Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко

Составление и комментарий: Валерий Введенский, Иван Погонин, Николай Свечин

Предисловие

Сочинение исторических романов невозможно без углублённого изучения описываемой эпохи. А сочинение исторических детективов про дореволюционную Россию (то, чем занимаются составители данного сборника) невозможно без изучения деятельности тогдашней сыскной полиции. Поэтому мы – Валерий Введенский, Иван Погонин и Николай Свечин – постоянно читаем аутентичную литературу, научные труды и статьи, роемся в архивах и библиотеках. За много лет у нас скопилось огромное количество материалов о работе петербургской сыскной полиции, в том числе и не введённых в научный оборот. И мы на их основе неожиданно для самих себя написали документальную книгу «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции». В процессе подготовки её к изданию, когда сверяли ссылки по первоисточникам, мы вдруг обнаружили, что далеко не все литературные произведения царских сыщиков, известные нам, доступны широкой публике.

Два из них – рассказы начальников СПбСП Владимира Гавриловича Филиппова «Моё первое дело» и Михаила Флоровича Чулицкого «Кто убил?» – мы включили в основной том. А из остальных составили данный сборник.

Где же мы нашли неизвестные рассказы И.Д. Путилина, М.Ф. Чулицкого и А.Ф. Кошко?

В советское время слово «сыск» прочно ассоциировалось с сыском политическим, с деятельностью Третьего и Охранного отделений. Поэтому имена царских сыщиков по уголовным делам были преданы забвению, их литературные труды не переиздавались. Только в 90-х годах ХХ века, на волне интереса к «России, которую мы потеряли», были, наконец, напечатаны сборники с рассказами И.Д. Путилина и А.Ф. Кошко.

Источниками для современных изданий произведений И.Д. Путилина являются две дореволюционных книги: «Преступления, раскрытые начальником С.-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилиным», выпущенная в Петербурге в 1904 году, и сборник М.В. Шевлякова «Из области приключений: по рассказам б. нач. С.-Петерб. сыск. полиции И.Д. Путилина», изданный там же в 1898 году[1]. Однако сборник М.В. Шевлякова в 1901 году был переиздан, и автор включил туда ещё девять рассказов. Их при современных переизданиях составители «не заметили», и теперь мы исправляем их промах.

Источником для изданий произведений А.Ф. Кошко является его трёхтомник «Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском империи»[2]. Первый том вышел при жизни автора в 1926 году, второй и третий – уже после смерти А.Ф. Кошко в 1929 году. Однако изначально все его рассказы печатались в эмигрантской газете «Иллюстрированная Россия», издававшейся в Париже. И, просматривая подшивку (с 1925 по 1929 годы), мы обнаружили двадцать два рассказа, которые в трёхтомник не вошли. А из предисловия ко второму тому мы узнали, что изначально планировался и четвёртый том, по всей видимости, эти двадцать два рассказа наследники Аркадия Францевича намеревались включить в него. По каким причинам не вышел четвёртый том – мы не знаем, может быть, вмешалась Великая депрессия…

Творчество Михаила Флоровича Чулицкого менее известно любителям детективного жанра, чем произведения Путилина и Кошко. Возможно, потому что в своих рассказах он уделял первостепенное значение типам и характерам преступников, нежели криминальному сюжету. Два дореволюционных сборника его рассказов – «Прелестная женщина» и «Петербургские бродяги» – были переизданы под одной обложкой в 2009 году издательством «Авалонъ». Но, кроме вошедших в эти сборники произведений, перу Чулицкого принадлежат и другие рассказы, очерки и статьи, которые печатались в дореволюционных газетах и журналах. Найти их было бы непосильной задачей для исследователей, потому что по обычаям того времени он часто использовал псевдонимы: «М», «Старик», «Иогарь» и др.

Помог нам их найти … Сам автор, который всю жизнь терпеливо вырезал и хранил свои публикации. В поисках информации о М.Ф. Чулицком нам посчастливилось познакомиться с его правнучкой Ольгой Анатольевной Семенковой, у которой хранится его архив. Совместными с ней усилиями мы разыскали служебные формуляры Михаила Флоровича[3] и членов его семьи. Ольга Анатольевна (за что ещё и ещё раз выражаем ей нашу благодарность) предоставила нам для публикации семейные фотографии и рассказы из архива прадеда.

К сожалению, из-за пандемии коронавируса мы не смогли завершить наши поиски в библиотеках и далеко не все рассказы А.Ф. Кошко и М.Ф. Чулицкого атрибутированы по первому их изданию.

Рассказы А.Ф. Кошко расположены по этапам его биографии (рижская, петербургская и московская сыскные полиции, Департамент полиции, Стамбульское детективное бюро).

Мы не включили в сборник публицистические, юридические и исторические статьи М.Ф. Чулицкого, так как сомневаемся, что эти материалы будут интересны любителям криминального жанра. Атрибуция по первому изданию бо́льшей части произведений М.Ф. Чулицкого сделана по его пометкам на газетных вырезках.

Из области приключений. По рассказам бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина{1}

Психология

Как просто, психологически просто попадаются иногда преступники, доказательством чего может послужить следующий факт.

В богатом доме N-вых, известных в шестидесятых годах театралов, был принят молодой человек Z., которому очень симпатизировал хозяин дома. Когда у N-вых устраивались домашние спектакли, Z. принимал всегда в них деятельное участие в качестве исполнителя и считался весьма способным актёром.

Зная его в продолжение пяти лет, N-вы составили о нём настолько хорошее мнение, что когда он сделал предложение их дочери, то они охотно согласились назвать его зятем.

В то время когда Z. был женихом, N-вы праздновали какое-то семейное торжество. Пришло много приглашённых. Оживлённые танцы затянулись за полночь…

После ужина, когда гости из столовой снова перешли в зал, Z. начал прощаться сначала с хозяевами, потом с гостями.

– Куда вы? – удерживали его хозяева. – Повеселитесь!

– Не могу, завтра утром у меня дела.

Ушёл. На другой день N-в не нашёл на своём письменном столе в кабинете массивного золотого портсигара. Начались тщательные поиски – нигде нет. Пошли догадки, соображения. Первое подозрение пало на одного военного, впервые посетившего дом N-вых. Все остальные же были очень хорошо знакомы для того, чтобы обвинить кого-нибудь из них в воровстве. На прислугу тоже трудно было подумать, потому что это были старые испытанные люди.

Проведя в напрасных поисках пропавшей вещи целый день, N-в решил на другое утро заявить о происшествии в Сыскную полицию.

– Простите меня, барин, – сказал старик-камердинер, – если я позволю себе доложить вам о своей догадке.

– Говори!

– Портсигар ваш взял не кто иной, как Z.

– С ума ты сошёл! – накинулся на него N-в. – Кто же может на него подумать? Он вхож к нам пять лет, кроме того, это наш будущий родственник.

– Может, и ошибаюсь, конечно, но только по всем признакам это так…

– Что такое ты заметил? Говори!

– Вчера, уходя, Z. дал мне на чай два рубля.

– Ну так что ж?

– А между тем, вот сколько уж лет он к нам не ходил, а только в большие праздники давал по полтине… Кроме того, опять мне удивительно стало, что он перед уходом, когда все гости оставались, ко всем прощаться подходил. Господа обыкновенно, ежели раньше других уходят, так потихоньку, чтобы никто не замечал их. Не нарушают, значит, веселья. А этот, по-моему, нарочно показывал, что уходит, чтобы не подумали потом на него насчёт пропажи.

Эта «психология» камердинера заставила призадуматься барина. А что если это так?

N-в на другой день, ни слова не говоря домашним, отправляется к Путилину и сообщает ему о пропаже и, кстати, приводит психологию своего камердинера.

– А что вы думаете? – говорит Путилин. – Очень возможно, что ваш лакей прав…

Иван Дмитриевич со свойственной ему ловкостью в тот же день обнаруживает, что действительно портсигар N-ва похищен женихом его дочери.

Когда N-в приехал к нему вечером осведомиться о результатах розыска, Путилин ему сказал:

– Психология вашего камердинера так превосходна, что я хоть сейчас взял бы его к себе в помощники.

От Z. отняли портсигар, дело это замяли, пощадив карьеру молодого человека, запутавшегося неудачной карточной игрой, следствием чего и была кража портсигара, – и уж, конечно, в руке m-lle N-овой отказали.

Подарок на память

Путилин рассказывал чрезвычайно интересный случай из жизни императора Николая Павловича.

В старое время славились театральные маскарады, устраивавшиеся в Большом театре. Они процветали и посещались лучшим петербургским обществом. Сам государь нередко посещал их и был близким участником искреннего веселья, царившего в пёстрой толпе присутствующих.

Николай Павлович, как известно, вообще был доступен и прост в обхождении, но во время маскарадов в особенности он не любил никого стеснять своим присутствием. К нему совершенно свободно подходили маски и беседовали. Он охотно вступал в разговор с незнакомыми и бывал очень доволен, если встречал весёлых, остроумных собеседниц. Несомненно, многие из масок, удостоившиеся милостивого внимания императора, кичились этим, а некоторые даже извлекали существенную пользу.

Однажды, например, ловкая и элегантная маска своим увлекательным разговором до того заинтересовала государя, что он, проговорив с ней довольно долго, спросил её: не желает ли она чего-нибудь на память о приятно проведённом для императора вечере?

– Вы слишком милостивы, ваше величество, – отвечала маска, – я так сметлива вашим вниманием, что, наоборот, желаю просить вашего позволения сделать мне самой вашему величеству подарок на память о сегодняшнем маскараде.

– От души приму, – ответил государь, улыбаясь, – но только мне интересно, что ты мне можешь подарить?

– Со мной этого подарка нет, но я буду просить позволения прислать его завтра вам во дворец.

– Прекрасно!

– Пообещайте его принять, а также пообещайте сделать распоряжение, чтобы он был вам доставлен без задержки.

– Об этом не беспокойся, милая маска. Присылай, и он будет у меня. Поверь, я его сберегу.

Каково же было удивление императора, когда ему на другой день в виде подарка было прислано трое малюток-детей, судьбу которых неизвестная вручала его безграничной доброте.

Государю так понравилась эта шутка, что он принял участие в этих детях и приказал определить их в институт на его счёт.

Петербургские «ужасы»

1. Таинственный гость

На Пантелеймоновской улице[4], в одном из больших домов, имеется маленькая, в две комнаты, квартира, в которой не уживаются жильцы.

Причина – таинственное появление призрака.

Вторая от входа комната обыкновенно отводится жильцами под спальню. По расположению её кровать приходится ставить около двери.

Ровно в десять часов вечера ежедневно в этой комнате появляется мрачного вида господин и скромно присаживается на край кровати. Минут через пятнадцать он так же таинственно исчезает, как таинственно появляется, бесшумно, спокойно, не причиняя никому ни малейшего вреда.

Однако были случаи, когда этот непрошеный гость чуть не до смерти пугал людей, в особенности женщин.

Чиновник N., первый заявивший Сыскной полиции о существовании привидения в этой квартире, рассказал следующее:

– На новую квартиру мы переехали только вчера утром. Вечером жена разбирала вещи, раскладывая их по шкапам и комодам, а я прилёг отдохнуть. Вдруг в спальню открывается дверь, и входит незнакомец. Не успел я у него спросить, что ему нужно, как он подходит к кровати, на которой я лежал, и садится у меня в ногах. Я невольно почувствовал какой-то страх и в первый момент не в силах был шевельнуть языком. Тем более было страшно, что я сам закрывал входную на лестницу дверь и поэтому был уверен, что извне никто в квартиру проникнуть не мог. Наконец, я собрался с силами и спросил: «Что вам надо? Кто вы?» Посетитель сидел неподвижно, понуро свесив голову и вытянув вперёд руки. «Кто вы?» – повторил я, но ответа опять не последовало. Услышав мой тревожный голос, из соседней комнаты пришла жена и, увидев незнакомца, застыла в ужасе на месте. На её крик прибежала прислуга и тоже оцепенела. Я начал читать вслух молитвы, осенять себя крестом, но привидение оставалось на месте, по-прежнему не обращая внимания на происходившее кругом. Можно представить моё положение: лежать позади страшного призрака, боясь шевельнуться! От одного сознания полнейшей беспомощности можно было умереть… Со словами: «Да воскреснет Бог, и расточатся враги его» я поднялся и дотронулся рукою до незнакомца, но «материи» не почувствовал. Вижу, что рука чуть не насквозь его прошла, а ощущения ни малейшего. После этого я поспешил к жене и начал её успокаивать. «Дух» продолжал сидеть, не изменяя позы. Когда мы все до некоторой степени освоились с событием, незнакомец поднялся с кровати и вышел в открытую дверь в соседнюю комнату, из которой прошёл в переднюю и пропал. Мы вместе втроём, не отходя друг от друга, начали осматривать затворы и замки входных дверей – они оказались исправными и надёжными, осмотрели всю квартиру – ничего подозрительного не нашли. Хотя незнакомец и скрылся, но мы не решились ночевать в этой страшной квартире и отправились на ночлег в гостиницу.

Путилин заинтересовался этим происшествием и поручил одному из агентов произвести следствие. Агент подговорил каких-то смельчаков отправиться на вечер в «заколдованную» квартиру и на другой день подтвердил рассказ чиновника о появлении таинственного гостя.

Разыскали прежних жильцов, спросили у них о привидении, но они отозвались полным неведением. При них никаких таинственных появлений не было, а жили они на квартире этой продолжительное время. Но после них тут уже не было постоянных жильцов. Много раз служили молебны, перестраивали комнаты, чуть не стены ломали, чтобы избавиться от таинственного незнакомца, но он регулярно изо дня в день там появляется, возбуждая общее удивление…

2. Тень помещика

Когда-то в Екатерингофе процветал «увеселительный уголок», основанный Егарёвым, отцом известного впоследствии петербургского антрепренёра В.Н. Егарёва[5]. Был устроен театр, на сцене которого подвизались цыгане и венгерский хор. Последний изобиловал хорошенькими певицами, имевшими весьма шумный успех среди посетителей.

В одну из венгерских красавиц был влюблён какой-то тверской помещик, пожилой, но очень богатый и тороватый[6]. Он приезжал в Петербург чаще, чем требовали этого дела, и проживал в нём дольше, чем было нужно. Короче говоря, венгерка вскружила ему голову настолько, что он начал умолять её бросить хор и поселиться у него в имении на правах хозяйки. Она ссылалась на свою зависимость от подруг и товарищей, с которыми связана честным словом. Это честное слово будто бы обязывало её ни под каким видом и ни при каких обстоятельствах не разлучаться с хором, который, мол, только и держится прочностью отношений его членов…

Однако помещику удалось склонить несговорчивую красавицу. Она согласилась на побег с ним, но под условием денежного обеспечения.

В один прекрасный вечер он привёз ей солидную пачку денег и сказал, что этот капитал он вручит ей в дороге…

Кончилось концертное отделение. Помещик вышел из театра и направился к ожидавшей его тройке сытых лошадей. Через несколько минут рядом с ним в экипаже поместилась венгерка, и экипаж помчался по Московскому тракту в Вышневолоцкий уезд…

Через три дня путешествия несчастный помещик был найден убитым в лесу близ Вышнего Волочка. Пока шли розыски да велось следствие, венгерский хор почёл за лучшее убраться подобру-поздорову на свою далёкую родину. Вместе с ним умчалась и очаровательная красавица, которую увёз помещик к себе…

С того самого дня, как нашли помещика убитым, в партере Екатерингофского театра каждую ночь стала появляться тень покойника.

Обыкновенно она бесшумно входила в одну из дверей, пробиралась в первый ряд и садилась на крайнее к проходу место.

