или очень крутым склонам провести воду, сделать арык невероятно трудно. Нужно прокладывать по крутейшей скале желоб длиной с одной стороны около километра, а с другой — еще больше.

Я должен был выяснить и сообщить, сколько там, на даштах, гектаров пахотной земли, сколько — каменистых склонов, пригодных под сады. Геолог должен был сказать, что́ за породы на скалах и что́ с ними делать — взрывать их или рвать туннель. Ирригаторы должны были сказать, как вести канал и сколько это будет стоить. Топограф должен был сделать карту даштов, проложить на ней трассу канала.

Вообще мы были обязаны составить проект орошения даштов, и мне пора было начинать работу. Я долго смотрел на подъем, на дашт и решил, что каждый день ходить вверх и вниз — это безумие. Но мои рабочие сказали, что они ночевать наверху не будут, а будут подниматься каждое утро и спускаться каждый, вечер. Почему — они не сказали, а просто сказали, что не будут ночевать наверху и все.

Я не знаю, сколько времени занял подъем, но добрался я до кромки дашта мокрый, как мышь, со сбитым дыханием и дрожащими ногами. Уселся на камень и сидел, пока не восстановил дыхание и не просох. На моих рабочих, местных таджиков, этот подъем не произвел никакого впечатления. Они тоже присели отдохнуть возле меня, но вроде как из вежливости.

Я дал задание, показал, как и где копать ямы, а сам пошел вокруг дашта знакомиться с местом работ. Я поднялся по склону и осмотрелся: действительно дашт был велик и в его плоской части был большой массив хорошей мелкоземистой земли, пригодной под пахоту. И вокруг были некрутые склоны, каменистые, но с мелкоземом; здесь, если будет вода, можно посадить сады, и их площадь может вдвое-втрое превысить площадь пашен.

Сверху я видел, что мои рабочие копают успешно, и пошел по склону вокруг дашта, потом попытался, сколько можно, подняться по скальному склону горы.

Вернулся я к вечеру. Ямы были выкопаны, рабочие сидели вокруг единственного дерева, росшего на даште. Дерево было почтенного возраста, развесистое и приятное. Оно стояло над источником, маленьким ключиком, который снабжал водой дерево и небольшое поле. Возле поля был крошечный промазанный глиной ток, здесь обмолачивали урожай. Вряд ли он был особенно велик: ключик давал совсем немного воды.

Я отпустил рабочих, и они быстро ушли вниз. Перед отходом они как-то с сомнением посмотрели на меня и сказали:

— Лучше пойдем вниз, в кишлак, а?

Но я не согласился.

Спускался вечер. Подо мной внизу был уже погружающийся в тень зеленый, весь в садах, Калаи-Вомар, за ним — бирюзово-серая лента Пянджа, широкой полосой охватывающая кишлак с его садами и полями. За Пянджем по отмелям и в пойме уже афганские джингали, за ними крутые осыпи и скалы афганских гор.

К вечеру у источника собралось множество птиц. Днем их не было, а сейчас, вечером, они подлетали и подлетали, пили воду в ключике и устраивались в ветвях дерева на ночевку. Днем они бегали по всему дашту и искали что-то на земле или сидели на камнях. А сейчас утоляли жажду и устраивались в безопасности на дерево ночевать.

Когда уж солнце совсем стало закатываться, я развернул на току свой спальный мешок и залез в него, правда только по пояс. Но тут появился какой-то старик. Откуда он появился, я не заметил. Что он говорил, я не понимал, но он усиленно гнал меня вниз и руками, и языком. Чем я ему мешал, мне было непонятно. Но я был тверд, я залез в мешок и отвернулся. Старик обошел свое поле, опять подошел ко мне и стал меня гнать, все повторяя какое-то слово. Старик сердился, но я сделал вид, что засыпаю. Он махнул рукой и исчез.

Начиналась ночь. Она была тихой и темной. На небе высыпали звезды, внизу ровно и мягко шумел Пяндж. Я стал засыпать, когда услышал где-то поблизости шорох. Я сел в мешке и долго сидел, вслушиваясь. Шорох послышался дальше и затих. «Кто это? — подумал я. — Собаки? Почуяли запах колбасы?» И я швырнул камень в сторону шороха. Все стихло. Я улегся. Но не спалось. Неожиданно раздался птичий писк надо мной в ветвях дерева. Ночевавшие на дереве птицы, которые с вечера там возились и пересвистывались, вдруг подняли страшный шум и переполох. Опять шорох в траве… Я сидел в мешке. Сна уже не было.

Я вылез и босиком, чертыхаясь, подошел к краю тока, на котором лежал, набрал камней и положил рядом со спальным мешком.

Опять птицы подняли переполох в кроне дерева у меня над головой. Это, конечно, было глупо, но шорохи эти меня почему-то пугали, нервы с непривычки были напряжены.

Ночь становилась прохладнее, и я снова залез в мешок. Опять шорох… Я швырнул камень и крикнул: «Кыш! Кыш!» Опять переполох в ветвях. Затихло.

Я долго не мог заснуть и проснулся рано. Солнце всходило за горами, самые высокие вершины были уже розовые, чуть веял легкий ветерок. Листья на дереве шевелились и шумели. Я глянул на ствол, да так и замер. С дерева неторопливо, обвиваясь за нижние ветви, спускалась, сползала здоровенная гюрза! Брюхо у нее было раздуто, видно она недавно что-то проглотила.

Меня точно пружиной выбросило из мешка. Но пока я успел натянуть брюки, толстые носки — джурабы и надеть свои тяжелые ботинки с триконями, гюрза уже исчезла в камнях. Я кинулся в ту сторону, схватив ледоруб, и тут увидел на тропинке, уходящей от источника, многочисленные змеиные следы. Одни шли поперек дорожки, другие — вдоль. Я побежал обратно. На току, где я провел ночь, правда с краю, в трех-четырех метрах от мешка, тоже был змеиный след. На тропинке, ведущей вниз, тоже извилистые следы. Меня аж пот пробил. Я пошел обратно к дереву — и тут с дерева шлепнулась на землю еще одна змея!

Только тогда до меня дошло, от чего меня предостерегали рабочие, чем был так рассержен старик, что́ он мне втолковывал и не мог втолковать.

Это, очевидно, было «ловчее дерево», как его называл один мой знакомый змеелов. Он рассказывал, что в сухих, безлюдных горных долинах, где имеется небольшой источник и возле него одно-два дерева, маленькие птицы вечером прилетают попить и часто остаются ночевать на дереве, если, конечно, у них нет гнезда и птенцов. Это прекрасно знают змеи. Вечером они неслышно вползают по ветвям на дерево. Змеи и ночью видят достаточно хорошо, и ночующие птицы попадают в их желудок. Мой приятель-змеелов говорил, что с некоторых деревьев ему удавалось, как он выражался, «снять» до восемнадцати штук «хороших, даже отличных гюрз». Сколько их собралось на этом дереве, я не знаю. Двух я видел, и следов было много. И дернуло же меня ночевать в таком приятном месте!

Я сидел и думал о змеях и о птицах, и мне было как-то не по себе. Ведь ящерицы, змеи — это примитивные животные, давно пройденная стадия эволюции, остатки примитивных живых существ, уцелевшие с далеких времен. Эти примитивные формы когда-то давно породили более совершенные формы жизни — птиц, млекопитающих. И когда более совершенная форма — птица, например змееяд, пожирает змей — это понятно: птица совершеннее змеи. Но когда гюрза пожирает птиц, это уже неправильно: это значит, линия эволюции как бы идет назад. Но вообще эволюция, прогресс — видимо, не всегда прямая, восходящая линия. И в истории человечества прогресс совсем не всегда шел прямо. Например, земледельческая культура всегда была выше скотоводческой. Скотоводы всегда предшествовали земледельцам. А вот в военном отношении скотоводы долго оставались выше земледельцев. Кочевники веками грабили, а нередко и уничтожали целые культуры земледельцев, хотя были на целую ступень ниже их в культурном отношении. Но кочевники были легче на подъем, они скорее собирались в большие массы, быстрее передвигались. Вот и тормозили кочевники веками и даже тысячелетиями развитие земледельцев с их более высокой культурой.

Обо всем этом я думал, когда пришли рабочие.

Я рассказал, что́ было ночью, но они не удивились, что здесь много змей. Только сказали, что сейчас их не должно быть столько. Да, их будет много, но не сейчас, позже, когда будет теплее и когда птиц будет много, то есть когда закончится гнездование. Но с меня и этих змей было больше чем достаточно.

Все остальное время, что мы работали на даште, я ходил к источнику и к дереву с крайней осторожностью. Но днем змей видно не было. А ночевать наверху я больше не пытался.

В 1935 году я познакомился в Мургабе с профессором Компанцевым. Николай Николаевич был фармаколог. Он интересовался змеиным ядом и работал с ним. У него был контакт с сотрудником Ташкентского зоопарка Пестинским. Пестинский работал в зоопарке со змеями, получал от них яд и передавал Николаю Николаевичу.

С этими змеями в Ташкентском зоопарке произошел казус. Зоопарк заключил соглашение с какими-то двумя лихими парнями, чтобы они поймали сотню ядовитых змей. Через некоторое время парни вернулись и передали зоопарку положенную сотню гадюк, кобр и эф и получили причитающиеся им по договору приличные деньги. А получив, спросили:

— А еще змей не нужно?

Парням напомнили, что, согласно договору, если они поймают змей сверх плана, то они и их должны сдать в зоопарк, но уже безвозмездно.

— Так у вас есть еще змеи? — спросили их.

— Нет, нет, что вы! — ответили змееловы. — Это мы так спросили.

После этого они исчезли на несколько дней, и комната, предоставленная им на территории зоопарка, стояла запертой.

И вдруг на территории зоопарка стали обнаруживаться змеи. Кинулись к Пестинскому, но у того змеи не удирали, все змеи были на месте. А между тем змеи появлялись еще и еще. Кинулись к змееловам: дверь заперта, взломали. В комнате были два пустых ящика из-под змей, и в обоих ящиках — щели. Стало ясно, что змееловы скрыли какое-то количество змей от зоопарка и плохо упакованные змеи разбежались. Явившиеся после гулянки змееловы признались, что у них было поймано сверх плана еще восемьдесят змей и что эти-то змеи и разбежались. После этого змееловы поспешили исчезнуть.

Начался страшный переполох: в центре города по зоопарку гуляют десятки ядовитых и ядовитейших змей! Начались облавы, поиски, около половины беглецов было поймано и уничтожено. А вот другая половина исчезла в неизвестном направлении. Может быть, их не было? Может, змееловы приврали? Или змеи как-то рассосались в городе, или ушли за его пределы? Правда, рядом с зоопарком протекает Салар, стремительная река, вернее, древний большой арык, но вода в нем холодная, и вряд ли он мог явиться дорогой для змей, любящих тепло. Но факт тот, что около сорока змей исчезло. Во всяком случае укушенных не было.

У Пестинского были неприятности. Вообще этому самоотверженному змееведу не везло: вскоре его укусила змея, он лишился пальца и долго болел. Но работу со змеями не бросил. Через некоторое время его снова укусила змея, он болел и вскоре умер. А ведь он был еще совсем молодой и очень способный.

…Скоро появились наконец ирригаторы Комаров и Полозов и топограф Петрович. Среди ночи вынырнул неизвестно откуда Клунников. Они начали обследовать трассу будущего канала, потому что я сказал, что на даште земель порядочно. Я же спустился вниз с Петровичем сделать почвенную и геоботаническую карту джингалей. Мне нужно было, чтобы все мои ямы и почвенно-ботанические контуры попали на карту.

А потом опять пришлось каждый день карабкаться на дашты, когда и для них сделали карту. Клунников и Комаров утверждали, что они с рабочими проложили тропу по горному скальному склону по трассе будущего канала. Но когда я увидел эту «тропу», у меня волосы зашевелились. Мне потребовалось все самообладание, чтобы пройти хотя бы часть ее. Тропы никакой не было. Были кое-где упоры для рук и ног над скальным отвесом высотой метров триста — четыреста.

Откровенно говоря, я не люблю и боюсь высоты. И я был счастлив, что мне не нужно работать на трассе канала. Клунников, правда, кроме канала предложил еще другой вариант: пробить насквозь через гору туннель длиной восемьсот метров. Но строители впоследствии предпочли сделать канал вокруг горы. Как это они делали, я не видел, это было уже во время войны.

Мы закончили работу в Рушане в августе и пошли на Ванч, где нас ждали еще массивы для обследования.

Долина Ванча непохожа на другие долины Западного Памира. Она широкая, просторная, и она теплее, так как расположена гораздо ниже. Наш лагерь стоял у устья одного из левобережных притоков Ванча. Растительность в самой долине Ванча жалкая, пустынная, сплошь полыни и солянки. А вот в узкой долине притока, где мы стояли, и в других узких долинках — просто рай земной. Здесь раскинули свои кроны огромные орехи, много яблонь, алычи, и все деревья покрыты плодами.

В нашем лагере было оживленно и очень уютно. Зеленые деревья и высокие травы вдоль речки, густые заросли кустарников — шиповника, жимолости и смородины — по нижней части склонов. Словом, очень хорошо.

Однако ночью было беспокойно: шорохи, треск ломаемых кустарников. Сквозь звон ручья доносились пыхтение и фырканье. Но конечно, это были уже не змеи. И на том спасибо. Хотя эти ночные пришельцы ходили вокруг лагеря, фыркали, чавкали, в лагерь они не совались. По утрам на отмелях мы видели свежие следы кабанов и медведей. Но с ними у нас был нейтралитет, ни мы их, ни они нас не трогали. Все же у меня, вероятно, начался легкий «змеиный психоз», ибо все эти безобидные шорохи заставляли меня дрожать, вскакивать и ждать змеиного укуса…

Обратная дорога с Ванча в Хорог была осенней. Вдоль Пянджа ярко горели золотом тополя и ивняки. Шиповники, осыпавшие свои красные листья, стояли голые, покрытые только багровыми ягодами. Пяндж был уже не серый и не коричневый, каким он бывает в период летнего таяния снегов и ледников, и не бирюзовый и чуть мутный, каким он бывает поздней весной и ранней осенью, а ярко, ярко-синий и прозрачный. И воды в нем было гораздо меньше, чем летом. Небо часто хмурилось, перепадали дожди. Мы ехали с Ванча верхом на перекладных, меняя лошадей на каждый переход. А у меня за пазухой наконец был мой кеклик, совершенно ручной. Иногда я даже давал ему погулять и сажал себе на плечо. Кеклик сидел на плече, смотрел на горы, на Пяндж. Он уже привык ко мне и не пытался уйти.

В Хороге и Душанбе мы обработали материалы и сдали почти полный отчет с картами и цифрами. Через несколько дней я уехал. Кеклик ехал теперь не за пазухой, а в ящике. В мягком вагоне он чувствовал себя прекрасно, и весь вагон ходил кормить его и гладить. Он нередко вспрыгивал на столик у окна и с любопытством смотрел на проносящиеся виды.

Видимо, кеклик был такой же бродяга, как я, и далекие странствия его не пугали…

По заданию Переселенческого управления

Я всю жизнь проработал в Таджикистане, на Памире, в горах, и только один, предвоенный, год мне довелось провести в тайге — в Сибири и на Дальнем Востоке.

На работу на Памире тогда никаких надежд не было. У Памирской биостанции штат был маленький — всего четыре человека, ирригационное управление Таджикистана в геоботанике в тот год не нуждалось. Но спрос на экспедиционных работников был велик, и вербовщики в предвесеннее время искали людей для работы во многих отдаленных районах Союза. В ту зиму, например, меня усиленно сманивали в тундру, но я как-то боялся ее пустоты и холода. Предлагали ехать в пустыню, в Каракумы, но и это было для меня малозаманчиво: я в пустыне работал немного в 1931 году, но не «заразился» ею. Наконец, мне предложили работу в Переселенческом управлении, и я пошел туда и стал старшим геоботаником Дальневосточной экспедиции.

Дальневосточная экспедиция должна была найти земли под совхозы и колхозы вдоль строящихся железных дорог, вокруг новых городов и промышленных поселков, заводов и рудников. Мы должны были выявить земли, пригодные для сельского хозяйства, под пашни и сенокосы, леса со строевой древесиной, луга, пригодные для выпаса.

В экспедиции были гидрогеологи — воду искать, топографы, геодезисты — карты делать, геоботаники и почвоведы — оценивать земли, агрономы — составлять севообороты, строители-проектировщики — составлять планы поселков и многие другие специалисты.

В конце апреля я оказался в поезде, который шел на Восток. В наше самолетное время даже трудно себе представить это прекрасное железнодорожное путешествие, длившееся восемь суток. Нынче и поезда комфортабельнее, и идут они быстрее, но все норовят лететь самолетом. Но и тогда поезда шли уже быстро, и стремительный бег телеграфных столбов, чередование полей и таежных лесов до Урала, бесконечная тайга, и заводы, и города Сибири поражали воображение. Бесконечность просторов нашей Родины вызывала какое-то изумление и восхищение. Поезд шел и шел, днем и ночью, а кругом бежали равнины или горы, леса — березняки или лиственничники, колхозы или заводы, и все это была наша земля.

На девятый день пути от Москвы мы высадились на станции, от которой начинался наш маршрут. Невысокими плоскими сопками подходил к станции горный хребет. И вправо, и влево, и вперед, и назад — везде были сопки, покрытые тайгой, долины, тоже покрытые тайгой, а дальше опять сопки. И так на несколько тысяч километров на север, к Ледовитому океану, — тайга и тайга. И на восток, к Тихому океану, — тайга и сопки, и на запад, до Урала, — тайга и тайга. Здесь строились железные дороги, поселки, заводы. Здесь мы и должны были искать земельные массивы.

На первых же рекогносцировочных маршрутах я увидел, что в том районе, где нам предстояло работать, насколько хватал глаз, шла лиственничная тайга. Она была черно-бурая сейчас, в конце зимы, когда на лиственницах еще нет зеленых иголочек и земля под ними бурая от полегших прошлогодних трав. И везде была даурская лиственница: она росла на склонах невысокого горного хребта, который пересекали наши маршруты, она покрывала болота и долины рек. Сейчас весна только-только начиналась, и в тени деревьев и в распадках лежал снег, он был рыхлый и серый, но его еще было много.

Поселок, где была наша основная база, не был благоустроен, дома и кварталы были как попало разбросаны в долине реки. Поселок представлял собой отдельные дома, рассыпанные среди лиственничных лесов. Улицы как-то еще не сформировались, и поселок производил хаотическое впечатление кубиков, разбросанных ребенком во время игры. Казалось, что жители этого поселка как-то не были твердо оседлыми, дома у них были, но дворов, огородов, палисадников не было. Все было еще сделано на скорую руку, как придется. И в домах как-то неуютно — не то вчера приехали, не то завтра собираются уезжать.

Поселок жил в основном лесозаготовками и золотом. Прииски были не здесь, а где-то дальше на севере, а здесь уже была так называемая жилуха, то есть настоящий поселок, кое-какие магазины, промыслы и кое-какое оседлое население. На улицах были обычны золотоискатели в своих особых, специфических костюмах: в брюках, вернее шароварах, необычайной ширины, ярких косоворотках под черными пиджаками-куртками, в высоких сапогах с голенищами, спущенными на самые каблуки. На головах черные фуражки. Хозяева, у которых я поселился, хотя и работали по торговой части, но разговаривали почти исключительно на «золотые» темы, в основном о случаях неслыханного «фарта» (удачи), о новых находках, о приисках. Большой популярностью пользовались рассказы вроде такого.

— Один молодой золотоискатель все лето старался (искал). Нет и нет ничего. Осенью собирался уже поворачивать на жилуху. Пошел утром мыться. Подходит к ручью, а тут медведь, да как на него рявкнет! Золотоискатель бросил полотенце — и бежать. Прибежал в палатку, схватил ружье, отдышался, посидел, покурил, потом пошел назад — не бросать же полотенце. Нашел у самого ручья. Дай, думает, помоюсь. Стал на колени на бережку, наклонился над ручьем, глядит, а песок какой-то масляный! Зачерпнул он обеими пригоршнями песок, а тот тяжелый. Прибежал к палатке, промыл и намыл пятьсот пятьдесят граммов чистого золота.

Рассказ этот я слышал неоднократно. На месте этой находки вырастал прииск, смотря по рассказчику, то «Счастливый», то еще какой-либо. Золотоискатель мог быть и молодой, и старый, обычно друг и «кореш» рассказчика, и происходило это здесь, или в Якутии, или на Колыме, но всегда были медведь, полотенце и пятьсот пятьдесят граммов золота. Не больше и не меньше, а именно пятьсот пятьдесят.

Я и прежде сталкивался с этими больными людьми, с самодеятельными золотоискателями. Они везде одинаковые. В заповеднике Тигровая балка от деда Павло, бывшего золотоискателя, доживавшего свои дни объездчиком в заповеднике, я по-наслышался о золотом промысле. Дед Павло никогда не рассказывал о годах каторжных работ и лишений, когда ему, мывшему золото в Алтынмазаре на Памире, не везло. А ведь так было долгие годы. Но с каким смаком повествовал он о том годе, когда ему с товарищами наконец «пофартило», и они сдали столько золота, что всю зиму пьянствовали в Оше, а жили в гостинице: «Под одной кроватью, понимаешь, только белая головка, под другой красное, под третьей, понимаешь, консервы, селедочка, лучочек! И с утра, понимаешь, приходил специальный гармонист, и куда мы — туда и он. И всюду играет! И в номере, и в столовой. А в парк пойдем или по улице гуляем — мы, значит, впереди, а он, значит, сзади, и все играет!»

Эту добровольную каторгу с работой по полсуток в вечной мерзлоте многие месяцы за сомнительное счастье пьянствовать месяц-другой я еще застал здесь. Оно на глазах кончалось, это самодеятельное старательство, но еще существовало.

Мы прибыли в поселок еще в конце зимы. Голые деревья, бурые полегшие травы, снег по оврагам, распадкам и у подножия немногочисленных елей и пихт. Все мокро. Промерзшая на многие десятки, а то и сотни метров почва только-только начинала с поверхности оттаивать. Вот по такой предвесенней, чуть начинающей оттаивать тайге я и ушел в длительную рекогносцировку.

В поселке был сформирован наш отряд, там я получил и своих рабочих. Рабочие были у меня в течение лета разные, одни приходили, другие уходили, и только двое прошли со мной почти весь экспедиционный сезон. Это Коля и Счастливчик.

Коля и Счастливчик были воры, заключенные, но расконвоированные, и им еще предстояло досиживать и дорабатывать. Коля был крупный парень с белесыми волосами и бровями, добродушным круглым лицом и удивительными ярко-голубыми глазами, почти лишенными ресниц. Он с виду был, пожалуй, несколько флегматичен и мешковат, но это впечатление было неверно: когда он хотел, у него были и энергия, и быстрота, и ловкость. При первом знакомстве разговор был у нас следующий. Я спросил:

— Как звать?

— Гайка.

— Это фамилия?

— Нет, прозвище.

— Мне твоих блатных прозвищ не надо. Как зовут?

— Ну, Коля, Николай.

— Откуда?

— Ленинградский.

— А, земляк. Где же ты жил?

Он сказал.

— А работал где? — задал я не совсем удачный вопрос.

— Да больше в трамваях, — ответил Коля. — А теперь стало можно и в музеях. Там ротозеев полно. Но в музеях нужен костюм.

Я засмеялся. Коля удивился и сказал:

— Чего смеетесь, начальничек, чему удивляетесь? Вы же читали, у вас характеристика на меня есть. Там все прописано.

— Да я, по совести, не смотрел характеристику, — сказал я.

— Как так не читали? — удивился Коля. — Мы же в лес идем, надо знать, с кем идешь, у нас всякие есть.

— Ладно, — сказал я, — потом посмотрю. Ты вот скажи, сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Рецидив?

— Рецидив.

— Который?

— Третий.

— Не надоело?

— Пока нет.

— С каких же лет ты начал?

— С четырнадцати.

— Сколько еще сидеть?

— Год с довеском.

— Ясно. Но только, скажу тебе откровенно, профессия у тебя дрянь!

— Почему это?

— Заработки низкие. Очень мало зарабатываешь.

— Ну как сказать!

— Да как ни говори. Все одно. Вот давай считать: сколько ты был на свободе перед последней посадкой?

— Четыре месяца.

— Считай теперь. Сколько ты взял за эти четыре месяца? Ну?

— Да разве упомнишь?

— А ты вспомни!

Мы сели, и я взял бумагу. Колины коллеги были явно заинтересованы. Говорил он много, я чувствовал, что он привирает, но не останавливал. Коля грыз ногти и говорил, а я записывал.

Подсчитали. Вышло, что Коля за четыре месяца «заработал», по его словам, около четырнадцати тысяч. А на последних тысяче двухстах рублях попался и получил три года. Выходило, что он за три года и четыре месяца имел средний «заработок» всего триста пятьдесят рублей в месяц. Коля и вся аудитория были смущены.

— Ну, а другие? Рабочие? Крестьяне? Интеллигенция? Ну, а вы?

Я сказал:

— Ну, считай. Мой оклад сейчас девятьсот рублей. А здесь, на Дальнем Востоке, я имею нагрузку, коэффициент за отдаленность, квартирные и т. д. Всего умножай мой оклад на 4,6. Вот так. Буду здесь месяцев шесть, да и зимой оклад. Вот и выходит, что мой средний заработок тысяча восемьсот рублей. Я не в тюрьме, и заработок у меня в пять раз больше. Каково? А?

Аудитория была совершенно сражена.

Со Счастливчиком разговор был совсем другой. Это был очень красивый парень, с каким-то типично «блатным» шиком и манерами. Даже в одежде заключенного он отличался какой-то щеголеватостью. Враль он был классный, но немногословный, как бы скрытный и потому внушающий доверие. Откровенно он говорил редко, и откровенным по-настоящему он вряд ли был с кем-либо вообще. Это был принципиальный уголовник, который считал, что работают только дураки. Он был то, что называется «вор в законе», он принципиально не хотел работать. Вот «достать» что-либо считал приличным, а работать — неприличным.

Счастливчик хорошо пел, у него была гитара и широкий набор «блатных» песен типа:

В сером костюме и с розой в петлице,

В сером английском пальто,

Ровно в семь тридцать покинув столицу,

В восемь сидел уж в авто.

Мне в жизни приходилось сталкиваться с уголовниками, с настоящими, «профессиональными» уголовниками, и все они в основном люди одного типа. Как правило, настоящий уголовник и неглуп, и может блеснуть в обществе, может рассказать что-нибудь интересное, и спеть, и сплясать, он горячо берется за разные развлечения и разные дела. Но он очень быстро остывает. Проработать систематически, скажем, месяц, как следует, по-настоящему, он не может, у него не хватает выдержки. Отсутствие выдержки и нежелание, а порой и неспособность к труду делают из человека уголовника. Уголовник повышенно самолюбив, из-за обиды он может пойти на риск, берется за нож, из-за проигрыша в карты может выкинуть дикие фокусы.

Когда началась рекогносцировка, в ней приняли участие все специалисты: геоботаники, почвоведы, агрономы, топографы, геологи. Мы шли, шли непрерывно, а кругом все заметно менялось. Из черных пупырышков, покрывающих ветки лиственниц, показались и стали стремительно вылезать пучки веселых зеленых иголочек, на березках быстро-быстро набухали коричневые клейкие почки. Зазеленели побуревшие за зиму листочки багульника, брусники. На кочках пушицы полезли остроносые иголочки листочков. И даже у бурых прошлогодних листьев, которые казались мертвыми, вдруг позеленели основания. С каждым днем весенние дожди все меньше оставляли снега в самых темных и глубоких оврагах, и по утрам на рассвете можно было слышать, как где-то далеко-далеко токуют глухари.

И вот прорезали прошлогоднюю бурую листву, просунули свои побеги подснежники, а за ними черемша и злаки, и вдруг сразу, с размаху все зазеленело и началось лето. Весна, не успев начаться, кончилась, сразу же началось тепло, быстро переходя в жару, а за этим немедленно в воздухе появился таежный кошмар — гнус, слепни и комары.

Мы шли по нехоженой тайге, через буреломы и завалы, через болота и ручьи, описывая растительность и почвы. Топографы двигались точно по основному азимуту. Но мы, геоботаники, почвоведы и другие, носились челночным ходом, забирая то вправо, то влево, знакомясь с растительностью и почвами целой широкой полосы. Удивительно сейчас подумать: в день с работой мы делали двадцать пять — тридцать километров совершенно без дорог. Вечером мы валились в лагере как подрубленные. Но удивительно: больных не было, отстающих не было, и, странное и непонятное дело, я даже начал прибавлять в весе. Правда, питались мы неплохо, супы были такие, что в них ложка стояла, компоты мы поедали ведрами.

Скверно и тогда и позже, в течение всей этой экспедиции, обстояло дело с обувью. Обувь горела на ногах. В течение дня она десятки раз то мокла, то просыхала, ибо мы шли то лесом, то через ручьи и болота, по камням и по скалам и по буреломам. И обувь снашивалась молниеносно, буквально горела на ногах.

Но главное не то, что обувь то мокла, то сохла, главное — пушица. Пушица — это такая трава, которая растет здесь вдоль рек по болотам и по лугам. Она образует кочки, то небольшие, то подчас в метр высотой. Но не кочки опасны, хотя хлюпать между ними по ледяной воде очень неприятно, а прыгать по ним и соскальзывать с них в мочажины еще хуже. Страшны листья пушицы. Листья пушицы имеют в поперечнике форму ромба, и грани у этого ромба все усыпаны крошечными острыми крючочками. Если вы такой лист с силой продернете сквозь пальцы, то сильно порежетесь. Поэтому, когда вы идете по пушицевому болоту, не восхищайтесь красивыми белыми пушками, которыми украшены кочки пушицы. Посмотрите на носки своих сапог: они у вас побелели, их пропиливают тысячи, десятки тысяч пилок тонких листьев пушицы. Пушица работает как терка. Мы старались ходить осторожно. Не помогало. Мы стали делать кожаные щитки на носки: помогало, но слабо. Наконец додумались, и на наших сапогах и ботинках появились носки из жести; кроме того, был отдан приказ ежедневно мазать обувь дегтем дважды. Но до всего этого мы додумались только к концу лета, сменив и растрепав к этому времени по четыре, по пять пар обуви.

В этом краю, на границе Восточной Сибири с Дальним Востоком, как я уже говорил, господствует даурская лиственница. Она везде. Только на вершинах сопок у подножия лиственниц лежит ковер из кустистых белых лишайников, а по склонам сопок почва между деревьями покрыта брусникой, которой здесь осенью так много, что она окрашивает многоверстные пространства в красный цвет. Ниже по склонам опять лиственница, только уже с зеленым мхом и багульником, а внизу по дну долин, которые обычно заболочены, опять лиственница, но уже низкорослая, корявая, и земля под ней сплошь покрыта белыми болотными сфагновыми мхами. Лишь на высоких горах, на высоте тысячи метров, лиственница исчезает и ее заменяет каменная береза. Выше идет узкая полоска кедрового стланика, а еще выше гольцы — голые скалистые и щебнистые вершины сопок, покрытые горными тундрами. Но это на высоких горах.

Только узкой полоской вдоль рек, где чуть теплее, так как почвы обогреваются проточными водами, появляются другие древесные породы: чозения, ива, ольха, береза, ели и пихты, а под ними кустарники — таволга, шиповник и узенькие полоски лугов. Здесь веселее, здесь много цветов, здесь много живности, поют певчие птицы, а по отмелям, рек бегают кулики и плещутся утки.

Остальная лиственничная тайга мертва. За все лето, что мы проработали в тайге, мы только два раза издалека видели лосей, вот и все. Из мелких животных тайга богата бурундуками и лесными мышами, но и то не везде. Раза три встретили глухарей, два раза дикуш, удивительных птиц, совершенно не знающих страха. Белки встречаются, но редко. В пойменных лесах я трижды слышал посвист рябчиков, но не видел их ни разу. Можно тихо просидеть и час, и два, и три, но не услышать и не увидеть ничего живого… Редко-редко в вершинах деревьев раздается попискиванье корольков, кочующих пересвистывающейся стайкой, иногда издали донесется стук дятла, вот и все.