Призрачный помещик подолгу в упор смотрел на сцену, как бы напрягая всё своё внимание к воображаемому представлению, затем аплодировал коротко, но звучно и исчезал до следующей ночи.

Все служащие в Екатерингофе в конце концов до такой степени сжились с призрачным помещиком, что не стали обращать на него внимания, а о тревоге и помину не было, тем более, что тень вела себя весьма благопристойно и скромно. Когда, бывало, в роковой час кто-нибудь встречался с ней в коридоре, то отходил в сторонку, давая ей дорогу, она приветливо кивала головой и спокойно проходила дальше, по направлению к театру.

Дошло даже до того, что сторожа стали с тенью раскланиваться и не без фамильярности говорить ей:

– Ну пошла бродить! Ох ты, горемычная душа!

Лет двадцать бродила эта тень по Екатерингофскому вокзалу, и только тогда прекратились о ней сведения, когда сцена Екатерингофского вокзала была предана уничтожению…

3. Чёртова музыка

В шестидесятых годах построен был нарядный деревянный домик по Флюгову переулку[7] на Выборгской стороне. Домик уютный, тёплый, а жильцы в нём не уживались. Много, много кто выживет в нём две недели, а другие так через день, через два из него выбирались.

Хозяин дома чуть не плакал: деньги на постройку затрачены, а жильцов не находится.

– С чего вы выезжаете? – справлялся он у своих жильцов, менявшихся по несколько раз в месяц, и все в голос отвечали:

– Да разве можно тут жить, коли чертовщина осиливает…

– Что такое? В чём она проявляется?

– Ни днём, ни ночью от неё нет покоя. Такая музыка по всему дому раздаётся, что от страха глаза на лоб лезут.

Чтобы проверить жалобы жильцов, домовладелец сам переехал в свой дом и тоже недолго в нём прожил. Через неделю и он освободил квартиру, не зная, к чему приписать странные явления, происходившие в этом доме. Действительно, творилось что-то страшное. Не только ночью, но даже среди белого дня «нечистая сила» выла, стонала и хрипела на весь дом. Что-то дикое, зловещее слышалось в этой чёртовой музыке, особенно страшной и неугомонной ночью.

Довели об этом до сведения полиции, которая стала следить за всеми близкими к нему людьми, начиная с подвального жильца, какого-то обнищавшего мастерового, до дворника включительно, не проделывает ли, мол, кто-нибудь из них эти шутки? Но ничего подозрительного ни за кем замечено не было.

Слухи о «заколдованном доме» распространились по всему Петербургу. Как это всегда бывает, нашлось немало праздных любителей городских происшествий, которые толпами стали собираться во Флюгов переулок, чтобы поглазеть на диковинную постройку, облюбованную нечистой силой…

Разумеется, дошло это до сведения Сыскной полиции. Путилин сам взялся расследовать это дело и найти виновников «чертовщины».

Благодаря своему огромному опыту он сразу напал на след.

Прежде всего, были вытребованы для допроса плотники и печники, работавшие при постройке этого дома.

– Ваших рук дело? – спросил их Путилин.

Те, разумеется, стали запираться. «Знать ничего не знаем и ведать не ведаем. С чертями дружбы не ведём и ничего общего с ними не имеем».

– Отлично, – сказал Иван Дмитриевич, – в чертей и я тоже не верю, но о проделках мастеров кое-что знаю. Чертей, конечно, никаких в доме нет, и чтобы прекратить о них толки в город, я заставлю вас даром дом этот разобрать и снова его построить…

Нечего было делать, пришлось печникам признаваться, что «чёртова музыка» действительно устроена ими, которую они и взялись устранить в один день.

– Зачем она вам понадобилась? – интересовался Путилин.

– А мы её устроили за хозяйскую обиду. Обидел он нас, не так рассчитался с нами, как уговаривался.

На другой день разломали печь и вынули из кладки её десяток различной величины стеклянных бутылок. Посуда эта была замуравлена в стенки печи и труб таким образом, что открытые их горлышки выходили вовнутрь трубы. И вот при сильной тяге воздуха в печах ветер дул прямо в отверстия бутылочных горлышек и вызывал этим различные звуки, похожие то на ужасающий вой, то на заунывные стоны.

Разумеется, когда всю эту посуду вынули из печи и трубы замазали, «нечистая сила» разом пропала и уже никого никогда не беспокоила, хотя, впрочем, долгое время не находилось всё-таки жильцов, потому что слухи о заколдованном доме распространены были по всему городу, и нужно было быть очень отважными, чтобы водвориться на жительство в такой дом, который успел приобрести печальную популярность…

4. Коломенский звонарь

В Коломне[8] построили дом для рабочих известного Бердова завода[9]. На дворе был поставлен столб с нишей наверху, под которой повешен был колокол, необходимый атрибут рабочего района. По удару в колокол рабочие отправлялись на завод, возвращались с работы, уходили обедать и т. д. в обыкновенном порядке. Колокол был достаточно большой, так что звон его был слышен на большом пространстве.

Вдруг в одну прекрасную ночь колокол зазвонил сам, произведя суматоху среди рабочих, поднявшихся со сна в неурочное время.

Приписав это к неуместной шутке какого-нибудь проказника, сначала пропустили этот случай без серьёзного внимания, но когда на следующую ночь звон снова повторился, стали добираться до виновника. Несколько человек подошли к столбу и нашли, что верёвка от колокола висит свободно, а мерный звон продолжает раздаваться. Что за чудеса?

На третью ночь были приставлены к столбу сторожа, верёвка плотно привязана к крюку, а колокол продолжал звонить сам собою.

Этот таинственный звон перепугал всех коломенских обитателей. Весь город о нём заговорил, и стали расходиться по Петербургу всяческие нелепые догадки и предположения. По обыкновению, нашлось множество досужих людей, которые целыми ночами толпились возле колокола и с недоумением пожимали плечами. Стали толковать, что колокол этот потому звонит сам собою ночью, что он будто бы украден из какого-то бедного монастыря. Другие придумали комбинацию более замысловатую: пустили слух, что колокол этот когда-то был на деревенском погосте, и под звон его хоронили колдуна, с тех пор колокол стал по ночам «стонать».

Чтобы покончить с праздными толками окрестного люда, колокол этот сняли и на его место повесили другой, новый. Но и этот стал звонить по ночам. Тут уж панический страх обуял всех, и в особенности заводских рабочих.

– Не к добру, – твердили они и стали с ужасом ожидать какого-нибудь несчастья.

Вскоре, однако, когда уже собирались срыть столб и колокол заменить чем-нибудь другим, выдалась светлая лунная ночь… Зазвонил колокол. Сторож подбежал к столбу и стал вглядываться наверх. Через несколько минуть внимательных наблюдений он замечает, что на самой вершине столба, под навесом, устроенным для защиты колокола от дождя, сидит какое-то чучело. Сторожа бросило в дрожь, он решил, что там гнездится «нечистая сила». Он начал шептать молитвы – не помогает. Нечистая сила покачивается спокойно на колоколе и позванивает, внушая суеверный страх всем, до кого доносится звон. Сторож подобрал полы своего традиционного дворницкого тулупа и бросился опрометью к рабочим.

– Братцы, на колоколе нечистая сила… Сам видел!

Вскочили рабочие и побежали к месту происшествия. Взглянули кверху – действительно, какое-то чудище.

Раздобылись у управляющего ружьём, нашёлся умелый стрелок, и удачный выстрел свалил таинственного звонаря.

Что же оказалось?

Это была огромная сова, повадившаяся прятаться по ночам под колокольную нишу. Тяжестью своего тела она приводила в движение колокол, и, должно быть, делала она это нарочно, из любви к колокольным звукам…

5. Вольтер

В начале семидесятых годов[10] в Петербурге заговорили, что в Публичной библиотеке творится что-то неладное. Каждую ночь по обширным залам библиотеки ходит белая тень. Сторожа, встречавшиеся по ночам с этой тенью, говорили, что она ведёт себя крайне благопристойно. Бродит по библиотеке тихо, бесшумно, никого не трогая и даже не обращая внимания на встречающихся.

Людская молва решила, что тень эта – оживающая ночью статуя Вольтера, находящаяся в зале барона Корфа.

Такой слух, конечно, не мог не возбудить общественного интереса, и в библиотеку стали стекаться любопытные для осмотра гипсового изваяния, показывающего неслыханные чудеса. В эти рассказы охотно верили сами сторожа, иначе бы они устроили бы облаву на таинственного ночного посетителя…

Об оживающей статуи Вольтера стали так много говорить, что Путилин предложил заведующему библиотекой обратить серьёзное внимание на слухи и вывести из заблуждения публику, которая, по обыкновению, в своих предложениях в конце концов дойдёт до геркулесовых столбов[11]…

Внимание было обращено, и заведовавший в то время иностранным отделом библиотеки В.И. Собольщиков[12] обнаружил пропажу дорогих и редких книг, а также и ценных гравюр.

Это открытие не могло быть, конечно, не связанным с прогулкой по ночам статуи Вольтера, и тотчас же был отдан приказ сторожам о поимке тени, ворующей библиотечные драгоценности и, очевидно, понимающей в них большой толк.

Однако, как пропажа книг обнаружилась, тень эта, к общей досаде дежуривших по целым ночам сторожей, исчезла бесследно.

Вольтер не стал оживать, но книги пропадать продолжали.

Стали очень строго следить за всеми лицами, имевшими свободный доступ в отделения библиотеки.

Через некоторый промежуток времени, когда бесплодные дежурства сторожей были отменены, виновник пропажи книг был обнаружен.

Он оказался знаменитым германским учёным Пихлером[13]. Как-то надевая на него пальто, швейцар случайно ощупал на его спине книгу, спрятанную под сюртуком. Его задержали, обыскали и уличили в краже. На квартире у него нашли более пятисот[14] экземпляров похищенных из Публичной библиотеки редких книг.

При следствии Пихлер признался, что белой тенью по библиотеке бродил он.

Его судили и сослали в одну из северных губерний[15].

Роковое совпадение

В церковной сторожке много лет ютился старик, исправляющий обязанности привратника.

Знакомые богомольцы оделяли его медяками, которые он припрятывал на инвалидность. Однажды он решился израсходовать двадцать рублей на покупку нового пальто – старое сильно поистрепалось, лет пятнадцать не видело оно ремонта.

У сторожа этого был знакомый человек из мастеровых, с которым он дружил и водил компанию: в праздник после обедни бывал с ним в трактире и угощался чаем. А нередко даже заходил к нему на квартиру, чтобы проведать.

Как-то приходит к старику мастеровой и просит «на одёвку» новое пальто:

– Нынче на именины зван к куму, так желательно почище одеться.

– Что ж, – согласился старик, – я с удовольствием, только ты его не порви или не загваздай…

– Ну вот ещё! – возразил мастеровой. – Нешто я не знаю, что вещь новая. В цельной сохранности завтра утром доставлю. Будь благонадёжен.

Старик снял с гвоздя своё новое пальто и отдал его своему приятелю. Тот быстро снял с себя своё старое дырявое, сложил его комком на сундуке и облачился в новое.

Старик его проводил, закрыл за ним дверь и, так как время было вечернее, вскоре лёг спать.

Утром рано обнаружено было убийство. Старика нашли в сторожке мёртвым в обстановке, указывавшей на цель грабежа. Всё перерыто, разбросано, замок у сундука взломан.

Что именно похищено – никто не мог указать, потому что никто в точности не знал имущественную наличность покойного. Таким образом, следственное производство было затруднено.

Но вдруг один из понятых заявляет следователю:

– Пальто нового нет… Старик намедни справил себе тёплую одежду…

Наткнулись на драную одежонку мастерового.

– Это чьё бы такое было?

Следственная власть начала было торжествовать, очевидно, напали на след.

Начались розыски.

Обнаружить приятеля убитого старика было, конечно, нетрудно. Нашли мастерового и с уликами налицо.

– Откуда у тебя это пальто?

Мастеровой повалился в ноги:

– Ей-богу, не трогал старика! Пальто хотя и его, но он мне дал его в одолжение надеть на вечер, когда я к куму на именины ходил.

Мастерового, разумеется, арестовали. Показывали ему его драное пальто, найденное в сторожке, он его признал своим.

Всем было ясно, что сторож убит непременно этим мастеровым, воспользовавшимся и сбережениями убитого старика, и его новым пальто. Однако, как мастерового не пытали, а в преступлении он не сознавался. Стоял на своём, что знать ничего не знает.

Следователь ему доказывал:

– Если ты не убивал старика, так почему ты не явился на другое утро и не заявил о том властям, что брал у сторожа на подержание пальто?

– Боялся… Не хотел впутываться в дело…

– Так неужели же ты думал, что тебе удастся это скрыть? Если ты действительно не виноват, так это ещё хуже. Ты сам на себя навлёк подозрение.

Дальнейший ход дела также складывался не в пользу обвиняемого. Уж вскоре должен был состояться и суд. Из прикосновенных к делу лиц почти никто не сомневался, что мастеровому не миновать Сибири.

Однако справедливость восторжествовала. Путилину удалось поймать какого-то мелкого воришку, выданного полиции его товарищем, желавшим благодаря каким-то хитроумным комбинациям отделаться таким образом от наказания. Воришка возмутился предательством товарища и, в свою очередь, выдал его как действительного убийцу церковного сторожа…

Когда мастерового отпустили на волю, посадив на его место действительного преступника, он запил горькую и сделался бродяжкой.

Несколько раз уличался он в мелких проделках и, когда попадал к Путилину для «внушения», всегда горько жаловался па судьбу.

– Как тебе не стыдно бездельничать? – усовещивал его Иван Дмитриевич. – Мог бы работать, ты, слава богу, знаешь ремесло…

– Нет, уж где мне, – печаловался пропащий человек, – видно, у меня судьба такая… Всё равно… Чуть по занапрасну в каторгу не ушёл…

Так это роковое совпадение обстоятельств и загубило несчастного.

Жена и муж

В восьмидесятых годах была изловлена шайка мошенников, промышлявшая в притонах чрезвычайно успешно и ново, в смысле оригинально задуманной комбинации. К содержательнице притона является утром красивая эффектная дама и выражает желание поселиться у неё, мотивируя своё желание местью к внезапно покинувшему её мужу. Хозяйка, разумеется, принимает её с распростёртыми объятиями… Вечером вдруг появляются полицейский офицер, двое понятых и взволнованный господин, который заявляет полицейскому чуть ли не со слезою в голосе:

– Она здесь! Я знаю…

– Тише, успокойтесь, – удерживаете его тот.

– Она хочет меня скомпрометировать, но я этого не потерплю…

На шум выходит хозяйка, разумеется, перепуганная:

– Что такое?

– Вы скрываете мою жену… Я буду на вас жаловаться… Господин полицейский офицер, потрудитесь составить протокол.

– Какую жену?

– Марью Николаевну N.

С хозяйкой чуть не обморок. Марья Николаевна – это та, которая явилась к ней утром.

– Возьмите её, ради бога… Не кричите только…

– Нет, этого я так не оставлю! Прошу составить протокол.

Боясь скандала, хозяйка умоляет кончить дело миром.

– Я обесчещен, я осрамлён, – вопит несчастный супруг, – я вам покажу, – грозится он хозяйке, – как сманивать замужних женщин… Я вам покажу!

– Не волнуйтесь, – говорит ему полицейский, – я с удовольствием составлю протокол, но, мне кажется, это дело лучше покончить миром.

– Согласен, – вдруг решает обманутый муж, – пятьсот рублей!

Идёт торговля. На трёхстах или около того сходятся. Хозяйка даёт деньги и отпускает жену.