И для этого есть очень важная причина. Дело в том, что в тайге попросту есть нечего. Хвою лиственницы не ест никто, а ее ствол и ветви очень смолисты и не дают пищи насекомым, пока дерево живое. А нет насекомых — нет и насекомоядных птиц. На земле растут только мхи, лишайники и пахучие, но несъедобные багульники, шикша, рододендроны, а травы нет, нет корма для травоядных — и нет лося, косули, оленя. Только осенью появляется корм для зерноядных птиц — глухарей, рябчиков, тетеревов. Поэтому вся живность сосредоточена здесь вдоль русел рек, где есть лужки, или выше — в горах, в березовых лесах. По берегам рек держатся летом лоси, там есть заводи с водной растительностью, с тиной и улитками, значит, здесь можно встретить кулика и утку. Тут больше ягод — и появляется рябчик, встречается заяц.

Мы часто ругаем человека за вред, который он наносит природе, уничтожая естественную растительность, а тем самым и животных. Здесь же все наоборот. На плоских заболоченных равнинах и в широких долинах, покрытых редкой жалкой лиственницей, пусто и безжизненно, идет сплошное моховое сфагновое болото. Но если осенью, когда сухо, поджечь сфагновый покров, то на его месте образуется пушицевое болото. А если спалить потом и пушицу, то вся эта площадь покрывается высоким злаком — вейником Лангсдорфа. Эту траву и лось, и косуля едят, а на кочках поселяются утки.

Современная естественная растительность здесь не дает человеку почти ничего, кроме древесины, но человек культивацией и осушением может превратить болото в вейниковый мокрый луг-сенокос, а зеленомошный лиственничный лес — в суходольный луговой выгон.

Поэтому мы вскоре бросили искать естественные сенокосы и выгоны — их здесь не было, — но зато выяснили, что ряд типов лиственничных лесов после пожара сменяется лугами или хорошим березняком с густым травяным покровом, и мы стали искать такие типы леса. Мы уже не разочаровывались, видя пушицевые болота; мы знали, что на их месте можно получить сенокосы.

Погода, которая сначала не баловала, теперь установилась теплая, и лиственничники, сменившие свою черно-красную окраску на черно-зеленую, а потом на просто темно-зеленую, стали очень красивы. На болотах стеной поднялись вейники. Шли дожди, и стало парить. Но ручьи были чисты, прозрачны и холодны. И вода в болотах с коричневой торфяной жижей была холодна. Так было и все лето. Какая бы жара ни была, болота и реки были все лето ледяные.

Дело в том, что под небольшим слоем протаявшей почвы лежала вечная мерзлота, вечномерзлые почвы. Даже в самые сильные летние жары, копая почвенные ямы на глубине метра, натыкаешься на вечномерзлый слой. Почвы протаивали на глинах и суглинках на метр, на песках — на два-три метра, но глубже начиналась мерзлота. Из-за этого водонепроницаемого слоя мерзлоты здесь такое большое количество болот: если вода не может пройти сквозь почву в глубину, лес или луг заболачиваются.

На железной дороге, которую тут строили, сначала не знали, что делать. Мерзлота выкидывала непрерывные фокусы: полотно железной дороги то проседало, то вспучивалось. Железнодорожную насыпь обнажали от трав, чтобы земля прогревалась, чтобы загнать мерзлоту поглубже, но мерзлота местами оставалась, и полотно колебалось и плясало. Когда строили дом, то землю под ним закрывали сплошными щитами, чтобы защитить ее от наступления мерзлоты. Но дом перекашивало, одна часть фундамента уходила в раскисшую почву, другую выпирало мерзлотой, дом трескался и разрушался.

И тогда, вместо того чтобы бороться с мерзлотой, ее призвали в союзники. Полотно прикрыли торфом и дерном, чтобы оно летом сильно не прогревалась, и мерзлота вошла в полотно. Тогда полотно застыло в неподвижности, опершись на мерзлоту, как на каменный фундамент. Под домами убрали щиты, и мерзлота вошла под дома, вморозила в себя фундаменты, и дома перестали трескаться. Только в одном отношении мерзлота продолжала оставаться врагом — в отношении водоснабжения. Зимой реки и озера покрывались более чем метровым слоем льда, ручьи и маленькие речки промерзали до дна. В колодцах вода исчезала, потому что мерзлота снизу соединялась с промерзающим сверху водоносным слоем.

Но оказалось, что выход все-таки есть. Обнаружилось, что под реками, которые с поверхности одевались зимой мощным слоем льда, все же идет в глубине какой-то подрусловый поток воды, как бы подземная река. В песках, в наносах, в галечниках, подстилающих русло под замерзшей рекой, всю зиму продолжает течь этот подрусловый поток. И люди добирались до этого потока колодцами или буровыми скважинами и получали воду и для поселков, и для промышленности, и для железных дорог.

К началу лета рекогносцировка была закончена. Было выбрано несколько массивов под колхозы и совхозы, и на этих массивах начали детальную съемку специальные отряды почвоведов, геоботаников, геологов. Теперь я работал только с отрядами геоботаников.

Давно ли мы прошли с рекогносцировкой по этим лесам, и тогда они были голы, под ногами хлюпал то снег, то раскисшая, переполненная влагой почва, покрытая бурыми пожухлыми мхами и травой. Сейчас все было зелено, все цвело. Над болотами стеной поднимался зеленый вейник, в лесу под пологом зеленых лиственниц цвели фиолетовые рододендроны, розовые шиповники.

Когда, закончив рекогносцировку, я добрался до своего отряда, работавшего далеко в сопках, дни были уже жаркими и душными. Теперь дожди выпадали часто, болота и леса переполняли воздух влагой. Парило, над лагерем висела завеса комаров, оводов и слепней. Весной вся эта кровососущая нечисть работала в несколько смен. Ночью нападал гнус (мокрецы), его было так много, что к утру на тех местах, где одежда прижималась к телу, например вокруг пояса, оставались черные полосы от раздавленного гнуса, пробравшегося под одежду. Вечером, пока было тепло, атаковали тучи комаров. А днем над лагерем висели тучи оводов и слепней.

Но сейчас, когда было и днем жарко, и ночью тепло, все эти летучие отряды «работали» почти круглосуточно. Над лагерем, к которому мы подошли среди дня, висела туча насекомых, она колыхалась, поднималась и опускалась, кидаясь кусать и жалить в любое открытое место тела. Гнус набивался в нос, в рот, несчастные лошади были загнаны в кусты, где бились, непрерывно обмахиваясь хвостами, встряхивались, терлись о кусты. Лошади были сплошь покрыты слепнями и оводами, на спине и по бокам расплывались кровавые пятна от сильных укусов. Никакие дымокуры не помогали. Было ясно, что еще несколько таких дней — и лошади просто погибнут, их нужно было отправлять на базу.

В лагере, куда мы попали после обеда, народу было мало, большинство предпочитало пообедать на сопках, где-либо на обдуваемом склоне. Там я нашел своих. Здесь на склончике веял ветерок и было сносно. Счастливчик, работавший у геоботаника Ветруши, перебирал струны гитары. Ветруша спал, укрывшись с головой, рядом с ним, обмахивая его веткой, сидел Коля и читал «Методику полевых геоботанических исследований». Остальные рабочие кто спал, кто так лежал.

— Собираешься специальность менять? — спросил я Колю, заглядывая в книгу.

— Так, просматриваю, — несколько смешался Коля.

До вечера мы делали профиль от вершинки увала, на котором сидели, до реки, что текла внизу. Описывали растительность, считали и мерили деревья. У реки в пойменной полосе, где густые деревья и кусты и где много заводей с застойной водой, нас чуть ли не вконец заели проклятые кровососы. На ходу было еще ничего, но копать яму, описывать ее, собирать растения, мерить деревья, сидя или стоя на месте, было совершенно невозможно. Никакие накомарники не помогали. У реки сделали интересную находку — поймали молодую гадюку. Это здесь редкость. Змей здесь мало, вечная мерзлота не позволяет гадам развиваться широко. Гадюку посадили в кобуру от бинокля, а к вечеру, когда мы пришли в лагерь, ее не оказалось. Я стал допытываться у того, кто ее нес, где змея, но он только хихикал и говорил:

— Не знаю! Ушла! Не заметил как.

Я обозлился и начал допрос с пристрастием. Выяснилось, что змея понадобилась Счастливчику для «милой» шутки. Он посадил ее в свой довольно объемистый кошелек и бросил на дороге у поселка.

— Слушай, ты, шутник! — сказал я. — А что, если кошелек поднимет ребенок?! В поселке ведь есть дети! Ты думаешь что-нибудь или вообще озверел? Если кошелек поднимут такие же бандитские рожи, как ты, ладно! А если ребенок?! Сейчас пойдешь найдешь и принесешь!

Его товарищи, еще минуту назад находившие эту шутку очень милой и остроумной и обменивавшиеся замечаниями вроде: «Представляешь себе? Открывает — и…», «Какая находка, кошелек… Что в нем, а?» — прекратили гоготать, улыбки на их лицах померкли.

— Сволочь ты! — сказал Коля и, подойдя к Счастливчику, ударил его по лицу. Тот ничего не ответил, только побледнел, но драться не стал. Коля был гораздо сильнее, и всем это было известно.

Я повернулся и отошел, хотя по сути должен был бы вмешаться.

— Ну подожди, сявка! — прорычал Счастливчик, скрипнув зубами. — Ты это вспомнишь!

К слову сказать, в уголовных «кругах» в свое время очень модным и изящным считалось умение скрипеть зубами. Этим показывалась высшая степень ярости. На некоторых малоискушенных людей это производило впечатление.

В этот вечер произошло много событий. Во-первых, отсюда с горы мы впервые увидели лося, хотя следы лосей находили неоднократно. Лосей здесь было мало, хотя охотников тут не было вовсе и вообще людей было мало.

Сверху, с горы, мы видели, как лось выскочил из леса на открытое место и остановился посредине заболоченной долины. Мы все вскочили и стали по очереди смотреть в бинокль, чего это он испугался, кто за ним гонится. Но никто за ним не гнался. Его, видимо, как и нас, доняли, довели до исступления слепни и оводы, и он потерял всякую осторожность. В бинокль было видно, что он стоит и встряхивает шкурой, мотает головой, бьет себя по животу ногами. Потом он побежал к реке и скрылся в пойменных зарослях.

— Сейчас в воду залезет по самые ноздри, — сказал кто-то, усердно лупя себя по шее и по лицу.

— Нам бы так, — сказал другой, хлеща себя веткой по голове и по плечам. — Вот ведь собаки, через две рубахи кусают.

Но видимо, кто-то услышал наши молитвы, и перед закатом, когда обычно все затихает и успокаивается, наоборот, потянуло ветром, и минут десять спустя широко и гулко зашумела тайга, и целодневный кошмар кончился.

Вечер был как великий праздник, большой костер кидался по сторонам, как развевающееся знамя. Было тепло, но сильный ветер прочно удерживался, и все комары, вся несносная кусачая рать исчезла. Какое-то радостное, праздничное настроение было у людей, и я сказал Коле:

— Слушай, неужели вот выйдешь — и опять за старое? Неужели не надоело?

— Нет, за старое теперь нельзя. Надо завязывать, — задумчиво сказал Коля.

— Пошто это нельзя? — спросил кто-то.

— Не рассказывал я, — сказал Коля. — Брак у меня вышел по специальности.

— Какой брак?

— Такой. Ошибочка вышла. У собственной тетки сумочку в автобусе срезал, а тетка эта у меня вместо матери.

— Как? Как? — закричали все.

— А так, — смущаясь, сказал Коля. — Я ей на пальто деньги дал, сказал — заработал. Она купила и пальто, и сумку, я и не видел какие. Еду, значит, домой в автобусе, качает, толкает подходяще. Вижу, какая-то пассажирка с сумкой, я, не глядя, срезал да на первой остановке и смылся. Заглянул в сумку. Батюшки! Теткин пропуск на завод…

Все захохотали. Уткнувшись в колени, Коля смущенно глядел в костер, потом вскочил и ушел.

— Ох, вор какой нынче нежный пошел, — скривился Счастливчик. Незадолго до этого он вернулся и бросил передо мной кошелек с живым содержимым.

На следующий день с раннего утра нас, как всегда, разбудили комары. Их было много, они, видимо, сильно проголодались во время ветра, сидя где-то в траве, и за это время наточили свои и без того острые носы.

Коли не было. Я испугался: неужели сбежал? Счастливчик усмехался. Мы быстро поели и тронулись. Опять было тихо, и можно было, как вчера, ждать таких же атак, которых даже лоси не выдерживают. Мы работали до вечера и вернулись в лагерь совершенно измученные. Коли не было. Счастливчик все усмехался.

На следующий день я уехал на базу. Перед отъездом я отозвал в сторонку четырех самых толковых ребят, дал им задание на сегодняшний и завтрашний день и сказал, чтобы они нашли Колю во что бы то ни стало, что он, конечно, не бежал, а сидит где-нибудь в кустах, но стыдится выйти.

Вечером, когда я был на базе, меня вызвали и спросили:

— У вас побег? Почему вы ничего не докладываете?

Я сказал, что это не побег. Человек выполняет мое поручение, ищет строевой лес поближе к поселку. Придет к завтрашнему вечеру.

— Ну, смотрите! — сказали мне. — Если что, отвечать будете!

Было ясно, что донес Счастливчик. Такие вот дрянные людишки в детстве мучают кошек, птичьи гнезда разоряют. А потом могут толченого стекла кому-нибудь насыпать в кашу, убить из корысти.

На следующий день я получил сообщение, что Коля вернулся и нашел хороший лес.

Самая лучшая пора здесь — это осень. Спадает душная жара, прекращаются дожди, с первыми легкими заморозками исчезают комары и мошка, которая три месяца подряд терроризировала, изводила, доводила до исступления решительно все живое. Я никак не мог понять, почему все же в тайге так мало насекомоядных птиц, которые могли бы питаться слепнями, оводами, комарами. Временами этих насекомых так много, что над лагерем, над людьми, над лошадьми колышутся столбы, клубы или целые облака насекомых. Впечатление такое, что стоишь возле работающей молотилки или веялки, из которой на тебя летит облаком мякина.

Осень ясная, она открывает долины на многие версты, и чисто безоблачное небо. С вершины сопок видно уходящую вдаль взволнованную поверхность пологих сопок, покрытых густой зеленой шерстью лиственничной тайги. Сейчас она чуть тронута осенними заморозками. И горят яркой желтизной, почти золотом, березовые и тополевые леса, лентами окаймляющие все речки и ручьи.

В конце лета и особенно осенью как по команде из-под мха появляются целые семейки, а там и стаи, и стада грибов. Их не было летом, а вот осенью они появляются по лесам в волшебном множестве. Мой друг зоолог Егоров, долго работавший в Якутии, с удивлением обнаружил, что значительную часть зимы якутские белки питаются чуть ли не одними грибами. Грибы появляются перед морозами, замерзают, и белки питаются ими всю зиму.

Осень ясна, и видно, что у вершин хребта Тукурингра, там, где он повыше, идет широкая, тоже желтая, полоса — пояс лесов из каменной березы. Они какие-то странные, эти леса из каменной березы. Сами деревья низкие, корявые, точно покореженные. Деревья далеко расставлены одно от другого, точно в парке, земля покрыта травой, в основном вейником, и летом сюда, где меньше гнуса и много травы, приходят лоси. Здесь много косуль. Здесь кипит жизнь. А еще выше начинаются кедровые стланики. Их тут немного, этих стлаников, так широко распространенных на Дальнем Востоке, но в стланиках жизни больше, чем в тайге: тут и бурундуки, и соболь, и кедровки.

Как-то осенью я сидел на самой высокой сопке уже снятого нами горного массива и в последний раз сверял почвенную и геоботаническую карту с местностью, перед тем как окончательно снять отряд. И мне думалось, что работа сделана неплохо. И что́ в ней самое интересное — это то, что каждый естественный тип леса или болота, который нами выделен, мы расцениваем уже не сам по себе, а исходя из того, во что можно его превратить. Топкое пушицевое болото у нас значилось как вейниковый луг, в каковой оно должно было превратиться после ряда культурно-технических мероприятий, и т. д. Мы выяснили, в какие сельскохозяйственные угодья можно превратить разные типы леса, разные типы болот после пожара, после вырубки.

Осенью я наконец обзавелся белками, о которых мечтал все лето. Восточносибирские, или дальневосточные, белки не похожи на европейских. Зимой они серо-голубые с великолепным густым и нежным мехом, а летом они не рыжие, а черные, и пушки у них на ушах черные и большие даже летом. У одного нашего сотрудника на зависть всем была совершенно ручная белка-хромушка. Одна лапка у нее была испорчена, и, может быть, поэтому она была необыкновенно ручная, нежная и доверчивая. Она сама шла на руки, устраивалась спать на коленях или на плече.

Мне удалось как-то заметить белку на опушке, стуком мы загнали перепуганную белку на отдельно стоящую сухую сосну. Расчистив все кругом и рассчитав и разметив, куда валить, мы начали подрубать дерево с белкой. Оно упало точно туда, куда должно было упасть, а вокруг его свалившейся кроны уже стояли двадцать молодцов, держа наготове двадцать ватников. Кинувшаяся было к лесу белка была накрыта, схвачена и, несмотря на то что она жестоко покусала несколько рук, водворена в футляр от бинокля и в нем доставлена в лагерь. Эта белка и вскоре присоединившаяся к ней вторая дожили до конца полевого сезона, «приняли участие» в обработке материалов в Светлом, а затем поехали со мной в Ленинград.

В это же осеннее время я встретился с дикушей. Дикуши — это такие крупные птицы, примерно с тетерева, прямым родственником которого они являются. Совершенно своеобразная черта дикуш — их полное непонимание опасности. Завидев человека, дикуша, сидящая на дереве, и не думает улетать, а, вытянув шею, с напряженным любопытством будет его рассматривать. Говорят, что сибирские охотничьи народы даже ловят дикушу, накидывая ей на шею петлю, привязанную к палке.

Я стрелял в дикушу с близкого расстояния, но не мог попасть. Их было три на одном дереве. После первого выстрела дикуши даже с места не сдвинулись, как сидели на ветвях, так и остались сидеть. Второй выстрел тоже не произвел на них ни малейшего впечатления. После этого, уже в азарте, я побежал за полкилометра к отряду, чтобы достать нож и вытащить из ствола гильзу, которая раздулась после выстрела и не хотела вылезать. Расковырял, вытащил, зарядил снова. Прибежал назад. Дикуши продолжали сидеть. Я еще раз выстрелил, и дикуши улетели. Я до сих пор не знаю, как это могло случиться. Может, порох был мокрый, не знаю. Но факт остается фактом, дикуши, к счастью, остались невредимыми и улетели.

Осенью, делая последний обход, я в последний раз встретился с Колей. Он подошел как-то боком и сказал:

— Спасибо, гражданин начальник, сдурил я тогда.

Зима в октябре пришла сразу, точно ветер подул с противоположной, зимней стороны. Утром оказалось, что выпавший за ночь снежок таять не собирается, наоборот, стало холодать час от часу, и в лесу, когда мы делали последние маршруты, под ногами все потрескивало: трава, листья, мох. С берез падала неслышно желтая листва, а с лиственниц просто непрерывно сыпалась хвоя. Она сыпалась два дня, и сразу все оголилось, тайга стала совершенно прозрачной, и сквозь нее было видно далеко-далеко. В конце октября уже такие морозы заворачивали, что в последних маршрутах постоянно кричали кому-либо: «Нос!», «Щеки!» — и я тер, и мне терли белые пятна.

Это уже была настоящая зима. На склонах главной сопки массива, где росли великолепные двадцатипяти-, двадцативосьмиметровые лиственницы, стало как в храме с колоннадой: черно-красные стволы мачтовых деревьев, густой, нетронутый, но неглубокий снег на земле, ясное синее небо и яркое солнце.

Лиственничная тайга красива. Она хороша и летом со своей зеленой хвоей на черно-красных стволах, с густым ковром мхов или сплошным брусничником по земле. Она великолепна и зимой, застывшая, неподвижная в почти мертвом покое.

Здесь впервые я насмотрелся на некоторых хозяев тайги. На ветвях лиственницы сидели иссиня-черный самец-глухарь и штук восемь пестрых молодок. Но подкрасться к ним поближе не удалось. Когда я к ним подходил, недалеко словно грянул звенящий выстрел: треснул на морозе не успевший застыть ствол лиственницы, и я увидел, как дрогнули у нее ветви и косая трещина, загибаясь, поползла по стволу. Сыпалась кора, осыпался снег. Глухари улетели.

Так вот и осталась у меня в памяти эта последняя зимняя картина: белый снег, синее небо и на черно-красных ветвях огромных лиственниц стая красавцев глухарей…

Камеральную обработку мы проводили в Светлом. Светлый был в то время небольшой, типично сибирский город, почти весь деревянный и одноэтажный, с широкими улицами и небольшим движением. Впрочем, разглядывать город нам было совершенно некогда. Мы писали предварительный отчет. К многочасовому, без преувеличения каторжному, рабочему дню наше желание окончить скорее работу прибавляло еще дополнительные часы. Поэтому мы сидели с утра до вечера, не поднимая голов, и писали и считали.

Все эти месяцы, что я провел в Светлом, я работал до исступления. В то время я думал, что как ни печально, но памирский период моей работы кончился впустую, ни статей, ни диссертации у меня нет, и что нужно браться за Сибирь или Дальний Восток. И к началу войны я положил в железные сейфы «Переселенпроекта», стоявшие в Гостином дворе в Ленинграде, совершенно готовую диссертацию и шесть готовых статей на разные сибирско-дальневосточные темы.

В декабре закончилась моя восточносибирско-дальневосточная экспедиция. В Ленинграде я сдал полный отчет и по материалам отчета написал диссертацию.

Во время войны в самые трудные дни мне бывало легче и теплее, когда я вспоминал, что в Гостином дворе в Ленинграде в железном сейфе у меня лежит готовенькая диссертация. «Кончится война, приеду и защищу», — думал я. Но судьба преподнесла мне совсем другое. В конце войны я узнал, что Гостиный двор разбомбили, он горел, и от моей диссертации даже дыма не осталось…

Возвратившись с войны, я сразу поехал на Памир. За лето собрал материал, за зиму обработал и весной защитил, так что задержка с диссертацией была только на год. Но все-таки жалко, что ушла дымом большая работа по Сибири и Дальнему Востоку. Работа стоящая да и сделанная с охотой.

А вообще всегда неприятно, когда работа пропадает. Жалко.

Караалма

Стыдно сказать, но, будучи уже кандидатом и старшим научным, я неоднократно и успешно занимался попрошайничеством. Я был сотрудником Памирской биостанции, и я был ботанико-географом. А директором биостанции был физиолог растений. Поэтому на физиологические работы было все что нужно: и сотрудники, и машины, и приборы. А для меня, ботанико-географа, не было ни сотрудников, ни транспорта, ни приборов. И мне приходилось пускаться на всякие хитрости.

Дело в том, что рядом с нашей биостанцией работали физики, у которых всего было много. Вот я и попрошайничал.

Попрошайничал я, нужно сказать, с умом, готовился к этому, продумывал, что и как сказать, когда сказать и кому. Физики работали хорошо, я бы сказал — бешено, с утра и до вечера, до полного изнеможения. Поэтому время от времени их можно было подбить сделать передышку, совершить какой-нибудь вояж, вылазку в природу.

Так было и в этот раз.

Главное, чем я тогда интересовался, — это влиянием человека на естественный растительный покров. На Памире это влияние было до сих пор в основном отрицательное. Человек уже давно выбивал своими стадами пойменные луга, и они становились все беднее и все кочковатее. Он истребил на топливо на огромном пространстве вокруг населенных пунктов весь терескен и другие полукустарнички, и эти огромные территории превратились в каменистые безжизненные равнины. (Правда, сейчас в ряде мест уже начаты работы по посевам пустынных растений, по залужению.)

А в других горах? Мне хотелось выяснить, что сделал человек там с естественной растительностью: повредил ей или улучшил ее?

В середине тридцатых годов я много раз пересекал в поезде Ферганскую долину. И целый день от Ташкента до Андижана поезд шел по бесконечной пустыне, где редкие оазисы были только вкраплением в общий пустынный фон. А над этой пустыней в конце долины стоит могучий Ферганский хребет, склоны которого покрыты ореховыми лесами и лугами. Западные ветры, проходящие над Ферганской долиной, сбрасывают приносимую ими влагу, только поднимаясь в горы. Этот западный воздушный ток приносит на склоны Ферганского хребта дождь и снег.

В 1934 году я сделал профиль на склоне Ферганского хребта и описал его растительность. Но если прежде поезд, пересекавший Ферганскую долину, тащился сутки по пустыне, то теперь, в пятидесятые годы, от Ташкента и до Андижана он идет по сплошному оазису. Каналы, каналы, каналы прочертили все дно долины, поля, поля и сады покрыли всю ее поверхность. Поэтому если в тридцатые годы западный воздушный поток шел над сплошной пустыней и только иссушался, то теперь он шел над сплошным оазисом и должен был увлажняться. Не может быть, чтобы превращение Ферганы в сплошной оазис не обогатило влагой и воздух над долиной. А следовательно, должна была обогатиться и растительность Ферганского хребта.

И мне очень хотелось узнать, так ли это, а для этого нужно было посмотреть на Ферганский хребет, на его растительность теперь, через двадцать лет после закладки первого профиля.

…И вот я явился к физикам часов этак в семь вечера, как раз тогда, когда у них, начинавших работу в восемь утра и работавших с кратким перерывом на обед целый день, уже курился дымок над теменем и прыгали зайчики в голове. Сел я на стул посреди лаборатории и стал рассказывать, как я когда-то переваливал через Ферганский хребет, и «какие там ореховые леса, вы можете себе только представить», и «какие там яблоневые леса, вы этого совершенно не можете себе представить», и какие в яблоневых лесах текут ручьи и реки — наполовину из воды, а наполовину из яблок, и т. п.

И физики «клюнули». Физики поняли, что им совершенно необходимы хотя бы несколько дней отдыха, а то они не выдержат на Памире до конца сезона, до которого еще далеко-далеко.

И вот через несколько дней машина с физиками, продовольствием, бочкой с бензином и мной выехала с биостанции на Памирский тракт. Она поднялась по долине Акбайтала к перевалу, пронеслась по Каракульской котловине и перевалила через Кызыларт в Алайскую долину, она одолела перевал Талдык и начала долгий спуск в Ферганскую долину. В Ферганской долине машина резко свернула на восток в сторону Джалалабада, и уже на следующий день после выезда с биостанции мы среди дня въехали в заповедник Караалма.

Заповедник Караалма (что в переводе означает «черное яблоко» — тюркское название грецкого ореха) организован в основном для охраны лесов грецкого ореха, широкой полосой покрывавших когда-то всю нижнюю часть Ферганского хребта. Леса эти сильно изрежены, а местами вовсе уничтожены. Началось уничтожение ореховых лесов давно, когда в Фергане стал нужен уголь для выделки железа, но особенно усилилось оно в начале нашего века. Уже в советское время самый крупный из уцелевших массивов этого леса был взят под охрану, и здесь был организован заповедник Караалма.

Весь следующий день мы провели в ореховом лесу. Ореховые леса Караалмы поразительны. После пустынь Памира это удивительное богатство, даже буйство растительности производит совершенно ошеломляющее впечатление.

Огромные ветвистые орехи подняли и раскинули свои кроны на высоте пятнадцати — двадцати метров, под ними — подлесок из алычи и других деревьев второй величины, еще ниже кустарники — таволга, малина, шиповник, смородина, здесь же, по узким оврагам, непроходимая колючая стена ежевики. Там, где ежевика, там пройти нельзя, — она обдерет не только всю одежду, но и мясо с костей. Под кустарниками то густой, то редкий травяной покров. Тут сныть и недотрога, много клевера, ежи, мятлика и много-много других трав.

Лес не однообразен, он не сплошной, в лесу масса прогалин. Он то сгущается по понижениям, то образует поляны и редины по вершинам и склонам увалов. Но и эти поляны не менее живописны, чем окружающие их леса: на них растут двухметровые мальвы, покрытые цветками каждый в тюбетейку величиной, красные кровохлебки, огромные эремурусы. Но не только растениями богата долина, много тут и зверья. Под деревьями, на которых уже поспевают орехи, можно видеть разжеванные, выплюнутые скорлупки, обсосанные ветки малины и смородины. Это обедали кабаны и медведи.

Сейчас, ближе к осени, на кустах шиповника красные плоды, на ореховых деревьях поспевающие орехи в высыхающих зеленых оболочках, плоды на алыче, на малине, ежевике — всюду.

Осматривая и описывая лес, можно было констатировать одно: в этом, разумеется охраняемом, лесу не было ни малейших следов деградации. Лес рос на славу. Он явно наступал на поляны. На опушках или прогалинах была масса молодняка. Лес наступал, значит, условия развития для него в последний период улучшились.

Физики бегали по лесу, восторгались, все, что можно, ели, а что нельзя съесть — фотографировали. Я описал этот лес как положено и собрал гербарий. Но одного этого леса мне было мало — это был только один растительный пояс. Отсюда, из Караалмы, нельзя было сделать полный профиль со всеми поясами по всему Ферганскому хребту, и мы пошли вверх по долине реки Яссы.

В те времена дорога на Яссы была неважная. Мостики, сделанные из местных средств, скрипели при одном приближении машины. Они представляли собой жидкий ряд бревнышек, перекинутых с одного берега на другой, часто даже не скрепленных между собой гвоздями. Застланные хворостом и чуть присыпанные песком, они едва давали возможность проехать и то с великой осторожностью и бережением. По этой дороге нельзя было особенно далеко заехать внутрь хребта, и, когда мы к вечеру остановились уже непосредственно под крутым склоном Ферганского хребта, опять в прекрасном ореховом лесу, физики устроили военный совет.

Они смотрели на небо. Небо хмурилось. Физики вспоминали ледащие мостики, которые мы проехали, и сурово размышляли о том, что́ будет с плохими, некачественными мостиками, когда пойдет хороший, качественный ливень. И физики справедливо полагали, что они, то есть мостики, скорее всего полетят. А особенно глубоко и проникновенно думали физики о том, как они будут объяснять начальству, почему они, посланные изучать космические лучи на Памире, оказались с машиной на Ферганском хребте, если они здесь застрянут. И физики решили, что дают мне только завтрашний день — и точка. Второй ночевки здесь быть не должно. Я выслушал их молча — решение было справедливое.

Плохо было другое. У меня начались боли в печени. Дело в том, что я — бывший ленинградский блокадный солдат. А у большинства блокадников после войны в течение многих лет, особенно после хорошей порции малины, ежевики, смородины, орехов, алычи и еще чего-то, печень обязательно не в порядке.

Поэтому ночью я по сути не спал, а мучился. При первом проблеске зари я уже обул ботинки с триконями, повесил на спину гербарную папку и пошел в предрассветной тьме густым ореховым лесом вверх, вверх, делая зигзаги по склону. Я шел не торопясь, и кругом был лес. Когда рассвело, я по альтиметру увидел, что набрал уже метров триста высоты; ореховый лес кончался и появились яблони.

Начинался следующий пояс — пояс яблоневых лесов. Поднявшись еще метров на сто, я только здесь увидел солнце, которое тут, в горах, вставало очень поздно. Картина вокруг была совершенно исключительная. Я находился в яблоневом лесу, вернее бы сказать, в саду, ибо этот невысокий и густой лес больше походил на сад. Причем на сад, я бы сказал, не только богатый и красивый, а особый, ну вроде такого, из которого когда-то были изгнаны Адам и Ева. В общем — на райский сад.

Невысокие, пяти-, семиметровые яблони были буквально усыпаны плодами. И на каждой яблоне свои плоды, хоть чем-то отличающиеся от плодов соседнего дерева. Яблоки были на деревьях, яблоки были на земле, вернее, на траве, и, что самое красивое, — это целые каскады яблок в быстрых речках, плоты из яблок в два-три слоя в изредка встречавшихся заводях. Это было какое-то невероятное расточительство природы. Между яблонями яблоки везде были просто навалены, трудно было идти и не наступать на них. А наступать на них было ужасно жалко и как-то стыдно. Между яблонями росла высокая трава, ярко-зеленая и сочная, кусты шиповника, жимолости, обсыпанной ягодами, смородины. Я подошел к небольшой речке, скорее ручью, стремительно несущемуся по склону. Ручей кипел яблоками, хотя по самому берегу ручья росли в основном не яблони, а большей частью коренастые дуплистые березы.

Я сел на самом берегу ручья, выловил несколько самых привлекательных яблок и попробовал. Яблоки были хотя и небольшие, но вкусные. Вкус у них был разный и у всех немного с горчинкой. Форма и окраска самих яблок тоже очень разная. Я вынул бланк описания и стал описывать окружающий лес, его деревья, кустарники и травы.

И тут случилось нечто интересное и непредвиденное. Ветер ли, шум ли ручья или, может быть, неопытность свинки-мамы подвели ее, но она меня просто прозевала. Сидя совершенно неподвижно и описывая растительность, я оказался в самом центре стада кабанов, состоявшего из нескольких выводков. Я увидел шевеление травы и тут, и там, во многих местах, услышал громкое аппетитное чавканье и легкое полухрюканье, полуповизгиванье. Я увидел в траве быстрое мелькание коричневых спинок, уже теряющих свою полосатую детскую окраску. Это были уже не поросята, а то, что называется подсвинки. Видимо, они родились весной и сейчас уже хорошо подросли. Семейство было очень недружное, братики и сестрички все время ссорились, толкались, кусались, брыкались, хотя, казалось бы, при таком обилии корма спорить им было не о чем. Один поросенок после очередного столкновения с визгом вылетел прямо на меня, встал напротив, в метре, и стал рассматривать. Но я был каменно-неподвижен, и он постоял, посмотрел и опять кинулся сводить счеты с одним из братцев или сестриц.

Но тут на меня наткнулась мама: та уж сразу разобралась, что к чему. В ту же минуту прозвучал тревожный сигнал, и все поросята исчезли. Вот только что их было много — и вдруг сразу ни одного. Кусты трещали, колыхалась трава со всех сторон. Несколько секунд, и все затихло, только раскачивались верхушки трав.

Я собрал гербарий и тронулся выше. Начинались яблонево-кленовые леса. На высоте 2200 метров яблоня кончилась и начались кленовые рощи, разделенные широкими полянами с пятнами розариев, где господствует кокандский шиповник. Широкими куртинами растет он среди высокотравных лугов из ежи, канареечника, торона, а в отдаленной щели, довольно далеко, я увидел точеные, тонкие и стройные силуэты тянь-шаньских елей.

Уже в середине дня, сделав все описания, я покинул этот пояс и вошел в субальпику. Здесь уже не было деревьев, одни кустарники, стланики и густые зеленые, цветущие луга. К этому времени я уже вымотался. Меня пошатывало от слабости. Бессонная ночь и боли, голод — я не ел уже сутки, — да кроме всего прочего сейчас, работая, я набрал уже больше тысячи метров высоты — все это сделало свое дело, и я едва тащился.

Отсюда, с этой высоты, был прекрасно виден ясный солнечный день над Ферганской долиной. Уходили в солнечную даль, теряясь в дымке, клетки далеких хлопковых полей, едва видные поселки. А здесь надо мной, низко клубясь, шли тучи, уже задевая близкие вершины хребта. Тучи шли очень низко, слишком низко. Дело было серьезное: пахло хорошим ливнем.

Сделав описание и собрав растения в этом поясе, я еще раз огляделся кругом. Хотя солнца уже не было, удивительная красочность Ферганского хребта поражала. Огромные бело-желтые душистые грозди цветов торона, темная зелень, а порой и запоздалые фиолетовые цветки ирисов, круглые соцветия лука — и тут же куртины кокандского шиповника, жимолости, стелющиеся кусты тянь-шаньской рябины… Это было очень красиво — на ярко-зеленом фоне свежих трав яркие красные плоды и листья шиповников и рябин.

Я заложил все собранные растения в папку и с трудом взвалил ее на спину. Папка уже стала с добрый верблюжий горб и весила, по моему мнению, слишком много. Я встал, меня пошатывало, ноги гудели, но нужно было кончить работу. Нужно было набрать еще метров триста и выйти в альпийский пояс.

И в этот момент случилось новое происшествие. Оглянувшись, совсем недалеко, между густыми группами высоких трав, я увидел медведя. Я смотрел на него, он на меня. Это был молодой белокоготный медведь. Я смотрел на него, но бежать мне очень не хотелось — я ужасно устал. Медведь, видимо, думал так же, как и я, полагая, что раз он в заповеднике, то для нас лучше всего мирное сосуществование. Он посмотрел-посмотрел на меня и занялся своими делами. А я пошел наверх.

Часа полтора, а может и два, я шел эти оставшиеся метры. Оказалось, что мне нужно подняться на триста пятьдесят метров. Шел, опустив голову, и смотрел только себе под ноги, а когда поднял голову, то увидел, что прямо передо мной пересекает склон хорошая тропинка, на тропинке стоит человек и человек этот — чабан.

Что он чабан, было ясно не потому, что здесь же, по склонам, паслось стадо, а по одежде его, живописной и довольно рваной, и по большой палке, на которую он опирался, и по его манерам. Я повидал-таки чабанов на своем веку, и все они имеют какие-то общие черты, на них как бы одна печать. Зарабатывают чабаны в наше время, по имеющимся у меня сведениям, хорошо, одеты всегда тепло, удобно, живописно — но всегда с заплатами и дырами. Шик, что ли, в этом особый? Чапан может быть и бархатный, и из хорошей шерсти, но обязательно с пятнами и прорехами. И в манерах, в выражении лица у них тоже какой-то свой склад, я бы сказал, несколько созерцательный и в то же время не равнодушный, а как бы заинтересованный и философский. Этот немолодой красивый таджик тоже смотрел на меня с интересом. Мы поздоровались, и он спросил:

— Ты кто такой?

— Научный работник, — ответил я.

— Что ты делаешь?

— Да вот, растительность описываю, собираю.

— А почему по дороге не идешь, а по камням, по скалам? Ведь дорога рядом, а травы и у дороги много?

— А мне как раз и надо и скалы, и камни. Узнать, какие там растения. Это научная работа.

— Это глупая работа, — авторитетно сказал чабан. — Умный научный человек ходит по дороге, он не полезет на скалы, когда дорога рядом и возле дороги трава гораздо лучше. Даже лошади и бараны это знают, они идут по дороге и едят хорошую траву, а камни обходят.

После подобной сентенции, когда я оказался глупее барана, я счел разговор исчерпанным, отвернулся, сел и начал делать описание.

Здесь начинался альпийский пояс. Всюду торчали скалы, между которыми в одиночку и дернинками росли низкие, приземистые растения. Эти растения поднимали свои головки над землей едва на десять — пятнадцать сантиметров. Чаще они прятались в трещинах скал и между камнями или прижимались к земле. Среди камней виднелись ярко-желтые цветки альпийских астр, сиреневые горечавки, белые, мохнатые рогатые головки эдельвейсов. Много было растений-подушек, прилепившихся к скалам или распластанных между камнями: зиббальдии, тянь-шаньский акантолимон, остролодочник, астрагалы.

Я с жадностью собирал растения и описывал альпийскую растительность. Здесь, у самых снегов, было много растений, росших и на Памире. Правда, на Памире они шли узкими полосками у снежников или в понижениях и вдоль снеговых ручьев, здесь же они покрывали все склоны сплошь. Только на голых камнях и скалах, покрытых ржавыми или зеленоватыми кляксами накипных лишайников, не было этих маленьких, но живучих альпийцев, а все остальное пространство, где только можно, цвело — везде лепились, росли неприхотливые альпийские растения.

Итак, я набрал за этот день тысячу шестьсот метров высоты и, описав весь профиль, все пояса, выяснил, на какой высоте они располагаются. Когда я кончил описывать и собирать растения, было четыре часа дня. Холодный ветер налетал все сильнее, над головой низко-низко и быстро шли темные дождевые тучи. Я совершенно продрог и устал как собака.

Оглянувшись, я вдруг снова увидел у себя за спиной чабана. Он все стоял, опираясь на палку, стоял и смотрел.

— Слушай, — неожиданно сказал он, — ты не сердись на меня.

— Да я не сержусь.

— Слушай, — сказал он. — Ты вот что. Ты оставайся.

— Оставаться? — спросил я. — Где оставаться?

— Да тут, у меня, оставайся.

— Вот чудак, как же я останусь? А работа?

— Плюнь. Проживем. У меня все есть. Проживем.

— Ну а дети? Кто моих детей кормить будет?

— Ну ничего. Деньги есть. Найдем деньги. Пошлем!

— А что же я делать буду?

— А что делал, то и делай, а не хочешь, ничего не делай.

— Спасибо на добром слове, да только на что я тебе? Мне нужно своим делом заниматься, а тебе своим.

Я подал ему руку, он пожал ее. Мы молча постояли, глядя друг на друга. Вот чудак, думал я. А что он думал, не знаю. Но на прощание он опять сказал:

— А то бы остался. Здесь хорошо. Только скучно.

Я отрицательно покачал головой.

— Нельзя, брат.

— Ну, ладно, — сказал он.

Я кивнул. И вдруг я совершенно ясно и твердо понял, что говорит он вполне серьезно. И он действительно готов поить и кормить меня. И деньги посылать моей семье. И подумал, что мы бы с ним поладили и что нам с ним не было бы скучно. Но так же ясно я понял, что это невозможно.

Потом я намертво завязал папку с растениями, почистил трикони на своих горных ботинках, пристегнул ремнем сумку, взял в руки ледоруб и рванул вниз. Я пошел по крутому склону полубегом, сильно вдавливая каблуки на дернистых участках, с удовольствием используя осыпи, которых тщательно избегал при подъемах. Я вскакивал на эти щебневые подвижные склоны и, быстро-быстро перебирая ногами, катился вниз вместе с начинавшей сползать под моей тяжестью щебневой лавиной. Если осыпи мелкощебнистые, очень удобно и приятно катиться по ним вниз, балансируя ледорубом. Отбежав сотни две-три метров, я оглянулся. Чабан все так же неподвижно стоял, опираясь на палку, и смотрел мне вслед.

Вздымая тучи пыли, я прокатился по нескольким осыпям через субальпийский пояс, быстро вкатился в яблоневый и кленовый лес. Отсюда уже была видна, как букашка, наша машина на той стороне речки, а на этой стороне — здоровая пасека, чуть ли не на сотню ульев, и две крыши, видимо, сарая для пчел и домика пасечника.

Со склона я катился с огромной скоростью. Если на подъем к гребню я затратил с остановками почти двенадцать часов, то вниз я скатился меньше чем за час. Я проходил, вернее, пробегал нижнюю часть склона, мимо ореховых лесов, когда заметил, что мне усердно машут руками с пасеки.

Вот ведь умники физики, заметили пасеку и забрались в самое сладкое место, с завистью подумал я, меняя направление и поворачивая вкось на них. Но когда, не сбавляя хода, я вылетел из леса, то вместо наших увидел двух стариков. У обоих были бритые головы и роскошные усы, только один — высокий, другой — маленький. Они смотрели на меня и радостно улыбались.

— А где наши? — несколько растерянно спросил я.

— Какие наши? — отвечал низкий. — Наших нет, только вот я да Серегин.

— Что же вы махали? — удивился я.

— Как чего? Если бы не махали, вы бы мимо пробежали. А где это ваши?

— Наши на том берегу с машиной.

— С машиной? Не видали. Да бог с ними. Пойдем в хату.

— Зачем?

— Медовухи выпьешь. Расскажешь.

— Что расскажу?

— А что хочешь. Что на свете творится, — сказал Серегин. — Мы ничего не знаем, нам все интересно.

И я пошел с ними в хату, и выпил медовухи, и рассказал им, что на свете творится. Медовуху я пил, нужно сказать, не соблюдая должной осторожности. Я не сообразил, что сутки был голоден, что всю ночь мучился от боли и ослабел, что сделал полуторакилометровый подъем и устал до предела. Я забыл и то, что медовуха коварна. По вкусу это сладенький квас, по действию — выдержаннейший коньяк. Кроме того, я не принял во внимание, что у стариков закусывать-то нечем.

Голова у меня была ясная, усталости как не бывало. Я рассказал старикам много интересного. Кажется, я был с ними даже предельно откровенен и рассказал им о себе такое, чего никто из ближайших моих друзей не знал. Я рассказал им, кажется, даже о своей первой любви. Старики решительно во всем мне сочувствовали и со всем соглашались. Они во всем меня одобряли. Это были хорошие старики. Когда моя откровенность достигла предела, я сообразил, что я пьян, но голова у меня была ясная и мне было хорошо. Гораздо хуже было, что при довольно-таки ясной голове ноги перестали меня слушаться. Меня качало, как моряка в хороший шторм на палубе маленькой шхуны. Мне даже приходилось время от времени приседать, когда земля уж слишком раскачивалась.

Чтобы перейти мостик через речку, хотя он был метра полтора-два в ширину, мне пришлось предварительно прицелиться и сразу перебежать его, а то я рисковал, что он убежит у меня из-под ног.

Физики были совершенно сражены моим видом и походкой, когда я явился к ним в обществе двух стариков, которых представил им как своих лучших друзей. Но физики торопились и просили меня не затягивать прощание с моими лучшими друзьями. А я все не мог с ними расстаться, мы сходились, целовались, потом опять расходились. Наконец, трижды расцеловавшись с Серегиным и его другом, я кое-как влез в машину, и она тронулась.

Долгие годы я скрывал свой позор: напился, что называется, до безобразия всего за двадцать минут! Физики тоже меня не выдавали. Но сейчас, когда минуло уже много лет и срок давности преступления истек, я могу в нем признаться.

В общем машина наша тронулась, и мы засветло миновали все рискованные мостики, так что дождь, который там, в горах, хлынул вечером, нас уже не поймал.

А профиль в Ферганском хребте, который я все-таки сделал, много лет помогал мне. Он показал, что растительность очень сухих гор, и таких, как Памир, и очень влажных, таких, как Ферганский хребет, хотя они и расположены рядом, на одной и той же широте, может быть совершенно различной; только на самом верху, в высокогорьях, в альпийском поясе, наблюдается некоторое сходство, общность растительности, встречаются одни и те же виды растений.

А по поводу влияния человека, превратившего Ферганскую долину в сплошной оазис, я должен сказать следующее. Хотя метеостанции и не показывают резкого увеличения осадков на Ферганском хребте за последние годы, тем не менее там наблюдается сейчас более широкое распространение влаголюбивых типов растительности, чем прежде. Таким образом, оазис в Ферганской долине как будто оказывает некоторое благоприятное влияние на растительность хребта. Это редко где можно констатировать, но вот здесь, на Ферганском хребте, это так.

Непокорный Мататаш

— Круто, — сказал я, глядя вверх и вправо, и влево. — Крутенько. Тут не влезть. Тут действительно дороги нет.

— Да, круто, — подтвердил Мусса, отходя от скальной стены, чтобы лучше было видно вверх. При этом он сплюнул свой «насвай», который имел обыкновение засыпать в рот и непрерывно сплевывать. Это меня всегда смущало, когда он бывал у меня в гостях или посещал со мной моих друзей. Мусса плевал, как верблюд, и за полчаса мог оплевать очень значительную площадь.

Мы стояли с Муссой и Глебом под самой скалой, той самой, в отвесной стене которой находится пещера Мататаш.

Еще до моего приезда на Памир, в Ташкенте, мне рассказывали легенду о том, что в этой пещере у Рангкуля лежат несметные сокровища. Лежат они открыто, и все о них знают, их даже видно, но достать их совершенно невозможно. Лежат эти сокровища в больших мешках, наваленных штабелями у самого входа в пещеру. Но залезть в пещеру нельзя: она находится в крутом склоне высокой горы, и охраняют ее орлы, древние заклятия и крутизна склона, по которому влезть в пещеру никак невозможно.

И вот, когда мы втроем — Мусса, Глеб и я — подошли к стенке скалы над озером Рангкуль, то сразу убедились, что пещера действительно существует и что стена горы, в которой она расположена, действительно гладкая и крутая. Общий склон этой горы имеет высоту метров четыреста пятьдесят — пятьсот, а пещера находится примерно в двухстах метрах от подножия, может, чуть повыше. И сверху, от гребня, до пещеры тоже около двухсот — двухсот пятидесяти метров.

Мы долго молча ходили вдоль подошвы скалы, прикидывали то так, то этак и пришли к совершенно категорическому выводу: взобраться здесь невозможно. Снизу как будто метров на десять — пятнадцать можно вскарабкаться, цепляясь за трещины, а выше — уже отвес. Я зашел сбоку горы и посмотрел на профиль ее склона. Все равно и сбоку видно было — гора очень крута, а выше и вовсе почти отвес.

— Знаешь что, — сказал Глеб, — залезть мы туда не можем, поэтому будем считать, что сокровищ нет! Нет никаких сокровищ, и все! Так нам будет легче!

— То, что ты говоришь, умно, — сказал я. — Но вот почитай, что писали люди сорок лет назад!

В самом конце прошлого века в ташкентской газете за подписью «Л. О.» была помещена статья «Рангкульская пещера в Чарокташе». Я вынул из сумки эту статью и дал ее Глебу. Мусса эту статью уже знал наизусть.

В статье рассказывалось, что лет триста назад зимой у Рангкуля появилось войско грабителей, очевидно кого-то ограбившее в Ферганской долине. Найдя хорошие пастбища по берегам Рангкуля, они решили здесь зимовать и разбили лагерь. Однако вскоре выпал такой глубокий снег, что лошади не смогли добывать себе корм из-под снега, и начался падеж. К тому же стали истощаться и продовольственные запасы. Войско грабителей начало роптать и бунтовать. Тогда более сметливые разбойники — а они были разноплеменные — выбрали лучших лошадей и ночь потемнее и бежали, а чтобы не было погони, перерезали жилы ног остальным лошадям. Таким образом, оставшиеся оказались в совершенно беспомощном положении, заносимые снегом и лишенные возможности куда бы то ни было двинуться. Видя свою неизбежную гибель, они решили спрятать, спасти свои богатства. И вот, выбирая место для склада сокровищ, они остановили свое внимание на неприступной пещере недалеко от озера, которая показалась им вполне надежным хранилищем.

Оставалось найти способ добраться до нее. Для этого они стали резать скот и куски мяса прикладывать к отвесу скалы. Куски накрепко примерзали к камню, и таким образом получилась своеобразная лестница, по которой грабители достигли пещеры и сложили в ней свои богатства. Сами они поселились в другой пещере, на южной стороне кряжа, но вскоре погибли от холода и голода. С наступлением весны куски мяса оттаяли и упали, и пещера снова сделалась неприступной, сберегая по сию пору вверенные ей сокровища.

Киргизы много раз пытались добраться до пещеры, сообщала газета, но безуспешно, и пришли к заключению, что в ней живет шайтан, охраняющий сокровища. Лет полтораста назад один богатый киргиз, воспользовавшись суровой зимой, тоже вздумал сделать лестницу из мяса животных. Для этого он перерезал весь свой скот и добрался до пещеры, но лишь только взглянул в нее, как услышал странные звуки и испугался до такой степени, что упал и разбился. Лет семьдесят назад один таджик отважился на такое же рискованное предприятие. Цепляясь за незначительные неровности скалы, он вскарабкался к пещере и увидел там сложенные ятаганы, сундуки и разные тюки, а между ними страшного черного зверя. Он так испугался, что тоже упал и сломал себе ребра.

После этого больше никто уже не отваживался посягать на спрятанные сокровища. А между тем они время от времени, как рассказывают киргизы, дают о себе знать. Так, например, говорят, что в девяностых годах прошлого столетия ветром выдуло из этой пещеры парчовый халат, а лет двадцать спустя выпало небольшое серебряное ведерко, которое было продано нашедшим его за девяносто рублей.

В пещеру же, в которой погибли оставшиеся грабители, можно проникнуть без особого риска. Однажды, гласит легенда, несколько киргизов, взяв с собой достаточное количество сала для светильников, полезли к этой пещере в надежде найти проход, будто бы соединяющий ее с той пещерой на северном склоне, где лежат сокровища. Достигнув пещеры, они нашли массу золы и груду человеческих костей. Длинный узкий коридор, в котором было много летучих мышей, часто задувавших светильники, вел в глубь горы. Шли они этим коридором около трех дней и наконец наткнулись на громаднейших размеров человеческий череп. Этого черепа они так испугались, что дальше идти не посмели. К тому же сала у них оказалось немного, и они поспешили вернуться обратно.

Были и еще попытки пробраться к пещере этим коридором, но ни одна из них не увенчалась успехом: одни возвращались, увидев на полдороге какого-то «сидящего человека», а другие — страшного «черного зверя» и т. п. Рассказы эти окончательно убедили местное население, что клад в пещере, несомненно, существует, но крепко охраняется шайтаном, заклятиями и орлами. Так гласила легенда, изложенная в газете за подписью «Л. О.».

Когда в середине тридцатых годов я попал на Рангкуль, то убедился, что известная часть сведений, сообщаемых легендой, — святая правда.

Действительно над озером Рангкуль возвышается высокая доломитовая гора, одна из стен которой почти отвесно спускается в котловину Рангкуля. Действительно в верхней части этой доломитовой горы, довольно высоко, виден полукруглый вход в пещеру, а весь пол пещеры завален штабелями белых предметов, похожих на мешки или обломки белого камня (а породы в стене вокруг пещеры серого цвета). Действительно в пещере живут орлы, вернее, белоголовые сипы, и не один, а несколько. И даже при самом тщательном осмотре видно, что добраться до пещеры, особенно в лоб, очень трудно, почти невозможно. На южной стороне кряжа действительно существует вход в другую пещеру, ту самую, в которой будто бы погибли владельцы клада. И последнее, что наводило на размышления: в Рангкульском массиве, сложенном доломитизированными известняками, в самом деле много ниш и пещер, где есть и небольшие короткие ходы, и довольно длинные. И эти ходы почти совершенно не обследованы.

Почему пещера получила название «Мататаш»? Существуют разные толкования. «Таш» — это камень, а «мата́» — это такая белая материя местного производства вроде мешковины. Местные киргизы, прежде всего Мусса, считали, что пещеру называют Мататаш потому, что мешки, в которых лежат сокровища, сделаны из маты. Другие же утверждали, что первая часть названия — «мата» объясняется тем, что там, в пещере, кто-то машет матой, то есть белой материей. Это также довольно достоверно, так как взмахи огромных, снизу беловатых крыльев сипов в глубине пещеры очень напоминают размахивание материей. Особенно часто эти взмахи можно видеть в конце лета, когда птенцы сипов тренируются на месте, в гнезде, прежде чем пуститься в полет. Эти взмахи крыльев видели многие, и я тоже видел их неоднократно.

…И вот сейчас, стоя под скалой Мататаш, Мусса сказал одну интересную вещь:

— Дорога есть! Только не отсюда!

— А ты откуда знаешь?

Долгое молчание.

— А я там в пещере кииков видел. — И Мусса посмотрел вверх по склону. — Отсюда не влезешь. И сбоку не влезешь. Дороги нет. А вот с другой стороны, может быть, можно.

— С другой стороны? Как это? Да говори толком! — сказал я.

— Ход, наверное, есть, — сказал Мусса. — В пещеру откуда-то киики заходят. Я сам видел. Один раз киик был там два дня. Откуда? Куда ушел? Отсюда дороги нет. Вниз он не упал, я все время искал внизу. По стенке пройти нельзя. Может быть, с другой стороны все-таки есть ход? Из пещер. Далеко идти, но ход есть. Или раньше был. — Мусса говорил очень медленно и с неохотой, как бы думая вслух. — Может быть, и завалило? Когда я был молодой, один человек был. Он дорогу туда знал. Я был молодой, он живой был. Я поехал в Бухару в медресе, приехал — он умер. Я спрашивал: он кому-нибудь сказал дорогу? Говорят, нет. Так помер, никому не сказал. Я сам много раз искал в 1925 году, искал в 1930-м, искал в 1932-м. С той стороны пещер много. Но все ходят в большую, а через нее дороги нет. Геологи ходили искать. Знаешь Клунникова? Он ходил, другие ходили. И ничего не нашли. Где-то ход есть. Тот человек, который ходил, который умер, он богатый был. Баранов не было, кутасов не было, а был богатый. Откуда? Я думаю, у него где-то золото было спрятано. Или он в пещеру ходил? Там брал?

И Мусса задумчиво посмотрел вверх. Вообще он говорил о пещере как-то неохотно, хотя явно что-то знал.

Занятный человек был Мусса. На Памире в то время (это была середина тридцатых годов) он был единственный образованный киргиз. Он окончил медресе (духовное училище) в Бухаре и был муллой. Но вел он себя не всегда как мулла. В нем было, пожалуй, маловато солидности и много предприимчивости и любознательности, маловато жадности и много порядочности.

Мусса был человек умный и спокойный, но очень вспыльчивый. Наше с ним знакомство началось со скандала, чуть ли не с драки. Это было на стационаре Памирской экспедиции САГУ в Чечекты. У него жила тогда маленькая девочка, кажется ее звали Сарыгюль. Не то дочка, не то племянница, не то еще какая-то родня. Она заболела. В его отсутствие был вызван врач, который заподозрил аппендицит. Начальник нашей экспедиции профессор Баранов приказал немедленно везти девочку в Мургаб к врачам, и если надо, то оперировать.

Но тут появился разъяренный Мусса с громовыми цитатами из Корана. Он кричал, что только бог властен над жизнью человека, и, кому жить, кому нет, решает только он. Он, Мусса, как мулла не даст оперировать ребенка. Вгорячах Мусса забыл свой старый испытанный прием забывать русский язык в конфликтных ситуациях. Он ругался и орал, как волжский грузчик. Он кричал, что никакой Баранов не имеет права против воли родителей оперировать ребенка. Но наш Баранов был молодчага. Он дико закричал:

— Басмач! Басмач! Я сейчас прикажу расстрелять тебя за убийство ребенка! Арестовать его, в тюрьму его! Везите ребенка!

Тут он кликнул меня и еще кого-то. Ребенок на руках врача немедленно был отправлен в Мургаб. Я же, наставив незаряженную, испорченную берданку, арестовал Муссу и посадил в пустую палатку, где он просидел до вечера. Я даже и не караулил его, а завязал вход шпагатом и ушел. Вечером принес ему ужин, утром завтрак, и так три дня. А вскоре привезли из больницы здоровенькую и веселую Сарыгюль, и я, арестовавший Муссу, вдруг обрел в его лице друга. Он, видимо, и сам был до смерти рад, что я, угрожая ему незаряженной берданкой, помог спасти ребенка. Сам-то он, мулла, ведь не имел права это сделать!

Еще одна интересная черта Муссы заключалась в том, что он был не то что любопытен, а крайне любознателен. Например, он очень интересовался Рангкульской пещерой и вроде даже не из-за сокровищ, а просто из какого-то отвлеченного интереса.

В тот год, когда я приехал на Рангкуль, там работал ихтиолог Глеб Сокуров со своей группой из двух рыбаков.

Ихтиологи должны были выяснить рыбные богатства Памира. Начали они с озера-гиганта, с Каракуля, но в его горько-соленых водах, расположенных на высоте 3900 метров, рыбы не оказалось. Выяснилось, что только в устьях рек, втекающих в озеро, в незначительном количестве обитает какая-то мелкая рыбешка. Таким образом, рыба на Каракуле почти отсутствовала, видимо из-за недостатка кислорода. Водяная растительность в озере была, и летом она насыщала воды кислородом. Но вот длинной-длинной памирской зимой, когда озеро покрыто метровым слоем льда, начиналось кислородное голодание, и тогда рыба задыхалась. Мелкая рыбешка в Каракуле зимой могла уцелеть только у берегов, там, где в озере били незамерзающие ключи, вода которых насыщена кислородом.

После Каракуля ихтиологам предстояло обследовать озеро Рангкуль, а я как раз тогда и оказался там. На восток от озера на много километров идут пески. Эти пески скапливают под своей поверхностью влагу, и у восточного берега Рангкуля эта вода выходит на дневную поверхность в виде бессчетного числа ключей. Там, где бьют эти ключи, образуются ручейки и речки, и их водой питаются осоковые луга, которыми я и должен был заниматься. Здесь, на лугах вблизи озера, я и застал Глеба и двух рыбаков.

Мы вернулись от Мататаша в лагерь на берег озера и долго сидели у костра, разговаривая и размышляя о том, что правда, а что неправда в этой пещерной легенде.

— А ты как думаешь, Мусса? — спросил я, когда мы, исчерпав все «за» и «против», надолго замолчали.

— Я не знаю, — задумчиво сказал Мусса. — Хочется узнать. Интересно. Ты знаешь, я много искал этот клад. Но сейчас я не знаю. Интересно все-таки, зачем люди в пещеры лазили? Понимаешь? Зачем лазили по пещерам? Там же холодно. Ничего хорошего нет, а люди там бывали, бывали много. Но вот зачем? Понимаешь?

Нет, я ничего не понимал.

На следующее утро Рангкуль преподнес нашим ихтиологам сюрприз. Рыбаки с вечера закинули сети, но вместо улова или хотя бы вместо пустых сетей вытащили из озера только веревки.

Я подошел как раз в тот момент, когда их вытащили и с грустью осматривали. Я тоже осмотрел сеть и недоуменно спросил:

— Кто это вам их так? На что получил ответ:

— Бокоплавы, стервецы, бокоплавы.

— И много их там? — спросил я.

— Пойди и посмотри сам, — кивая на озеро, ответил Глеб.

Я подошел к озеру. Вода была прозрачная, и среди прибрежной травы и дальше вглубь, среди водяных растений, я увидел множество черных, быстро снующих в разные стороны насекомых. Но это были не насекомые, а те самые злокозненные мелкие рачки-бокоплавы.

Утро было теплое. Я попробовал воду, вода тоже оказалась теплой. Я разделся и полез в озеро. На первых порах я ничего не ощутил, кроме того, что вода теплая. А когда зашел в воду по шею, то оказалось, что теплая она только на поверхности. И руки у меня были в теплой воде, а ноги в ледяной. Тогда я поплыл, но не быстро: на Памире быстро не поплаваешь. Высота — это высота все-таки! Здесь ведь около четырех тысяч. А плыл я к небольшому острову, расположенному за несколько сот метров от берега. Там была колония диких гусей.

Только проплыв полдороги, я понял, что делаю глупость. Я почувствовал, что у меня не хватает дыхания, и испугался. А до острова оставалось двести метров, назад — еще больше.

Тогда я перевернулся на спину, набрав как можно больше воздуха в легкие. От этого, хотя ноги и тонули, тело мое обрело плавучесть и лицо было все же над водой. Так я отдохнул немного и поплыл дальше к острову. В этот момент Глеб с рыбаками начали кричать мне, но, видя, что я не реагирую, вскочили в свою резиновую лодку и стали выгребать ко мне. Подоспели они вовремя: под самым берегом я совсем обессилел.

Остров, на который мы выбрались, был невелик, и на нем гнездовала целая колония гусей. Ходить по острову надо было с осторожностью, чтобы не наступить на яйца или птенцов, ибо большую его часть покрывали гнезда. Гнезда были и с одним яйцом, и с многими, были и с гусятами, очаровательными желтыми комочками. На некоторых гнездах гуси сидели твердо, не шевелясь при нашем приближении, но большинство родителей взлетало и тревожно описывало круги у нас над головой.