Жена уходит понурая, в слезах, муж её упрекает в вероломстве, полицейский уговаривает их помириться, и с этим все удаляются. Эффект получается полный.

Нужно ли пояснить, что и муж, и полицейский, и понятые были переодетые мошенники, которые подряд несколько дней со стереотипной точностью проделывали эту штуку с различными хозяйками, пока, наконец, их не накрыли на месте преступления.

Михаил Флорович Чулицкий. Рассказы бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции

Убийство портнихи{2}

Несколько лет тому назад зимой поступило заявление в управление участка одной из заречных частей города Петербурга о том, что портниха Варвара Семёнова, исчезнув неизвестно куда, не является домой уже три дня. Через два дня после поступления этого заявления на Неве в сугробе снега был найден труп неизвестной молодой женщины. На шее зияла большая рана. Убийство, по-видимому, было совершено кинжалом или ножом.

Личность убитой была установлена в тот же день. Труп оказался пропавшей без вести портнихи Варвары Семёновой. Дело представлялось загадочным и таинственным, так как убийство было совершено, по-видимому, не с целью ограбления – на убитой не только все вещи были целы, но даже не был похищен и кошелёк с тремя рублями.

Неонилла Филимонова, у которой Варвара Семёнова снимала комнату, рассказала, что покойная была скрытного характера и о себе не любила говорить. Очень часто она уходила на работу в разные семейные дома, ночевала же всегда дома. Ни один мужчина в гости к ней не приходил. Жила она скромно и была очень трудолюбива. Всегда что-нибудь шила и только изредка читала. В последнее время не раз у неё были заплаканы глаза. На вопрос: «не случилось ли что-нибудь с ней?» отвечала, что у неё болят глаза и что у неё нет никаких причин плакать.

Немного больше света пролила на дело постоянно бывавшая у Варвары Семёновой её подруга Мария Петрова. По её словам, недели за две до убийства Семёнова, которую она застала в слезах, призналась ей, что она полюбила одного господина и была счастлива в течение нескольких месяцев. Теперь же предстоят ей тяжёлые дни, потому что приезжает из провинции в Петербург жена любимого ею человека. Как зовут этого господина и где он живёт, сказать не захотела.

На столе в комнате Варвары Семёновой было найдено адресованное на её имя нераспечатанное письмо, полученное на третий день после её исчезновения. «Милая Варя! Почему ты вчера не пришла? – писал кто-то. – Ведь ты хотела ещё раз у меня побывать. Жду тебя сегодня. Получил телеграмму, что приедет ещё через неделю. Приходи же! Твой Н.».

Неизвестного господина Н. никто из окружавших Варвару Семёнову вместе с ней не видел, и разыскать его представлялось очень трудным.

Во время похорон Семёновой подошёл к шедшей за гробом Неонилле Филимоновой какой-то прилично одетый господин и спросил, кого хоронят и на каком кладбище.

– А вы разве знали Вареньку? – спросила Филимонова, ответив на заданные ей вопросы.

– Да… Нет… – пробормотал неизвестный, сел на извозчика и уехал.

Когда агент сыскной полиции узнал об этом, он сейчас же сообразил, что если неизвестный господин являлся на похороны, он непременно посетит и могилу. Поэтому он отправился на дежурство к кладбищенскому сторожу. Действительно, на следующий день приехал какой-то господин с венком и попросил сторожа указать могилу Варвары Семёновой. Выследить и открыть звание этого господина, уже не было трудно. Это был землевладелец Николай Михайлович Стукин. Было выяснено, что после отъезда жены в имение Стукин проживал в квартире вдвоём с лакеем Иваном Хохликовым и что Варвара Семёнова часто приходила к Стукину.

Хохликов словоохотливо и откровенно описал жизнь своего барина. Он рассказал, что Варвара Семёнова постоянно шила бельё для Стукиной и у них на квартире, и у себя на дому. Весной барыня уехала в имение на юг, и с тех пор Семёнова стала приходить к барину сначала редко, а потом почти каждый день. Оставалась она с ним вдвоём по несколько часов… По их разговору и обращению между собой он не сомневался, что Семёнова находится с барином в любовной связи. В последнее время, когда было получено известие о скором возвращении барыни, Семёнова заскучала. За три дня до находки трупа Семёновой она была у барина и ушла куда-то вместе с ним. Уходя, барин сказал, что домой возвратится не скоро. Ушли они часов около 9 вечера, а пришёл домой он около 3 часов ночи.

Стукин сначала попробовал было отрицать своё знакомство с Семёновой, но когда узнал о показаниях своего лакея, объяснил, что он желал скрыть свои отношения с Семёновой потому, чтобы не дошли эти слухи до его жены. С Варварой Семёновой он действительно был в близких отношениях, но в последнее время решил прекратить эту связь навсегда. Объявив об этом Семёновой, он дал ей двести рублей и попросил её больше к нему не приходить. Проводив её вечером до Невского проспекта, он отправился в клуб. Прощаясь, Семёнова, по-видимому, искренно его полюбившая, сказала, что она хочет побывать у него ещё раз и обещала прийти на следующий день. Не дождавшись её в условленный час, он написал ей письмо, на которое ответа не получил. Убита Семёнова, по его мнению, с целью ограбления, так как при ней не было найдено данных им ей двухсот рублей.

При осмотре квартиры Стукина было обращено внимание на висевший на стене вместе с разным оружием большой финский нож. Клинок ножа был совершенно чист, но на чехле были заметны свежие следы крови.

Стукин выразил по этому поводу своё крайнее удивление и заявил, что происхождение пятен он объяснить не может, тем более что в течение нескольких лет он не брал этого ножа в руки. Складывалось полное убеждение в виновности Стукина. И, действительно, улики против него были неотразимы. Последний, кого видели вместе с Семёновой перед её убийством, был он. Хотя объяснение Стукина о том, что он был в клубе до 3 часов ночи и подтвердилось, но он мог явиться в клуб и после совершения убийства, тем более что установить час, в котором он пришёл в клуб, не представилось возможным. Свежие пятна крови на чехле финского ножа, который по своим размерам подходил к отверстию раны, указывали на орудие преступления. Мотив совершённого преступления был ясен. Стукин желал прервать свои отношения с Семёновой, а она не хотела. Он ждал приезда жены, боялся, чтобы до неё не дошли слухи об его связи с Семёновой, и поэтому смерть её была для него желательна. Заявление его о том, что он передал ей двести рублей, было голословным. Письмо написал с целью иметь документ, служащий доказательством его невиновности.

Так посмотрели на дело судебные власти. Стукин был привлечён к ответственности по обвинению в убийстве Семёновой и заключён под стражу.

Агент сыскной полиции, однако, смотрел на дело другими глазами. Он предполагал, что убийство совершено не Стукиным, а кем-либо другим. Он сильно подозревал Хохликова, хотя данных к изобличению его у него пока никаких не было. Пока агент раздумывал, что бы ему предпринять для раскрытия истины, утром неожиданно явилась к нему какая-то молодая девушка.

– Я Софья Семёнова, сестра убитой Вареньки, – пояснила она, – только что приехала из провинции за вещами, оставшимися после смерти сестры.

– Вы удивительно похожи на вашу сестру! Это превосходно! Вы мне поможете открыть настоящего убийцу вашей сестры, – быстро сказал агент.

В тот же вечер во время обычных расспросов агентом Хохликова отворилась дверь, и в комнату вошла сестра убитой. На пороге стояла Софья Семёнова, как две капли воды похожая на покойную сестру.

– Варенька! – дико вращая глазами, задыхаясь, еле проговорил Хохликов. Он упал на колени и зашептал. – Прости меня, окаянного, за то, что я убил тебя… Прости!..

– Значит, это ты убил? – спросил агент.

– Я.

Хотя Хохликов сейчас же узнал, что пришла не покойница, а её сестра, но он уже не стал больше отрицать своей виновности и рассказал подробно об убийстве, совершённом им с целью грабежа.

Подсмотрев из-за дверей, как Стукин передал Семёновой двести рублей в конверте, который она положила себе в карман, Хохликов выследил её и, ударив ножом в горло, вытащил конверт с деньгами.

Хохликов был присуждён Окружным судом в каторжные работы на 8 лет.

Дом Вяземского (Из судебной хроники){3}

После смерти В.М. Крестовского между некоторыми газетами возникла полемика о том, кем именно были написаны «Петербургские трущобы». В конце концов, было доказано, что написаны они были Крестовским, который для изучения описанных им типов и нравов ходил по разным вертепам, бывал в доме Вяземского и читал дела сыскного отделения. Перед глазами встают как живые описанные яркими красками романиста лица отпетого люда, которые от голода и разврата готовы совершить любое преступление.

Мрачным и страшным представляется нашему воображению дом Вяземского. Если читатель отнесёт описанное Крестовским к давно прошедшим временам, он несколько ошибётся. Знаменитый дом Вяземского стоит на месте и представляет собой во многих отношениях неподдающуюся изменениям такую же трущобу, какой она была и тридцать лет тому назад. Несмотря на то что он стоит в центре города, несмотря на то что благодаря превосходной организации нашей Сыскной полиции по редкому преступлению, совершённому в этом доме, виновные не бывают открыты, несмотря на все усилия властей, он остаётся трущобой, потому что нравы гнездящихся там подонков общества те же, что были и прежде.

Чтобы иметь представление о нравах обитателей этого дома, туда не следует ходить. Вы там или ничего не увидите, или рискуете нарваться на неприятную историю. Если вы захотите ознакомиться с действительной жизнью нищего и тёмного люда, переполняющего этот дом, походите по камерам[16] мировых судей, побывайте в заседаниях мирового съезда и Окружного суда и послушайте заурядные дела о браках, кражах, грабежах и тому подобное. Вы увидите тогда жизнь обитателей этого дома во всём её ужасе.

Дом Вяземского состоит из нескольких флигелей. В одном из главных корпусов его существует знаменитый «стеклянный» коридор. Я называю его знаменитым, потому что в редком процессе он не упоминается. Это галерея, состоящая с одной стороны из ряда выходящих во двор окон (отсюда и название «стеклянный»), а с другой – выходящих в неё отдельных ходов, дверей квартир-номеров. Большей частью каждая квартира состоит из двух комнат. В них, кроме квартирного хозяина или хозяйки, помещается от 30 до 40 человек. Живут по группам: в одной помещаются каменщики, в другой – штукатуры, там крючники, здесь тряпичники и т. д. Есть и постоянные квартиранты, есть и временные. Купить себе право за три копейки проспать ночь на полу называется «занять временно угол». Квартирные хозяева, платящие за помещение рублей двадцать в месяц, копейками выручают до шестидесяти рублей.

С первыми проблесками дня начинаются и нарушения закона. Накануне вечером после тяжёлой упорной физической работы если не всё, то часть заработанных денег была пропита. Нужно идти опять на работу, а, между тем, голова трещит. Надо похмелиться. Питейные ещё заперты. Да и зачем туда ходить, когда можно и ближе, и дешевле.

Из разбирающихся у мировых судей дел о беспатентной продаже вина вы увидите, что перед такой квартирой, где можно получать водку, выстраивается длинная, как перед кассой театра, шеренга рабочих, получающих за пять копеек и дешевле стаканчик водки, за который в питейном заведении выплачивается семь копеек.

Сегодня оштрафован и приговорён в тюрьму за беспатентную продажу вина один, а завтра на его место уже появился другой или, вернее, другая, потому что этим занимаются преимущественно женщины. Должно быть, выгодная торговля, если не пугает и тюрьма, в которую рано или поздно непременно попадёт каждая из них.

Опохмелившись, многие идут в чайные, и затем дом пустеет. Кое-где лишь валяются непроспавшиеся пьяные.

Ну вот слышится крик «Караул» – где-то драка, шум, беготня. Это наступает вечер. На всякий крик и шум бегут люди и показываются головы из-за дверей. Делается это не из желания оказать помощь, а из любопытства и стремления узнать виновников шума, чтобы впоследствии оказать своими указаниями посильную помощь при розыске преступника и получить за это известную мзду.

Несколько процессов, разбиравшихся на днях в санкт-петербургском Окружном суде с участием присяжных заседателей, рисуют нам праздничный вечер 25 декабря 1894 года.

Крестьянин Бурмистров имел неосторожность выпить лишнее. Это заметили и сообразили сметливые люди и нашли, что нужно взять у него кое-что себе на память. Моментально он был окружён, сшиблен с ног и раздет. Когда он опомнился, вблизи никого не было. Не было также его верхнего платья и шапки.

Не имея понятия о такой прыткости и ловкости и не соображая, что, входя в дом Вяземского, не следует ради соблазна класть открыто кошелёк в карман, крестьянин Тимофеев купил себе на три копейки колбасы и у разносчика папирос, стал прятать портмоне с тремя рублями и несколькими копейками, уже войдя во двор дома Вяземского. Тотчас же на него наскочили два человека. Один схватил его за горло, другой вытащил из кармана кошелёк, и затем оба бросились в «стеклянный» коридор. Тимофеев стал кричать. Навстречу убегавшим выскочил дворник и задержал их. Потерпевший заявил об ограблении, задержанные отрицали свою вину. Дворник, по-видимому, не мог разобраться, кто из них прав и кто виноват, и, зная личности задержанных, отпустил их, посоветовав Тимофееву обратиться с жалобой в полицию.

Один из грабителей был лишённый всех особенных прав и преимуществ запасной канонир Константин Зеленков, двадцати шести лет. Он был наказан за кражу семь раз и принадлежал к типу так называемых «спиридонов-поворотов» или, как такие люди сами называют себя, «лишённых столицы», то есть после отбытия наказания неоднократно высылался из столицы и вновь самовольно сюда возвращался. Другой, крестьянин Иван Зимин, несмотря на свои семнадцать лет, уже тоже был наказан один раз за кражу.

Пропивать похищенные деньги они пошли сейчас же в помещающийся в доме Вяземского трактир «Синоп», откуда перешли в чайную. Похищенный кошелёк был немедленно продан через вторые руки какому-то извозчику за восемнадцать копеек. Через несколько времени у Зимина появилась и обновка – он сидел в плисовой[17] шапке, отнятой у Бурмистрова. Куплена ли она им была или попала к нему по пословице «вор у вора дубинку украл» – неизвестно, но то обстоятельство, что она появилась на голове Зимина, очень не понравилось какому-то посетителю, который, подойдя к Зимину, сорвал её у него с головы и ударил Зимина два раза по лицу. Заметив такой «крупный разговор», содержатель чайной во избежание скандала выгнал поссорившихся во двор, где они, по выражению свидетелей, продолжали «толкаться». Вдруг Зимин ударил пристававшего к нему ножом в живот и скрылся. Раненый с криком упал, а свидетели разбежались.

Когда через несколько времени плавающий в луже крови раненый был поднят дворниками, карманы платья его уже были вывернуты оставшимся неизвестным сострадательным лицом, желавшим оказать ему первоначальную помощь. В бесчувственном состоянии раненый был доставлен в приемный покой, в котором он, не приходя в сознание, через четверть часа и умер.

Кем был убит этот человек, вначале было неизвестно. Разыскивая убийцу, полиция стала обнаруживать[18] и личность убитого и тут натолкнулась на неожиданное затруднение. Документа, удостоверяющего личность покойного, при нём не было, при предъявлении его трупа и снятой с него фотографической карточки хозяевам и жильцам квартир дома Вяземского признать его никто не мог, и поэтому после вскрытия, удостоверившего, что покойный был убит ударом ножа в печень, труп был предан земле.

Вскоре был обнаружен убийца Зимин, который хоть и сознался в нанесении удара ножом неизвестному, но, в свою очередь, не мог дать никаких указаний о личности покойного.