Когда мы ходили по острову, оказалось, что расхлюстанные ботинки старшего из рыбаков почему-то вызывают у гусят нежность и какие-то сыновние чувства, и они толпой следовали за ними. Мои же босые ноги не вызывали у гусят никаких ассоциаций. Мне потом объясняли орнитологи, что гусята, цыплята и многие другие птенцы, вылупившись из яйца, кидаются за первым движущимся предметом, который увидят, принимая его за мать. И гусята бежали за нашим дядей Васей толпой. Они беспокойно пищали, когда Василий шел быстро и они начинали отставать, а когда он останавливался, они, успокоенные, сразу садились вокруг.

Трагедия наступила, когда мы стали садиться в лодку. Несколько гусят с писком кинулись вслед за Василием и поплыли. Один гусенок даже с размаху перескочил через край лодки, шлепнулся на дно и уселся рядом с Василием. Остальные не отставали от нас и плыли за лодкой. А на берегу они побежали за нами в лагерь. Когда мы уезжали с острова, я потребовал было, чтобы Василий разулся и оставил там свои ботинки: тогда гусята остались бы сидеть возле них, но оказалось, что у нашего рыбаря эта пара обуви единственная. Тогда Глеб решил вечером свезти гусят обратно. Гусята легли у палатки на траву и, усталые, заснули.

Когда мы сели обедать, я вдруг почувствовал страшный зуд во всем теле. Я весь горел, горели все сгибы, все складки на теле, точно меня смазали горчицей. Я осмотрел себя, и оказалось, что все места, где кожа потоньше — под коленками, под мышками, под подбородком, — были красные, точно их натерли наждаком. Это, видимо, меня обгрызли бокоплавы. Просто удивительно, как быстро они сумели меня обработать за то время, что я был в воде.

К слову сказать, нашим рыбакам насчет рыбы на Рангкуле не повезло так же, как и на Каракуле. Успех пришел к ним несколько позже, через месяц. На озере Булункуль, на границе Восточного Памира, они обнаружили обилие рыбы — османа и маринки. Здесь можно было вести даже промысловый лов. Это было одним из первых открытий Памирской экспедиции САГУ. И сделал его ихтиолог Глеб Сокуров. К сожалению, недолго удалось проработать Глебу. Только до войны. С войны он не вернулся. А какой был замечательный парень, какой умница, какой ученый!

С того времени лов рыбы в Булункуле ведется регулярно. Иногда рыбаки налавливают там столько рыбы, что ее некуда девать. Тогда рыбу выпускают в одном мелком заливе, отгороженном от остального озера как садок. Интересно, что об этом сразу узнали орланы-белохвосты, питающиеся рыбой. Орланы бросили сами промышлять рыбу, поселились рядом и стали брать рыбу из залива.

После этого я долго не был на Рангкуле. Оттуда я ушел на восток, на Шадпут, в страну растений-подушек. На следующий год был маршрут на Аличур и Бартанг, еще позже — на Рушан. Потом был Дальний Восток. А потом была война…

Вернувшись с войны на Памир, я пещерами совершенно не интересовался вплоть до 1950 года, когда на Памирскую биостанцию приехал инженер А. Блещунов и начал новые поиски в пещерах.

Блещунов был, кажется, кораблестроитель. Кроме того, он был альпинист и хороший организатор. Он сколотил целую поисковую группу, в которую сманил несколько сотрудников биостанции, в том числе Кишковского. Всего в том году вместе с Блещуновым в пещерах работало пять человек. Все, что он сделал, он описал и опубликовал в альпинистском сборнике.

Прежде всего Блещунов хотя и издали, но хорошо описал пещеру Мататаш. Осмотрев крутую стенку под пещерой, он тоже, как и Мусса, предположил, что в пещеру можно попасть только по какому-то внутреннему ходу.

Затем Блещунов разгадал, откуда в пещере в серой скале могли появиться белые предметы. Он писал:

«Свод пещеры светло-серого цвета и несколько выдвинут вперед: осыпающаяся с него мучнистая беловатая пыль, засыпая крупные камни, и образует горизонтальную светлую полосу у входа в пещеру. Вот эта-то полоса и вызывала самые различные предположения: штабель мешков с сокровищами, камни, обгаженные грифами, наносы, осыпанные сверху известью».

Убедившись в невозможности проникнуть в пещеру сразу, Блещунов обогнул массив с юга и стал искать ту пещеру, где, по легенде, зимовали пришельцы, награбившие сокровища. Он нашел большую пещеру, расположенную с южной стороны кряжа. Вход в нее находился на высоте четырехсот метров над долиной (на абсолютной высоте 4400 метров). Эта пещера состояла из трех залов и галерей, оканчивавшихся тупиками. В дальнем зале, метров за двести от входа, он обнаружил нечто неожиданное.

Блещунов пишет:

«Я первым перебрался через порог завала. Луч фонарика, скользнув по высокому конусному пьедесталу, остановился на чем-то блестящем. Товарищи поспешили ко мне. На высоком туре, сложенном из камней, стояла наполненная бензином бутылка с металлическим колпачком и фитилем, рядом, под плоским камнем, лежали записки и две коробки спичек. На этикетке одной из них был изображен лев. Никто из нас не помнил таких коробок.

Спички прекрасно зажглись, так же хорошо загорелся и фитиль. С трепетом вытащили мы записки, их было три, и вот что там было написано:

«26 сентября 1928 года мы, нижеподписавшиеся, члены Памирской экспедиции, исследовали эту пещеру. На месте, где лежит эта записка, мы нашли записку, датированную 1898 годом и подписанную рядом лиц.

Эту записку мы взяли с собой. От настоящей точки пещера по всем направлениям, кроме выходного, имеет незначительное протяжение — несколько десятков метров. Главные исходящие ходы пещер имеют от одной точки направления 45° и 152° по компасу, температура в 18 часов 0,9°, высота над уровнем моря 4400 м…»»

В конце записки подписи участников.

Вторая записка была оставлена членами геологоразведочной партии, посетившей пещеру в 1930 году, третья — группой командиров РККА, побывавших в пещере в 1934 году. Интересно, что последняя записка, найденная Блещуновым, была подписана среди других лиц проводниками Муссой Мусатдиновым и Тагаем Тагаевым.

Блещунов был очень разочарован результатами осмотра пещеры: два коротких тупика — и конец всей пещере, а он готовился к длительному путешествию в недра земли.

На следующий день в одном из боковых ответвлений пещеры Кишковский, копая шурф, обнаружил фигурку скарабея, спинка которого была сделана из серебра, а брюшко из меди, причем в спинку вделаны два коралла и какой-то зеленый камень. Через несколько дней там же был раскопан бронзовый браслет. Археологи отнесли эти предметы к первому — второму векам нашей эры.

Ободренный удачей, окрыленный надеждами, Блещунов снова пытается подняться снизу по склону в первую пещеру, но, сорвавшись несколько раз, отступает. На наивысшей точке, которой он достиг, он оставляет крюк, вбитый в щель скалы. Этот крюк на следующий год нашел В. Рацек.

В той же своей статье Блещунов писал:

«…сейчас никто уже не вспоминает об этом разбойничьем караване, но в памяти населения сохранилось представление о спрятанных в пещере богатствах. По слухам, изредка в отверстии пещеры появлялись архары, но очевидцев этого найти не удалось.

Рассказывают также, что в 30-х годах нынешнего столетия в пещеру ходил некий Мусса. Шел он долго, все время спускаясь вниз, и повернул в конце концов обратно, испугавшись, что ход приведет его под озеро Рангкуль».

Хотя в то время, когда Блещунов обследовал пещеры на Рангкуле, я был рядом, в Чечекты, статью Блещунова я прочитал гораздо позже и сделал из нее те выписки, которые привел выше.

Что белая пыль, осыпающаяся с потолка пещеры, — это известь, выделяющаяся из доломитовой скалы, из которой сложена гора, — совершенно верно.

Но вот почему мулла Мусса, бывавший в пещере и подписавший одну из записок и тоже находившийся в то время, когда Блещунов посетил пещеру, в Чечекты или где-нибудь неподалеку, остался для Блещунова таинственной личностью — это для меня непонятно.

Мало того: Блещунов повторяет рассказы о черепе, который якобы видели те, кто искал клад в пещерах. Эти рассказы, существовавшие давно, поддерживал и Мусса — может быть, для отпугивания других искателей клада? Если бы Блещунов мне тогда рассказал обо всем этом, я бы мог ему еще многое сообщить. Но со мной он почему-то всем этим не поделился. Между тем «авторитетный источник», подтверждающий рассказы о черепе, был мне хорошо известен. Ведь относительно черепа, который фигурировал в старых легендах, в том числе изложенных в газете за 1898 год, Мусса твердо говорил, что видел его. О выпавших будто бы из пещеры ведерке и парчовом халате Мусса говорил: «Говорят. Я не видел». А вот о черепе говорил, что видел. И что он очень долго шел до этого черепа. Потом спал там. Потом испугался и побежал обратно. А вот куда он ходил, он никому никогда не говорил. Вообще он о чем-то умалчивал, и прежде всего о том, в какую именно пещеру ходил, когда видел череп.

Но в целом нельзя не отметить, что Блещунов сделал очень много для разгадки тайны Мататаша, причем с самыми незначительными средствами. И нашел он больше других, и описал все, что сделал. И главное, не превратил интереснейшую историческую и археологическую загадку в чисто спортивную задачу, что делали решительно все последующие альпинистские группы.

В 1951 году группа ташкентских альпинистов под руководством В. Рацека, узнав об успехах Блещунова и Кишковского, начала свой штурм пещеры. Я наблюдал этот штурм. Альпинисты действовали тремя группами. Одна группа, поднявшись на гребень над пещерой, пыталась спуститься сверху, вторая, цепляясь за трещины и вбивая крючья, карабкалась снизу и сбоку. Третья группа от подножия скалы корректировала движения обеих групп. Один из альпинистов, Рябухин, поднимавшийся по скале, добрался до небольшого углубления, или грота, расположенного ниже входа в пещеру. Но оттуда в пещеру ему вскарабкаться не удалось: над гротом неустойчиво нависали камни, составляющие дно пещеры. Это дно состояло в основном из очень слабо скрепленных между собой белых глыб, готовых обрушиться на голову всякому, кто попытается лезть по ним вверх.

Так второй, чисто альпинистский, штурм Мататаша тоже окончился неудачей. А научных, археологических или других задач эта группа себе не ставила.

Новое наступление на Мататаш началось только через несколько лет. В 1957 году Игорь Евгеньевич Тамм, наш крупнейший физик и альпинист, на свои собственные деньги организовал целую экспедицию, как он говорил, «в надежде на интересные археологические находки». Экспедиция была оснащена и осветительными средствами, так как считалось, что нижние пещеры имеют значительную протяженность. Кроме того, интересно было выяснить, не имеет ли верхняя пещера сообщения с какими-либо нижними. И вообще кто, когда и зачем жил или укрывался в нижних пещерах? Это неясно и до сих пор.

Муссы, к сожалению, тогда уже не было в живых.

План штурма пещеры у группы Тамма был такой: взобраться на гребень с юга, пройти по гребню так, чтобы очутиться как раз над пещерой, и оттуда спустить альпинистов в пещеру на тросе.

18 июля группа Тамма разбила свой лагерь у подножия Мататаша с южной стороны, а уже 19 июля по скале пошла первая двойка на разведку. Затем с 25 по 29 июля идет заброска на гребень груза, а 1 августа штурмовая пятерка в составе Казаковой, Шляпцева, Ивцева, Буравцева и Андреева поднимается на гребень.

Весь следующий день был посвящен переходу по гребню кряжа. А когда наконец альпинисты оказались на гребне над пещерой, обнаружилось, что сбросить трос к пещере невозможно: этому мешает скальный карниз, расположенный между гребнем и пещерой!

Весь день 3 августа ушел на то, чтобы спуститься с гребня на сорок метров пониже, на небольшой карниз, с которого уже можно было спускать трос к пещере.

Четвертого начался штурм. Картина в начале штурма была следующая: под самым гребнем штурмовая группа, ниже ее — крутой скальный склон. Затем карниз, затем пещера, затем выступающий карнизом пол пещеры, еще ниже грот, потом опять крутой скальный склон. У основания склона, внизу, между камнями, командный пункт. Здесь сидит Тамм, рядом — корреспонденты, пограничники, сотрудники Памирской биостанции и другие зрители.

Штурмовая группа, спустившаяся с гребня на карниз, оттуда пещеру под собой не видела. Точно выйти на склон так, чтобы оказаться над пещерой, ей помогали только сигналы Тамма снизу.

Наконец альпинисты, закрепившиеся на карнизе, установили лебедку с тросом, к которому привязали двух штурмующих — Шляпцева и Ивцева. В час дня трос со смельчаками пошел вниз, и оба спускаемых альпиниста быстро исчезли из глаз тех, кто их опускал. Сверху видно было только, как трос терся о карниз над входом в пещеру. Около часа продолжался постепенный спуск, пока оба альпиниста не оказались напротив входа в пещеру. Но именно напротив пещеры, а не в пещере.

Только тут выяснилось, что попасть в пещеру они не могут. Козырек над входом в пещеру оказался так велик, что, даже раскачиваясь изо всех сил, альпинисты не могут забраться в пещеру. Они ее прекрасно видят, видят все, что в ней, но попасть в пещеру они не могут. Раз за разом, раскачиваясь изо всех сил, они забрасывают кошку, чтобы зацепиться за камни и подтянуться к входу в пещеру, но безуспешно.

Все это продолжается мучительно долго. На гребне волнуются у лебедки штурмовики, не видя, что происходит с теми, кто на тросе. Они видят только, как трос трется о скалу: Шляпцев и Ивцев изо всех сил раскачиваются напротив пещеры и тоже видят, как трется о скалу трос… Внизу, на камнях, дальше и ближе, зрители тоже волнуются: им-то все прекрасно видно.

Наконец, прокачавшись в воздухе напротив пещеры целый час, Шляпцев и Ивцев поняли, что в пещеру им не попасть, и скомандовали продолжать спуск. Они спустились на склон на восемь метров ниже пещеры, у подножия рыхлого слоя, составляющего пол пещеры. Два часа бились они, пытаясь залезть на этот козырек из угрожающе наваленных глыб, нависающих над ними. Но взобраться по нему в пещеру было невозможно. Тогда они опять прицепились к тросу и дали команду продолжать спуск. Их спустили еще метров на тридцать, и тут трос кончился. Отсюда, забивая крючья и страхуя друг друга, Шляпцев и Ивцев пять часов спускались по крутейшей стене оставшиеся сто пятьдесят метров. Только в девять часов, уже в темноте, они добрались до подножия Мататаша…

Итак, спортивная часть этой альпинистской экспедиции окончилась неудачно, зато штурмующие прекрасно рассмотрели внутренность пещеры и увидели, что никаких сокровищ в ней нет. Но и только. Есть ли в пещере следы недавнего обвала? Можно ли найти какие-либо следы пребывания там людей в прошлом? Был ли туда какой-то ход? Как, из чего образовался нижний козырек у входа в пещеру? Все это и многое другое оставалось неясным.

Весной 1958 года на Памире начала свою работу экспедиция Академии наук, которая должна была выяснить, существует ли снежный человек. Вопрос об организации экспедиции решался в феврале, а в конце марта «снежная» экспедиция отправила на Памир разведку. Разведка должна была пройти по долине реки Западного Пшарта до Сарезского озера и осмотреть все следы на снегу в этом районе, так как, по слухам, именно там встречался снежный человек.

И вот когда наши разведчики прибыли в Ош, то обнаружили в городе сотрудников экспедиции Ленинградского университета, прибывших сюда на три дня раньше. Куда и зачем они идут, было неясно. Только через некоторое время выяснилось, что экспедиция, состоявшая в основном из спортсменов, собирается штурмовать Мататаш. В апреле, когда на Памире еще холодно и лезть на скалы достаточно опасно!

В 1961 году в сборнике «Приключения в горах» был опубликован небольшой очерк «Тайна пещеры Мататаш», написанный А. Поляковым. В очерке было кратко рассказано о Блещунове и о Тамме, а дальше говорилось, что «в апреле 1958 года тайна пещеры Мататаш была разгадана советскими альпинистами под руководством мастеров спорта А. Громова и В. Старицкого». Один из участников штурма В. Якушкин, которого надежно страховали снизу и сверху, 19 апреля 1958 года попадает в пещеру, «глубина которой метра два, высота полтора, ширина метров двадцать. Кроме орлиного яйца и многовековой давности орлиного помета в пещере ничего не было найдено, а пол ее, представляющий собой массивную скалу, исключал возможность и целесообразность раскопок». Публикация эта оставляла некоторые вопросы неясными. Например, все исследователи утверждают, что дно пещеры завалено нескрепленными белыми глыбами, а А. Поляков пишет, что пол ее — «массивная скала».

Кроме этого сообщения ни о целях, ни о ходе, ни о результатах экспедиции ЛГУ в печати больше ничего не говорилось, поэтому в 1974 году я обратился в Ленинградский университет с просьбой сообщить, были ли какие-либо публикации по этому вопросу. В ответ я получил любезное письмо участника этой экспедиции С. М. Саввона. Из письма я узнал следующее.

Весной 1958 года ректор университета организовал и направил на Восточный Памир экспедицию, перед которой ставилась задача достигнуть пещеры Мататаш. Отряд, который штурмовал Мататаш, состоял из девяти высококвалифицированных альпинистов, мастеров спорта и разрядников.

Прибыв на Рангкуль и осмотревшись, экспедиция устроила совет, на котором, как пишет Саввон, «было принято решение проводить штурм пещеры следующим образом. Двигаться по стене «в лоб», насколько это возможно, до наивысшей точки подъема, снизу подтянуть перильные веревки, закрепленные на скальных крючьях, а сверху (с гребня) сбросить к этому месту трос, на нем организовать верхнюю страховку для последнего, самого трудного участка перед пещерой и для преодоления кладки».

Во исполнение этого плана «на гребень по пути экспедиции Тамма направилась группа из четырех человек под руководством В. Якушкина. Они должны занести барабаны с тросами в точку гребня, которая расположена точно над пещерой».

А «в лоб» на скалу направились Саввон и Старицкий.

«В их задачу входил лобовой штурм скального отвеса, где на сложных скалах они должны были проложить путь на максимальную высоту (как можно ближе к пещере) и навесить на всем протяжении веревочные перила. Связка Саввон — Старицкий за шесть часов трудной скальной работы преодолела более ста метров скальной породы. Пришлось использовать весь арсенал приемов альпинистской техники. Погода была замечательная, и многочисленные зрители в числе не менее ста человек посмотрели интересный сеанс скалолазания.

На следующий день эта связка прошла еще сто метров и достигла маленькой пещерки, от которой до пещеры Мататаш не более сорока метров. Скалолазы не смогли пройти дальше, так как скалы из отвесных перешли в нависающие и заканчивались неустойчивой «кладкой». В этот день на трещинах скальной породы были обнаружены обрывки волосяных веревок и домотканой грубой материи».

«Утром 15 апреля группа из пяти альпинистов под руководством В. Якушкина опять уходит на гребень, чтобы сбросить оттуда веревку. Эта операция проходит вполне нормально: нижний конец сброшенной веревки ложится почти рядом с верхней точкой закрепления веревочных перил, которые организовали Старицкий и Саввон на скальном отвесе».

Утром 19 апреля 1958 года начинается финальный этап штурма. Большое число зрителей следит за движениями прекрасного скалолаза Якушкина, который медленно преодолевает последние метры стены и наконец подходит к кладке.

«За сорок минут Якушкин преодолевает шесть метров сыпучей «кладки». Наконец преодолены последние сантиметры, и Якушкин достигает пещеры. Но вместо пещеры он видит нишу в монолитных скалах. Глубина ниши не более трех метров. «Кладка» состоит из камней, обвалившихся со свода этой ниши. Белизну кладке придает орлиный помет, который веками скапливался здесь. Якушкин тщательно исследует нишу. Но никаких признаков деятельности людей обнаружено не было. Пол ниши завален огромными глыбами, которые плотно сцементированы орлиным пометом. Чтобы добраться до дна ниши, необходимо проводить тяжелые раскопки, расчистку и сбрасывание скальных глыб. При этом была бы сметена вся перильная система, и для тех, кто проводил расчистку, необходимо было бы вновь налаживать спуск. Масштаб этих работ был явно не под силу малочисленной группе, штурмовавшей пещеру. Поэтому было принято решение не поднимать больше никого в пещеру. На «кладке» Якушкин вывесил красный флаг в знак победы. При спуске были выбиты все крючья в нижней части стены и сняты все веревки, чтобы не стимулировать самодеятельных кладоискателей к проникновению в пещеру. Единственным трофеем из пещеры было огромное орлиное яйцо, обнаруженное в заброшенном гнезде».

Что можно сказать об этом последнем штурме? Конечно, прежде всего нужно очень высоко оценить мужество Саввона, Старицкого, Якушкина и их товарищей, проложивших головокружительную трассу по головоломным отвесам и добравшихся до пещеры. Молодцы, настоящие молодцы!

Но с другой стороны, внушает сожаление поспешность, с какой действовала группа. Пещера, или ниша, осматривалась наспех, никто не покопался в ее полу, не попытался выяснить геологические причины и условия, вызвавшие образование кладки. Строение и происхождение самой ниши тоже осталось неясным. Если это только глухая ниша, которая никогда не имела прохода внутрь, какие же силы создали пещеру и сохранили кладку, нависающую балконом?

Что «кладка» — это не клад, было ведь ясно и раньше. Шляпцев и Ивцев, провисевшие напротив пещеры целый час, это прекрасно видели. Думать, что достигший пещеры сбросит оттуда мешки с золотом, мог только ребенок. Но вот под пометом в дне пещеры могли скрываться неожиданные вещи.

Совершенно потрясающее открытие, сделанное этой группой, — подтверждение легендарных рассказов о том, что какие-то люди — киргизы или таджики — лазили в пещеру. Эта легенда оказалась святой правдой: возле самой пещеры были найдены кошма и арканы, и это неоспоримо доказывало, что какие-то смельчаки лазили в пещеру или были возле нее. И это без техники, без крючьев и тросов! Какие же они были молодцы и смельчаки! А если это правда, то значит, и многое другое тоже может на поверку оказаться правдой?

И вообще создается впечатление, что и сама пещера, и особенно окружающие ее ходы, пещеры и ниши еще могут нести в себе много неожиданного. Поэтому мне очень жаль, что сейчас, уже после всего этого нельзя поговорить с Муссой. Ведь он что-то знал. Но что?!

Все эти события происходили много времени спустя после смерти Муссы. Этот своеобразный человек умер из своего рода принципа, как бы из приличия. Хотя он был умен и все понимал, но был слишком горд и строг в отношении себя. И вот погиб он зря, и, я бы сказал, страшно и глупо. Погиб как правоверный мусульманин, хотя я глубоко уверен, что он был неверующий. У него явно был аппендицит, нужно было оперировать, начинался перитонит, а он категорически отказался от операции и от врача, как мы его ни уговаривали, и умер в страшных мучениях.

Он лежал в Чечекты у сына, и было ясно, что он погибает. Боли продолжались несколько дней. Я ходил к нему несколько раз. В последний раз я пришел к нему вечером. Мигала коптилка, было полутемно, но я видел, какое у него потное, мокрое лицо. Видно было, что он сильно мучается. Я долго уговаривал его ехать в Мургаб к врачу или предлагал привезти врача сюда. Он сказал только:

— Нельзя, Кирилл! Нельзя! — точно хотел сказать, что вот, мол, он же мулла, он учил всех не ходить к врачу, и теперь ему нужно честно доигрывать игру, доказать, что он не струсил.

Я еще долго сидел и уговаривал его. Он слушал, слушал, а лотом тихо, но твердо, с каким-то оттенком отчаяния сказал:

— Нельзя, понимаешь, Кирилл! Нельзя! — и глухо: — Уходи!

И я ушел и, по правде говоря, уехал. Не мог я тут быть рядом и быть бессильным что-то сделать. А он упрямо остался доигрывать свою трагическую мучительную игру. Мучился он еще дня три. Но я больше его не видел.

В легенде о Мататаше есть три главных вопроса, которые интересовали всех. Во-первых, существует ли сокровище, каково оно и где? Во-вторых, есть ли какие-то внутренние ходы в скале, может быть ведущие и к сокровищу? И последнее: были ли люди, ходившие по этим ходам или лазившие в пещеру?

Что ходы есть, я твердо уверен. И Мусса ходил по ним, и другие. Но только они не ведут в верхнюю пещеру-нишу. После Блещунова их никто не искал. Ходы эти, проложенные водой в известняках, возникли давно, когда было более влажно и, думаю, более тепло. Тогда-то вода и промыла в известняках свои дороги. Позже, когда стало холоднее и суше, эти ходы стали разрушаться и засыпаться. Этот процесс происходит, видимо, и сейчас. Я верю Муссе, что он ходил по каким-то глубоким ходам. И ходы эти, конечно, найдут. Думаю, что в них обнаружится много интересного.

Легенды о людях, которые искали сокровища, тоже подтверждаются. Арканы и кошмы, найденные у пещеры, показывают, что какие-то смельчаки были возле нее.

Что же касается сокровищ — мешков с золотом, то в пещере их нет и не было. Пещеру осматривали Шляпцев и Ивцев, в пещере был Якушкин. Но вот что в пещерах может быть найдено нечто представляющее собой настоящее археологическое сокровище — очень и очень возможно.

Думаю, что история о Мататаше еще не закончена, что продолжение будет. Мататаш себя еще покажет!

Зоркуль — «озеро драконов»

Съездить на Зоркуль нам надо было обязательно. Дело в том, что вопрос о климате Памира очень запутался. С одной стороны, имелись данные о том, что климат Памира становится холоднее, с другой стороны, наоборот, что он становится теплее; кое-что говорило о том, что он становится суше, а другие факты доказывали: нет, наоборот, влажнее. Мы надеялись именно в районе Зоркуля выяснить окончательно, изменяется ли климат Памира, и если да, то в какую сторону.

Однако ехать на Зоркуль именно сейчас было очень неудобно. Дело в том, что наша Памирская биологическая станция последнее время усиленно боролась за создание заповедника. Мы боролись за то, чтобы территория вокруг нас была защищена от охотников и от скотоводов, чтобы в долине Зор-Чечекты горный козел киик и горный баран архар могли жить беспрепятственно, не боясь человека, чтобы никто не трогал здесь ни горных индеек — уларов, ни сурков, не стравливал, не вытаптывал естественную растительность. Нам удалось получить поддержку областных и районных властей, и все было бы хорошо, но… опасность пришла с неожиданной стороны. В районе нашего заповедника появился какой-то бродячий барс.

Нужно сказать, что барс — исконный потребитель и истребитель кииков. Изучив повадки стада, зная, где и когда оно кормится и где ночует, он одного за другим поедает кииков и нередко уничтожает стадо целиком либо заставляет его бежать из этого района.

Вот такое несчастье случилось и у нас. Появился откуда-то пришлый барс и начал уничтожать кииков, живших в скалах над нашей долиной Зор-Чечекты. То тут, то там замечали мы сипов на склоне и в воздухе. А сипы собираются там, где убит киик, чтобы доесть за барсом остатки. И мы знали, что наше стадо кииков мечется по горам над долиной и может вообще уйти куда-либо. А это было бы большое несчастье. Поэтому мы еще накануне послали нашего охотника и наблюдателя Ульджачи на разведку, но поездку на Зоркуль решили не откладывать.

В других районах Памира мы уже собрали много фактов, но они, как я уже говорил, были противоречивы. Вот, например, на севере Памира, у озера Каракуль, в последние годы идет быстрое таяние подземных льдов, которые встречаются в его берегах. Еще совсем недавно в берегах озера можно было наблюдать мощные слои льда, где в два, где в пять, а где и в восемь метров толщины. Поскольку эти льды тают, почва оседает, и озеро расширяет свою площадь. Значит, происходит потепление?

С другой стороны, изучая растительный покров центральных районов Памира, мы обнаружили такие особенности размещения растений, которые могут свидетельствовать о похолодании климата.

Так, некоторые черты распространения памирских растений трудно объяснить нынешними климатическими условиями. Оказалось, что распространение ряда видов может быть объяснено только историческими причинами.

Например, на Памире, в котловинах и долинах с повышенным грунтовым увлажнением распространен вострец. Это такой сизый сухолюбивый злак. Многолетние наблюдения показали, что в высокогорьях Памира семена у востреца никогда не вызревают и он размножается только корневищами, растущими под землей с завидной быстротой, заселяя небольшие клочки в пять — десять квадратных метров, отделенные один от другого подчас обширными многокилометровыми пространствами пустынь, где вострец расти не может.

Чем же объяснить широкое распространение востреца почти по всему Памиру? Трудно предположить, что семена востреца заносятся во все долины, отделенные одна от другой порой многими километрами, из нижерасположенных поясов гор, где эти семена вызревают. Можно предполагать, что распространение востреца на Памире ныне носит реликтовый, то есть остаточный, характер: видимо, он широко расселился, когда на Памире были более мягкие условия и семена могли вызревать везде. А потом, когда условия ухудшились, он размножался уже не семенами, а только корневищами.

Иначе говоря, характер распространения востреца говорил о похолодании и ухудшении климата на Памире в последнее время…

Из Чечекты, с Памирской биостанции, мы выехали рано, едва светало. Мы уже рассаживались в машине, когда подошел Ульджачи.

— Что скажешь, Ульджачи? — спросил я.

— Я вечером опять ходил вверх по Зор-Чечекты. Киики ушли со старых мест.

— Совеем, все ушли? — удивились и встревожились мы. Ведь это были «наши» киики, обитатели нашей долины Зор-Чечекты, находящиеся под нашим покровительством и охраной.

— Не знаю, все ли, — сказал Ульджачи. — А вот куда уходят, так, наверное, вверх по Акбайталу.

Уход кииков — большая неприятность. Киики (их еще называют таутеке́, или сибирские козероги) испокон века жили на скальных массивах нашей долины. Жили они там довольно спокойно, ибо мы по возможности защищали их от охотников. А вот из-за ирбиса — снежного барса — напуганные киики могли уйти далеко.

— А где, ты думаешь, сейчас ирбис, Ульджачи? — спросил я.

— А вот посмотри, — и Ульджачи показал вверх по долине Акбайтала.

Там далеко в небе медленно парили едва заметные точки. Это ходили поедатели падали, это ходили джору — белоголовые сипы. А джору зря не ходят над одним местом. Обычно они следят сверху, собираясь вместе, только когда барс охотится или если он уже задрал кого-то. Скорее всего сипы начали собираться там, где ирбис задрал киика. С другой стороны, молодого киика или еще кого-нибудь мог задрать и беркут. Сипы, заметившие это с воздуха, нередко спускаются на землю и отнимают у беркута добычу. Но они панически боятся беркута в воздухе, где малоподвижные и неповоротливые сипы против него беспомощны.

Все это было слишком серьезно, и мы решили сначала сделать разведку вверх по Акбайталу, где над долиной высоко в небе каруселью ходили сипы.

За час стремительного хода мы подошли к верховьям реки. Широкая долина реки Акбайтала покрыта многокилометровой полосой галечников. В этих галечниках и течет река. Возле перевала Акбайтал, самого высокого перевала на Памирском тракте (4655 метров), в верховьях реки, где ее долина узка, она течет открыто, окруженная неширокими полосками лужков. Ниже долина расширяется до двухсот — трехсот метров, и река исчезает — прячется в своих наносах — и появляется только у устья, где небольшими протоками впадает в реку Оксу. Летом, когда на окружающих горах тают ледники и фирны, Акбайтал выходит на поверхность, вода целиком заполняет русло на всем его протяжении. Тогда реку видно и в верховьях, и в среднем течении, и у устья. Осенью и весной река течет по поверхности только в нескольких местах и на протяжении не более одного-двух километров. Зимой же вовсе прячется, показываясь из галечников только дважды, и в обоих местах образуются огромные наледи.

На Памире, где зимние морозы очень суровы, наледи образуются во многих местах. Но особенно мощные наледи можно видеть по обе стороны перевала Акбайтал — в верховьях реки Акбайтала, то есть к югу от перевала, и по реке Музколу, то есть к северу от перевала.