И вот тут произошёл удивительный случай.

Через несколько дней после погребения убитого явилась в полицию старуха, разыскивавшая своего пропавшего сына. В предъявленной ей карточке убитого она признала своего сына – глухонемого сапожника Савельева. Признали его по фотографии и брат, и явившаяся на следующий день жена.

Таким образом, убийца был открыт, звание убитого было обнаружено, дело было передано судебному ведомству, и розыски прекращены. Всё обстояло благополучно. Прошёл месяц, как вдруг в полицию является семья Савельевых в полном составе и во главе с живым глухонемым, где-то скрывавшимся в течение всего этого времени. Сходство его с фотографическим снимком убитого было значительное – это был двойник!

В ограблении Тимофеева Зимин и Зеленков присяжными заседателями были признаны виновными и были приговорены к лишению всех прав состояния и к ссылке в Сибирь на поселение. По обвинению в нанесении неизвестному раны, последствием которой стала смерть, Зимин был оправдан присяжными заседателями, вероятно, поверившими объяснению подсудимого, что, нанося удар ножом, он не предполагал, что могут выйти такие дурные последствия. Ограбившие Бурмистрова также были разысканы. Только личность убитого двойника Савельева так и осталась неизвестной.

Старый товарищ{4}

В одной из лучших гостиниц Петербурга остановился занимавший видный пост в провинции генерал. Приехал он по делам службы всего на несколько дней, был очень занят и поэтому велел денщику никого не принимать.

На второй день приезда рано утром, когда генерал пил кофе и торопливо просматривал бумаги, послышался звонок. Кто-то вошёл в переднюю и вступил в разговор с денщиком. Пришедший говорил громко и не особенно вежливо. Генерал, которому громкий голос резал уши и мешал заниматься, нервно передёрнул плечами и крикнул:

– Сидор!

Вошёл денщик.

– Кто там шумит?

– Желают видеть ваше превосходительство.

– Да ведь я тебе приказал всем объявлять, что я занят и никого у себя не принимаю.

– Так точно, ваше превосходительство. Я и докладывал это. Только они говорят, необходимо сейчас. Нужно очень.

– Кто пришёл?

– Не могу знать, ваше превосходительство. Так что не вольный, а как бы отставной полковник.

– Как фамилия?

– Не могу знать, ваше превосходительство.

– Пошёл, спроси!

– Слушаю-с, ваше превосходительство.

Сидор скрылся в переднюю. Сейчас же оттуда стал раздаваться громкий бас. Велись какие-то длинные переговоры.

– Сидор! – раздался сердитый голос генерала.

Сидор опять появился в дверях.

– Я тебе что приказал?! Спросить только фамилию, а ты разговариваешь. Мешаешь мне только заниматься. Ну!

– Не говорит, ваше превосходительство. Я, говорит, евошний старый товарищ, а фамилии не скажу. Суприз, говорит, генералу желаю сделать.

– Передай, что если не скажет фамилии, не приму. Да и вообще скажи, что я теперь не могу принять – занят. В этих излишних переговорах только время потерял.

– Так, так, так! Так его, старого товарища! Хорошенько его! Гони его к чёрту! – проговорил громким басом крупный мужчина в старой военной шинели, входя в комнату.

– Виноват, – извинился генерал, вставая со стула и изумлённо всматриваясь в незнакомое лицо вошедшего, – я очень занят. Извините…

– Миша, здравствуй! Обними же меня, старого товарища, старого друга!

С этими словами вошедший широко расставил руки и, распространяя вокруг себя сильный запах алкоголя, направился к генералу.

– Извините меня ещё раз, – уклоняясь от объятий, сказал генерал, – кто вы такой? Как ваша фамилия?

– Не узнал? Не узнаёшь?

– Нет, не узнаю.

Незнакомец театрально покачал головой, опустил её вниз и грустно проговорил:

– Я должен был ожидать этого приёма! А ещё я, старый дурак, думал, что однокашники никогда не забываются. Как, думал, друга и товарища не вспомнить! Это невозможно, казалось мне…

– Да вы скажите вашу фамилию. Я положительно не могу припомнить вашего лица. Если много лет прошло, ничего нет удивительного…

– Конечно, конечно. Много лет, много и перемен. Было два товарища, два друга. Прошло много лет. Всё переменилось. Один – это блестящая карьера, высокий пост, известный генерал. Другой – это отставной полковник, никому не нужный, лишний на свете человек, всеми давно забытый, даже старыми товарищами.

– Но позвольте… Почему вы не хотите сказать вашей фамилии?

– Хорошо. Последняя просьба. Миша, взгляни ещё раз на меня! Неужели не узнаешь меня, старый товарищ?!

– Нет.

– Прощай!

Незнакомец круто повернулся и направился к выходу. Генералу стало как-то неловко.

– Послушайте, – остановил уходившего генерал, – я вас ещё раз прошу сказать вашу фамилию.

Незнакомец остановился.

– Непременно хотите узнать?

– Да.

– Извольте. Я… Впрочем, зачем? Прощай, Миша, навсегда! Больше на этом свете ты меня никогда уже не увидишь!

– Странный вы человек.

– Странный?! Да, это верно. Жизнь – это удивительная штука. Каких она метаморфоз ни делает! Розового, счастливого, весёлого мальчика превращает в разбитого невзгодами странного старика. Странный? Казалось бы, что мне, старому дураку, которому пришлось так много испытать и пережить несчастий, не должно было бы представляться странным, что меня не узнаёт старый товарищ, а между тем… Очень грустно… Больно… Прощай!

– Да кто же вы такой?

– Я… Я… Я нищий!

Генерал сконфузился, торопливо вытащил из бокового кармана тужурки бумажник и протянул двадцатипятирублёвую бумажку.

– Нет, Миша, от тебя я не возьму. Я не за этим к тебе пришёл. А, впрочем…

Старый товарищ быстро выхватил бумажку и ещё быстрее направился к дверям.

– Так и не скажете вашей фамилии?

– Теперь, если бы и хотел, не могу сказать. Стыдно!.. Прощай, Миша! Забудь этот случай и не старайся вспоминать о нём. Зачем?! Прощай!

Незнакомец скрылся. Генерал был в недоумении. Как ни напрягал он свою память, но никак не мог припомнить лицо приходившего.

«Может быть, и действительно были когда-то вместе в школе. В таком случае я должен был оказать ему более существенную помощь. Но почему он не хотел назвать своей фамилии? Странный человек!» – раздумывал генерал.

В это время его взгляд упал на часы. Генерал заторопился, переоделся, захватил с собой бумаги и уехал. Погрузившись в дела, он совершенно забыл о визите старого товарища.

Возвращаясь вечером домой, он увидел вблизи подъезда гостиницы толпу зевак. Кто-то шумел и кричал. Появился городовой и при помощи дворников стал усмирять бушевавшего.

– Не сметь меня трогать! Я старый полковник! – послышался зычный голос.

Генералу этот голос показался знакомым. Он остановился в дверях гостиницы и взглянул на кричавшего. Сейчас же он узнал в нём приходившего к нему утром старого товарища. Теперь он был совершенно пьян.

– Меня и в участок! Не позволю! Разве ты не знаешь меня, полковника? Все генералы – это мои товарищи. Генералы, понимаешь? А ты? Ты нижний чин! – кричал пьяный.

– Кто это? – спросил генерал у швейцара.

– Я не знаю. А вот идёт околоточный, я его сейчас кликну.

Тем временем околоточный надзиратель успел распорядиться посадить продолжавшего бушевать пьяного на извозчика и отправить его в управление участка. По зову швейцара околоточный подошёл к генералу.

– Скажите, пожалуйста, – спросил у него генерал, – как фамилия этого несчастного полковника?

– Это, ваше превосходительство, вовсе не полковник. Это отставной канцелярский чиновник, выгнанный за пьянство. Фамилию его я сейчас забыл. Обыкновенно он является к приезжающим военным, выдаёт себя за старого товарища и выпрашивает деньги. Как получит, сейчас и пропьёт. Вероятно, и сегодня какого-нибудь доверчивого провинциала подкузьмил. Прикажете узнать его фамилию, ваше превосходительство?

– Не нужно! – сердито проговорил генерал и быстро зашагал по направлению к своему номеру.

Сапоги{5}

I

Не проходило дня, чтобы кто-нибудь да не поколотил Ваньку-дурака, деревенского парня лет восемнадцати…

Сын мельника Спиридона – здоровый крепыш семилетний Ваня – был большой шалун. Особенно любил он лазить по деревьям. Однажды взобрался он на дерево чересчур высоко, сорвался и сильно расшибся. Его подняли без чувств, и пролежал он в постели месяца два. Крепкая натура вынесла, и он встал. Физически он совершенно поправился, только умственное развитие его с этих пор приостановилось. В восемнадцать лет он по внешнему виду ничем не отличался от сверстников, по уму же остался семилетним ребёнком. Никакими просьбами и побоями его нельзя было заставить работать. По-прежнему он любил играть с детьми, лазить по деревьям и шалить грубо, по-деревенски.

Вот идёт по деревне баба с ребёнком на руках. Он тихонько подкрадывается сзади и внезапно над самым её ухом вскрикивает диким голосом. Баба от испуга роняет ребёнка. Ванька доволен, хохочет. Баба схватывает первую попавшуюся под руки палку и бьёт Ваньку. На её крик прибегают крестьяне и также бьют его. Ванька с плачем бежит домой. Там узнают, в чём дело, и, в свою очередь, опять бьют.

Невесела была его жизнь, но он как ребёнок скоро забывал свои слёзы. Не успевала ещё утихнуть боль помятых боков, как уже слышался его весёлый хохот с какого-нибудь дерева. Там ему было хорошо, там он чувствовал себя в безопасности от людей, которых он и боялся, и ненавидел как дикий. Он был грязен, нечёсан и не обращал ни малейшего внимания на одежду. Ему было совершенно безразлично, что у него на теле. Любил он только игрушки, дрался из-за них и отнимал у детей.

Вдруг поведение его резко изменилось. Он стал послушен и тих. Никто не мог понять, что с ним случилось. Крестьяне решили, что он заболел…

Его детское душевное равновесие всколыхнулось от ласки, от настоящей, хорошей, чистой ласки.

Много лет тому назад одна из его родственниц, служившая в городе у господ горничной, уехала с господами в Малороссию и там вышла замуж за хуторянина. Муж умер, и она приехала навестить своих родных. Приехала вместе с ней и её шестнадцатилетняя дочь красавица Маруся. Каждый день с утра Маруся была окружена толпою любопытных. Все желали послушать её мягкий южный говор, посмотреть на её оригинальные малороссийские наряды. На всех производили большое впечатление её безыскусственная простота в обращении, услужливость и истинная доброта.

Через несколько дней после приезда шла как-то Маруся с парнями по улице. Вдруг откуда-то из-за угла вывернулся Ванька, неожиданно подскочил сзади к Марусе и сильно дёрнул за вплетённую в косу ленту. Маруся вскрикнула. Несколько парней бросились на Ваньку и стали его бить. Ванька заревел. Узнав, что это дурачок, Маруся заступилась за него и, взяв его за руку, посадила рядом с собой на скамейку.

На все её вопросы Ванька не отвечал и с угрюмым лицом дико озирался. Она отёрла его слёзы передником, похлопала рукой по щеке и попросила парней рассказать ей о нём. Длинна была история о диких выходках Ваньки. Во время рассказа он много раз порывался убежать, думая, что его опять будут бить за то, за что уже били не раз, но Маруся, поглаживая его по руке, успокаивала его и не пускала.

Она потребовала от парней дать обещание на будущее время не бить Ваньку. Ему же сказала, что она всегда будет за него заступаться.

– Если же ты, – добавила она, – не будешь обижать детей и перестанешь всех пугать и придёшь ко мне умытый и причёсанный, я тебя поцелую.

Начиная со следующего дня чистый и скромный Ваня каждый день являлся к Марусе за поцелуем. Он не отходил от неё, смотрел ей в глаза и беспрекословно исполнял малейшее её желание. Старики хвалили его, а парни величали женихом Маруси. Это название ему очень нравилось.

Молва о красоте и оригинальности Маруси не прошла для неё бесследно. Через два месяца она была уже невестой помощника волостного писаря. Невеста стала часто ездить в соседнее село в гости к родне жениха. Забытый Ванька сидел на скамеечке молча, опустив голову.

– Эх ты, Аника-воин! – смеялись над ним парни. – Прозевал свою невесту. Увезут её совсем, и больше никогда не увидишь. А всё это только оттого, что ты босой ходишь. Вот если бы у тебя были такие сапоги, как у писаря, она не изменила бы тебе и за тебя вышла бы замуж.

Крепко засели эти слова в уме Ваньки. Когда отец стал собираться ехать в город, Ванька неожиданно попросил купить ему сапоги.

– Сапоги? – изумился отец. – Зачем тебе сапоги?

– Замуж за себя Марусю хочу взять…

Долго и неудержимо хохотали все домашние, хохотала затем вся деревня.

II

Возвратился Спиридон из города, привёз разную мелочь, привёз и сапоги, только не для Ваньки, а для себя. Давно он собирался купить себе особые сапоги, в которых можно было бы ходить по болоту около мельницы. В этот год мельница хорошо работала, он сколотил кое-что и купил себе охотничьи сапоги.

Сапоги эти произвели громадное впечатление на Ваньку. Парень долго молча смотрел на них и бессознательно потянулся за ними. Отец быстро вырвал сапоги у сына и пригрозил выдрать его вожжами.

Через несколько дней Ванька улучил минуту, стащил сапоги, надел их и отправился гулять к избе, в которой жила Маруся. Спиридон исполнил своё обещание и сильно постегал Ваньку ремёнными вожжами. Урок этот прошёл для Ваньки совершенно бесследно. По-видимому, думал он только об одних сапогах. Он не шёл гулять, сидел дома и караулил. При первой возможности он хватал сапоги, надевал их и шёл гулять. Завидев издали приближение отца, он убегал в лес. По возвращении домой по нему разгуливали вожжи. Наконец Спиридону надоело бить сына, и он стал запирать сапоги в чулане под замок.

В конце лета справляли свадьбу Маруси. Почти вся деревня ушла в соседнее село смотреть венец. Спиридон и все его домашние как родня невесты отправились всем домом. Чтобы не оставлять Ваньку одного, его взяли также с собой и избу заперли замком.

В церкви Ванька долго и упорно смотрел на сапоги жениха и потом незаметно скрылся.

Поздно вечером возвратилась домой семья Спиридона. В избе одна из рам в окне была выставлена, дверь в чулане разломана, и сапоги были похищены. Всё остальное имущество было не тронуто. Ясно было, что сапоги взял Ванька. С ругательством Спиридон отправился за вожжами, но и их не нашёл. Вожжи также исчезли.

Было уже совершенно темно, а Ваньки всё не было. Кто-то из соседей сообщил, что видел Ваньку издали в лесу. Искать его отправились несколько человек во главе с отцом. Когда подходили к опушке леса, послышался подозрительный шум.

– Ванька! – закричал Спиридон. – Выходи. Всё равно выпорю!

Ответа не было.

– Эй, Ванька, выходи лучше добром, не то хуже будет! – постепенно разгорячаясь, кричал Спиридон. – Ты думаешь, что вожжи взял, так и пороть тебя нечем будет? А вот я тебя сначала этой палкой изобью, а потом вожжи на шею намотаю, да и повешу на сук тебя, чтобы не лазил больше по деревьям! Давай сюда сапоги! Слышь, ты! Кидай сапоги, тебе говорят! Сам же можешь убираться ко всем чертям!

Послышался треск сучьев, топот убегающего человека вглубь леса, и затем всё стихло. Спиридон кричал напрасно, Ванька не возвратился.

Все были уверены, что он под утро будет дома. Однако он не показывался. На третий день искать его стали целой деревней, но безуспешно. Ванька исчез бесследно.

III

Прошло недели три. В селе в волостном правлении судебный следователь допрашивал свидетелей по делу об убийстве. Здесь же были уездный врач и становой пристав. Неожиданно явился с докладом к становому приставу сотский в сопровождении пастуха.

– Вёрст за шесть отсюда, – рассказывал пастух, – вчера я пас стадо около леса. Вошёл я в лес и вдруг вижу: собачка потянула носом, потянула и пошла. Я за ней. Слышу – здо́рово падалью пахнуть стало. В самой глуши есть большая осина. Высоко под самой макушкой висит человек. Как есть, мёртвый и чёрный. И как он туда взобрался так высоко, один Бог ведает!

Тотчас же явилось предположение, что это исчезнувший Ванька.

Часа через два из села ехал целый кортеж. Впереди – становой пристав, судебный следователь и уездный врач, сзади – сельские власти и понятые, а за ними Спиридон и любопытные. На расстоянии вёрст пяти от деревни начинался большой лес. Здесь слезли и пошли пешком.

Было жарко. Лес манил своей прохладой. В лесу дышалось легче, полной грудью. Аромат цветов и душистый запах сосен приятно щекотали ноздри. Но вот лёгкий ветерок принёс откуда-то небольшую тонкую струйку какого-то неприятного запаха. Чем дальше шли, тем запах этот становился сильней. Скоро он заглушил собою всё, заполнил весь лес.

Среди небольшой прогалины между соснами стояла одинокая громадная осина. К одному из верхних сучьев был привязан конец длинных ремённых вожжей, на другом конце которых висел труп человека. Хотя ноги его доходили почти до середины осины, но всё-таки труп был на расстоянии не менее четырёх саженей[19] от земли.

Добраться до трупа было очень трудно. Только при помощи двух человек удалось одному из понятых долезть по гладкому стволу до первых сучьев. Кое-как добрался он до трупа и крикнул, что дальше лезть он не может… Тогда понятому подали верёвку, которой он обвязал труп, перерезал над головой вожжи и спустил труп вниз.

Спиридон и понятые признали в покойном Ваньку по общему виду, по платью и сапогам, но только не по лицу. Это было отвратительная чёрная масса; вид всего трупа был ужасен.

Не было никакого сомнения, что в данном случае было самоубийство. Втащить на дерево на такую высоту ни живого, ни мёртвого человека не представлялось никакой физической возможности. Прикрепить конец вожжей около самой макушки осины мог только сам Ванька, привыкший лазить по деревьям как кошка.

Причины самоубийства ни Спиридон, ни понятые не могли объяснить.

– Он вообще был глуп как малый ребёнок, – говорили они, – всегда был дураком и озорничал шибко. В последнее же время, последние месяцы, стали примечать, что он болен. Смирный такой стал, тихий. Заболел, значит…

Ввиду отсутствия наружных знаков насилия и несомненности самоубийства становой пристав разрешил похоронить труп, так как врач за сильным разложением отказался производить вскрытие.

Отец подошёл к покойнику и стал стаскивать с ноги сапог. Он не поддавался. Труп разбух, и тело приросло к сапогу. Спиридон понатужился и стащил сапог вместе с приставшей к нему кожей и сгнившими кусками мяса.

– Что ты делаешь? – крикнул на него судебный следователь.

– А сапоги снимаю, – ответил невозмутимо Спиридон, – это ведь мои новые. Он украл их… Только вот почистить их немного придётся…

– А ты тёплой водицей, – посоветовал понятой.

Судебный следователь быстро зашагал от трупа.

Уездный врач проводил грань между сумасшествием и ненормальностью умственных способностей от рождения; судебный следователь возмущался некультурностью; становой пристав говорил о бедности и малотребовательности крестьян. Спиридон жаловался, что сапоги изопрели, и мысленно решал непременно срубить осину, чтобы достать конец вожжей. Понятые и остальные торопились в деревню, чтобы поскорее обо всём рассказать. Только одному Ваньке теперь было решительно всё безразлично. Ему уже больше не приходилось ждать побоев. Он лежал спокойно.

Умирающая{6}

Вечером на Французской набережной[20] господин средних лет в изящном, модного покроя пальто и цилиндре подходил к подъезду одного дома. Навстречу ему шла бедно одетая девица с книжкой в руке. Господин взглянул на неё и отвернулся.

– Уф, какая некрасивая! – пронеслось у него в голове.

Вдруг девица зашаталась и медленно стала падать. Тотчас же господин подбежал к ней и подхватил её.

– Что с вами? – участливо спросил он.

– Мне дурно… Воды! Пожалуйста, воды!

С помощью швейцара девица была введена в переднюю и посажена на стул. Отхлебнув глоток воды, поданной швейцаром, больная бросила благодарный взгляд на господина и слабым голосом проговорила:

– Благодарю вас, милостивый государь. Будьте так добры, отвезите меня домой. Я чувствую, что умираю.

– Извините, сударыня, я не могу. Вот швейцар позовёт дворника, и тот отвезёт вас.

– Не оскорбляйте меня, больную женщину. Я курсистка. Если меня повезёт дворник, по нынешним временам подумают, что я арестованная преступница. Неужели вы так относитесь к молодёжи?

– Но… Я не располагаю своим временем.

– А всё-таки я по вашему лицу вижу, что в действительности вы добрее, чем стараетесь казаться. Вы как порядочный человек, сознательный интеллигент не захотите унизить интеллигентного товарища – женщину. Не думаю, чтобы ваша платформа была такая черносотенная.

– Чем только могу, я готов оказать помощь с удовольствием, но поехать с вами…

– Вы хотите сказать, что вам неприлично ехать с женщиной, у которой такой бедный костюм? Не ожидала я этого от вас. Послушайте, мне теперь несколько лучше. Выйдем на улицу. Я должна вам кое-что сказать, но при швейцаре не могу.

Вышли на улицу.

– Я признаюсь вам откровенно. Я умираю… От голода. Я три дня не ела…

Господин поспешно протянул руку в боковой карман за бумажником.

– Нет, нет! Денег я не возьму. Вы накормите меня где-нибудь. Вот извозчик… Поедемте… Дорогой расскажу.

Господин некоторое время постоял в нерешительности и затем подозвал извозчика. «Человек я холостой и свободный. Временем располагаю. Чем я рискую?! Отчего не помочь несчастной?» – подумал он.

– Куда прикажете? – спросил извозчик.

«Ну, в ресторан я с такой не поеду, – решил он, – лучше на нейтральной почве. На вокзал какой-нибудь».

– На Царскосельский вокзал[21], – приказал он извозчику.

– Позвольте узнать, как вас зовут? – спросила девица.

– Николай Николаевич.

– Меня – Нина Александровна. Я сирота. Живу одна. Хожу на курсы и даю уроки. Теперь летом без занятий и без уроков. Ходила на Васильевский остров на 22 линию к подруге и не нашла её. Уехала куда-то. Достать денег негде. Устала и… Есть хочу. Извините, но больше говорить не могу… Опять слабость…

Николай Николаевич молчал. Он был очень недоволен собой. «И нужно же было мне поехать с ней, – ругал он себя мысленно, – кто её разберёт, правду ли она говорит? Как-то инстинктивно чувствуется, что она лжёт. Уж сколько раз, благодаря этой излишней доброте и доверчивости, попадал я в неприятное положение. Надо было дать денег, посадить на извозчика и уйти. Ну да теперь поздно рассуждать».

Наконец и вокзал. Вошли в столовую. Николай Николаевич велел подать карточку.

– Так как вы долго не ели, вам нельзя много есть сразу, – сказал Николай Николаевич, входя в роль милосердного самаритянина, – прежде всего, подайте бульон.

– Я не буду есть бульон.

– Ну уж, извините, я хотя и не доктор, но отлично знаю, что можно в таких случаях и чего нельзя. Бульон необходим. Должны есть. Итак, бульон, а затем… Затем рябчик.

– Закажите лучше бифштекс.

– Ни за что! Нельзя. Бульон и рябчик. А пока можно маленький кусочек ветчины.

Поданная ветчина была быстро проглочена. Подали бульон. Нина Александровна сняла кофточку. Под нею оказалась ситцевая блуза с какими-то белыми полосами. Николай Николаевич испуганно оглянулся. «Ещё кто-нибудь знакомый войдёт. Вот будет история! Станут рассказывать, сплетничать. Ну, и попался же я!» – раздумывал он.

Нина Александровна глотала с жадностью. Он хотел было сделать замечание, что нужно есть медленно, не сразу, но промолчал… «По крайней мере, скорее окончит есть, и я уйду», – эгоистично подумал он.

В это время в столовую вошли два студента в новеньких мундирах.

– Белоподкладочники, пшюты[22]! – громко сказала Нина Александровна.

– Послушайте, я вас прошу замолчать! – возмутился Николай Николаевич. – Если вы будете скандалить, я уйду. Вошли приличные молодые люди и воспитанные. Я это утверждаю, потому что они и вида не показали, что слышали ваши слова. Вы же без всякой причины начинаете ругаться.

– Не выношу таких франтов.

– Разве заслуга – дурно, грязно одеваться?

– Я не люблю и таких, как вы.

– Благодарю за откровенность. В таком случае и я буду откровенен. Я думал, что вы дурно одеты, потому что вы бедны, а теперь думаю, что если бы у вас и были деньги, вы были бы… Всё-таки…

Николай Николаевич остановился, подыскивая слово, которое не было бы особенно резким.

– Неряшливы, – быстро закончил он, заметив, что Нина Александровна разрывает поданного ей рябчика руками.

Не успел он это проговорить, как в столовую вошли два офицера. Завидев Николая Николаевича, они быстро подошли к нему, но, взглянув на сидевшую вместе с ним девицу, которая пальцами запихивала в рот куски рябчика, изумлённо пожали плечами, улыбнулись и, пожав ему руку, молча ушли. Николай Николаевич покраснел и сердито позвонил.

– Сколько следует? Получите. Прощайте.

– Куда же вы? Я хочу сказать вам несколько слов.

– Благодарность? Не нужно. Очень жалею, что поддался чувству сострадания, жалости. Не думал я, что вы такая скандалистка. Прощайте!

Проговорив эту фразу, Николай Николаевич быстро направился к выходу. Нина Александровна бросилась вслед за ним.

– Простите меня. Извините мою резкость. Я привыкла открыто высказывать свои мысли и взгляды, – говорила она, догоняя его.

Николай Николаевич молча приподнял цилиндр и прибавил шагу.

– Послушайте. Больше я вас беспокоить не буду, но помогите мне. Мне совестно говорить, но меня гонят с квартиры. Я должна за комнату за месяц и за месяц нужно вперёд.

– Сколько?

– Не думайте дурно обо мне. Я вам расскажу мою жизнь…

– Сколько, я спрашиваю вас?

– По пятнадцать рублей в месяц.

Николай Николаевич быстро достал деньги, отдал их и вскочил на извозчика, не переставая ругать себя.

Дня через три, едва он вошёл в гостиную к знакомым, как хозяйка встретила его словами:

– А скажите-ка мне, Николай Николаевич, с какой это вы замечательно элегантной красавицей ужинали на вокзале?

– А вам уже известно? Это целое приключение. Иду я и встречаю на улице девицу, которая шатается и падает…

– Так вот это кто! – перебила его хозяйка. – Позвольте мне дальше самой продолжать. Она сказала, что умирает от голода, три дня не ела и что её выгнали из квартиры.

– Откуда вы это знаете?

– Мама, представь себе, и Марья Ивановна так же попалась, как и ты, – перебила их разговор, входя в комнату, девятнадцатилетняя дочь хозяйки, – здравствуйте, Николай Николаевич. Вы знаете… Нет, вы ещё не знаете. Я вам расскажу. Мама на днях встретила умирающую курсистку, дала ей денег, а потом оказалось, что это совсем не курсистка, а так какая-то… Это возмутительно! Не правда ли? Совершенно напрасно нападают на учащуюся молодёжь. Если что-нибудь скверное сделают, всегда оказывается потом, что это не курсистки, самозванки. Согласны со мной? Я только что была у Марьи Ивановны, и она рассказала мне ту же историю с умирающей от голода. Она тоже попалась.

– Попался и Николай Николаевич, – сказала мать, – хотя он несколько вознаграждён, так как имел приятное удовольствие поужинать с ней.

– Как, и вы?! Ха-ха-ха!

– И я!

Вор{7}

Летняя жаркая ночь, такая жаркая и душная, какая изредка бывает только в Петербурге. Полное отсутствие ветра. От горящего на улицах в железных печах для исправления мостовой асфальта дым стелется удушливыми клубами между накалившимися от солнца и не успевшими остынуть каменными стенами домов. Почти во всех домах открыты окна. Наглухо заперты только магазины.

На бойкой улице в одном из магазинов лежал на лавке, ворочаясь с боку на бок, приказчик Петров. Он пыхтел, отдувался и не мог уснуть и от давившей его духоты, и от теснившихся в его голове мыслей. Перед ним проносилась вся его жизнь, в которой так мало счастья пришлось ему испытать. Родителей своих он не помнил – они умерли, когда он ещё был маленьким. Все детские воспоминания сводились к тому, что пришлось ему перенести в то время, когда он назывался мальчиком на побегушках. С утра до ночи он должен был бегать то в лавку, то в трактир, получая в награду за труды одни колотушки. Ел плохо и спал чуть ли не под скамейкой. Тяжёлое было время! Юношей он проводил целые дни в магазине, подавая товары приказчикам и закрывая его для покупателей. Когда наконец достаточно перенял от приказчиков науку, как надо заговаривать зубы покупателям, он получил скромное содержание и звание младшего приказчика.

Прошло несколько однообразных лет, и светлая полоса счастья неожиданно прорезала его жизнь. Он влюбился и женился. Приглянулась ему очень жившая у господ в одном с ними доме горничная. Он познакомился с ней, и месяца через два была уже и свадьба.

Все товарищи его находили, что он женился глупо. Должен был взять капитал и открыть свою торговлю. Говорили, что жена неподходящая и по физическим качествам. Купчиха должна быть дебелая, рослая, ширококостная, а тут какая-то пигалица.

Он же был счастлив. Капитал он надеялся нажить своим трудом. Что же касается её внешнего вида, то она ему и приглянулась потому только, что была такая нежная, беленькая, маленькая и худенькая.

Счастливые дни промелькнули как сон. Жену он холил, нежил и берёг как тепличное растение. Но что может сделать простой смертный против повеления судьбы? Жена родила ему сына и умерла.

Горе Петрова было велико! Он дал себе слово больше никогда не жениться и всю свою жизнь посвятил сыну, на которого он перенёс всю свою любовь.

Большое было для него горе смерть жены, но впереди его ждало ещё сильнейшее. Сын его был весь в мать – маленький, худенький, слабенький. Поэтому внимание отца было обращено исключительно на его здоровье. Когда сын стал подрастать, приглашён быль учитель. Мальчик оказался способным и скоро был принят в гимназию. Отец вздохнул свободно. Стал думать, что сын в люди выйдет. Увы, мечты разлетались безвозвратно! Отсутствие домашнего надзора скоро сказалось. Пока отец сидел в магазине, сын бегал по улицам с товарищами, противоречить которым как слабовольный он не смел. Несмотря на свои хорошие способности, он стал оставаться в классах по два года и, наконец, в шестнадцать лет был изгнан из гимназии. Крутых мер отец не принимал. Любовь к сыну была слепая, да и к тому же сын всегда каялся, скромно просил прощения, давал обещания исправиться.