Наледи образуются там, где воды, питающие реку, не замерзают одновременно с рекой, а продолжают стекать в ее русло со склонов окружающих гор, когда поверхность реки уже замерзнет и покроется льдом. В этом случае осенью и в начале зимы, когда река уже замерзла, а почвы по склонам долины промерзли только с поверхности, воды, текущие в реку, оказываются зажатыми между водонепроницаемыми породами и замерзшей с поверхности почвой склона. При этом в начале зимы в запертом водоносном слое создаются такие давления, что они рвут поверхность льда в реке, и сквозь трещины вода изливается наружу нередко с такой силой, что образует фонтаны. Я видел такие фонтаны трех — пяти и даже один раз восьми метров высоты. Изливающаяся вода при больших морозах быстро замерзает, образуя новый ледяной слой поверх старого. Затем может последовать второй прорыв, третий, и в результате в русле реки образуется ледяной покров мощностью в несколько метров. Этот слой льда в зависимости от условий может растаять за лето, а если не растает, то будет увеличиваться год от года.

Именно так обстояло дело в долине Музкола в девяностые годы прошлого века и раньше. Тогда считали, что в долине Музкола лежит ледник. Однако уже в начале тридцатых годов, когда я начал работать на Памире, этот ледник, вернее, гигантская наледь, начал таять. А сейчас, в наши годы, она вообще исчезает к середине лета. Иначе говоря, возникло предположение: может быть, на Памире теплеет? Или, может быть, становится суше?

Сейчас, в середине лета, в верховьях Акбайтала тоже лежала небольшая наледь. И именно здесь, над наледью и над мореной, ходил воздушный хоровод сипов.

Ульджачи ушел в моренные холмы, но быстро вернулся: оказалось, что киики были ни при чем.

— Лошадь пала, — сказал Ульджачи.

Мы повернули машину и помчались вниз, к Мургабу. Значит, ирбиса там не было, были только сипы. Хотя нужно сказать, что и сипы сами по себе в определенное время представляют известную опасность для кииков. Они не странны взрослым козерогам. Но сейчас был окот, было много молодых, и вот для них сипы были опасны. Причем, если пища есть, сипы безопасны. Например, если есть охотники, сипы, можно сказать, обеспечены остатками их охоты. Если есть ирбисы, джору тоже безопасны. Но у нас дело было хуже: охоту мы запрещали, большая часть кииков ушла. Но сипам что-то есть надо? Вот в таких случаях джору становится опасен для молодых, потому что на его участке есть нечего, а на другие его не пустят сипы-соседи. Нужно сказать, что права на охотничий участок у сипов соблюдаются свято, как и у других хищников или животных, питающихся падалью.

Всю дорогу до Мургаба я следил за Акбайталом. Воды в долине Акбайтала сейчас очень мало, «кот наплакал», а река имеет огромные галечники. Ясно, что такой речонке, каков сейчас Акбайтал, не под силу было бы создать эти многокилометровые галечные поля. И долина Акбайтала, и галечники — явно создание не той жалкой речки, которую мы видим сейчас. В конце последнего оледенения тут трудился другой, несравненно более мощный поток, а сейчас он исчез.

Мои размышления, когда мы подъезжали к Мургабу, были прерваны Колей, который, не замедляя скорости, с ходу соскочил наискось в кювет, вылетел на поверхность террасы рядом с дорогой и, встряхивая нас в машине, как горошины в погремушке, помчался наперерез сурку, который в свою очередь стремительно несся к своей норе. Но Коля шел со скоростью шестьдесят километров в час, а сурок, наверное, все сто. Поэтому сурок, выскочив из-под колес, успел, к счастью, влететь в свою нору. У Коли с сурками были давние счеты: по его мнению, они нарочно портили ему дорогу. Он уже не единожды ломал рессоры машин в сурковых норах.

В Мургабе, райцентре Памира, мы остановились ненадолго купить хлеба и другого продовольствия, и я пошел искать Уразали. Уразали — известнейший барсолов. Во всяком случае таковым он был в то время. Барса даже увидеть очень трудно, почти невозможно. Ирбис чрезвычайно осторожен. Но вот в капкан поймать можно, и Уразали славился тем, что сдал много живых барсов на заготпункт зооцентра.

Причем удивительное дело: барс, попавший в капкан, очень мало сопротивляется. Волк, лиса перегрызут себе пальцы, а другой раз и лапу и уйдут из капкана. Барс, у которого попали в капкан два пальца, почти не сопротивляется. При приближении человека он шипит, рычит, он обороняется, но именно обороняется, а не нападает. Даже крыса, загнанная в угол, нападает. А барс нет. Я сам видел это два раза, а один раз и помогал вязать барса, попавшего в капкан.

Обычно охотники, подойдя к барсу, попавшему в капкан, начинают набрасывать на зверя веревочные петли. Бросают петли до тех пор, пока не попадает в петлю лапа или хвост. Попал — сейчас петлю затягивают и привязывают к чему-либо: к кустику, к камню или держат. Затем опять бросают петли, пока не поймают вторую лапу. Тогда вторую лапу оттягивают и прикручивают к первой. Третью и четвертую лапы поймать и привязать легче, можно подходить ближе. Когда все лапы связаны, на барса набрасывают одеяло, халат или еще что и наваливаются на него и затягивают ему пасть веревкой и тряпкой или взнуздывают, то есть запихивают в рот толстую палку, такую, чтобы он не мог ее перегрызть (как удила у лошади), и привязывают ее у него за ушами. А потом запихивают барса в мешок и несут. Втроем связать барса, который глубоко захвачен капканом за лапу, нетрудно. Вдвоем труднее. А вот Уразали и некоторые другие барсоловы умудрялись сделать это и в одиночку.

Уразали я нашел, и он обещал сейчас же ехать в Чечекты и постараться изловить или изгнать незваного гостя.

Выехав из Мургаба, наш газик переехал по мосту через Оксу, поднялся по дороге, выбитой в крутом склоне, на высокую надпойменную террасу и по крутому спуску нырнул в каньон Карасу. Карасу, приток Оксу, течет в глубоком каньоне, проложенном рекой в речных и ледниковых отложениях. Это самое низкое место на всем Восточном Памире и, кроме того, защищенное от ветров отвесными стенами каньона, поэтому это и самое теплое место. По дну долинки растут кусты ивы метра три-четыре высотой, тростник и другие крупные травы. По-киргизски это урочище называется Джамантал, что значит «плохой, скверный тальник». Конечно, по сравнению с густыми зарослями ивняка где-нибудь в среднегорьях этот тал, может быть, и «джаман» (плохой). Но по сравнению со всей остальной территорией Восточного Памира, где только ветер свистит в камнях и никаких кустов нет, в Джамантале, где слышен шорох ветра в листве, этот тал «джюда якши» (очень хороший).

Быстро пролетев по Джаманталу, наша машина не пошла по Памирскому тракту, поворачивавшему на запад, а выехала на наезженный автомобильный след, ведущий прямо на юг.

Мы мчались по широким, типично восточнопамирским долинам, разделенным невысокими, но довольно крутыми хребтами, по руслам высохших рек, где вода бывает только в середине лета, по такырам, где только весной собирается вода и стоит огромной мелкой лужей несколько дней. Нужно сказать, что на такырах вода бывает очень недолго. Вода здесь мгновенно высыхает, и после нее остается ровная, как бильярдный стол, площадь с глинистой растрескавшейся поверхностью. На этой глинистой поверхности не растет ничего, и по ней можно гнать автомобиль с любой скоростью.

Так Коля и поступил, и вскоре кончились широкие сухие долины с невысокими хребтиками. И хотя эти хребтики по правобережью долины реки Гурумды невысоки, очертания их удивительно резки и красивы. Где-то в этих горах, по словам Клунникова, находится древнее капище, где стоят каменные статуи богов и лежит куча приношений у ног их. Но где оно, это капище? Клунников мне, когда мы были с ним здесь до войны, точно не сказал, а неопределенно махнул рукой в эту сторону. А потом была война, с которой он не вернулся… Среди современного киргизского населения слухи об этом капище бродят, но где оно, тоже никто не знает. Знали, видимо, только те, кто жил тут до войны. По правде сказать, никто поисками этого капища толком не занимался.

Вскоре показался Джартыгумбез — большая группа могильников. Рядом с ними в берегах и в узкой долине реки Истык бьют горячие ключи. И вот что интересно: здесь, на высоте свыше четырех тысяч метров, у источников растет тростник.

Я уже говорил, что распространение тростника на Памире — пример несогласованности современного распространения растений с современными климатическими условиями. Тростник встречается в долинах реки Оксу и ее притоков, например по Джаманталу, примерно до высоты 3600 метров. Выше на протяжении ста пятидесяти — двухсот километров его нет. Но здесь, на Истыке, притоке Оксу, он снова появляется и растет возле теплых источников Джартыгумбеза уже на высоте 4200 метров, и в Кызылработе по Оксу он тоже появляется, опять же у теплых источников, на высоте четырех тысяч метров. Возникает вопрос: каким образом попал на такие высоты тростник, растение, размножающееся исключительно вегетативно — корневищами?

Можно предполагать, что тростник проник сюда вдоль рек, когда климатические условия здесь были несравненно мягче и тростник мог расти не только у теплых источников, но и вдоль всей поймы Оксу и ее притока Истыка.

Конечно, исчезновение некоторых растений на Памире можно объяснить и деятельностью человека. Так, например, человек во многих местах Памира истребляет кустарники на топливо. В долине Аличура в начале тридцатых годов можно было встретить стелющиеся ивы. Сейчас их там нет. А вот в юго-восточном районе Памира, в горном массиве Акташ, на высоте около четырех тысяч метров, и сейчас встречаются некоторые кустарники: кашгарский барбарис, шиповник. Растут они в самых теплых, закрытых щелках, выходящих на юг; и вот они-то явно вымирают на наших глазах, причем не по вине человека, а сами, ибо как топливо они интереса не представляют и человек их не трогает.

Миновав Джартыгумбез, мы выскочили на луга у подножия перевала Кукджигит, и тут что-то коричневое, большое, сидевшее на кочке как-то странно метнулось и исчезло. Сурок? Но это был не сурок, что-то другое копошилось между кочек. Мы выскочили из машины и побежали — кто с ледорубом, кто с фотоаппаратом. В болоте среди кочек бился молодой беркут. Он выскакивал на кочку и расправлял крылья, наклонялся, но, вместо того чтобы после этого взлететь, падал между кочками. Ранен? Болен? Оказывается, просто обжора. Рядом между кочками валялись клочья шерсти, лапа и хвост сурка. Весь остальной сурок находился в зобу у беркута. Мы накинули на него ватник, связали ноги и запихнули в мешок, оставив открытой только голову. Так, в спеленатом виде, со связанными ногами, он и совершил, лежа у меня на коленях, всю дорогу на Зоркуль и обратно в Чечекты, на биостанцию.

Интересно, что после того, как его поймали, он в сущности совершенно не сопротивлялся, не пытался вцепиться в меня когтями, а лапы у него страшные. Пятисантиметровые острые когти украшают его пальцы, а в верхней части лапы имеют толщину человеческой руки и наделены чудовищной силой. Ведь беркут догоняет лисицу и даже молодого волка, хватает их одной лапой за морду, а другой за крестец и ломает им позвоночник. Клюв беркута наносит поистине страшные раны, он просто режет как ножом. Удар его клюва вырывает полосу мяса с кожей и шерстью сантиметров десять длиной и пять-шесть глубиной. Но против нас он даже не пытался применить ни свои лапы, ни клюв, он как-то сразу смирился. Несколько дней он лежал у меня на коленях, и, хотя всю дорогу я держал его за шею, он, конечно, мог бы улучить момент и клюнуть меня. Но он ни разу не пытался это сделать. Почему? Может, он понял, что сопротивляться бесполезно? Иди, может, не считает человека своим смертельным врагом?

За месяц до этой поездки на Рангкуле Ульджачи при мне свалил издалека архара. Мы не торопились к нему, и первым подоспел к архару расторопный беркут. Когда мы, всего через несколько минут, подошли, то у архара нога и бок оказались уже сильно исклеваны, а из бока архара были вырваны целые куски мяса.

Белоголовые сипы, обладающие еще более мощным клювом, чем беркут, таких страшных ударов нанести не могут. Но ведь это не хищники, не охотники, а поедатели падали. Сипы неповоротливы, сами почти не охотятся, а питаются за счет других охотников. К таким пожирателям падали относится и живущий на Памире гриф-бородач. Белоголовые сипы, или джору, как их называют киргизы, — это огромные, мощные птицы с размахом крыльев два — два с половиной метра. Голова и шея у них голые, морщинистые и достаточно противные, а маховые перья в крыльях снизу какого-то желто-розового цвета. Так что летящий сип, которого мы видим снизу, желто-розовый, а сидящий, которого мы видим сбоку, коричневый.

Как правило, сип летает, планируя, неподвижно распластав крылья, круг за кругом поднимаясь вверх, используя восходящие струи воздуха. Нередко он забирается на огромную высоту. Мне доводилось наблюдать сипов, например на Баландкиике, когда я сам находился на высоте 4000—4300 метров, а сипы, судя по окружающим вершинам, кружили надо мной на полтора — два километра выше. Сипы там довольно многочисленны, и видел я их неоднократно, причем они забирались на такую высоту, что превращались просто в точку. Имея карту и зная высоту окружающих вершин и хребтов, я мог установить, что сип патрулирует свой участок, кружа над ним на высоте пяти — пяти с половиной и даже шести тысяч метров. Я думаю, что у каждого сипа или, может быть, у пары есть свой участок. В разных частях долины Баландкиика сипы появлялись в разное время, то есть, видимо, каждая пара просматривает свой участок в определенный час и, по-видимому, по определенному маршруту.

Как сип находит свою добычу, я не знаю: по-видимому, тут играют роль и зрение, и слух. Зрение у сипа превосходное и позволяет ему с высоты в три — пять километров видеть с подробностями все, что происходит внизу. Стоит охотнику убить архара или киика или если барс задрал киика, как в небе тотчас появляются сипы. Как все это происходит, мне не совсем ясно. По-видимому, сип знает и следит в своем районе за хорошо известными ему барсами и взятыми им на учет охотниками.

Во время экспедиции, искавшей на Памире следы снежного человека, я сам в скрытой засидке провел около десяти дней на Баландкиике возле убитой козы. Сипы появлялись, но неподвижную козу они не замечали: волки замечали, приходили, а сипы — нет. На Пшарте осенью я сидел в засаде возле убитого барана. Лисы пришли, сипы — нет. Мне кажется, они прекрасно разбираются, где настоящий охотник, а где — нет. В этой нашей экспедиции охота была категорически запрещена, и поэтому сипы не следили за нами, для них это было бесполезно. Поэтому и козу, которую мы бросали как приманку для них, они не замечали.

Один профессиональный охотник, охотившийся в поймах рек низменных частей Таджикистана, рассказывал мне: он бил кабанов в густых тугайных массивах, где все покрыто сверху ветвями и листвой деревьев и где сверху ничего нельзя увидеть. Но стоило ему выстрелить, как сейчас же появлялись белоголовые сипы. Значит, они идут и на звук.

Не совсем ясно, как сипы сообщаются между собой. Ведь они летают, вернее, планируют в воздухе по крайней мере в нескольких километрах один от другого. Но стоит появиться у падали одному грифу или сипу, как их сейчас же собирается целая группа — от пяти до пятнадцати особей. Очевидно, когда сип заметит добычу, он как-то сигнализирует об этом соседям, которые в вышине патрулируют свои участки, отделенные один от другого многими километрами. А может быть, все сипы непрерывно следят друг за другом? Во всяком случае стоит снизиться одному сипу, как тут же появляются и другие. Сипы, собравшиеся группой, составляют большую силу. Как-то на перевале Койтезек на Памире пала лошадь у самой дороги, по которой одна за другой шли машины. Мгновенно собралась целая компания сипов, и они, подскакивая и поднимаясь в воздух, оттащили павшую лошадь целиком метров за сто от дороги и уже там обгладывали ее.

Подъем на перевал Кукджигит, ведущий в долину озера Зоркуль, невелик, но дорога скверная — по сути дела не дорога, а машинный след, который, как утверждал Коля, он сам проложил когда-то, первым проехав на машине к Зоркулю. Вообще-то в этом Коле можно было верить, он мастер отыскивать дорогу в еще неезженных местах.

Когда мы вылетели на перевал, чуть не произошло столкновение. Навстречу нам неслось целое стадо архаров — самцов-рогачей. С разбегу выскочив из-за перевала, они чуть не налетели на машину. Они неслись по ветру, поэтому не услышали шума машины, идущей на перевал, и не почуяли запаха. Завидев нас, архары сразу остановились, глядя с недоумением и испугом, а потом, развернувшись, кинулись с перевала вниз.

Архары-самцы в летнее время всегда бродят отдельно от самок и молодых в наиболее высокогорных и труднодоступных местах, близ снегов. Там они обычно проводят весь день и только ночью спускаются ниже.

На перевале мы простояли долго. Уж очень красивый вид открывался отсюда. Внизу, у наших ног, широко раскинулась межгорная впадина, пониженная западная часть которой занята озером Зоркуль. Восточная ее половина представляла собой широкую, плоскую долину с множеством маленьких озер и малюсеньких ручьев и речек, все берега которых покрыты лугами. Масса сурочьих нор с нарытыми возле них выбросами земли показывала, как многочисленны здесь колонии сурков. И за этой зеленой долиной черной стеной вставал резкий, безжизненный склон Ваханского хребта с его пяти- и шеститысячными вершинами. Там, прямо напротив нашего перевала, поднимался пик Сольсбери.

Стадо архаров, которое мы спугнули вниз с перевала, казалось, было только тем камнем, который порождает лавину. Звук ли копыт скачущих рогачей или вид их всколыхнул все довольно многочисленное и нетревожимое архарье население, которое паслось всюду по склонам перевала и по окружающим южным склонам хребта. Несколько рассыпанных по склону групп, испуганные движением встревоженных нами архаров, кинулись вниз по склону, слились в общий табун и высыпали в долину. Некоторое время они неслись по направлению к Ваханскому хребту, но, отскакав метров на пятьсот, внезапно остановились, повернули головы в нашу сторону и застыли неподвижно. Постояли полминуты и бросились скакать дальше, но уже к Зоркулю, то есть в ту сторону, в которую лежал и наш путь, и через некоторое время скрылись. В те годы, после войны, архаров здесь было еще порядочно, не то что сейчас.

За ними тронулись и мы и через полчаса были в долине Зоркуля.

Мы отъехали уже далеко от перевала, когда что-то мелькнуло в камнях. Подъехав ближе, увидели сначала архарьи рога, а потом и их владельца архара, лежавшего среди камней. При нашем приближении он вскочил и побежал догонять ушедшее стадо. Но бежал он как-то странно и медленно. Коля, нажавший на акселератор, вился между камней, догоняя его. Когда мы подъехали еще ближе, стало ясно, что происходит.

Архар был ранен, покалечен, его правая передняя нога была перебита у самого туловища и беспомощно болталась. Архар бежал на трех ногах. Кто ранил его? Какой негодяй перебил ему ногу, покалечил, но не добил? Архар перебрался с большим трудом через промоину. Пробежав по ровному месту, он остановился перед второй, еще более глубокой и широкой промоиной. У него не было ни сил, ни возможности перебраться через нее.

С какой легкостью с разбегу перемахнул бы он через эту преграду, будь у него ноги в порядке! Но он был калека, он был осужден.

Пока Коля, высунувшись из автомобиля, прикидывал, где и как нам перебраться через первую промоину, произошло нечто неожиданное. Сзади из-за машины выскочила какая-то рыже-серая собака и кинулась на архара.

— Откуда собака? — недоуменно спросил я.

— Батюшки! — шепотом сказал Коля. — Да ведь это волк!

Между тем волк атаковал покалеченного архара. Но архар вдруг кинулся на не ожидавшего нападения волка и дважды прижал его рогами к земле. Но сильно ударить, поранить он уже не мог, и волк, вывернувшись из-под рогов, забежал сзади, схватил его за заднюю ногу и стал валить.

У нас не хватило сил быть только наблюдателями, и мы, кто с ледорубом, кто с чем, выскочили из машины. Я, сунув кому-то в руки беркута, тоже выскочил. Волки на Памире не очень боятся машин, машин много, и машина им ничем не угрожает. Но людей, выскочивших из машины, волки боятся. И волк кинулся наутек.

Я подошел к архару. Он был великолепен. Большие, тяжелые, красиво изогнутые рога, мощное тело, дымчатый мех на спине, белые подпалины на ногах и на брюхе. Архар не сопротивлялся. У него, видимо, уже совершенно не было сил. Он дал схватить себя за рога и давал себя гладить, стоя совершенно неподвижно. Нога его была безнадежно раздроблена у самого туловища…

Итак, мы спасли архара от волка. Но зачем? Что мы должны были с ним делать? Взять его с собой живьем было невозможно. Положить было некуда. Оставить? Но через десять минут вернется волк…

Коля, как и большинство, считал, что архар все равно уже убитый, что это наша охотничья добыча. Он был человек без сантиментов. Я мог, конечно, возразить, может быть и нужно было возразить. Но что? И я замолчал, отошел, чтобы не видеть и не слышать. Паршиво было на душе. Уж больно он был красив.

Когда мы подъезжали к Зоркулю, вечерело, начинался ветер, озеро шумело, и белогривые волны с силой били в плоские берега. А само озеро было синее-синее, и за ним темные, почти шиферно-черные склоны Ваханского хребта и белый ледяной гребень.

Первый путешественник, попавший сюда еще в седьмом веке, писал о Зоркуле, что вода в нем очень чистая, но темная, черно-синего цвета, что на озере водится много диких птиц, а в его глубине «живут драконы», черепахи и другие животные.

Над водой с криком летали крачки, время от времени невысоко над землей и над озером проносились гуси. Они летали на острова, видные с берега озера. На островах явно были их гнезда, вот они и носились к гнездам и сюда, обратно на луга, на кормежку. Эти белые-белые летящие фигурки на фоне заката, уже заполыхавшего в небе над западным концом озера, были неповторимо мирны…

А я все думал об архаре. Вот ведь не повезло бедняге.

Этим вечером и ночью я опять видел звезды над Зоркулем. Это единственное в своем роде, неповторимое зрелище. Я не знаю почему, но над Зоркулем или с перевала Харгуш звездное небо видно так, как нигде. Здесь, конечно, высоко, больше четырех тысяч, но может быть не только в этом дело. Звезды над Зоркулем — это не белые точки, разбросанные по сине-черной поверхности неба, это мелкие-мелкие бусинки, шарики, иногда мелкие, как манная крупа, иногда чуть крупнее. Они сине-белые, и они не наклеены на плоском небе. Они плавают в каком-то прозрачном темном сиропе, одни ближе, другие дальше, а между этими шариками — глубина, ужасная глубина…

Такого неба, как на Зоркуле, я не встречал нигде, даже в ледниковом цирке Зор-Чечекты на высоте пяти тысяч метров, где звезды очень ярки и очень близки.

На следующий день мы обшаривали окрестности озера, его берега, террасы рек, пытаясь найти хотя бы малейшие следы более теплого климата, в котором могут жить черепахи и если не драконы, то, может, змеи и ящерицы. Мы искали в обрывах озерных террас древние погребенные почвы, искали в песке и озерных отложениях более крупные, чем ныне, ракушки улиток, которые, может быть, тут когда-то жили, но не нашли ничего интересного. Еще два дня мы посвятили почвенным льдам, пытаясь установить, больше их становится или меньше.

Восточная часть долины Зоркуля, в которой мы работали, была покрыта то маленькими озерами, то буграми. Осмотрев берега этих крошечных озер, я установил, что все они провального типа. В их берегах повсюду были прослойки и целые пласты льда. А рядом были свежие, явно недавно возникшие большие бугры. Внутри этих бугров был лед. На обширной поверхности долины Зоркуля было много таких недавно образовавшихся бугров, но рядом встречались и тающие, деградирующие бугры и озерки, возникшие на месте только что растаявших холмов.

Что же происходило: деградация бугров или рост? Мы два дня рыскали по буграм и озерам, мерили, считали и хотя не твердо, но могли сказать, что деградации бугров не происходит. Теплее не становится, скорее — холоднее.

И не живут в Зоркуле ни драконы, ни черепахи. Может, когда-то и жили какие-нибудь ящерицы или змеи. Может быть, значительно раньше условия были гораздо лучше? Во всяком случае про драконов — это, конечно, просто сказка. Но сейчас нет и не может быть на такой высоте, в таком холоде ни черепах, ни ящериц. Хотя вода в озере и сейчас темно-синяя, как и везде в высокогорных озерах, где над ними темное синее-синее небо. А птиц и тогда было много, и сейчас они здесь есть на островах в озере.

Через три дня, когда мы, окончив работы, покинули Зоркуль, небо было кристально-ясное, озеро — как стеклянное, и над ним с утра уже мелькали белые силуэты гусей, спешивших на луговые пастбища. Они летели и летели на восток, на луга, с островов на Зоркуле.

Мы быстро ехали вдоль берега озера, потом по берегу реки Памира, вытекающей из него, потом свернули по неширокой щели и пошли на перевал Харгуш.

Перевал Харгуш — совершенно особенный перевал, второго такого нет. Скалы на перевале состоят из изверженных непрочных горных пород, которые легко разрушаются ветром и солнцем, но разрушаются очень неравномерно. Поэтому весь окружающий ландшафт вокруг перевала Харгуш занят удивительно причудливыми скалами. Тут есть камни-соты, камни-головы, камни-звери, камни-люди…

В Памирском биологическом институте есть музей, помещающийся в небольшом павильоне на территории Памирского ботанического сада. Директор института Х. Ю. Юсуфбеков надеется расширить свой музей, как только будет построено новое здание института.

— А в старом здании, — говорит он, — будет музей. В нем пятнадцать комнат, каждая комната будет посвящена какому-либо ученому Памира, а перед музеем мы поставим пятнадцать камней с Харгуша. И каждый из камней должен быть похож на одного из ученых, которым будут посвящены комнаты музея.

Это вроде бы шутка, но на Харгуше и в самом деле можно подобрать камни любой конфигурации, даже камни-портреты.

На самом перевале два небольших озерка, мелких и плоских, как блюдца. Иногда они бывают глубже, иногда почти совсем высыхают в зависимости от того, сколько выпало дождя и снега в этом году. Озера эти интересны тем, что в них пропасть мелких рачков. Поглядев на озерко сверху, можно увидеть, что оно все покрыто переплетением красных лент и полос, состоящих из миллионов мелких рачков. Эти полосы и петли медленно двигаются, меняют очертания, переползают. Вроде океана на Солярисе у Лема.

Чем еще замечателен Харгуш — это зайцами. Зайцев здесь только чуть-чуть меньше, чем рачков. Когда мы остановились на перевале, я залез на гору, откуда особенно хорошо было видно и красные полосы на озерах, и зайцев. Я взял бинокль и стал разглядывать окружающие склоны и перевал. Приглядевшись, я за несколько минут насчитал десяток зайцев. Одни из них ели, молодые зайчата играли, остальные вылезли на камни и с камней наблюдали все вокруг. Почему им так нравится на Харгуше, я, право, не знаю, но только их там очень много.

Отсюда, с перевала, была далеко-далеко видна Аличурская долина, одна из самых больших и широких долин Памира.

Много споров ведется, как, по какой реке, по какой дороге попал на Памир Марко Поло. Я считаю, что он шел по Вахану, вверх по реке Памиру, а затем именно через Харгуш вышел в долину Аличура.

«Отсюда, — писал он (то есть из Вахана), — три дня едешь на северо-восток, все по горам, и поднимаешься в самое высокое, говорят, место на свете. На том высоком месте между двух гор находится равнина, по которой течет славная речка. Лучшие в свете пастбища тут; самая худая скотина разжиреет здесь в десять дней. Диких зверей тут многое множество. Много тут больших диких баранов, рога у них в шесть ладоней и поменьше, по четыре или по три. Из рогов тех пастухи выделывают чаши, из них и едят; и еще из тех же рогов пастухи строят загоны, где и держат скот.

Двенадцать дней едешь по той равнине, называется она Памиром, и во все время нет ни жилья, ни травы, еду нужно нести с собой. Птиц тут нет оттого, что высоко и холодно. От великого холоду и огонь не так светел, и не того цвета, как в других местах, и пища не так хорошо варится».

Все правильно в описании Марко Поло, все особенности Памира названы с предельной точностью и ясностью. А это значит, в XIII веке условия здесь были похожи на нынешние, во всяком случае не хуже.

Интересные данные собрали археологи по Аличуру и Кызылработу в послевоенные годы.

Так, археологу А. Бернштаму удалось сделать на Памире чрезвычайно интересные находки. В Кызылработе, в крайней юго-западной части Памира, на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря на надпойменной террасе реки Оксу, недалеко от теплых источников, где растет тростник, в холмах коренного берега были обнаружены древние захоронения. Когда они были вскрыты, оказалось, что эти могилы были обложены ветвями ивы и арчи, которые сейчас в этом районе не встречаются. Остается неясным, возили ли люди две с половиной тысячи лет назад (так датирует Бернштам эпоху, когда произошли эти захоронения) для могил арчу за сто — двести километров или она в то время росла там же, на месте, в Кызылработе. Можно ли предположить, что арча и ива росли в то время где-нибудь поблизости, если не около самых могил?

Разница между современным уровнем Кызылработа и теми высотами, на которых сейчас растут ива и арча, показывает, что небольшие стелющиеся формы арчи и невысокая кустарниковая ива могли бы расти здесь, если бы Кызылработ был на триста — четыреста метров ниже.

Не менее интересная находка была сделана позже, уже в конце пятидесятых годов, археологом В. Рановым в гроте Шахтысай, расположенном на высоте около четырех тысяч метров. Здесь были обнаружены рисунки художника каменного века. На одном из них изображен человек, замаскированный под птицу, скорее всего под страуса: высокая шея, клюв и шишечка на голове птицы, прямые длинные ноги, рука отведена для броска. Этот рисунок довольно близко напоминает известные археологам изображения охотника-африканца, замаскированного под птицу и подкрадывающегося к стае страусов.

Кроме этой фигуры ясно можно разобрать крупные фигуры медведя, яка и кабана. Если як и медведь и сейчас обитают на Памире, то ни страуса, ни кабана там нет. Кабан по нынешним условиям должен был бы обитать на семьсот — тысячу метров ниже, хотя мог заходить и выше. Что касается страуса, то в Центральной Азии он встречается в позднем палеолите, о чем свидетельствуют находки скорлупы на палеолитических стоянках в монгольской части пустыни Гоби. Не исключено, что страус дожил в пустынной части Средней Азии до более позднего времени.

Каков же возраст этих рисунков? По мнению Ранова, их нужно отнести к мезолиту или к раннему неолиту.

Другая, также чрезвычайно интересная находка сделана Рановым в знаменитой «Долине смерти» — Маркансу.

Маркансу, пожалуй, самая суровая долина Памира. Ее дно лежит на высоте свыше четырех тысяч метров. Здесь даже летом по ночам всегда заморозки, свирепые ветры несут пыль и песок, крутят песчаные смерчи. Условия здесь настолько суровы, что нет почти никакой растительности, нет никаких животных. В Маркансу и современный человек, снабженный теплой одеждой и готовым питанием, с трудом может существовать длительное время. И вот здесь были найдены стоянки первобытных людей! И интересно, что не было найдено никаких следов жилых землянок, и даже многочисленные пятна от очагов не имеют каменных ограждений, а это означает, что тогда здесь не было таких сильных ветров, как сейчас. Уголь в кострищах (возраст которых определяется в 9500 лет), как показали анализы, принадлежал арче и иве, которые сейчас растут гораздо ниже.

Вывод из всех этих фактов напрашивается один: климат Памира изменяется в сторону похолодания и, может быть, иссушения, а это может происходить только в случае общего подъема местности. Только вот отчего тают льды на Каракуле, надо еще подумать.

Итак, Памир поднимается. Возможно ли это? Да, вполне возможно. Но если это так, то насколько быстро это происходит?