Покончив с учением, сын стал искать службы по письменной части, к торговле он был неспособен. Через некоторое время ему удалось пристроиться в управление одной из железных дорог.

Радость отца была непродолжительна. Здесь товарищи у сына были хуже гимназических. Скоро сын выучился в карты играть, кутить, пьянствовать. Недолго пришлось ходить ему в форменной фуражке и гордо величать себя чиновником – выгнали.

Через неделю сын объявил, что получил должность в Москве, и уехал. Прошло два года. Отец за это время много раз наводил справки о сыне, но разыскать его не мог. Одно только и узнал, что в Москве его не было. Вдруг он внезапно явился к отцу. Испитой, дерзкий, нахальный. На вопросы отца, где был и чем занимался, ответа не дал.

– Ох, горе мне, горе! – вздыхал Петров. – Сам я виноват. Слаб был, выпустил вожжи из рук, присматривал мало. Некогда было, работой был занят, деньги копил. А кому нужны эти деньги? После моей смерти сын в два дня прокутит всё, что копилось годами. После смерти. Да ведь ещё неизвестно, кто раньше умрёт. Сын такой слабый, больной… Нет, нет! О, Господи, не дай мне ещё нового горя – пережить сына! Ведь я люблю его. Может быть, он исправится, настоящим человеком станет. Как хорошо мы заживём с ним вдвоём. И где он теперь? Куда пропал? Сказал, что уезжает к товарищу на три дня. Скучно дома стало без него. Ночевать даже дома не захотелось. А тут, кстати, ночные дежурства в магазине устроили. Воры часто пошаливать стали… Однако, что же это такое?

Петров вскочил. Уже в течение нескольких минут он слышал какой-то странный скрип на потолке. Сначала он думал, что это крыса. Теперь же посыпалась известь. Петров зажёг спичку и взглянул на потолок. Там была какая-то движущаяся точка, которая постепенно увеличивалась.

«Коловорот! Воры! – мгновенно сообразил Петров. Он хотел было броситься к дверям, закричать… И остановился. – Двери заперты снаружи, – соображал он, – кругом спят и криков не услышат. Спугну воров только. Не побоюсь же я их. Силой, слава богу, не обижен. Живо скручу. Пусть влезет только».

Он тихо подошёл к углу, взял свою палку и спрятался за прилавком. Скоро скрип прекратился, коловорот убрался обратно. Появилась небольшая светящаяся точка, которая опять потемнела. Слышно было, что в отверстие просунут какой-то предмет, который с шумом раскрылся. Пошла затем усиленная работа. Отверстие расширилось. При свете мелькавшего из отверстия огня Петров разглядел, что в воздухе висит раскрытый дождевой зонтик, в который бесшумно падали известь, штукатурка и куски кирпича. Зонтик приподнялся. Появившиеся в отверстии руки выбрали из него содержимое, сложили его и втянули к себе. Через минуту в отверстие скользнула толстая верёвка, конец которой глухо ударился о пол.

Петров вздрогнул. Пальцы судорожно сжали палку. Какая-то тонкая фигура с маленьким велосипедным фонариком на груди и небольшим ломом за поясом спустилась вниз и направилась к кассе. Послышались удары ломом. Петров с высоко поднятой палкой выскочил из-за прилавка. Вор быстро повернулся и замахнулся ломом. Послышался свист рассекавшей воздух палки. Получив удар палкой по голове, вор глухо вскрикнул и упал навзничь. Петров подскочил, замахнулся ещё раз и… Вдруг остановился. Он побледнел, зашатался; палка выпала из рук. Он как-то осел и бесшумно опустился на пол рядом с лежавшим вором. При свете фонаря он узнал сына!

В продолжение нескольких минут Петров лежал без движения. Мысли путались у него в голове. Наконец, стоны сына привели его к полному сознанию.

– Сын… – проносится у него мысль. – И он замахнулся на меня ломом… Мог убить меня, отца своего!.. Ужас!.. Однако он больше не стонет. Неужели я его убил! Своего сына!.. Боже, не допусти! Помилуй! Сохрани его жизнь.

Петров схватил сына за руку. Послышался опять стон.

– Сеня, это ты? – с усилием проговорил Петров.

– Прости, отец!.. Больно… – слабым голосом ответил сын.

– Больно?! А мне, ты думаешь, не больно? Может быть, больнее, чем тебе. Ударил ты меня без ножа прямо в сердце. Ты… Ты, Сеня, вор!

– Прости… Товарищ подбил… – сквозь стоны ронял слова сын.

– Тише! Перестань стонать, услышать могут. Не стоишь ты, чтобы жалеть тебя, но ради твоей покойной матери спасу тебя… Тебя ведь ждут суд, тюрьма… Нет, не допущу!.. Ты сейчас что-то сказал о товарище. Где он?

– Там, наверху. Мы наняли квартиру…

– Там, вероятно, никого уже нет. Такие товарищи помощи не окажут, сейчас убегут. Однако скорей поднимайся и полезай назад, пока народ не проснулся. Когда придут, скажу, что помешал ворам и никого не видел. Вот, возьми деньги и уезжай из Петербурга. Потом когда-нибудь напишешь… Потом и я напишу… Время надо, чтобы я мог позабыть всё это. Ну, поднимайся же скорей!

С этими словами он приподнял сына. Тот едва держался на ногах, шатался, взялся было за верёвку и бессильно опустил руку.

– Ах ты, Господи! Вот грех какой! Надо же было мне так сильно хватить! Ну, садись, отдохни. Я сейчас устрою.

Петров схватил стол, поставил его против отверстия в потолке, влез на него и, подняв сына, поднёс к отверстию. С большим трудом протиснулся вверх Семён и, наконец, исчез. Отец стоял и ждал.

– Прости ещё раз, отец! Ухожу, – послышался слабый голос сына.

– Прощай.

Некоторое время отец продолжал ещё стоять на столе и напряжённо прислушиваться; потом как-то машинально слез со стола, провёл рукой по глазам, из которых катились слёзы, и вдруг с глухим рыданием повалился на пол.

Пиф-Паф{8}

Лето. Вечер. В одном из увеселительных садов за большим столом сидит группа студентов. Одни пьют чай, другие – пиво. Ведутся горячие споры и разговоры, заглушаемые оркестром.

До публики долетают лишь отдельные слова: президиум, платформа, всеобщая прямая, равная, тайная и т. п. Из толпы выделяется мужчина средних лет с большими рыжими усами в студенческой фуражке и, слегка пошатываясь, подходит к столу.

– Извините, коллеги, что, не будучи знакомым… – говорит он. – Позвольте присесть. Моя фамилия Пиф. Хотя и английская, но я лично русский человек. Я и выпил по-русски, с горя. Вообще, времена тяжёлые. Только и остаётся утешаться вином. У меня же ещё и частное, собственное горе. Жена сбежала. Извините за откровенность, но студент Пиф всегда откровенен. Душа нараспашку. Человек! Чаю… С чем? Конечно, с лимоном и коньяком! Только подавай не простой сиволдай, называемый когнаком, а настоящий финьшампань[23]. Понял?! Живо!

Потребовав чаю, Пиф замолчал и некоторое время сидел молча, нахмурив лоб; потом стал вставлять короткие замечания в возобновившийся общий разговор и под конец говорил уже со всеми как старый знакомый. Когда лакей подал ему стакан чая, бутылку коньяку и одну рюмку, он велел подать рюмки для всех. Студенты запротестовали, но рюмки были поставлены, и коньяк разлит. Сначала выпил сидевший рядом с Пифом, а потом как-то незаметно выпили и другие. Пока говорили и пили, Пиф успел съесть бифштекс. Когда был подан счёт, Пифа не оказалось. Он незаметно исчез. Студенты вытащили свои тощие кошельки и уплатили за бесцеремонного Пифа.

Прошло несколько дней. В квартиру одного из бывших в саду студентов явился незнакомый студент и спросил, дома ли жилец. Прислуга ответила, что студент ушёл на уроки и возвратится часа через два, не раньше. Пришедший заявил, что будет его ждать. Вышла квартирная хозяйка. Студент раскланялся.

– Позвольте познакомиться, – начал он, – я товарищ вашего жильца. Я его только что встретил. Он обещал возвратиться. Нам надо переговорить с ним. Он пошёл только сказать, что сегодня уроков давать не будет. Моя фамилия Пав. Вам это кажется странным? Видите ли, я хохол, и моя фамилия, собственно, Пава. Ну, сами посудите, какая же пава может быть с такими усами? Если бы я был женщиной, тогда, конечно, пава, а так как я мужчина, т. е. самец, значит, я Пав. Ха-ха-ха! Позвольте присесть. Да, лучше позвольте мне посидеть в его комнате. Он сейчас придёт.

Проводив в комнату жильца весёлого гостя и поговорив с ним несколько минут, хозяйка вышла из комнаты. Прошло около четверти часа. Гость заявил, что товарища, вероятно, задержали, и поэтому он написал ему письмо и ушёл.

Часа через два возвратился домой жилец. Встретившая его хозяйка сейчас же сказала, что товарищ его Пав долго ждал его и, не дождавшись, оставил письмо.

– Пав? Какой Пав! У меня такого товарища нет.

– Как нет? Он сказал, что встретился с вами и вы велели ему обождать, что вы сейчас же возвратитесь с урока.

– Я ни с кем не встречался и ни с кем не разговаривал. Странно…

Жилец быстро вошёл в свою комнату и бросился к письменному столу. Заметив полуоткрытый ящик, он выдвинул его и схватил свою записную книжку.

– Послушайте! – закричал он. – Кого вы впустили?! Он украл лежавшие в записной книжке тридцать рублей, которые я получил вчера за уроки. Кто это был?!

В это время его взгляд упал на лежавший на столе исписанный лист бумаги:

«Коллега! – писал неизвестный. – Вы, вероятно, ещё не забыли нашу встречу в саду? Благодарю, кстати, за угощенье, коньяк был чудесный. Бифштекс похвалить не могу. Напоминал подошву. Это, впрочем, в скобках. Приступаю к делу. Вы так тогда хорошо говорили, что ваши слова проникли мне в душу. Семя упало на добрую почву и, как вы сейчас убедитесь, если уже не убедились, принесло плоды. Чтобы доказать вам, что я вполне и сознательно понял вашу платформу, разберём её по пунктам.

Положение первое: прямая.

Я прямо отправился к вам, а не к кому-либо другому, и прямо, и откровенно рассказываю, что совершил, пользуясь вашим отсутствием.

Положение второе: всеобщая.

Всеобщее я понял так, как следует понимать всякому благонамеренному гражданину, а именно: всё общее. Поэтому, разумеется, вы не имеете никакого права пользоваться один имеющимися у вас деньгами. Лежавшие у вас в записной книжке тридцать рублей… Кстати, советую вам приобрести бумажник и на будущее время не оставлять деньги в незапертом ящике… Эти тридцать рублей, говорю, несомненно, на основании ваших же слов, общие. Поэтому я их и взял на общее дело.

Положение третье: тайная.

Чтобы быть последовательным и до конца осуществить вашу платформу, я деньги взял тайно.

Подписываюсь же явно: Пиф-Паф.

P.S. Не советую обращаться к полиции. Вы сами понимаете, что вам лучше быть подальше от неё. Если меня призовут, я сейчас же откровенно расскажу всё, что вы говорили и о платформах, и о багаже этих платформ. Вы ведь красненький! Ой, ой, ой, какой красненький! Молчите лучше!»

– Что пишет товарищ? Обещает возвратить деньги? – спросила хозяйка.

– Какой это товарищ? Это даже и не студент, а просто мазурик! Много теперь всякого сброда переодевается в студенческую форму и выдаёт себя за студентов… Приходится иногда слышать о разных некрасивых историях, проделываемых студентами. Поверьте, что в таких случаях виновниками бывали такие же, как и этот, переодетые хулиганы, а не студенты. Однако надо заявить полиции. Может быть, разыщут. Хотя этот подлец и грозит мне доносом, но я не боюсь. Ни к каким крайним партиям я не принадлежу.

Пиф-Паф полицией разыскан не был.

Живые-мёртвые (Из области таинственного){9}

I

– У тебя сегодня будет медиум. Будет сеанс. Непременно приду к тебе. Приходилось и читать, и слышать о столоверчении, материализации и т. п., на сеансах же я никогда не бывал. Интересно посмотреть.

– Ты ошибаешься. У меня будет не спиритический, а оккультный медиум.

– Разве это не одно и то же? Понятия не имею. Объясни.

– Приходи к 9 часам вечера, и тогда я тебе объясню, теперь же не могу, тороплюсь на службу. Только я считаю своим долгом на правах старого товарища откровенно сказать тебе, что я боюсь, как бы сеанс этот не повлиял дурно на твои нервы.

– Во-первых, я совершенно здоров. Во-вторых, никакими спиритизмами и оккультизмами не занимался, отношусь ко всем этим бредням критически и просто хочу поразвлечься и провести последний вечер в Петербурге у старого товарища. Я ведь уже завтра уезжаю домой, в деревню.

– Ну, хорошо. Я жду тебя. Пока до свиданья.

Разговор этот происходил на Невском проспекте между старыми товарищами по университету.

Один из них, Василий Иванович Белов, был коренной петербуржец. Он был профессором одного из высших учебных заведений и пользовался известностью своими научными трудами. В семейной жизни он был несчастлив. Жена, с которой он прожил несколько лет, неожиданно для него бросила его и уехала с кем-то за границу. Детей у него не было. В карты он не играл, кутежей не любил, и поэтому одиночество действовало на него подавляюще. От скуки по вечерам он стал ходить в гости. Случайно в одном доме он встретился с адептом спиритизма, разговорился с ним и тотчас же принял приглашение на спиритический сеанс. Увлекшись спиритическими теориями, он всё свободное время посвятил изучению сначала спиритических явлений, а потом и оккультных наук. Через год он уже считался известным оккультистом. По вечерам в его квартире постоянно бывали сеансы.

Товарищ его Илья Петрович Берёзов постоянно жил в своём имении в одной из южных губерний, хозяйничал, занимался земскими делами, изредка наезжал в Петербург. Ему было под сорок лет, и он был холост. В настоящее время он был женихом.

За несколько месяцев до описываемых событий дочь его ближайшего соседа, Якова Степановича Зубова, Мария восемнадцати лет окончила институт и поселилась у отца в деревне.

При первой же встрече красавица Машенька очень понравилась Берёзову, но он смотрел на неё как на девочку. Постоянные встречи как близких соседей скоро дали им возможность ближе узнать друг друга. Берёзов постепенно, незаметно для себя стал увлекаться Машенькой. Не говоря уже об её внешности, ему нравился и чудный её характер, и её шаловливость, и наблюдательность, и ум. Через несколько времени он начал сознавать, что он в первый раз в жизни влюбился серьёзно. Он испугался и стал раздумывать о своём увлечении. Стараясь убедить себя, что по годам он ей не пара, он решил сразу покончить со своим глупым увлечением и с этой целью поговорить с Машенькой.

Гуляя по саду, он начал говорить о том, что всё в нашей жизни не прочно и преходяще. Теперь он очень доволен, что гуляет с ней, а через несколько времени он и этого маленького удовольствия будет лишён.

– Это почему? Вы уезжаете? – спросила она.

– Нет, я никуда не уезжаю, но не вечно же вы будете сидеть здесь, в деревне. Скорее, чем вы думаете, у вас появится жених, и вы выйдете замуж.

Машенька покраснела.

– Вы, может быть, уже знаете его? – после некоторого молчания робко спросила она.