Я уже говорил, что в Маркансу 9500 лет назад росли арча и ива. Тугаи в соседней широкой долине Алая располагаются на высоте 2800 метров, но арча в хорошо защищенных ущельях и по южным склонам встречается там на высотах до 3300 метров. По долине реки Маркансу, уходящей за пределы нашей страны, ивовые тугаи и арча появляются уже на высоте 3500 метров. Иначе говоря, если современный уровень долины Маркансу в том месте, где были стоянки первобытного человека, равен 4050 метрам, то подъем за период в 9500 лет должен быть равен 500—700 метрам (или даже 1250 метрам). Поэтому мы можем высчитать, что общий подъем местности в районе Маркансу за 9500 лет равен пятидесяти — семидесяти миллиметрам в год.

Обитал ли десять тысяч лет назад на Памире страус? Это сомнительно, но что пять — десять тысяч лет назад и даже позднее росли кустарники во многих долинах Памира — это похоже на правду.

Но не нужно думать, что в течение последних пяти — десяти тысяч лет горы росли непрерывно. Это, конечно, не так: подъемы происходили, может быть, пароксизмами, то быстрее, то медленнее, временами, возможно, были и опускания. Но высоты колебались гораздо сильнее, чем обычно думают.

В целом большая часть данных говорит, что высота гор Памира менялась, и в основном в сторону подъема. Подобный вывод из имеющегося ботанического материала согласуется и с археологическими данными, и с мнением многих геологов.

В конце сороковых годов, когда мы путешествовали на Зоркуль, я еще не имел этих данных. Но уже тогда, найдя тростник и обследовав мерзлотные бугры, я подумал, что происходит какая-то большая ломка, смена условий на Памире. Уже тогда были известны результаты находок Бернштама, но когда эти данные пополнились еще археологическими находками Ранова и другими, то можно было уже более уверенно предполагать, что Памир растет и поэтому его климат меняется в сторону похолодания. (Должен сказать, что многие ученые не разделяют эту точку зрения. Кто прав, покажет будущее.)

А тогда, в тот маршрут, полюбовавшись с перевала Аличуром, мы спустились в его долину и по ней тронулись домой. Скоро мы миновали высокий могильник, стоявший над долиной на плоской надпойменной террасе. Это был Башгумбез. Здесь, немного вверх по маленькой речке Башгумбезу, находилась землянка, сделанная Сергеем Ивановичем Клунниковым в 1932 году. Из нее я в 1935 году ушел в свой первый маршрут по Памиру…

Дальше и дальше вверх по Аличуру неслась наша машина, стараясь обогнать солнце, которое стремилось как можно быстрее спрятаться за горы.

К вечеру мы уже поворачивали из долины Акбайтала в долину Чечекты, домой. На повороте к биостанции с биноклем стоял Ульджачи. А над ним и над долиной высоко в небе хороводом ходили сипы.

— Киики вернулись, — сказал он. — А ирбис ушел на Пшарт. Мы с Уразали два дня за ним ходили. Он ушел. Только вот джору много и голодные. За козлятами охотятся.

Сколько дней грифы голодали, я не знаю, но явно порядочно. Было ясно, что вернувшиеся киики рисковали остаться без потомства. Осатаневшие от голода сипы начали бы бить молодых одного за другим. Стрелять же сипов, которых всего-то осталось несколько штук на всю округу, мы тоже не имели ни малейших оснований. Спас дело Ульджачи.

— Когда беркута поймали? — спросил он.

— Да уже пятый день.

— Голодный?

— Голодный. — В пути я, как мог, берег беркута, ласкал, гладил по голове. Но он принимал мои ласки с пренебрежением, а от пищи отказывался.

— На что он вам?

— Ни на что. Может, приручится?

— Взрослый? Беркут? Приручится? Да вы что?! — закричал Ульджачи. — Пускайте его! Ну! Пускайте!

И мы перерезали путы беркуту и пустили. Сказать по правде, я еще, перед тем как пустить, раздразнил пленника.

Беркуты презирают сипов, но не трогают их. Они держатся с ними вооруженного нейтралитета. Нередки случаи, когда сипы, действуя скопом, пользуясь своим численным превосходством, отбивают у беркута пойманную им добычу. Я это видел своими глазами. Но конечно, это возможно только на земле, а не в воздухе. Бывают случаи, когда беркут, поймав ягненка или сурка, только еще собирается расправиться с ним, как появляются джору и отнимают добычу. Беркут знает это и поэтому, завидев сипов, пожирает свою добычу как можно скорее.

Наш пленник, обозленный, голодный, но сильный и проворный, расправился с шестеркой неповоротливых белоголовых сипов, каждый из которых вдвое больше него, мгновенно. Уже через три минуты он оказался над сипами, и, как те ни метались, он все пикировал и пикировал на них сверху. Откуда только у него все время бралось преимущество в высоте, непонятно. Но он бил и бил сверху, и перья летели и летели. Сипы метались, сипы были в панике, они удирали куда попало. Бой был предельно короткий и победный, и уже минут через пять небо было чисто. Только еще минут пятнадцать всё падали и падали сверху перья и пух.

В общем за кииков и их козлят теперь долго можно было не беспокоиться. Барс ушел, киики вернулись, сипы разогнаны, а беркут, конечно, сейчас же улетел к себе на Кукджигит.

А я — я все никак не мог забыть ни глаза архара, ни как мы его держали за рога, ни как гладили его, перед тем как убить…

И до сих пор я просто не знаю: что же я все-таки мог сделать? Что я должен был тогда сделать, чтобы мне можно было вспоминать об этом спокойно? Ведь почему-то у меня до сих пор не проходит ощущение какой-то вины…

Хаит

Вечером седьмого июля 1949 года по дороге, идущей вдоль берега реки Сурхоба, я доехал до моста через его правый приток Ярхичболо. За мостом, на том берегу Ярхичболо, находился поселок Хаит, где в доме землемера устроил свою базу геоботанический отряд Серкульского. Сам Серкульский с отрядом в это время находился дальше в горах за Хаитом, где-то в районе кишлака Даштимухамеджон.

Кишлак Хаит вытянул узкой полосой вдоль левого берега реки свою единственную улицу, свои сады, поля и огороды. Это районный центр, в нем имеются райсовет, райком партии, почта, банк и в определенные дни бывает базар. Хаит небольшой кишлак, но какой-то очень зеленый, живой и симпатичный. Здесь много садов, много ребятишек, и горы над кишлаком пологие, зеленые и приветливые.

Землемера, у которого квартировал отряд Серкульского, входивший в состав моей экспедиции, я застал в добром здравии, в компании с моим старым знакомым зоотехником Геннадием. Присоединившись к ним, я скоротал вечер очень неплохо.

На следующий день с утра мы зашли в райисполком попросить помочь раздобыть пару лошадей, чтобы добраться до Даштимухамеджона. Позже, когда становилось уже жарко, мы с землемером закупили все, что нам нужно было для обеда, и отправились домой. Дома, приготовив обед, с толком поели и выпили, а затем, так как делать было решительно нечего, завалились на койки. В открытую дверь были видны пирамидальные тополя, росшие во дворе, а за ними вдалеке поднимались горы. Над ними было яркое горное небо с легкими облачками. Снаружи была жара и пыль, в комнате же прохладно, чисто, покойно и приятно.

Внезапно койка подо мной дернулась и с потолка что-то посыпалось. Я с недоумением увидел, как на стол сверху валятся песок и глина. Особенно меня удивил кусок штукатурки, почему-то вдруг оказавшийся в моем недопитом стакане.

Мой хозяин явно соображал лучше меня. Пока я с недоумением смотрел и думал, что же случилось, он вскочил, бросился к двери и, споткнувшись на середине комнаты от нового толчка, выбежал на улицу. В этот момент я увидел нечто не совсем обычное: угол нашей комнаты вдруг бесшумно раскрылся, и в нем от пола до потолка образовалась вертикальная щель. Щель открылась только на секунду и сразу закрылась, но я успел увидеть в ней полоску синего неба, ветку дерева и кусочек дальней горы.

Только тогда наконец сообразив, в чем дело, я кинулся к двери. В дверях пол еще раз слегка качнулся, я ткнулся плечом в косяк, неловко, боком, перепрыгнул порог и очутился на улице. Шагах в десяти от дома стоял мой хозяин-землемер.

— Ну что же вы! — сказал он желчно, но спокойно. — Трясет же. Завалить может.

В поселке царила суета, стояла пыль и раздавались женские вопли. Прочь от домов, от центральной улицы бежали женщины, крича и таща детей на руках, за руки или призывая их. Некоторые жители, видимо еще менее догадливые, чем я, только еще выскакивали из домов, волоча детей или вещи. Те, которые выскочили первыми, уже успели отбежать от домов довольно далеко, ближе к горам, и смотрели на свои дома.

Наш дом, как и другие, был поврежден. Его непрочные стены, сложенные из необожженного кирпича, во многих направлениях пересекали трещины, а кое-где из стен вывалились целые куски. Но только взглянув на горы, поднимающиеся в километре от нас за ровной надпойменной террасой, на которой расположен поселок, я по-настоящему понял, что́ происходит.

По склонам гор над Хаитом растягивались пылевые хвосты. Могучие камнепады, грохот которых я услышал почему-то только сейчас, катились по склонам гор и по наклонным щелям на нас, вниз, в долину.

Я мысленно прикинул расстояние от этих камнепадов до поселка и, подумав: «Не дойдут», — нырнул обратно в дом.

— Постой! Постой же! — так же неторопливо и желчно сказал хозяин. — Ну куда ты, сумасшедший?!

Я быстро вскочил в комнату, схватил фотоаппарат, выскочил и побежал за сады к горам. Там на некотором безопасном расстоянии от домов столпились испуганные обитатели поселка, напряженно смотревшие то на пылевые хвосты, поднимающиеся над камнепадами, то на свои разрушающиеся жилища.

Толчки, хотя и не сильные, все продолжались, женщины метались, вскрикивали, мужчины мрачно молчали, растерянно оглядывались и прислушивались. Видно, каждый думал, что делать, и не знал. Я не понимал этой нервозности. Мне она казалась необоснованной. Только уже после я понял, что здешние жители — достаточно частые свидетели землетрясений. Здесь от отцов к детям передаются рассказы о прошлых землетрясениях, о разрушениях и жертвах. Поэтому только я, свежий человек, не пугался, считал, что, выскочив из здания на открытое место, я уже в безопасности, а рушащиеся дома были не мои…

Чтобы успокоить окружающих, я как «представитель науки» высказал уверенность, что теперь-то опасаться нечего, что самым сильным бывает первый удар, а следующие уже слабее. Окружающие выслушали меня и чуть успокоились. Но только я успел высказаться, как откуда-то снизу прокатился тяжелый подземный гул, и все затряслось по-настоящему сильно. Я слышал сухой неприятный дробный стук над головой — это стучали друг о друга ветви деревьев, верхушки у них плясали.

И еще странное, непривычное ощущение: внизу с земли точно мехами в брюки вдувался горячий воздух. Почва колыхалась под ногами, по ней шли небольшие волны, и над почвой, как-то странно переливаясь, кипела пыль. Это сжимались и разжимались трещины в почве — они-то и пыхали мне снизу в брюки горячим воздухом.

Я хотел сфотографировать обвалы, опять рванувшиеся вниз по склону гор, но меня покачивало, я никак не мог найти устойчивое положение, чтобы навести аппарат. Я попытался опереться спиной о ствол дерева, но дерево неожиданно коварно ударило меня вдоль спины, и, оглушенный этим сильным ударом вдоль позвоночника, я отлетел на несколько шагов.

Через полминуты снимать стало уже невозможно: быстро поднявшаяся пыль закрыла и дальние горы, и близлежащие поля, и деревья. Все погрузилось во мглу. Последнее, что́ мы увидели после этого толчка, — как вдали, где-то выше по долине Ярхичболо, километров за пять — восемь, мгновенно вырос огромный, высотой два-три километра, желтый пылевой гриб. Он заполнил всю долину до вершин гор и бугром медленно поднимался к облакам. Чуть позже донесся тяжелый грохот. Только на следующий день мне довелось увидеть, что там наделал обвал.

Когда толчки затихли, я огляделся. Около нашего дома стоял хозяин и рассматривал что-то лежащее на земле. Это была наша дверь, она вывалилась из стены вместе с косяком. В других домах было не лучше: в соседнем отвалился кусок стены, чуть дальше провалилась вся крыша. В нашем конце поселка жертв не было, и, когда толчки прекратились, люди несколько успокоились, но никто ничем не мог и не хотел заниматься. Поправлять стены или окна большинство считало преждевременным и, вытащив на улицу, подальше от домов, наиболее нужные и ценные вещи, стало там устраивать подобие жилья. Вынесли столы, кровати, стулья, сделали навесы от солнца, вместо стен поставили ширмы, повесили простыни. В домах находиться боялись, вскакивали в дом бегом, хватали, что нужно, и, выскочив, облегченно вздыхали.

Большинство людей отправилось в центр поселка к райсовету узнать новости и, конечно, поделиться чувствами, сообщить о своих впечатлениях.

Я тоже пошел. Райсовет был сравнительно мало поврежден. Вокруг толпились люди. Я услышал, что обвалом засыпан целый кишлак неподалеку. Это, видимо, произошло именно тогда, когда мы увидели, как пыль поднялась выше гребня хребта при последнем толчке. Говорили, что почти все здания районного центра повреждены. Но настроение было спокойное.

Потом толпа замолчала. Все смотрели на дорогу и молчали. По дороге быстрым шагом шла лошадь с двумя всадниками. Впереди в седле сидел человек с полуседой бородой. Его лицо было очень спокойно и очень серьезно. Сзади него на крупе лошади, обняв его руками, ехал совершенно голый мальчик лет четырнадцати, очевидно сын. Его голова неестественно болталась — то падала на спину отца, то откидывалась назад, — и вдруг я с ужасом заметил, что руки юноши, обнимавшие отца, не держатся за него. Кисти рук были связаны перед грудью отца. Мальчик был мертв.

Отца что-то спросили, он остановился, голова юноши закинулась назад, отец поправил ее, осторожно взяв за затылок, и что-то тихо отвечал спрашивавшим, потом тронул лошадь и опять быстрым шагом поехал дальше. Его лицо было все так же неподвижно и серьезно.

Мальчик утонул, купаясь в реке, от волны, поднятой толчком. Отец вез его хоронить домой в кишлак.

Толпа долго молчала.

Я пошел назад к своим вещам и хозяевам. Но у меня неотступно вертелся в голове вопрос: что с нашими ребятами, что с отрядом, с Серкульским? Живы ли?

Надеяться, что утром будут лошади, обещанные мне в райисполкоме, теперь не приходилось, и я сказал Геннадию, который собирался завтра ехать к своим стадам (у него была лошадь), что иду с ним. Он сказал, что ему неудобно будет ехать, если я пойду пешком. Я ответил, что меня не интересует, что ему удобно и что неудобно, я все равно пойду, а рюкзак он повезет.

Ночью я никак не мог заснуть, все думал, что́ с ребятами. За день я сильно переволновался, и поэтому в шуме воды далекой реки, в шелесте листвы тополей мне все чудился подземный гул. Кроме того, я боялся проспать Геннадия. Не показалось бы ему «удобным» удрать без меня.

К счастью, я проснулся вовремя, когда снежные вершины хребта Петра Первого загорелись розовым светом, хотя у нас в долине еще был мрак и ночной холод.

Мы поковыряли банку холодных консервов, пожевали хлеба, запили все это холодной водой, перекинули связанные рюкзаки через седло и тронулись.

Весь путь вдоль реки Ярхичболо до Даштимухамеджона мы с Геннадием ехали верхом по очереди. Несколько километров двигались по приличной дороге, но так было, пока долина была широка. Через два-три километра горы сдвинулись к реке, долина сузилась. Только метров двести прошли мы в узкой долине, и дорога исчезла.

Перед нами, преграждая путь, лежали кучи развороченной земли, камня, щебня. Они лежали огромным валом, накрыв не только дорогу, но и весь наш склон долины. Зато крутой противоположный склон гор сейчас представлял собой голую грязную скалу.

Еще вчера утром на этой скале лежал слой почвы, эту землю еще вчера покрывали травы и кустарники, на ней росли деревья, паслись стада. И только вчера днем от подземного толчка гора сбросила с себя все это, и все это — почва, щебень, скалы, дерн, деревья, кустарники, травы — все это перемешалось и скатилось вниз, в долину.

Вся эта огромная перемешанная масса земли и растений, слетев со склона, с такой силой грохнулась в русло реки, что по инерции взлетела на противоположный склон, завалив его на высоту более ста метров. Здесь-то, на нашем склоне, под этой обрушившейся на него земляно-травяной кашей, был погребен целый кишлак, была погребена и дорога, по которой мы только что шли.

Деревья возле домов кишлака, те, что росли ниже по склону, исчезли под обвалом почти целиком, от других, которые росли повыше на склоне, торчали обломанные, покалеченные ветви. Вершины и ветви деревьев, росших еще выше, были только задеты верхней кромкой обвала, пострадали меньше, но и они торчали ободранные, безлистые, полураздробленные. Кишлака вообще не было, даже очертания его нельзя было угадать. Вместо него многометровые, многоэтажные груды развороченной земли. Под самой стеной обвала прямо на земле, прижавшись друг к другу под коротеньким одеялом, спали три человека. Когда мы подошли, из-под одеяла высунулась голова. Голова эта принадлежала знакомому агроному. Он спокойно, без удивления смотрел на нас, мы на него.

— Что вы тут делаете? — спросил я.

— Вот послали нас узнать, что и как.

— Ну и что?

— Что? Да ничего. Над кишлаком пять — семь метров земли.

Мы постояли, помолчали и пошли дальше, обходя завал, закрывший дорогу.

Следующий поселок хотя и пострадал, но был цел и не завален. В некоторых местах завалы вчера, видимо, перегородили русло реки, образовав плотины, где в два-три метра, а где в пять — десять метров высоты. Но мощное течение Ярхичболо быстро, видимо сразу, расчистило себе дорогу. На полпути к Даштимухамеджону мы издали увидели чрезвычайно высокую фигуру, которая почти бегом, враскачку двигалась нам навстречу. Фигура издавала радостные крики, размахивала руками. Это был Серкульский. Мы обнялись. Отряд был жив и здоров, с отрядом все было хорошо. Теперь, успокоенные, мы вместе двинулись вверх по течению реки.

Было хорошее ясное утро, мрачное впечатление от засыпанного кишлака постепенно изглаживалось, жизнь продолжалась. Кругом живописные склоны с лесами и полями. В кишлаках наливались яблоки, шумели листвой тополя, и масса ребятишек окружала нас, как только мы останавливались посидеть в тени деревьев.

Чем дальше вверх по Ярхичболо, тем больше сужалась долина и склоны гор становились все круче. Но пока они не стали совсем круты, они везде были покрыты цветущими лугами и зарослями кустарников. Особенно бросались в глаза заросли цветущих роз, огромными, в сотни метров, пятнами покрывающие верхнюю часть склонов гор. Когда оттуда дул ветер, он доносил густые пряные волны аромата. Так и запомнился этот день. Сначала рассветный холод, безобразный, уродливый завал над погребенным кишлаком и сонные фигуры у края завала. А затем блеск солнца, зелень садов, одуряющие волны розового аромата и ребятишки, ребятишки, бегущие, кричащие, смеющиеся…

В середине дня мы приблизились к кишлаку Даштимухамеджон, расположенному в центре широкой межгорной котловины, где из слияния целого веера речек образуется река Ярхичболо. Отсюда мы повернули и пошли вверх по течению одной из речек этого веера, вверх по склону хребта.

Лагерь отряда Серкульского стоял на плоском выступе склона, как бы на полочке на склоне хребта. Над ним поднимался крутой скат, заканчивавшийся гребнем, ниже шел опять крутой скат до дна долины. На дне долины — маленькие домики и поля Даштимухамеджона.

Палатки стояли среди высоких трав. Здесь росли гигантские гречишники, ярко-желтые гроздья их цветов наполняли воздух медовым ароматом, покачивались большие белые зонтики дудников.

В большой восьмиместной палатке вечером было тесно — в отряде шесть человек да еще мы с Геннадием. Ночью лил дождь, и утро выдалось холодное. Травы, окружающие палатку, были совершенно мокры, с них текло. Нас окружал туман, из которого продолжало моросить и утром. Мы насилу дождались чая. Он был дымный, и его было мало. А потом сидели в палатке, не зная, что делать. Кругом моросит, все мокро, горы почти совсем закрыты облаками, никакая ботаническая работа невозможна.

В десять часов внезапно издалека пришел и покатился, все нарастая и все заглушая, тяжелый гул. Земля дрогнула и затряслась. Все в палатке вскочили и тотчас повалились друг на друга. Опять вскочили и опять упали — и так несколько раз. Не знаю, сколько это длилось, но некоторое время я, как и другие, безуспешно стремился выбраться из этой кучи тел, выскочить из палатки. Но нас снова и снова бросало друг на друга, мы валились, барахтались, вставали и снова падали. Наконец я кое-как, прыгая, как лягушка, на четвереньках выскочил и схватился обеими руками за кол, вбитый в землю у палатки. Так, сидя на корточках и держась обеими руками за кол, я и просидел, пока толчки не затихли.

В окружающем нас облаке было плохо видно, что́ творилось вокруг, но вверх по склону, там, где просвечивало синее небо и поднимались крутые скальные склоны, было видно хорошо.

И то, что мы увидели, было удивительно и страшно: весь склон над нами кипел, кишел каменными обвалами. Грохот был невозможный, какая-то смесь треска, лязга, визга, уханья. Щебень, камни и целые скалы, одни величиной со стол, другие с грузовик, вертясь и подпрыгивая, неслись вниз, на нас.

Бо́льшая часть этих камнепадов сливалась по понижениям в каменные ручьи и реки. Сталкиваясь и прыгая друг через друга, они катились вниз. Каменные обломки были то с кулак, то с чемодан, а то и с кибитку. Одна такая падающая скала: была величиной с двухэтажный дом. Она делала прыжки в десять — двенадцать метров и оставляла после каждого прыжка хорошую воронку. Мы, совершенно ошалев, смотрели вверх на эту несущуюся на нас лавину. Если эти каменные реки, что катятся на нас, пройдут по лагерю… Но мы оказались на выступе, на «плече» горы, и все камни, летевшие со скалистого гребня и вершин, обходили, огибали наш лагерь с обеих сторон — одни справа, другие слева.

Сколько это длилось, не знаю. Камнепады шли мимо нас еще некоторое время отдельными партиями, одни раньше, другие позже, видимо в зависимости от того, издалека ли они шли. Они прокатывались мимо и исчезали из виду только тогда, когда переходили на крутой склон ниже нас. Как они двигались там, нам не было видно. Оттуда слышалось только уханье и буханье, особенно громкое, видимо, тогда, когда камнепады достигали дна долины и плюхались в реку.

Странные резкие порывы ветра охлестывали нас то справа, то слева, какие-то беспорядочные, то сильные, то слабые и с разных сторон. В это время ветер двигал, как бы дергал, облако, в котором мы были, то в одну сторону, то в другую, рвал его. Стало видно по сторонам, и мы осознали, что на склоне горы рядом с нами что-то произошло. Но сначала было непонятно, что́ именно произошло, что́ изменилось. И только когда ветер сразу согнал туман в сторону, оказалось, что куска соседнего зеленого склона-то нет! Он весь, с кустарниками, с травой и почвой, со стадами, ушел вниз, в долину, и теперь лежал на ее дне в виде безобразного нагромождения, а за этим только что образовавшимся валом уже разливалась вода перегороженной реки.

Увидеть вместо веселого зеленого склона со стадами и юртами грязную голую скалу — этого мы все же не ожидали. Это было слишком. И когда наконец грохот и толчки прекратились, мы долго оглядывались, не узнавая окружающего пейзажа. До толчка мы стояли на зеленом скате горного хребта, в верхней части которого были скалы. Сейчас и вверху и внизу были скалы, только внизу чуть виднелись кое-где грязноватые обрывки только что покрывавшего склоны зеленого убора…

В этот момент мимо меня пронеслись лошади нашего отряда. Они оборвали привязи и неслись к дороге, вниз, в кишлак. Одна упала и, кувыркаясь, покатилась вниз. Ишаки недоуменно смотрели им вслед, но с места не трогались.

Ко мне подбежал рабочий, нанятый в Даштимухамеджоне, и сказал, что он уходит вниз. Я зачем-то стал его уговаривать остаться, и он почему-то согласился. Потом мне пришло в голову, что я зря его отговаривал, ведь он наверняка нужен больше своим родным внизу. Мы еще раз поговорили, и он ушел. В общем я да и все остальные были растеряны и не знали, что же, собственно, делать.

Мы с Серкульским поднялись на ближайшую небольшую возвышенность осмотреться: что нам делать? Подниматься вверх, по-видимому, не имело смысла: ведь находиться прямо под скалами опасно из-за камнепадов. Ниже тоже не лучше: оползни со склонов могли завалить нас, как муравьев, а взбираться непосредственно на травянистые склоны во время толчка также опасно — можно съехать вниз вместе с ними, а такой спуск не сулит ни шанса на спасение. На дне долины, видимо, хуже всего. Туда катились оползни, туда неслись и камнепады, засыпая и уничтожая все. Там кучами валялись сползшие со склонов чудовищные, бесформенные и безобразные груды, валы и кучи земли и камней.

Пока мы стояли там, опять издалека накатился тяжелый грохот и, гул, он рос, приближался, и, когда он достиг максимальной силы, земля дрогнула, затряслась… Не ожидая, пока свалит, я сам сел на землю, схватился за траву. Опять сверху издалека тронулись камнепады. Издали они казались мелкими, вроде перепархивающей стайки птичек. Но, подходя ближе, камнепады показывали себя в натуральную величину: вместе с небольшими камнями с чернильницу или с кастрюлю величиной скакали, подпрыгивали, как мячики, камешки по кубометру, по два, по три. К счастью, они все обходили, обтекали скальное плечо, на котором по какой-то удивительной, счастливой случайности стоял наш лагерь…

На этот раз мы сами видели, как на зеленом травянистом склоне медленно образовалась черная линия трещины. Она становилась шире, шире, потом часть зеленого травяного покрова на склоне ниже нее стала сминаться, образовывать складки. Но слой дерна на этот раз не пошел вниз, у толчка, видимо, не хватило силы. Однако при следующем ударе эти куски дерна, несомненно, полезут друг на друга, как льдины в ледоход, и с грохотом уйдут вниз, в долину. Сейчас, когда облако разошлось, можно было прекрасно наблюдать отсюда, как тяжелый вал оползня, скатившийся с нашего склона во время первого толчка, с такой силой грохнулся вниз, в долину, что по инерции вылетел на другой склон: весь противоположный склон горы метров на двести в высоту был погребен под каменно-грязевой волной.

Стихло. Мы еще раз посовещались: вверх идти опасно, и воды нет, вниз — тоже, можно сползти вместе с дерном. Здесь же камнепады нас минуют, и, по-видимому, в нашем лагере безопаснее всего, если, конечно, наше «плечо», наш балкончик, не обвалится. И мы решили остаться в лагере.

Толчки продолжались через неравные промежутки времени в течение всего дня. Сначала откуда-то нарастал тяжелый гул, то казалось, что он идет из-под земли, то — что откуда-то издали. Потом снова толчок или несколько толчков разной продолжительности — и опять камнепады. Правда, оползни со склонов прекратились. После каждого толчка мы опять и опять осматривали выступ склона, где был наш лагерь: выдержит или нет, поползет или нет? Ходили смотрели на него сбоку, пытаясь проследить направление слоев, осматривали и снизу, и сверху. Каждый высказывал свое мнение, и все мнения были разные. На следующее утро выяснилось, что этой ночью засыпало небольшой кишлак в долине, вернее, его развалины. Жертв не было, люди ушли оттуда накануне, а на месте кишлака лежала груда развороченной земли.

В тот день мы узнали, что кишлак Даштимухамеджон разрушен совершенно, но жертв там нет. Население живет в шалашах, связи с Хаитом нет. В узкой части долины, по которой идет дорога на Хаит, все завалено оползнями и камнепадами, и пройти по ней невозможно — после каждого толчка со склонов сыплются камни. Все мосты разрушены. Во многих местах, где завалы, река затопила долину. Нам из лагеря было видно, что в этой узкой части долины, по дороге к Хаиту, сейчас стоит сплошное пылевое облако, и, стоит этому облаку немного осесть, как после очередного толчка и нового камнепада опять поднимается пыль до гребня хребта и стоит часами.

Целых шесть дней мы сидели в своем лагере. Вернее, сидел там один дежурный: я с утра посылал всех работать по окружающим горам и не пускал в палатку до вечера. Делал я это потому, что меня все время преследовала мысль: нас может засыпать всех сразу, и никто даже не узнает, что с нами произошло. Поэтому я и разгонял отряд в разные стороны, туда, где, мне казалось, побезопаснее, заставляя собирать растения, делать описания. Работа эта, конечно, была совершенно бессмысленной и бесполезной, но главное, чтобы поменьше думали, чтобы руки и голова были заняты работой.

Толчки продолжались, их было двадцать — тридцать и более в сутки. Причем сильных и с гулом иной день около десятка. У нас было достаточно продовольствия, и в нашем лагере, по-видимому, было довольно безопасно, но на меня, да, наверное, и на других, ужасно действовало страшное равнодушие природы. Природе все равно: сползет целый склон или нет, будут ли в этом скоплении органической и неорганической массы, спустившейся на дно долин, перегнивать травы и деревья, бараны или я с товарищами, завалит ли юрту с пастухами или пустой склон — это не имеет для нее никакого значения. Природа равнодушна. Во время войны на фронте тоже было опасно, но там шла борьба, там гибель была не бессознательной и не бесполезной. А здесь совсем другое дело: здесь смерть бесполезна. Что бы ты ни сделал, вел ли себя как трус или как герой, это не имеет значения. Просто пошел на этот склон — погиб, на тот — уцелел. А на какой идти?

Так продолжалось день за днем: гул, толчок, затишье. Только успокоились, только на минуту забыли про землетрясение — опять гул, толчок, камнепады. Это непрерывное напряжение начало сказываться. Люди устали, нервничали, начались вспышки беспричинного раздражения, ссоры. Ночью вскакивали при толчке и без толчков, выбегали из палаток, боялись спать. Страх ощущали даже ишаки — заставить их переступить через двух-, трехсантиметровую трещину было невозможно. Собаки лаяли и выли не то перед толчками, не то после, не то вообще просто так — трудно было разобрать.

На пятый день с утра Геннадий ушел вниз в кишлак. Вечером один из его пастухов принес оттуда письмо. «Друзья, — писал он, — я решил пожертвовать собой для всех. Я иду разведывать дорогу в Хаит. Будь что будет». И далее в таком же духе. Заканчивалось письмо так: «Прощайте, не поминайте лихом». Одновременно выяснилось, что в этот день два человека — один из ирригаторов и еще кто-то — добрались от Хаита до Даштимухамеджона и, расспросив обо всем, ушли обратно. Выяснив все это и еще раз прочтя «предсмертное» письмо Геннадия, Серкульский резюмировал:

— Смылся, ну и черт с ним! Хотя бы предупредил!

Жертвы в поступке Геннадия не было, по нашему общему мнению — геройства тоже, но и сидеть тут с нами он, разумеется, был не обязан.

В тот же вечер мы спустились в Даштимухамеджон. Толчки как будто слабели, да и главное было установлено: в этот кишлак камнепады не заходят. Спуск в кишлак был нетруден. Но наши вьючные ишаки отказывались идти через трещины. Перед каждой трещиной они ложились на землю, и мы их развьючивали и перетаскивали волоком.

Кишлак представлял собой груду развалин, но жизнь в нем продолжалась. Люди жили в шалашах, дети уже качались на качелях и играли. Геннадиевы пастухи усиленно ухаживали за какими-то местными красавицами, и те смеялись и кокетничали. Жизнь в кишлаке кипела гораздо сильнее, чем до землетрясения. Происходило это, видимо, оттого, что и народу собралось здесь больше, чем обычно, и делать людям было нечего, и они болтались в кишлаке, ходили с места на место, в основном разговаривали, обсуждали свое положение, собираясь группами то тут, то там. А главное, что кишлака-то не было. Всем всех было видно, стен не было, все, что прежде происходило внутри домов или между ними, было теперь у всех на глазах. Поэтому казалось, что в кишлаке очень много народу и в нем царило лихорадочное оживление.

Но печать напряжения и растерянности была на всем. Люди решительно не знали, что делать, что думать, оставаться ли и ждать или бежать. Толчки продолжались, и в узкой щели, по которой шла дорога на Хаит, непрерывно клубилась пыль и после толчка сыпались камни.

Протомившись без дела целый день в Даштимухамеджоне, я понял, что ни мне, ни всем нашим такую жизнь долго не выдержать. Пока мы были в лагере, я все время занимался главным образом тем, что старался уверить всех: землетрясение — ерунда, все опасности — лишь преувеличенные слухи, нужно работать — и все. И все, пока мы были в лагере, работали, у всех голова была занята. Но в кишлаке моим ребятам делать было решительно нечего, и все знали это. Особенно страшны были известия, что Хаита нет, что он погребен под обвалом. Поэтому перед нами стояла дилемма: выждать ли, пока будет тише, или уходить, пока не стало хуже.

Вечером мы посовещались, а утром, встав пораньше, каждый взял продукты на два дня, спальный мешок и самые ценные экспедиционные и личные вещи. Я категорически потребовал, чтобы люди брали столько, сколько каждый сможет без труда унести на себе. Все остальное имущество, личное и казенное, мы отдали в колхоз.

На заре, наскоро поев и нацепив рюкзаки, мы тронулись вниз по долине.

Тяжелое зрелище ожидало нас, когда мы вошли в узкую, мрачную щель, в ту, прежде веселую, щель, по которой недавно шли сюда. Вместо приветливых зеленых склонов, покрытых травами, кустарниками и деревьями, с обеих сторон долины поднимались голые серые скальные склоны. Все, что недавно покрывало эти склоны — почва, растительность, поля, кишлаки, — все это в виде груд земли, разорванной дернины и обломков деревьев завалило дно долины.

Дороги не было. Мы шли, то взбираясь на завалы, то спускаясь в провалы, иногда карабкались по склонам, когда река вплотную прижималась к горе, иногда брели вброд. Находить дорогу было особенно трудно еще из-за того, что в этой части долины стояло густое пылевое облако. Сначала мы шли с максимальной скоростью, почти бежали, стараясь как можно быстрее миновать эту теснину, ибо время от времени опять и опять нарастал гул, опять земля вздрагивала и по серой голой поверхности горных склонов на нас в долину катились камни. Мы то отскакивали назад, то неслись вперед, то кидались бегом в такое место, куда камни, казалось, не должны были попадать. Там мы останавливались отдышаться, оглядывались, выбирая, куда же двигаться, и опять быстро шли вперед. Точно угадать место, куда не попадут камни, было трудно. Участки долины, сплошь покрытые камнями, мы старались пройти рывком, бегом.

Вскоре началась жара, пот заливал глаза, горло забивала пыль. Она была так густа, что даже ближайшие склоны были едва видны. Чуть только она оседала, как новый толчок поднимал новые пылевые облака. Даже солнце в этой части долины виднелось только как неяркое светлое пятно.

Непрерывное карабканье без дороги, жара, пыль, а главное, нервное напряжение, непрерывный страх привели к тому, что уже через два-три часа мы совершенно измучились, вымотались. От этого наша группа, двигавшаяся цепочкой из семи человек, все больше растягивалась.

Наша единственная дама, почвовед, все время отставала. Она тащила огромный рюкзак и задерживала всех, а медленное движение местами было просто опасно. Я не выдержал, снял с нее рюкзак и начал проверять. Там лежали две миски, кастрюля, две буханки хлеба, палатка, десять банок консервов, сковородка, ведерко, сделанное из консервной банки, в котором было три килограмма соли, и многое другое. Зачем она несла все это? Жадность? Психоз? Боялась голода? Выбросив все это и уйдя вперед, я вскоре увидел, что она все подобрала опять.

Продвинувшись лишь на три-четыре километра, мы окончательно выбились из сил и сделали привал в том месте, где долина стала шире. Здесь с обеих сторон долины тоже поднимались голые скальные склоны. Стояла невыносимая жара, и над долиной царил отвратительный трупный запах: здесь погибли большие стада. И самое странное и страшное, что гнетущая тишина над долиной нарушалась непрерывными трелями соловья. Река не шумела, как обычно, она была полузавалена и текла почти бесшумно, а вот соловьев была масса, и пели они очень громко и днем. В чем дело? Сползли ли в долину куски почвы с кустами, где были соловьиные гнезда, или землетрясение лишило их гнезд, и они начали новый брачный период? Или они, так же как и мы, просто были сбиты с толку происходящим? Не знаю, но они пели непрерывно, громко, неистово, несмотря на то что был день, а не ночь, несмотря на жару. Так и осталось в памяти надолго: голые, серые, грязные скальные склоны гор, долина, заваленная грудами скал и земли, жара, пыль, отвратительный трупный запах — и это пение соловьев…

В небольшом расширении долины, куда мы добрались через час после привала, дороги не оказалось вовсе. Крутые склоны, бурная река, а долина, заваленная обвалами и залитая водой, совершенно непроходима. Мы ткнулись в одну сторону, в другую — дороги не было.

В это время над долиной кружил маленький самолет, видимо вел разведку. Когда мы метались по долине, не находя дороги, он появился прямо над нами, пролетел раз, другой, потом круто спикировал в сторону реки. Зашел и спикировал еще и еще раз. Мы пошли в ту сторону; там через воду было переброшено бревно, и мы перебрались по нему. Как нам потом сказали, эту услугу нам оказал И. С. Галич, заместитель министра сельского хозяйства Таджикистана.

К вечеру мы вышли в расширенную часть долины. Здесь склоны гор были менее круты, и поэтому только часть склонов сползла, а часть сохранила почву и растительность. Здесь же начали встречаться люди, в одиночку и группами.

Жители шли вниз, к Хаиту, к Сурхобу. Шли взрослые, дети, старики, кто со скарбом на плечах, кто гнал впереди себя скотину. Были ушибленные, раненые, но их было немного. На дороге валялись брошенные вещи: тазы, одеяла, люльки, грабли, одежда. В стороне от тропы, сторонясь людей, шла совершенно обнаженная женщина. Все тело ее было дико исцарапано. Она шла, непрерывно тихо подвывая. Когда к ней подходили, она отбегала. Нам сказали, что она была в километре над долиной, на склоне, когда склон сполз вниз. Женщина съехала с куском обвала вниз и была выброшена на противоположный склон. Чудом уцелела.

К этому времени я уже совершенно обессилел и сел. Не было сил идти: головокружение, усталость, вообще какое-то полуобморочное состояние. Я отправил своих вперед и лег. Они забрали мой рюкзак и ушли вниз, туда, где посредине долины был табор, лагерь беженцев из разрушенных кишлаков. Устроив кое-как навесы, дававшие какую-то тень, везде сидели, стояли, лежали истощенные люди.

Я полежал некоторое время без сил, ни о чем не думая. Очевидно, когда миновала опасность и необходимость действовать, началась реакция. Очнулся я оттого, что у меня изучали пульс. Надо мной на корточках сидело четверо в белых халатах. Три врача, один профессор.

Оказалось, что преподаватели и слушатели московских курсов по усовершенствованию врачей были сняты прямо с занятий и через два часа после главного удара землетрясения переброшены сюда. Меня они лечили с явным удовольствием.

— Сидим без работы, — сказали они. — Больных, раненых мало. Кто был, давно отправили. В преферанс играем.

Меня они хотели положить к себе, в развернутый тут же госпиталь. Но мне уже было легче, дурнота прошла, и я взял себя в руки. Я попрощался с ними, отказавшись от предложения отправить меня самолетом как больного не потому, что этого не хотел, а потому, что брались везти меня одного. А мне от своих сотрудников уходить было неохота, да и неловко.

Здесь, в широкой нижней части долины реки, была уже другая обстановка. Мелькали белые халаты, дымились походные кухни, раздавались бесплатные обеды. Отсюда летал маленький самолет через Сурхоб в поселок Калаилабиоб. Отдохнув, кое-как двинулся. Пиджак мне показался тяжелым, я снял его и бросил. Своих я нашел в таборе беженцев. Они ели в компании совершенно незнакомых людей. Удивительное дело: здесь все разговаривали и обращались друг к другу как к старым знакомым, на «ты» и очень дружески.

Уже в сумерки мы подходили к Хаиту. То, что мы увидели, превосходило всякие рассказы. Мы вошли на окраину кишлака по дороге, которая нисколько не пострадала. Вначале двигались между полями, по аллее, затем появились разрушенные дома, окраины поселка. Но потом все кончилось сразу: ни дороги, ни деревьев по ее сторонам, ни развалин и огородов по бокам дороги. Мы уперлись в груды земли и камней! Груды эти поднимались над дорогой огромным валом в десятки метров высоты. Хаит находился под этим огромным валом, похоронившим бо́льшую часть поселка, все его поля и сады.

Мы долго карабкались по буграм этого завала. Его высота была несколько десятков метров. Сам завал состоял из мешанины скал и щебня, мелкозема, кусков дерна. Из него иногда торчали ободранные, перемолотые стволы деревьев, обломки балок домов, кирпичи, куски льда, очевидно со снеговых вершин, вдруг осколки посуды. Больше часа мы карабкались по завалу, то поднимались, то опускались через эту кашу, изрытую ямами и канавами, с гребнями и бесформенными холмами, через этот отвратительный нелепый хаос.

Огромный сектор горы Боргульчак, огромной горы, стоявшей над Хаитом, сброшенный толчком землетрясения, ринулся вниз, в долину. Он засыпал поселок Хаит, засыпал долину реки Ярхичболо, текущей в пойме шириной шестьсот — восемьсот метров возле поселка, выскочил на противоположный берег реки и там также засыпал поля и кишлаки. Общая длина этого языка, завалившего и перегородившего долину реки, была одиннадцать километров. Жители Хаита рассказывали страшные вещи. Население, увидевшее несущийся на них обвал, пыталось спастись бегством. Бежали все, кто только мог, женщины рвали на себе юбки, мешавшие бежать.

Сойдя с завала, мы неожиданно очутились в нескольких метрах от развалин того самого дома, где я ночевал у землемера. И удивительное дело: у развалин своего дома так же спокойно, как и несколько дней назад, сидел землемер, живой и здоровый.

— Вы знаете, — мрачно и удивленно сказал он, — чемодан-то ваш уцелел!

В развалинах дома я раскопал свой поломанный чемодан, вытащил из него кое-какие вещи и пятый том «Флоры Таджикистана», взятый из библиотеки Академии наук Таджикской ССР. (Впоследствии я вернул его в библиотеку, сделав на нем соответствующую надпись.) Странные вещи бывают на свете: погиб райцентр, а мой чемодан и пятый том «Флоры», написанный замечательным ботаником Таджикистана Н. Ф. Гончаровым, почему-то уцелели!

Ночевали мы на самом берегу Сурхоба. Утром нас разбудили сальщики. Сали — это такие плоты. Несколько бычьих шкур, снятых целиком и надутых до упругости футбольных мячей, поддерживают легкий настил из прочных палок, на котором сидят люди и куда кладут груз.

Нас быстро переправили через Сурхоб. Здесь, в поселке Калаилабиоб хотя и были разрушены дома, но обвалов не было. Возле поселка на наскоро сделанном аэродроме садились большие самолеты, были развернуты больницы. В тенистом саду нас радостно приветствовали официанты лучшего душанбинского ресторана «Памир» и на траве подали прекрасный бесплатный обед.

Под тенистым орехом за большим столом заседал спасательный штаб, у телефонов сидели члены ЦК Компартии республики, министры, генералы.

В Калаилабиобе мы разбили свой лагерь в саду рядом с аэродромом. Весь следующий день, томясь в ожидании на аэродроме, мы видели, что землетрясение продолжается. Опять гул и толчки, толчки и гул. Здесь толчки ощущались несравненно мягче и тише, чем на той стороне Сурхоба, у Хаита, но все же и здесь они чувствовались. Даже в последнюю минуту, когда мы уже подходили к самолету, опять прокатился глухой гул. Самолет дрогнул, затряс крыльями.

А там, на другой стороне Сурхоба, у Хаита, по голым скальным склонам гор снова взметнулись целые облака пыли, снова в долину неслись обвалы, катились камни…

Года три после этого, работая на Памире, я ни разу не ночевал в узких долинах, в ущельях. Сначала я сам как-то не замечал этого, потом понял: просто боюсь. Стыдился этого, но все равно выдумывал любые предлоги, чтобы не останавливаться на ночлег в теснине. Шел вперед глухой ночью или останавливался раньше времени где угодно, как угодно, под любым предлогом, но в тесных ущельях не ночевал никогда.

Потом это прошло.

Гибель странной легенды

В 1953 году в зарубежной печати были опубликованы фотографии странных следов, привезенные участниками альпинистской экспедиции, успешно достигшей высочайшей вершины мира — Эвереста. Эти следы напоминали следы человека, но отличались от человеческих тем, что были короче и шире, а большой палец на них был очень велик и несколько отставлен в сторону. Член-корреспондент Академии наук С. В. Обручев, изучавший эти следы, считал, что они похожи на следы неандертальца, сохранившиеся в одной европейской пещере, и поэтому, конечно, представляют большой научный интерес.

Предположение о том, что такие следы могло оставить какое-то двуногое существо, подтверждалось рассказами шерпского населения, обитающего в окрестностях Эвереста. Некоторые местные жители, пастухи и охотники, утверждали, что они не только видели странные следы, но и сами встречались с существом, которое эти следы оставляет. Они рассказали, что это существо ростом примерно с человека, покрыто шерстью, ходит на двух ногах и имеет плоское, безволосое лицо. Оно избегает человека и встречается крайне редко.

Интерес к этому очень редкому животному или получеловеку (может быть, даже нашему предку) был огромен. Несколько экспедиций отправилось в Непал на поиски этого таинственного существа, которое окрестили снежным человеком. В числе их была экспедиция, посланная в 1954 году английской газетой «Дейли мейл». Ее участники сообщили, что они обнаружили в монастырях Пангбоче и Кхимджунг скальп и мумифицированные руки, принадлежащие снежному человеку. Результаты работ этой экспедиции были изложены в книгах Ч. Стонора «Шерпы и снежный человек» и Р. Изарда «По следам снежного человека», переведенных на русский язык и изданных у нас в 1958 и 1959 годах.

Поиски «снежных людей» в Гималаях продолжались и позже. В течение нескольких лет там побывало несколько экспедиций: американская во главе с П. Барном и Дж. Расселом, английская, швейцарская и другие. О результатах их работ С. В. Обручев рассказал в статье, опубликованной в десятом номере журнала «Природа» за 1959 год.

Среди ученых возникли горячие споры. Сторонники возможности существования снежного человека говорили, что есть очень много свидетельских показаний и для вымысла тут, видимо, нет места. Ведь в зарубежной печати приводились не только рассказы свидетелей, но и описания хранящихся в монастырях Непала вещественных доказательств, таких, как скальп и высушенные руки. В пользу возможности существования снежного человека в горах Непала говорило и то, что медведи и другие животные, аналогичные снежному человеку по характеру питания, прекрасно живут в Гималаях, в Тибете и на Памире.

Противники же гипотезы о существовании снежного человека считали, что слухи и легенды далеко не всегда соответствуют истине и что нелепо посылать экспедицию на поиски домовых и леших, хотя и по сей день встречаются люди, которые утверждают, что видели их. У противников тоже были веские аргументы. Они говорили, что, несмотря на все усилия, первым экспедициям в Непал не удалось добыть ни одного волоска или кусочка шкуры снежного человека. Они говорили, что медведь летом действительно обеспечен пищей даже в высокогорьях, но зимой кормиться ему нечем и он ложится и спит, а обезьяны, тем более антропоидные, не могут впадать в спячку. Кроме того, по ночам там стоят очень крепкие морозы, а подшерстка у человекообразных обезьян (и тем более у предка человека) нет.

Очень веским был и такой довод. На Памире и в Гималаях наши предки — кроманьонцы известны давно, а существование менее совершенного снежного человека и более совершенного кроманьонца — нашего предка на одной территории невозможно. Наши предки еще в каменном веке обязательно вытеснили бы и уничтожили более примитивных, менее высокоорганизованных снежных людей, были ли это неандертальцы или кто-либо другой.

Большинство ученых было настроено пессимистически, но некоторые считали, что имеется немало доводов в пользу того, что снежный человек все же существует. Конечно, говорили они, не так уж много надежды на то, что снежный человек, то есть неандерталец, чудом уцелел и будет найден. Но если бы он действительно нашелся, то трудно даже представить себе, какие это имело бы последствия и для эволюционной теории, и для истории и археологии, и даже для медицины.

У нас в Советском Союзе интерес к снежному человеку усилился после того, как в «Известиях» 18 января 1958 года под заголовком «Был ли это снежный человек?» была опубликована беседа со старшим научным сотрудником Ленинградского университета А. Г. Прониным. Пронин рассказал, что, будучи в экспедиции на Памире, он однажды видел в долине реки Баландкиика странное двуногое существо. По его мнению, это был «снежный человек». Может быть, сказал он в заключение своего интервью корреспонденту «Известий», это сообщение заинтересует специалистов. Они выедут на место и займутся розысками предполагаемого снежного человека.

Эти слова не прошли мимо внимания общественности.

Для меня участие в эпопее со снежным человеком началось с беседы с президентом Всесоюзного географического общества Станиславом Викентьевичем Калесником. Это было в 1956 году. Я рассказал ему о тех легендах, которые бытуют среди киргизов о встречах с «голуб-яваном» (так называют на Памире снежного человека). Мой рассказ, хотя и имевший несколько иронический оттенок, заинтересовал Калесника, и он сказал мне, что стоит написать об этих рассказах статью для «Известий Географического общества». Я так и сделал. В небольшой статейке «Голуб-яван» я изложил три рассказа на эту тему, которые я слышал на Памире от разных лиц.

В том же номере «Известий Географического общества» была помещена статья С. В. Обручева, в которой анализировались опубликованные за рубежом фотографии следов, предположительно оставленных снежным человеком, и следов неандертальца, найденных археологами.

Кроме того, в моей книжке «По горным тропам», изданной в 1956 году издательством «Молодая гвардия», был помещен рассказ «По Западному Пшарту». В нем в несколько юмористических тонах описывались приключения экспедиции, сотрудники которой верили в снежного человека. Этот рассказ позже был переведен на немецкий, французский, английский и даже испанский языки.

В январе 1958 года, находясь в Ленинграде, я получил телеграмму с вызовом в Москву на заседание президиума Академии наук по вопросу о снежном человеке. На заседании выяснилось, что к проблеме снежного человека отношение самое серьезное и что главными энтузиастами в этом деле являются С. В. Обручев и профессор Б. Ф. Поршнев. Собственно, они и добились рассмотрения этого вопроса, и под их влиянием события развивались достаточно стремительно.

На заседании президиума Обручев рассказал о материалах, опубликованных в иностранной прессе, и высказал предположение, что снежный человек — это наш предок, неандерталец. Поршнев сообщил об огромной массе слухов, устных и письменных рассказов о снежном человеке, собранных им в разных районах Тянь-Шаня, Памира, Алая и даже Дагестана. Выступил и я и сообщил о том, что было уже опубликовано в моей заметке, а также о том, что в существование голуб-явана верили два известных мне человека, абсолютно достойные доверия: Сергей Иванович Клунников — величайший энтузиаст и знаток Памира, работавший там с 1930 до 1941 года и погибший на полях Отечественной войны, и Мамат Таштамбеков, мой спутник во многих маршрутах по Памиру. Ни тот, ни другой не говорили, что сами видели снежного человека, но они верили в его существование. В заключение я сказал, что у нас есть не то чтобы надежда, но, может быть, тень надежды…

Затем выступил гидролог Пронин. Он рассказал, что в августе 1957 года, находясь в устье Баландкиика, видел на фоне снега фигуру снежного человека. Он был покрыт шерстью, полусогнут, и, хотя находился далеко от Пронина, разглядел его Пронин хорошо. Закончил Пронин так: «Хотите — верьте, хотите — не верьте, но я его видел».

Тут же, на заседании, было решено создать комиссию по снежному человеку под председательством С. В. Обручева, заместителями его стали профессор Поршнев, профессор Клейненберг и автор этой книги. Там же было решено, что, поскольку имеющихся материалов недостаточно, нужно посылать экспедицию. И если посылать ее, то только на Памир.

Научный интерес научным интересом. Но представьте себе такое счастливое стечение обстоятельств, что где-то в самых далеких, в самых трудных для жизни местах все-таки уцелело еще несколько снежных людей, неандертальцев. Они последние, их не может быть много, потому что в тех местах, где они живут, корма мало, и их дети, конечно, мрут от недоедания или просто от голода. Они ненавидят и боятся человека, потому что при встречах человек всегда гнал, бил и истреблял их. Ведь и в каменном веке они были конкурентами для человека: они ели то же, что и он, охотились за той же дичью, что и он, хотели жить в тех же местах, где и он. И человек гнал, а при случае и уничтожал голуб-явана. Человеку нужно было заботиться не о предках, а о потомках. Для них он должен был добывать корм и очищать территорию. Поэтому если еще уцелело чудом где-то в самых диких, труднодоступных местах несколько диких снежных людей, то в их психике, конечно, железным клеймом выжжены ненависть к человеку и ужас перед ним. Потому что встречи с человеком из поколения в поколение несли им гибель.

И поэтому снежный человек при встрече с нами, конечно, будет скрываться, спасаться, бежать прочь от человека, которого он ненавидит и от которого может ждать только плохого. Огромная ответственность лежит на нас. И от нас требуется огромная осторожность. А вдруг несколько неандертальцев уцелело! Нужно любой ценой найти их, попытаться спасти остатки этого почти вымершего вида, осужденного эволюцией!

Но где же искать снежного человека на Памире? По-видимому, только в двух совсем безлюдных районах Памира можно было обнаружить что-либо неизвестное, найти какое-то убежище, может быть, какую-нибудь теплую долинку вокруг теплых источников, место, богатое пищей, травами, ягодами, сурками, зайцами. Один из таких безлюдных и труднодоступных районов — окрестности Сарезского озера и бассейн впадающих в него рек — Западного Пшарта и других. Другой район — бассейн веера рек, сливающихся у конца ледника Федченко в реку Муксу. То есть это бассейны Баландкиика и Каинды.

Проникнуть в эти районы — и на Сарез, и на Баландкиик — и поработать там мечтали многие. Мечтал и я. Хотя, сказать по правде, и по Баландкиику я ходил, и на Сарезское озеро выходил дважды. Но обследовать, прочесать эти районы мне не удавалось. Поэтому я дал свое согласие на участие в поисках голуб-явана: эти поиски позволяли проникнуть в самые отдаленные, самые труднодоступные и самые необследованные места Памира.

И для этих поисков была организована специальная комплексная Памирская экспедиция. Перед ней была поставлена задача выяснить, обитает ли сейчас на Памире снежный человек и обитал ли он там прежде. В этой экспедиции приняли участие сотрудники Памирской биостанции Академии наук Таджикской ССР, сотрудники Института зоологии АН СССР, группа ленинградских альпинистов и этнографов. Принять участие в работе должны были и таджикские археологи. Пригласили мы и местных охотников-барсоловов, и высококвалифицированных проводников со служебными собаками. Эти собаки были специально тренированы на обезьяньи следы. Были мотористы для вождения водного транспорта по Сарезу. Были великолепные караванщики.

Транспортные средства у нас были достаточно разнообразны. От Оша до Памира и дальше, по многим районам Памира, куда можно, должны были ходить машины, дальше — вьючные караваны из лошадей, а для работы по Сарезскому озеру мы собирались построить плот особой конструкции.

Таким образом, в спешном порядке необходимое снаряжение было нами добыто, выпрошено или куплено. Люди — ученые, транспортники, альпинисты и охотники — были подобраны.

Нужно сказать откровенно, что в экспедицию рвались не только ученые, но и множество «любителей» и «знатоков», которые имели совершенно определенное мнение о том, как и где «ловить». Некоторые скрывали свои сведения, другие выдвигали совершенно фантастические планы.

Мы категорически уклонялись от энтузиастов-любителей и даже через Академию наук просили пограничные власти воспретить въезд в район наших работ каких-либо других самодеятельных партий. Потому что, если бы все желающие были пущены в эти районы Памира, они бы вытоптали их, как футбольное поле.

Задачи нашей экспедиции были нелегки. Нужно было проникнуть в наиболее труднодоступные районы Центрального Памира и разведать их в географическом, зоологическом, ботаническом, этнографическом и археологическом отношении. Именно эти районы (окрестности Сарезского озера и бассейн рек, слагающих Муксу), где нет жителей и куда попасть очень трудно, и были теми единственными территориями Памира, где еще можно было ожидать встреч со снежным человеком.

Пока наша экспедиция готовилась и формировалась, было решено выслать вперед разведку. Это была, так сказать, легкая кавалерия нашей экспедиции. Разведчики тронулись в путь в конце марта, когда в высокогорье, на высоте четырех — пяти тысяч метров, еще стояла глубокая зима. Задача разведки была пройти по долине Западного Пшарта до Сарезского озера и сколько можно по льду озера и осмотреть на возможно большем пространстве снеговой покров. Ведь если там живут снежные люди, они, несомненно, должны были оставлять следы на снегу.

Задача, конечно, ясная, но выполнить ее было не просто. Поэтому в отряд вошли только хорошие спортсмены-перворазрядники — Л. Сидоров, А. Кузнецов и А. Мирошниченко. Разведчики вылетели из Ленинграда самолетом, в Оше пересели на машину и, одолев снежные перевалы, очутились на Памире. Первого апреля трое разведчиков были уже в центре Памира, в Мургабе, и, достав лошадей, двинулись в долину Пшарта, чтобы просмотреть долину Западного Пшарта и пройти по льду Сарезского озера. Разведчики прошли на лошадях Восточный Пшарт и подошли к перевалу Акташ, ведущему в долину Западного Пшарта.

По мере приближения к перевалу снега становилось все больше, все глубже увязали в нем лошади. Они шли сначала по колено в сугробах, потом по брюхо, а затем по грудь. Вскоре лошади могли лишь рывком делать несколько прыжков и останавливались. Люди пытались проложить, протоптать путь лошадям, но, сделав несколько шагов, также задыхались, валились в снег и подолгу лежали, отдыхая.

Так пробивались они долго, пока не поняли, что с лошадьми через перевал не пройти. Лошадей пришлось оставить. Груз, необходимый на весь путь, был уложен в три рюкзака, и разведчики встали на лыжи.

В тот день, когда они перевалили за гребень перевала Акташ, горы были в сплошном тумане. Тяжелые рюкзаки, рыхлый снег, разреженность воздуха — все мешало разведчикам.

Теперь путь вел вниз. Они шли сначала по широкой долине, потом по узкой щели между скалами. Они осматривали снег по руслу реки, по долине и по склонам. Следов было много, и самых разнообразных. Тут были следы волков и лис, архаров и кииков, ирбисов и котов-манулов. Разведчики много раз видели пасущихся кииков и архаров. Непуганые животные провожали людей любопытными взглядами. Подолгу настороженно смотрели на них волки. А разведчики все шли к Сарезу. Они не ставили капканов и не стреляли. Они помнили: выстрел может спугнуть  е г о.

Наконец, пройдя широкие пойменные тугаи Чот-Токоя, разведчики вышли на перевал, ведущий к Сарезу. Оттуда, с перевала, они увидели, что на Сарез выйти нельзя: лед в устье Мургаба отошел от берега.

Итак, Западный Пшарт был осмотрен, но безрезультатно.

Пятнадцатого апреля в Ленинграде была получена телеграмма: «Задание выполнили тчк никаких следов Иванова не нашли» (так мы заранее условились называть голуб-явана).

А пока разведчики бились в снегах на Пшарте, наша экспедиция быстро формировалась и экипировалась.

Много усилий потребовало снаряжение. Нужно было в самый короткий срок достать штормовые костюмы, резиновые лодки, продукты, усыпляющее вещество, оружие, сети, лекарства, седла.

Нам много и охотно помогали. Оптический завод специально для нас сделал два телеобъектива с фокусным расстоянием в тысячу миллиметров. Знаток ищеек Мазовер специально подготовил для экспедиции двух первоклассных овчарок и натренировал их по следу крупных обезьян в Московском зоопарке.

Но главное — люди. Нам были нужны зоологи, ботаники, археологи, этнографы, альпинисты, охотники. Основная ударная группа состояла из опытных, закаленных памирцев и серьезных ученых. Во главе одной из партий стали молодые талантливые зоологи И. Абдусалямов и Р. Потапов, много поработавшие на Памире. Другой партией командовали зоологи А. Соколов и П. Стрелков. Археологическую группу возглавлял В. Ранов, уже известный своими работами на Памире. В экспедиции работали многие памирские ботаники. Отряд альпинистов возглавлял мастер спорта В. Устинов. Этнографическую работу взяла на себя А. З. Розенфельд, многие годы работавшая на Памире и прозванная «королевой Ванча».

И вот в первых числах июня, в начале высокогорной весны, развернули работы две партии. Одна должна была обследовать долины Пшарта и Баландкиика, другая — бассейн Сарезского озера.

И само Сарезское озеро, и почти все долины впадающих в него рек были еще совершенно не исследованы. Именно эта дикость и неприступность местности вселяла некоторые надежды.

Сарезское озеро образовалось сравнительно недавно. В феврале 1911 года огромный участок горы обрушился в долину реки Мургаба и погреб под собой кишлак Усой. Над узкой долиной в продолжение нескольких дней стояло сплошное пылевое облако. Дорога вниз по реке была завалена. Когда ветер вынес из узкой щели пылевую завесу, жители окрестных кишлаков увидели на месте селения гигантский каменный завал высотой более полукилометра, перегородивший долину…

Вода реки закрыла галечники, вышла из берегов, затопила поля, потом постройки. Уже одни только вершины деревьев торчали из воды, а она все поднималась. И тогда жители долины, одна семья за другой, захватив с собой все, что можно, ушли, уступив поля и пастбища все поднимавшейся воде.

Через несколько лет озеро вытянулось на шестьдесят километров, а глубина его у завала достигла полукилометра. Берега вновь образовавшегося озера стали круты и неприступны, скалы и движущиеся осыпи, стоявшие над долиной, теперь отвесно уходят под воду. Поэтому на берегах Сареза почти невозможно высадиться, а пройти по ним вообще нельзя никуда. Долины рек, впадающих в озеро, кроме одной — Ирхтской, совсем не посещаются людьми. Они отрезаны от всего мира крутейшими и высочайшими хребтами.

Мы думали: вот в этих заброшенных долинках, выходящих к Сарезу, где, вероятно, есть и деревья, и кустарники, где есть питательные коренья и много животных, мы, может быть, и повстречаем того, кого ищем. Но чтобы добраться до этих мест, нужно перебросить на берега озера людей, продовольствие и какое-то судно. Нужно было решить вопрос, как идти к Сарезу и на чем там плавать.

Идти мы решили трудным, но зато самым коротким путем, а плавать на плоту. Этот плот состоял из двух сигарообразных поплавков, на которые крепился дощатый настил. Поплавки состояли из автомобильных и волейбольных камер, заключенных в брезентовые чехлы. Сзади плота — подвесные моторы. Такой плот легко было вьюками перебросить через перевалы. Он был и грузоподъемным, и почти непотопляемым, а потому давал нам известную гарантию безопасности на очень бурном озере с неприступными берегами.

Начался штурм Сареза. На машине мы подтянули снаряжение как можно ближе к перевалу Казанкуль, насколько могла пройти машина. Отсюда до Сареза надо было добираться с конским караваном.

Как мне было известно и как показала первая же разведка, подъем конского каравана на перевал не представляет больших трудностей. Зато спуск к Сарезу чрезвычайно труден. Приходится идти по круто падающей щели, заваленной крупными скальными обломками и осыпями.