– Да какой-нибудь молодой человек…

– Уж не собираетесь ли вы посватать меня за какого-нибудь вечного студента? За очень молодого я не выйду замуж.

– Не за старика же вам выходить!

– Не хитрите, Илья Петрович. Я прекрасно понимаю, почему вы начали этот разговор. Говорите лучше правду. Вы, вероятно, в кого-нибудь влюбились и собираетесь жениться, но пока желаете держать это в секрете. Теперь вы и придумываете, что бы вам сказать, как бы объяснить, что вы не можете бывать у нас так часто.

Илья Петрович горячо стал отрицать это предположение и, увлёкшись, неожиданно объявил, что он всей душой любит только её одну.

Машенька протянула ему руку и серьёзно ответила, что и она его любит.

В тот же день они были объявлены женихом и невестой. Через месяц Берёзов отправился устраивать свои денежные дела в Петербург, где и прожил недели две. За это время он раза два заходил к своему старому товарищу Белову и, как мы видели, встретился с ним на улице накануне своего возвращения домой.

II

В 9 часов вечера Берёзов был уже у Белова.

– Я должен тебя предупредить, – сказал Белов, – что я ещё не знаю, можешь ли ты присутствовать на сеансах или нет. На них могут бывать только те, у которых души оккультные, и те, которые искренно верят в существование Бога.

– Я верующий, но оккультная ли у меня душа, не знаю.

– Об этом нам скажет медиум. Мы его спросим перед сеансом. Ему нужно будет только назвать твоё имя, отчество, фамилию и возраст. Когда он впадёт в транс, он, если ты оккультист, напишет твоё оккультное имя, которое ты носил когда-то в прежней жизни.

– В прежней жизни!?

– Одно из оснований оккультизма – это вера в перевоплощение, в возможность жить несколько раз.

– Я полнейший профан в этих верованиях. Ты обещал мне объяснить разницу между спиритизмом и оккультизмом.

– Изволь. Многие европейские учёные теперь признают, что в человеке, в одном больше, в другом меньше, но решительно в каждом, есть электричество. При особенной возбуждённости нервной системы, когда человек находится в экстазе, трансе или когда он загипнотизирован, выделяемое им электричество в виде светящегося тумана становится даже видимым. Это доказано, между прочим, и фотографией. Поэтому с учёной точки зрения во время спиритических сеансов все явления: постукивание в столе, поднимание стола на воздух, светящиеся точки и облачные фигуры – не что иное, как скопление электричества, истекающего от медиума и участников сеанса. Ответы, получаемые по азбуке посредством стуков, объясняются сильной волей медиума и гипнозом. Оккультисты допускают, что иногда отвечают участникам спиритических сеансов и духи, но утверждают, что почти всегда это духи злые, которые рады поглумиться над участвующими и называются чужими именами. Если бывает сеанс не ради развлечения и любопытства и начинается молитвой, может появиться ответ и от доброго духа.

– Сеанс ведь будет оккультный. Посвяти поэтому меня в оккультизм.

– Латинское слово «оккультус» значит тайный. Поэтому оккультная наука – это тайная, сокровенная. Оккультизм – это способность или искусство обладать тайными силами, посредством которых вызывают непонятные для простых смертных феномены. Познающий человек, отряхнувший от себя всё земное, проникает в тайны мировых законов и научается практически пользоваться этими тайными «оккультными» силами, то есть становится магом, направляющим дарованные ему силы на благо человека.

– И ты тоже маг?

– Я простой смертный, последователь оккультизма, начинающий его изучать. Каждый, кто хочет сделаться оккультистом, должен проснуться от духовной своей спячки и жить в духе истины и всеобъемлющей любви. Истинный оккультист никому не желает зла, никому не завидует, все препятствия побеждает любовью, и всё злое и низменное отскакивает от него как мяч от стены. Признавая в человеке существование электрической силы, учёные не могут отвергать и существование отдельной психической силы. Они говорят, что после разрушения материальной оболочки, тела человека, то есть после его смерти, электрическая энергия поступает в общую электрическую мировую материю. Так как в природе ничего не пропадает, они утверждают, что и психическая энергия человека поступает в существующую также общую психическую мировую энергию. Таким образом, они отрицают дальнейшее существование психической индивидуальной жизни, не веря в загробную жизнь. Оккультисты же верят, что смерть не полное уничтожение, а лишь перемена состояния сознания, переход из земного в сверхсознательное состояние. После оставления духом смертной оболочки дух попадает в известную сферу, высшую или низшую. Он видит и сознаёт всю прожитую им жизнь. Если он раскаивается в своих грехах, желает загладить их и стремится к высшему совершенству, он может получить разрешение опять облечься в земную оболочку. В этом вечно повторяющемся круговороте рождений и смертей индивидуальность должна расти и развиваться. Я поясню тебе примером. Если дух сознаёт, что, будучи в земной жизни богатым, он не только не помогал ближнему, но даже презирал бедных, он может просить поручить ему искус в оболочке бедного человека. Если он, возродившись в лице бедняка (конечно, прежней жизни никто не помнит), не будет терпеливо переносить лишений и будет роптать на Бога и судьбу, дух после смерти попадает ещё в более низшую сферу. Наоборот, если в труде и молитве будет терпеливо влачить свою несчастную земную жизнь, попадает в высшую сферу.

– И много раз перевоплощается дух?

– Много и через разные сроки. Бывают малоисправимые, неразвитые духи, которые сожалеют о животной чувственной жизни. Это злые духи. Но ведь бывают же и на земле чистые, светлые, непорочные люди. Бывают ведь святые.

Дальнейшие объяснения об оккультизме были прерваны приходом гостей. Собралось человек семь. Явился и медиум. Это был приличный молодой человек лет двадцати двух болезненного вида, очень нервный.

Берёзов стал прислушиваться к словам медиума и скоро разочаровался в нём. Из разговора, который вёл медиум то с одним, то с другим из гостей, Берёзов пришёл к заключению, что медиум – самый обыкновенный молодой человек, не обладающий никакими особыми познаниями и с удовольствием ведущий пустую болтовню о разного рода развлечениях.

Белов между тем обратился к медиуму с просьбою узнать, оккультная ли душа у Берёзова? Медиум ушёл в соседнюю комнату и сел у стола, на котором лежали бумага и карандаш. Берёзов и Белов, остановившись в дверях, стали молча наблюдать за ним. Медиум взял в руки карандаш и, уставив глаза в одну точку, сидел без движения. Вдруг он вздрогнул и как-то скривился на бок. Глаза у него закатились. Карандаш судорожно забегал по бумаге и остановился. Через минуту медиум встряхнулся и как бы с удивлением взглянул на бумагу.

– Берёзов, четырнадцатого перевоплощения, падший оккультист из четвёртой сферы, – прочитал он, – оккультное имя – Изсахар.

– Поздравляю, – сказал Белов, – ты можешь присутствовать на сеансе.

Берёзов поблагодарил с иронической улыбкой.

«Что же это такое, – думал он, – собрание ли это полоумных, полупомешанных фанатиков идеи оккультизма? Или, может быть, все они умышленно морочат друг друга, дурачатся и притворяются. Модное петербургское развлечение. Ну что ж! Позабавимся».

– Господа, пора начинать сеанс, – объявил хозяин.

Электричество загасили, оставив одну лампочку, которую покрыли голубым колпаком. В комнате разлился мягкий приятный свет. Медиум сел на диван. Гости, усевшись на стулья, расположились недалеко от него полукругом. Наступила полная тишина. Медиум сидел неподвижно минут пять. Вдруг голова его откинулась назад, веки закрылись, лицо побледнело, и по всему телу прошла судорога. Неприятно подействовал на слух звук медленно и долго втягиваемого в себя медиумом воздуха сквозь судорожно сжатые зубы.

– Здравствуйте, – послышалось приветствие, произнесённое глухим голосом, очень мало имевшим сходства с голосом медиума, – сегодня я намерен сказать вам несколько слов о том, как трудно человеку бороться с его животными страстями. Если кто из вас захочет задать мне вопрос, если что не поймёт, я отвечу, я дам разъяснение.

Вслед затем полилась плавная речь о человеческих страданиях, о людской скорби, о величии и милосердии Бога.

Берёзов слушал и не верил своим ушам. Ему казалось, что перед ним великий проповедник, какого в жизни он никогда не слышал. Какие великие истины, какие философские размышления и выводы, так просто и ясно излагаемые, какие дивные примеры. И какое знание человеческой жизни. Таким жизненным опытом может обладать только много перенёсший в жизни глубокий старец.

Говорил медиум без перерыва больше часа. Когда он остановился, кто-то задал чисто философский вопрос, на который быстро получился ясный ответ. Задал вопрос и Берёзов и в свою очередь получил ответ, вполне его удовлетворивший. Наконец, медиум умолк. Минуты через две он встряхнулся, приложил руку к глазам, пожаловался на ощущение сильной ломоты в глазах и потянулся к стакану с водой.

– Маленький перерыв, – объявил хозяин, освещая комнату полным светом электрической люстры.

Все шумно стали разговаривать и делиться впечатлениями. Медиум начал весело болтать с кем-то о последнем спектакле.

Берёзов смотрел на него изумлённо. Ему не хотелось верить, что это говорит тот же человек. Он подошёл к Белову.

– Помоги мне, Василий Иванович, разобраться в моих впечатлениях. Произошло что-то невероятное, невозможное. Слышишь, какую он теперь ведёт светскую, легкомысленную болтовню? Неужели он умеет так притворяться? Нет, мне кажется, что так морочить невозможно. Дай мне объяснение и с оккультной, и с научной точки зрения.

– Мы, последователи оккультизма, верим, что в медиума вселялся великий дух, получивший миссию укрепить нас в вере. Учёные объясняют, что во время транса мозг медиума приобретает особенную интенсивность, допускают, что во время транса психическая энергия медиума временно сообщается с психической энергией какого-нибудь учёного, философа, богослова и черпает его сведения, его мысли, которые и передаёт.

– Так или иначе, – ответил Берёзов, – но я, во всяком случае, с глубоким интересом, с наслаждением слушал замечательного, гениального проповедника-пророка. На меня речь медиума произвела громадное впечатление.

III

Через четверть часа уселись опять. Когда медиум впал в транс, он заявил, что опишет последнюю страничку из прежней жизни одного из присутствующих. Медленным, слабым голосом он начал повествование.

– Ночь. Хмурое свинцовое небо. Море, беспредельное море начинает стихать. Долго оно бушевало. Теперь слышались только отдалённые стоны. Точно выражало ужас и горевало это море, которое по повелению Бога было источником всего живущего на земле: и растений, и животных, и людей. Оно горевало, зачем развилось так много злых людей на земле? Оно было бы готово безжалостно наказать, поглотить их. Однако оно не смеет сделать этого, потому что оно не может идти против божественного предопределения. Человек будет существовать на земле до времени известного одному Богу. Человек будет продолжать грешить, потому что Бог дал человеку вместе с разумом и свободную волю. От самого человека зависит идти по тому или иному пути.

Вот море совершенно стихло. Настал покой и тишина. Природа точно замерла. Темно. По берегу моря крупными решительными шагами идёт какая-то женщина. На голове – низко спущенное на лоб сомбреро, на плечи накинут плащ. Бронзовый цвет лица, нос с горбинкой и миндалевидная форма глаз изобличают в ней местную уроженку, мексиканку. Кулаки её гневно сжаты, почти сросшиеся между собой брови нахмурены, и чёрные глаза свирепо сверкают в темноте.

– Почему он не пришёл? – гневно шепчут её губы. – Неужели он уехал?! Не простившись со мной! Нет, этого он не мог бы сделать… И как он смеет противиться моей воле! Если я хочу, он должен сделать то, чего я требую… Так жестоко, так подло меня обмануть… Изнывал, клялся в любви. Поверила. Полюбила. И вдруг оказывается у него жена… Там в Европе. Недаром тётка Барбина твердила, что европейцам верить нельзя… Неужели мне не суждено быть его женой!

Но я хочу, и этого достаточно! Он должен избавиться от той, он должен её убить! Ни одна женщина, кроме меня, не должна предъявлять какие бы то ни было права на него. Он не смеет думать о какой бы то ни было другой женщине, кроме меня! Я хочу обладать им всецело. Он или мой, или ничей!

Из соседней комнаты не слышно было ни звука. Сквозь щели запертой двери оттуда пробивался свет, который слабо оттенял стоящую неподвижно на одном месте женщину и ложился на полу как бы кровавыми полосами.

По песку глухо раздались торопливые шаги. Женщина злорадно усмехнулась и, не шевелясь, продолжала стоять как мраморное изваяние.

В комнату нерешительно вошёл мужчина и, увидев фигуру женщины, остановился. Это был красивый молодой человек, европеец, в богатом мексиканском костюме. Узнав неподвижно стоявшую, он снял шляпу, бросил её вместе с плащом на устроенную около стены постель и двинулся к женщине с раскрытыми объятиями…

– Прочь! О, я знаю, ты очень любишь целовать женщин, несмотря на то, что у тебя есть жена! Мой поцелуй ты получишь только после её смерти… Что же?! Согласен?

– Я не могу…

– Ты должен! Я так хочу!

– Ты знаешь, что я люблю тебя, Марикитта, что для тебя я на всё готов! Но убить человека, убить женщину… Я не могу.

– Понимаешь ли ты, что твоя жизнь висит на волоске. Если тётка Барбина услышит, что ты пришёл сюда, я не ручаюсь за твою голову. Разве ты не знаешь, какая опасность грозила тебе вчера ночью?! В последний раз говорю тебе: ты должен!

Женщина говорила страстным, сердитым шёпотом, сильно жестикулируя. От тени, бросаемой её колеблющейся фигурой на световые полосы на полу, казалось, что цвет полос сгущается и расплывается. Теперь тёмные полосы нельзя было отличить от крови, которая как бы текла по полу.

– Что же ты молчишь? Отвечай!

– Смерти я не боюсь! Я тебя люблю. Делай со мною, что хочешь, но никого убивать я не буду.

Женщина гневно топнула ногой и громко вскрикнула: «Пеняй же теперь сам на себя!»

С этими словами она скрылась за дверь, за которой, по её словам, спала тётка.

Мужчина уныло опустил голову на грудь.

«Ужасная женщина! – размышлял он. – Как сильно я её ненавижу! К несчастью, в то же время я ещё сильнее её люблю. Чувствую, что погибаю, но не могу её покинуть. Уверен, что эта страсть опасна, и прихожу сюда… Как она зла!.. Нет, ни за что, чтобы мне не грозило, я не исполню её требования. Что же мне делать теперь?! Выхода никакого… Однако, как я устал, измучился. Какое-то недомоганье».

Он вяло опустился на постель и, закинув руки за голову, лёг на спину. Страшная бледность разлилась по его лицу. Он впал в забытьё.

Из другой комнаты тихо отворилась дверь, и на пороге показалась с распущенными седыми волосами костлявая старуха. Глаза её сверкали. Тихими неслышными шагами она подкралась к лежавшему без движения человеку, и зловещая улыбка исказила и без того её страшное злое лицо. Быстро вышмыгнула она из комнаты наружу и через несколько минут возвратилась с каким-то ящичком, который поставила на грудь лежавшего в бессознательном состоянии возлюбленного своей племянницы. Открыв крышку ящичка, она отскочила и громко захохотала.

Мужчина очнулся. Он изумлённо широко открыл глаза. По-видимому, он не сознавал ещё, что с ним и где он.

– Ха-ха-ха! Ты любишь целовать чужих женщин, – кричала старуха, – вот сейчас ты получишь ещё один поцелуй! Только это будет последний, смертельный! Ха-ха-ха!