Первый караван добрался до озера с большим трудом. Лошади проваливались между камней, падали, бились, раздирая ноги об острые камни. На следующий день весь состав партии — научные сотрудники и альпинисты, караванщики и рабочие — вышел на постройку хотя бы какой-нибудь тропы. В продолжение нескольких дней с рассвета до темна люди растаскивали камни, засыпали глубокие щели, укрепляли осыпи. Работал и караван. Он доставлял доски, моторы, горючее, продовольствие. Груда снаряжения на берегу озера все росла и росла.

Механик Дамм и проводник собак Голиков начали монтировать плот. Монтировщикам было очень несладко: с крутых склонов то и дело валились камни. Свою маленькую палатку, спасаясь от падающих камней, они прилепили под самыми скалами. Камни падали непрерывно. Раз ночью в небольшое углубление, где накануне спали монтировщики, залетел кусок скалы килограммов на сто. В другой раз камень ударил как раз по тому баллону, который они надували. Баллон подпрыгнул вверх, а оба надувавших его кинулись в разные стороны. Кроме того, здесь было поразительно много скорпионов, если не под каждым камнем, то на два камня по одному скорпиону. Но работали ребята хорошо, самозабвенно. За три дня работы по прокладке тропы лица у всех прямо посерели. Когда они приходили по вечерам в лагерь, страшновато было смотреть на их сбитые, исцарапанные руки, ввалившиеся глаза.

Но люди не унывали. Они мечтали, надеялись, что в какой-нибудь долине, где много кустов, где переплелись смородина и шиповник, где скачут зайцы и сурки, они все-таки найдут  т е  с а м ы е  следы…

Долго шла подготовка к сарезской операции — расчистка тропы, доставка снаряжения. Но вот наконец все необходимое доставлено, плот собран, и мы на плоту!

Первое ощущение поразительно. После многих дней напряженной работы, когда каждый шаг по тропе давался с трудом, а подчас и с риском, не нужно делать никаких усилий… А плот, рокоча моторами, легко движется, и перед нами открываются удивительные, красивые и дикие виды прежде недоступного Сареза. Я много походил и поездил, но должен сказать, что сарезские виды — это явление уникальное.

Теперь плот наш непрерывно обходил все озеро, заглядывал во все бухты, подплывал ко всем долинкам. Он высаживал большие и маленькие группы, и люди, надев рюкзаки, уходили вверх по долинам и склонам в горы. Они заглядывали в каждую нишу и пещеру, они рассматривали все следы, собирали все попадавшиеся кости.

Высоко у гребней, в долинах и на берегу озера появились молчаливые наблюдатели с мощными оптическими приборами. Замаскировавшись в камнях, по нескольку дней лежали они, невидимые и неслышимые. Много интересного удалось подсмотреть их глазам. Они наблюдали, как стая бакланов, растянувшись в цепь, хлопая крыльями, загоняет рыбу в бухты, на мелководье, и здесь жадно ее пожирает. Они видели, как пасутся, переходя с места на место, горные козлы киики, как играют их козлята, как вдруг срываются и бешеным галопом уходят они в недоступные скалы, заметив хищника. Они видели, как ходит медведь, переворачивая лапой камни в поисках жуков и личинок, как с огромной высоты пикирует за рыбой орлан-белохвост.

Зоологи Потапов и Абдусалямов обшаривали в бинокли все склоны хребтов и скалы и брали на учет решительно все живое, что появлялось в поле зрения. Ботаники собирали растения, составляли карту растительности. По озеру, сменяя посты, развозя продовольствие, оборудование, день за днем, мурлыкая моторами, курсировал плот. В ясную погоду, а иной раз и в жесточайшие штормы безотказно и бесстрашно водил его вечно улыбающийся капитан Вилли Дамм.

А по улучшенной нами, но все равно отвратительной осыпной тропе день за днем водили караваны выдающиеся мастера своего дела старики караванщики Тураев и Дадабаев. Машина доходила через перевал Казанкуль до первого лагеря, а оттуда караван непрерывно снабжал всем необходимым сарезскую партию. Все необходимое — продовольствие, горючее — трудом и усилиями караванщиков попадало на берег Сареза.

Трудно было зоологам, альпинистам и ботаникам карабкаться по склонам и скалам с тяжелыми рюкзаками за плечами, на много дней уходить в верховья рек, на хребты. Но район был настолько красивый и интересный, что не только жалоб не было — не было ни одной недовольной физиономии.

А вдали от Сарезского озера, в разных районах Памира, в том числе в глухих, труднодоступных горах, работали археологи.

Ученые считают, что снежный человек, то есть неандерталец, может существовать только в таких местах, где нет и не было предка современного человека — кроманьонца. Значит, сохраниться снежный человек мог только в некоей своей «ойкумене», где современного человека как вида не было прежде и нет теперь. Был ли Памир такой «ойкуменой» неандертальца, Памир, где люди появились позже, чем на равнинах и в низкогорьях? На этот вопрос могли ответить только археологи.

Задачу проясняла находка, сделанная еще за несколько лет до начала нашей экспедиции.

В тот день, когда была сделана находка, в самой суровой долине Памира Маркансу свирепствовал песчаный буран. Странное, неприветливое место Маркансу: голые скалы хребтов по краям, мертвые галечники и песчаные косы по дну долины. В тот ветреный день в долину с перевала спустилась машина. Из нее вышли люди. Они разложили на земле спальный мешок. В него положили немолодого человека. У него были синие губы, он хрипел: у человека сдало сердце. Здесь, на высоте 4100 метров, разреженный воздух беден кислородом. Это был начальник археологической экспедиции А. Бернштам, приехавший на Памир, несмотря на категорическое запрещение врачей. Достали аптечку. Он принял сильнодействующее сердечное лекарство. Кругом стояли сотрудники. Свистел ветер, неслась пыль.

— Ну что вы стоите? — тихо, с натугой сказал он. — Делайте что-нибудь. Ешьте, работайте, ну пойте! Не стойте надо мной! Я еще не покойник!

Сотрудники разошлись. Один из них, археолог Вадим Ранов, задумавшись, ушел далеко по этой неуютной долине. Размышляя о том, что здесь, на этом вечном холоде и постоянном ветре, первобытные люди не могли жить, Ранов неожиданно сделал удивительную находку. Глаза археолога увидели хорошо отделанный каменный скребок…

Вот почему, когда другие отряды нашей экспедиции работали на Пшарте или пробивались на Сарез, археологическая группа начала поиски в долине Маркансу.

Работать здесь было тяжело. Не хватало воздуха. По ночам стояли морозы, а днем непрерывно дул ветер, и почти все время штормовой. Поднималась не только пыль — в воздух летел песок. У всех работавших здесь археологов были потрескавшиеся, кровоточащие губы, воспаленные да и просто поцарапанные щеки, засоренные, красные глаза.

Но зато какая добыча! В Маркансу было обнаружено большое количество орудий первобытного человека. Конечно, все эти орудия были найдены не сразу. После того как был окончен осмотр поверхности земли, начались раскопочные работы. День за днем нужно было снимать слои почвы, бросать землю на грохот, просеивать через него и из того, что не проходило через сетку, отбирать камни, кости, предметы, которые несли на себе следы человека.

Неделя за неделей шли в непрерывном труде, на холоде и ветру, на высоте свыше четырех километров над уровнем моря. И вот постепенно стало ясным очень многое, причем обнаружились совершенно неожиданные вещи.

Что же выяснилось? Действительно в Долине смерти — в Маркансу была открыта большая и долговременная стоянка первобытного человека. Здесь были найдены мастерские — так археологи называют те места, где первобытный человек мастерил свои орудия, где валялись десятки недоделанных каменных орудий, кучи отщепов. Здесь же встречались пятна кострищ — места, где долго был очаг. По-видимому, тут жили охотничьи племена, одевавшиеся в звериные шкуры и охотившиеся с копьем и луком.

Давно жили они тут, за пять, за восемь тысяч лет до нашей эры. Но чтобы доказать, что люди живут здесь давно, чтобы понять, как они жили, потребовалось просеять через грохот, переработать руками десятки тонн земли. Здесь было найдено ни много ни мало восемь тысяч предметов, принадлежавших древним людям.

Из Маркансу археологи двинулись дальше. Такие же стоянки они нашли в Кызылработе, в долине Аличура, по Оксу. Все эти данные говорили одно: люди жили здесь еще в каменном веке, а это значило, что вряд ли здесь мог жить снежный человек.

Но это предположение нужно было еще проверить. Поэтому вторая часть археологических работ была посвящена исследованию пещер. Археологи осматривали все найденные пещеры, пересекали траншеями дно каждой из них и изучали все, что находилось в грунте. И в пещерах не раз были обнаружены следы первобытного человека, но не встречалось никаких следов снежного человека.

Особая удача выпала на долю археологов в долине Шахтысай. Здесь вся внутренняя стенка одной из пещер оказалась покрытой рисунками художника каменного века.

Итак, уже давно на Памире жили наши предки. Они охотились и делали орудия из камня, они оставляли на стене пещеры свои удивительные рисунки. Вывод из этого мог быть только один: существование снежных людей на Памире, даже в самых глухих его местах, становится все более сомнительным…

Хотя от всех этих новостей надежда все таяла, еще рановато было терять ее окончательно. Рановато было хоронить надежду. Нужно было искать. И люди искали.

Из кишлака в кишлак, собирая рассказы местных жителей, двигалась этнографическая группа Розенфельд. В кишлаках, на колхозных фермах, в чайханах или прямо на дорогах этнографы расспрашивали и записывали рассказы древних стариков и молодых памирцев, охотников и пастухов.

Более ста рассказов было записано в самых разных местах. Подавляющая часть их была явно сказочного характера. В этих рассказах чаще всего повествовалось, как снежный человек ищет встречи с силачами-палванами. Встретившись с борцом-палваном, снежный человек на хорошем киргизском языке обычно просит у него табаку, а затем предлагает бороться. Борьба, как правило, продолжается целый день и в одних рассказах оканчивается победой снежного человека, а в других — богатыря-палвана. Если побеждал снежный человек, он уходил довольный. Если же снежного человека валили, то он очень огорчался, плача, убегал в горы и, по некоторым источникам, даже умирал от обиды.

Более реальными были рассказы двух людей, утверждавших, что несколько лет назад они видели какие-то странные следы на Пшарте. Сомнение вызывало лишь то, что один из рассказчиков уверял, будто он был вместе со вторым, а второй категорически заявлял, что был один, первого с ним не было…

Между тем пшартская партия, проработав долгое время в долине Западного Пшарта и не обнаружив никаких следов голуб-явана, перенесла свою деятельность на Баландкиик.

В устье Баландкиика встречались небольшие березовые рощи. Здесь гораздо теплее, больше травы. Здесь была бо́льшая вероятность встретить того, кого мы так старались найти. Ведь и Пронин рассказывал, что именно в этих местах он видел снежного человека.

Баландкиикская группа разделилась на две подгруппы. Одна из них работала на правом берегу реки, а потом ушла через перевал на реку Каинды. В левобережную группу входили альпинисты, и не случайно. Здесь горы состояли из конгломератов. Обвалы тут были обычным, повседневным явлением. Порой стены не нужно было даже трогать рукой или ледорубом — достаточно было резкого крика или топота ног, чтобы сверху начали скатываться камни или целые лавины камней. Только большими, резкими прыжками удавалось уходить от неожиданных камнепадов.

Но зато какие на редкость красивые виды были кругом! За глубокой щелью Баландкиика по вечерам розовым светом горели снега хребта Белеули. Внизу грязно-коричневой лентой извивалась река. В период таяния льдов вода становилась кофейного цвета. Вдоль реки встречались небольшие рощи берез, ива, облепиха. По ту сторону реки крутые, причудливо изъеденные водой и ветром горы напоминали то фантастические постройки, то фигуры неземных чудовищ. Когда спускались сумерки, долину заливала синева, фиолетовые тени ложились на склоны гор, но еще долго не гасли высокие снежные вершины и легкие перистые облака.

Альпинисты дошли до устья Баландкиика. Они осмотрели все склоны и побывали на том месте, где, как утверждал Пронин, он видел снежного человека. Альпинисты и бывшие с ними ученые убедились, что от того места, где стоял Пронин, до того места на склоне, где он видел снежного человека, так далеко, что разглядеть там как следует решительно ничего нельзя.

Пронин, по его рассказу, был на галечниках, расположенных на высоте 2800 метров. Ближайшие снежники на склоне располагаются на высоте не ниже 4000—4300 метров. Это значит, разница по абсолютной высоте составляет 1200—1500 метров. Но нужно еще считать расстояние по склону: ведь он не вверх смотрел, а на склон. Значит, загадочное существо было не ближе чем в 2000—2500 метрах от Пронина. Можно ли было рассмотреть на таком расстоянии волосатость, сутулость? Вряд ли! На таком расстоянии человеческая фигура кажется точкой. Да и точку-то можно увидеть, только если она движется.

К концу августа и окрестности Сареза были тщательно проверены. Изучив весь этот район, прочесав его, просидев десятки дней на многих скрытых пастах и выбросив много приманок, мы могли твердо сказать, что никаких признаков снежного человека на Сарезе нет. Ни в узких долинах, ни на скалах, ни по берегам мы не нашли того, что искали. Не только ни малейших следов снежного человека, но и ни одного места, пищевых ресурсов которого хватило бы, чтобы хоть впроголодь прокормить его.

Зато мы могли радоваться тому, что первыми обследовали фауну бассейна Сареза, первыми видели и взяли на учет всех животных, которые здесь обитают, нашли много нового, интересного. Геоботаники составили геоботаническую карту всего обследованного района.

В последних числах августа, закончив работу, мы выстроили на берегу озера, в бухте Березовой, большой тур, вложили в него записку и отправились в нашу базовую бухту под перевалом Казанкуль. Там мы разобрали плот. Брезентовые чехлы от поплавков, набитые автокамерами, к этому времени оказались совершенно изношенными и рвались, как бумага. Мы уложили во вьюки собранные нами образцы пород, гербарий, шкурки птиц и животных, вскинули на плечи рюкзаки и пошли наверх.

На середине подъема мы остановились.

Прощай, Сарез! Мрачны, но сказочно красивы твои скалистые берега и чиста бирюза твоих глубоких вод. Гордый и недоступный, лежишь ты между могучими хребтами, и ясное памирское небо, как в зеркало, смотрится в твою глубокую синь. Как хорошо, что нам удалось побывать на твоих берегах в ночную бурю и в ясное утро. Прощай, Сарез!

К концу лета наметились безрадостные результаты. Ни пшартская, ни сарезская, ни баландкиикская партии никаких следов снежного человека не обнаружили. И все же этнографы утверждали, что рассказы, имеющие хоть какой-то оттенок правдоподобия, указывают только на Пшарт. Оставалась последняя надежда: еще раз самым внимательным образом обшарить долину Пшарта, причем осмотреть ее, когда все будет покрыто снегом, на котором любое живое существо, имеющее ноги и не имеющее крыльев, должно оставлять следы.

Перед этим я послал машину за старыми друзьями-охотниками. Приехал барсолов старик Уразали, приехал известный охотник Мамат Раханов. Пришел уже полуслепой Ульджачи, пришли молодые охотники.

— Вот какое дело, товарищи! — сказал я. — Целое лето мы ищем голуб-явана. Обыскали Сарез, Пшарт, Баландкиик, бросали приманки, подолгу сидели в засадах. Искали весной, когда был снег, затем все лето. Но ни самого голуб-явана, ни следа, ни волоска его не нашли. Почему это? Все молчали.

— Может, мы плохо искали? Может быть, не там надо было искать?

Никто не отвечал.

— Ну, дорогие друзья, выручайте! Говорите! Вы всю жизнь ходите по горам. Вы-то хоть раз видели когда-нибудь его след?

— Нет! — сказал Мамат Раханов.

— Ну ладно, вы сами не видели! А знаете ли вы такого человека, которому вы верили бы, как себе, и который видел бы голуб-явана или его след?

— Нет! — помолчав, ответили они.

— Ну так как? — спросил я. — Есть он или нет?

— Кирилл! — резко прокаркал старик Уразали. — Кирилл! Шайтан бар? (Черт есть?) Кирилл, шайтан бар! — проговорил он. — Шунда бар и шунда бар (Здесь есть и здесь есть), — и он показал на голову и на язык, а потом добавил: — Голуб-яван такой же! — И все закивали. — Скажи всем! Мы говорим: голуб-явана нет.

— Ну что ж! — сказал я. — Похоже, что так. Попробую в последний раз.

— Где? — спросил Мамат Раханов.

— На Пшарте, — сказал я.

— Кирилл, — сказал Уразали, — не ходи туда. Там сейчас нехорошо.

— Нужно! — ответил я. — А кто-нибудь из вас мне поможет? Кто сходит со мной?

Долго все молчали.

— Я пойду, пожалуй, с тобой, Кирилл, — проговорил Мамат Раханов. — Но только я не караванщик, не рабочий, я старик и я буду только охотник.

— Спасибо, Мамат, — сказал я.

Всего в рейд отправилось нас шестеро: Мамат Раханов, Тайчибек, Султан Таштамбеков, Карвон, Чоршамбе и я. До подножия перевала на Западный Пшарт мы дошли на машине.

В ней было довольно тесно: кроме нас тюки с сеном, ящики с продовольствием, мешки с дровами, три козы и овчарка Инда.

Небо было в рваных облаках, ветер холоден и резок. Шел редкий снег. С каждым километром, который мы проезжали вверх по долине, снег становился все глубже.

В верхней части долины машина уже едва-едва ползла. Она буксовала, давала задний ход, таранила сугробы, вновь давала задний ход и опять шла вперед. Пласты снега неохотно сдвигались, уступая дорогу. Мы бились долго, но около шести вечера, в начинающихся сумерках, остановились. Дальше вездеход идти не мог.

Мы разгрузились, поставили палатки, а перед ними валом свалили тюки сена и мешки с овсом. Но этот вал слабо защищал палатки. Когда налетал ветер, казалось, что их вот-вот сорвет.

На перевал мы начали подниматься еще ночью, а туманным морозным утром наш караван, уже перевалив, пошел по Пшарту. Целое стадо кииков во главе со старым рогачом выскочило на скалы над нами. Я не успел приготовить телеобъектив. Навести его было очень трудно, руки закоченели и дрожали. Зато на следующем повороте долины мне повезло: мы вспугнули и загнали на крутую скальную стенку самку киика. Вот тут мне и удалось взять реванш. Задыхаясь, я залез по заснеженному склону так, что очутился напротив козы и, положив телеобъектив на плечо Султана, несколько раз сфотографировал ее. Неожиданно вернулся вожак стада, и, очевидно по его зову, коза кинулась со скалы и убежала с ним. Смелый козел, подумалось мне, приближаясь к людям, он сильно рисковал…

К вечеру мы разбили лагерь в таком месте, где долина имела всего метров сто в поперечнике. Тут росли кусты более чем в рост человека. Снег покрывал все склоны долины, река текла в причудливом лабиринте наледей. Она кипела, то изливала свои струи на поверхность льда, мгновенно образуя новый ледяной пласт, то с глухим рокотом шла десятками невидимых ручейков в ледяных коридорах. Все трещины и края промоин были покрыты причудливым и нежным кружевом из тончайших ледяных игл. Это застывали пары воды, едва соприкоснувшись с ледяным воздухом.

Я долго ходил, с опаской поглядывая на реку. Кто его знает, где мороз скует и запрет воду, а где она разольется. Но так и не смог решить, на месте мы разбили лагерь или нет.

Уже в сумерках в большой палатке затопили печь. У входа я бросил войлок, скомандовал Инде ложиться и покрыл ее сложенным в несколько раз брезентом.

До этого лагеря один конь едва дошел и лег. Ему было плохо еще прошлой ночью, в лагере под перевалом. А тут совсем стало плохо. Видимо, тутек, горная болезнь.

В палатке тепло, горят свечи. Неприятно только, что несколько банок консервов полопались от мороза. Даже варенье замерзло. Палаток у нас две, печка одна. Когда мы отдали нашу печку в другую палатку и стали укладываться, мгновенно стало так холодно, что свечи погасли, — огонь фитиля не мог растопить стеарин. Мы плотно закрыли вход, расстелили кошму, на нее положили надувные матрасы, сверху двойные спальные мешки, залезли в них и еще покрылись полушубком. Все равно холодно. Очень холодно. На улице, наверное, между тридцатью и сорока.

Ночью покоя не было, заснуть я не мог. Непрерывно с грохотом лопался лед, и шум воды слышался возле самой палатки, точно наледь вскрыло совсем рядом и сейчас нас зальет ледяной кашей. А позже начали отчаянно лаять наши собаки, бились лошади и Инда норовила выскочить из палатки. Это сверху, со склона, подошли волки. Они стояли где-то невдалеке и время от времени подвывали.

И хотя я был уверен, что волки не посмеют напасть на лошадей, каждый раз, когда вой раздавался особенно близко, я не выдерживал, выскакивал из мешка, находил валенки, полушубок и подолгу стоял у входа в палатку, сжимая ружье и вглядываясь в темноту.

Так прошла ночь.

Утро у нас на дне долины наступило поздно. Были слишком высоки горы, и зимнее солнце очень долго не могло подняться выше их и осветить дно долины. Это произошло только в середине дня.

Разбив свой отряд на пары, я разослал их в разные стороны по долинам левобережных притоков. Вооруженные, но с категорическим приказом не стрелять двойки разошлись: Мамат с Тайчибеком — на реку Сасык, Султан с Карвоном — по узкой щели южного склона, я с Чоршамбе — вверх по долине. С нами была Инда.

Медленно, тяжело шагали мы, разглядывая снег. Несколько раз посылал я Инду искать, но она никакие следы не брала: человеческих следов ведь не было, а к следам животных — волков, лис и архаров — она, как и положено овчарке, была совершенно равнодушна. Искали мы целый день. Ничего.

Еще день поисков. Мы обшариваем теперь правобережные притоки. Я настолько привык за это время наблюдать за следами, что, посмотрев на них, даже старому охотнику Мамату Раханову мог рассказать, зачем свернули в сторону волки, почему мирно пасшееся стадо архаров вдруг рванулось вверх и на бешеном аллюре ушло в гору, как мышковала лиса.

На следующий день лагерь снялся, и мы двинулись вниз по Пшарту. На месте лагеря, оскалив зубы, остался лежать мертвый конь. Он пал этой ночью.

Мы идем вниз по обледенелому Пшарту. Теснее и теснее сходятся скальные склоны. Резче, глубже стала щель, по ее дну клокочет река. Она то разливается, покрывая всю долину ледяными пластами, то бьется, дымясь, в глубоких промоинах, то, шурша и звеня, широкой струей бежит по льду. Наш караван идет вниз по долине, то скользя по льду, то поднимаясь на склоны, чтобы обойти глубокие протоки и ледяные нагромождения.

В неподвижном воздухе не шевелясь стояли тоненькие закоченевшие березки. Звенел под копытами лед, шуршал галечник, и в узких теснинах гулкое эхо громко и тревожно повторяло стук кованых копыт. Я посмотрел вперед и оглянулся на товарищей. Они тоже серьезно и тревожно смотрели вперед. Теперь я понял, почему Уразали сказал: «Не ходи, сейчас там нехорошо».

Сюда, на дно теснины, сдавленной с обеих сторон черными скальными стенами, давно не заглядывало зимнее солнце. Пшарт, стиснутый скалами и скованный морозом, местами нагромоздил льдину на льдину, создав стены и завалы, местами оставил глубокие клокочущие провалы, полные воды или ледяной каши. Застывшие ледяные валы создавали ледяные плотины, а за ними копилось полужидкое ледяное крошево, заполнявшее всю долину. Время от времени со страшным грохотом эти плотины лопались, и огромные запасы воды, в сотни, в тысячи кубометров, с шипением устремлялись вниз по долине, выворачивая кусты и деревья, которые мгновенно вмерзали в такие плотины.

Подойдя к первой запруде, мы остановились в раздумье.

— Ну как? — оглядывая товарищей, спросил я.

— Ничего, начальник! — вдруг весело закричал Мамат Раханов. — Ничего, айда! — И резким ударом камчи загнал свою лошадь в эту ледяную кашу.

С плеском один за другим двинулись через широкий разлив воды за запрудой наши кони. По колено, по брюхо, по грудь шли они в ледяном крошеве. Скользили копыта по обледеневшим камням, по льдинам.

Мы то выходили на сухую часть долины под скалами, то вновь загоняли лошадей в мутную ледяную воду. И снова и снова карабкались на обледенелые берега или на льдины.

Пройдя очередную запруду, остановились. У лошадей дрожали ноги и тяжело раздувались бока. И тут почти бесшумно, с каким-то легким шорохом лопнула запруда выше нас, и ледяной вал начал наступать на нас, прижимая к крутой стене. Пронзительно свистя, Мамат бил своего коня камчой. Плеск воды, обезумевшие глаза лошадей. Скользя и спотыкаясь, мы понеслись вперед. Чоршамбе, самый молодой, так растерялся, что закрыл лицо руками и остановился. Я с силой хватил его лошадь камчой, она рванулась, и все проскочили.

Выкарабкавшись на осыпь, мы уже с безопасного места смотрели, как ледяной вал прошел у нас под ногами. Потом мы спустились и опять шли по воде и по камням. Инда каким-то особенно тоскливым взглядом каждый раз смотрела на меня, а потом безропотно кидалась в ледяную воду. На третьей переправе она совсем заледенела, и сосульки стучали у нее на груди и на животе.

Я потерял счет, сколько раз наш караван пересекал глубокие заводи и двух-, трехметровые запруды за ними. Иногда тяжелый ледяной вал то тихо, то с грохотом шел сверху, порой вплотную, на нас, готовый смять и смолоть, и мы то неслись вперед, спасаясь от него, то опять карабкались на осыпь, чтобы пропустить его мимо.

Только поздно вечером мы поднялись на перевал над Чот-Токоем и начали спуск к его зарослям, смутно темневшим на снегу.

Все были измучены до предела, валенки намертво примерзли к штормовым брюкам, у лошадей низ седла, брюхо и ноги были покрыты ледяной броней. Рядом со мной, стуча облепившими ее сосульками, бежала Инда. В эту ночь наш лагерь стоял в густых ивовых зарослях Чот-Токоя. Могучие темные хребты здесь были только полуприкрыты снегом. А там, где Пшарт сливается с Мургабом и устремляется к уже близкому Сарезу, всю долину покрывают заросли кустарников и небольших деревьев. Это, вероятно, самые большие пойменные заросли кустарников на Восточном Памире. Говорят, что именно здесь будто бы видели следы голуб-явана.

Возле нашего лагеря по траве бегает несчастный полузамерзший скворец. Мороз сделал его почти ручным. Он жмется к костру, клюет объедки, которые мы ему бросаем.

Ночью шумела вода в протоке, время от времени с грохотом где-то трескался лед на реке. Возле палатки бродили лошади, и их шаги гулко отдавались в воздухе, точно под замерзшим верхним слоем земли была пустота. Позванивали недоуздки, лошади хрупали травой. У меня в ногах на потнике спала Инда. Этот треск льда и время от времени настораживающаяся Инда создавали атмосферу какого-то беспокойства и тревоги.

Было ясно, что экспедиция заканчивается. Сделано много. И выводы всех наших специалистов совпадали.

Археологи доказали, что люди на Памире жили еще в каменном веке. А снежный человек не мог жить на одной и той же территории с первобытным человеком: человек каменного века вытеснил бы, уничтожил голуб-явана.

Объездив весь Памир и собрав массу сведений о снежном человеке, этнографы выяснили, что многочисленные рассказы о нем существуют уже очень давно. Они пришли к выводу, что это лишь варианты легенды, а не факты. Только вера рассказчиков и ввела в заблуждение тех, кто выдвинул гипотезу о реальном существовании в наши дни снежного человека.

Зоологи, ботаники, этнографы, альпинисты, проводники собак обшарили долины и склоны, фирновые поля и тугаи Баландкиика, Пшарта, Каинды и Сареза. Более чем в тридцати местах мы выбрасывали приманки, более ста дней просидели на наблюдательных постах, работали весной, летом, осенью и вот теперь зимой. Мы сотни раз встречали следы архаров и кииков и сотни раз видели их самих, десятки раз находили следы медведя и ирбиса, волка и лисы, неоднократно видели их и бо́льшую часть животных сфотографировали. Но не нашли никаких доказательств существования снежного человека.

Видимо, больше никаких надежд не было. И мы, и местные охотники не нашли решительно ничего не потому, что недостаточно хорошо искали, а просто потому, что искали того, кто существует только в воображении, в преданиях.

Так, значит, ни к чему были все наши усилия, каторжный труд археологов, героизм наших ребят, с опасностью для жизни плававших по коварному Сарезу? Значит, зря карабкались по крутым склонам альпинисты, сутками, замерзая, сидели на наблюдательных постах зоологи?

Нет, нет и нет!

За этот год вырвано у Памира еще несколько тайн, которые он так упорно берег. Взломаны каменные замки́, запиравшие нетронутые, неисследованные районы Памира. Проложены дороги через труднейшие перевалы. Стерто «белое пятно» с ботанической карты Памира. Теперь мы знаем состав флоры и фауны Сареза и Баландкиика, у нас есть геоботаническая карта. Центрального Памира. Собраны тысячи листов гербария, тысячи насекомых, сотни шкурок птиц, десятки шкурок животных. Прояснился вопрос о жизни первобытных людей на Памире. Выяснено, какие огромные климатические и геологические изменения произошли с тех пор, как на Памире творил художник каменного века.

Утром возле нашего костра все так же безбоязненно бегал в траве скворец, клевал остатки консервов. Было очень холодно, река дымилась. Я с жалостью смотрел на скворца, явно осужденного на гибель.

Потом я поднял товарищей, и, вытянувшись в цепочку, мы, тихо переговариваясь, опять ушли шарить в густые заросли. И мягкий песок, и глинистые такыры, и снег — все было испещрено следами зайцев, волков, лис, ирбиса, манула. Час за часом мы, как гребенкой, прочесывали заросли, то приближаясь к реке, то уходя под скалы. Переправившись через Мургаб, который тут сливается с Пшартом, мы, опять растянувшись цепочкой, двинулись через кустарник, оглядывая каждую протоку, ямку, промоину.

Спустились сумерки. Что-то бело-серое мелькнуло в кустах. Мелькнуло один раз, потом второй, ближе к склону горы, и наконец под скалами, как тень, на камки склона прянул барс. Мы молчали и не стреляли: мы искали  д р у г о г о.

Ветер, холодный и жесткий, бросал в лицо сухой снег и песок. Сгущалась тьма, шелестели деревья и кусты, уныло стучали голые ветки деревьев, ударяясь одна о другую. Где-то с грохотом лопался лед. А мы стояли на краю отмели в самом конце чот-токойских зарослей, глядя в узкую, скалистую и безжизненную долину, уходящую к Сарезу.

Все пройдено, все просмотрено, и некуда больше идти.

Прощай, владыка недоступных гор и вершин, прощай, таинственный снежный человек!

Как жаль, как ужасно жаль, что тебя на самом деле нет!

Content

В горах Памира и Тянь-Шаня

Кирилл Станюкович и его книга (Предисловие)

Вступление

Дороги в экспедицию

Центральный ленинградский…

Пути и судьбы

Университет

Экспедиция

Караван

Лошади

Ишаки

Верблюды

Кутасы

Караванщики

Водители

Сотрудники

Великий систематик

Картировщик

Железная женщина

Мой одноклассник

Географ

Чимчик-отар

Спокойный

Садовод

Олег-охотник

Первый памирский маршрут

На Башгумбезе

По Гурумды

Архары

Потанда

На Зоркуле

Непредвиденный маршрут

Клунников

Карабай

На Акташе

Растения-долгожители

Приближение зимы

Снова Клунников

Возвращение

По леднику Федченко

В Рушане

По заданию Переселенческого управления

Караалма

Непокорный Мататаш

Зоркуль — «озеро драконов»

Хаит

Гибель странной легенды