Мужчина поднял голову. В это время из ящичка высунулась голова змеи. Быстро скользнув вперёд, змея впилась острыми зубами в шею человека.

Он судорожно схватил её, но змея продолжала кусать.

– Испугался! Ха-ха-ха! – раздавался хохот.

У человека руки беспомощно разжались и повисли. Голова упала. Он умер… Кругом стояла тишина, которую резко прорезывал непрекращающийся дикий хохот.

Это была предыдущая жизнь Изсахара.

Медиум умолк. Опять поднялся общий говор. Хозяин объявил об окончании сеанса и пригласил всех в столовую к ужину.

– Вот какой ты был ловелас в предыдущей твоей жизни, – сказал, шутя, Белов Берёзову.

– Неужели ты серьёзно веришь в такое перевоплощение? – ответил ему вопросом Берёзов.

– Конечно. Чем ты, например, объяснишь такой случай. Ты в первый раз приезжаешь куда-нибудь далеко, заграницу, и вдруг узнаешь, что раньше здесь бывал. Ты наводишь справки, не лежал ли в известном месте громадный камень, и с изумлением узнаешь, что камень этот сорок лет тому назад разбили и убрали. Это значит, что в прежней жизни ты был в этой местности.

– Я могу такому факту дать и другое объяснение. Может быть, в той местности был один из моих предков. Если мы знаем, что на потомство переходят по наследству внешние признаки тела, почему нельзя предположить, что часть мозга, в которой, как в архиве, отложилось известное впечатление, не могла передаться потомству с этим случайным оттиском?

– Если бы ты побывал несколько раз на наших сеансах, послушал бы откровения и прочёл бы побольше книг об оккультизме, и ты поверил бы.

Хотя Берёзов и старался критически отнестись ко всему услышанному, тем не менее сеанс произвёл на него большое впечатление. Возвратившись домой, он долго не мог уснуть.

«И нужно же было этому медиуму рассказать именно о моей прежней жизни, – раздумывал он, – и как раз тогда, когда я задумал жениться. Женщины – загадка. Кто знает, какова будет моя семейная жизнь. Буду ли я счастлив? Да и суждено ли ещё мне жениться?»

На следующий день с тяжёлым предчувствием какого-то несчастья он уехал в деревню.

IV

Не успел Берёзов приехать домой, как сейчас же полетел к невесте. Встреча была самая радостная. Долго и оживлённо они болтали, перебивая друг друга, и, не доканчивая разговора об одном предмете, перескакивали к другому. Наконец, когда они немного успокоились, невеста попросила жениха дать ей подробный отчёт о том, где он был и что видел.

Рассказывая о театре, выставках и музеях, Берёзов упомянул и об оккультном сеансе.

– Ах, это очень интересно, – перебила Машенька, – мы в институте гадали при посредстве блюдечка. Очень много правды говорило нам блюдечко. Мы потом как-нибудь попробуем с тобой погадать, а теперь расскажи, что было на сеансе.

Берёзов рассказал о всём, что слышал и, обладая хорошей памятью и красноречием, ярко нарисовал картину с Марикиттой.

– Это имя мне очень нравится, – заявила невеста, – с этого момента ты должен звать меня не Машенькой, а Марикиттой.

Через несколько дней Машенька объявила жениху, что она гадала при помощи блюдечка и что по азбуке вышло, что в прежней жизни Марикиттой была она, Машенька. Берёзов остался этим очень недоволен и попросил её родителей не позволять ей больше заниматься гаданием. Невеста надула губки и пообещала наказать его.

V

Проснувшись однажды утром, Берёзов нашёл у себя в кабинете письмо от невесты и корзину.

«Посылаю тебе нечто, – читал Берёзов, – так как это мой первый подарок, я очень прошу беречь его. Ну, не сердись, мой милый! Я ведь пообещала наказать тебя и теперь только исполняю своё обещание. Приезжай скорее. Тебя ждёт твоя Марикитта».

Улыбаясь, открыл он крышку корзинки и отшатнулся. В ней лежало чучело гадюки. Сначала Берёзов рассердился на глупую шутку, а затем вынул набитое соломой чучело с двумя оскаленными зубами и повесил его над своей кроватью. Он был слишком влюблён, чтобы сердиться. В тот же день примирение было закреплено поцелуями.

Прошёл месяц, и приближался день свадьбы. Вдруг невеста простудилась и слегла. Вызван был доктор. Сильный жар не проходил, и через неделю ей стало хуже.

Берёзов был страшно расстроен. Целые дни он проводил в доме невесты и домой уезжал только ночевать. Возвратившись на седьмой день поздней ночью, он долго бродил по комнате. Невесёлые мысли тяготили его голову. Улёгшись на постель, он заложил руки за голову и продолжал думать. Вдруг он впал в какое-то особенное состояние. Он почувствовал удивительное спокойствие и невыразимую лёгкость тела. Ему почему-то захотелось летать. Как ни дика казалась эта мысль, у него явилось сознание, что стоит лишь ему пожелать, и он полетит. Он двинулся вперёд и внезапно остановился. На постели он увидел своё бледное, измученное, неподвижно лежавшее тело.

«Пусть тело отдохнёт, – пронеслась мысль, – я ведь отлучусь ненадолго. Слетаю только к Марикитте».

Свободно проник он сквозь стены и легко полетел в пространстве. Вот и дом невесты, вот её спальня, вот её бледное, неподвижное тело. Сама она неслась к нему навстречу.

VI

«Как я рада тебя видеть, – без слов говорила она ему, – я ведь прежняя Марикитта, люблю тебя горячо и опять, как и тогда, с нетерпением жду дня, когда я стану твоей женою. Боюсь только Барбины, злой дух которой ненавидит тебя и хочет помешать нам соединиться».

Он только что хотел успокоить её, как заметил подкрадывающееся к нему бестелесное чёрное существо, нечто, напоминающее чёрную кошку с длинными острыми когтями. Глаза её горели каким-то адским пламенем.

– Защити меня! Это Барбина! – с испугом произнесла Марикитта и прижалась к нему.

Барбина в это время бросилась к нему на грудь. Он пришёл в страшное возбуждение и опрокинул злое существо навзничь. Вдруг он увидел змею. Он схватил её и с бешенством стал прижимать голову змеи к горлу Барбины.

«Ты умертвила меня тогда змеёй, а теперь я тебя задушу ею», – пронеслась у него мысль. Он ничего больше не сознавал и всё давил и душил.

Зазвенел внезапно адский хохот:

– Ха-ха-ха! Ты хотел задушить меня, а между тем удавил Марикитту!

Он разжал руки. Злого существа не было. Оно исчезло. На постели лежало безжизненное тело Марикитты с двумя кровавыми ранками на шее от зубов змеи.

Наступил мрак, и всё исчезло.

Было уже утро. Берёзов проснулся с крупными каплями холодного пота на лбу.

VII.

– Какой ужасный у меня был кошмар! – прошептал он. В это время он с изумлением увидел, что он одною рукою крепко сжимает чучело змеи, по-видимому, свалившееся со стены. С отвращением далеко отбросив змею, взволнованный Берёзов быстро вскочил, оделся и тотчас же поспешил к больной.

Подъехав к дому невесты, он сразу догадался о постигшем несчастье. Его встретили молча, со слезами на глазах. Не помня себя от горя, он бросился в спальню больной и увидел труп.

В безумной пляске вихрем вертелись мысли у него в голове. Сон мешался у него с действительностью. Он не мог дать себе ясного отчёта – бодрствует ли он теперь или продолжает ещё бредить во сне.

– Это я, я убийца! – с ужасом шептал он. – Но ведь я хотел задушить не её, а злую Барбину.

Его увели в другую комнату. Не успевший ещё уехать доктор, подавая стакан воды, уговаривал его успокоиться, объясняя, что у умершей было не особенно здоровое сердце, которое не выдержало высокой температуры.

– Вы не знаете того, что произошло, – твердил Берёзов, – это я, несчастный, её задушил. Если это неправда, так почему же у неё две ранки на шее? Это след от зубов змеи, которой я её задушил.

– Успокойтесь. У вас от горя развивается болезненная фантазия. Никаких ранок нет, и никто их не видел.

– Не видели потому, что опущена голова. Вы приподнимите голову и увидите на шее два знака.

Чтобы доказать всю нелепость бреда Берёзова, доктор привёл его опять в спальню, подошёл к умершей и приподнял её голову. На шее были два маленьких красных пятна.

Берёзов дико вскрикнул и упал в обморок. Он заболел нервной горячкой. Надежд на спасение его было очень мало, но крепкая натура выдержала, и он выздоровел. Как только силы его восстановились, он с увлечением стал заниматься изучением оккультных наук, надеясь получить какую-нибудь весть из загробного мира от своей невесты.

На вопросы о происхождении знаков на шее умершей доктор отвечал, что, по всей вероятности, это были трупные пятна. Допускаем также и возможность, что больная в бреду могла сама себе оцарапать шею ногтями. На вопрос же, откуда Берёзов мог узнать об этих пятнах, доктор разводил руками и говорил, что нельзя отрицать иногда случающихся фактов ясновидения, точного объяснения которых современная наука ещё дать не может.

Паспорт. Петербургские силуэты (Картинки с натуры){10}

После 12 часов ночи к одному из ночлежных домов подошла команда городовых, человек в сорок и оцепила дом.

Раздался звонок. Не успели двери открыться, как в них вошли человек двадцать агентов Сыскной полиции с помощником начальника Сыскной полиции и помощником пристава с десятком городовых.

– Вставай! – раздалась зычная команда. – Вынимай паспорта! Полиция пришла.

Поднялся невыразимый переполох. В двух больших комнатах, в которых груда человеческих тел спала не только на нарах, но за недостатком места и на полу, сразу встрепенулось, заволновалось и смешалось. Десятка два, перескакивая через лежащих, бросилось было к окнам, но, увидев фигуры стоящих на улице городовых, шарахнулось в другую сторону. Человека четыре успели взбежать по лестнице к запертым дверям и стали ломать их. Послышался треск, двери распахнулись, и в них быстро скрылось несколько человеческих фигур.

За ними вбегали уже городовые. Звон стёкол в окнах, и беглецы на крыше. Вслед за ними полезли и городовые.

– У кого есть паспорта, оставайтесь на месте! Беспаспортные, выходим на улицу! – отдавалось между тем распоряжение.

Шёл быстрый осмотр. Через полчаса небольшая кучка человек в тридцать с паспортами осталась в ночлежном доме, а остальные же человек двести, конвоируемые городовыми, шли толпой в управление участка.

Там пошла сейчас же проверка личности каждого из них.

– Вот этого задержали на крыше, – докладывал городовой, указывая на крестьянского парня лет девятнадцати, – остальные три человека соскочили с крыши на деревья и скрылись.

– Ты кто такой? Паспорт есть?

– Я крестьянин. Вот и паспорт.

– Зачем же ты убегал?

– Испугался очень. Я только вчера приехал в Петербург. Порядков здешних ещё не знал. Спал я. Вдруг слышу: полиция, убегай! Человек, который спал рядом со мной, побежал. Побежал и я.

Паспорт был в порядке, и парня отпустили.

К столу, за которым сидит начальство, подходит высокого роста с опухшей физиономией в старом сюртуке, одетом на голое тело, какой-то субъект и раскланивается.

– Как, вы опять?! – говорит пристав. – Где же ваш паспорт?

– Либо потерял, либо у пьяного украли. Не угостите ли папироской?

Это спившийся бывший офицер.

Мимо стола длинной вереницей проходит ряд типов, достойных кисти художника. Подходит рабочий весь в угольной пыли и молча протягивает лист бумаги, на котором что-то напечатано. Начальство читает и хохочет.

– Откуда приобрёл? Ты кто такой?

– Крестьянин. Таскаю уголь с барок. Украли у меня мой паспорт в ночлежном. Вот один и говорит: «Мне мой паспорт не нужен. Купи». Я и купил за 15 копеек. Неграмотный я и не знаю, что там написано. Сказал он, что настоящий, а теперь вот не признают.

Паспорт был оригинальный. Вот его текст:

«Выдан паспорт из деревни Ржаные Рога Градской Губы на имя крестьянина Федулина сроком до отца, то есть пока отцу будет угодно.

Вероисповедания: скопского.

Время рождения: не знает, так как дедку в ту пору угорел.

Род занятий: в последнее время лапти плёл и коровам солому носил.

Состоял или состоит в браке: хотел батя женить, да Маруху зимой волки съели.

Отношение к воинской повинности: дедко с батей говорили – не гожусь.

Подпись владельца паспорта: не отпускали учиться. И ни к чему, говорил Ефрем двоюродный.

Роста: немного повыше Катюхи соседской.

Цвет волос: в аккурат как у Ермаковой шарой кобылы, только мельче.

Подбородок: как у Сеньки.

Лицо: чистое. Одна царапина – тёркой ахнули. Старых вередов[24] несколько.

Особые приметы: сбоку близорук, без носа и без рук. Правый глаз не видит, а левый соломой заткнут.

Предъявитель сего – крестьянин Скопской губернии Градской Губы Опалихинского уезда деревни Ржаные Рога Иван Федулин. Отец тот Федул, что губы надул, а сын это я. Уволен в разные города и селения Российской Империи сроком от нижеписанного числа на 9 месяцев, стало быть, ровно на полгода.

Паспорт выдан с тем, чтобы по городу ходить честно и благородно, в кабацаровы[25] не ходить, в трактирах на белендрясах[26] не хлопать, не требовать чайной сбруи и не пить чаю с морскими огурцами…

При выдаче паспорта свидетелями были: митькин малец с кривой версты, Хведулка-дровяной староста в липовых лаптях, небольшой аблакат[27] по варвариным делам в белых портах с гашником[28] и скреботарь.

Подати засуроплены. Печать старой гривной приляпана. Тысяча девятисот этого года, числа не помню, знаю, что понедельник. Наш староста по случаю именин пьян, и расписалась его Федосья. Сотский с Вшивой Горки, за отъездом нашего за картошкой. Прописан паспорт в Прачешном переулке. Служил у барыни за две четверти в день ржи – над ней свечку держи. Будешь жить по местам, покуда хочешь сам. Паспорта нумер у Екимовой Дуньки в сарафане в правом кармане».

Разборка беспаспортных окончилась лишь к 4 часам ночи.

На следующий день из числа задержанных одни были отправлены в пересыльную тюрьму для высылки на родину, другие же для выяснения личности – в антропометрическое отделение.

К ночи перед этим домом стояла громадная толпа. Беспаспортные знали, что здесь обхода полиции раньше как через месяц не будет.

Портфель{11}

Может быть, это и странно, но мужчинам высокого роста обыкновенно нравятся маленькие женщины. Встречая Степана Ивановича Тавридова вместе с его женой Анной Ивановной, всякий невольно ошибался, предполагая, что это отец с дочерью. Тавридов был громадного роста, плотный, здоровый мужчина. Жена его была миниатюрное, хрупкое и, хотя и красивое, но болезненное, нервное создание. Друг друга они любили и жили исключительно один для другого.

Несмотря на то что крупная фигура Тавридова была игрушкой в руках его жены, она не была вполне счастлива. Объяснялось это тем, что она была безумно, болезненно ревнива. Хотя муж никогда не подавал ни малейшего повода к ревности, но он часто оставлял её. Он был делец и вращался среди торгового купеческого мира. Поэтому ему часто приходилось принимать участие в разного рода обедах и ужинах, зимой в ресторанах, летом в загородных садах. Жена знала, что ездит он не для личного удовольствия и что собрания эти ему давно надоели, тем не менее она не могла пересилить своей ревности и мучила себя и его незаслуженными подозрениями.

– Ты опять не спишь, Аня, – говорил обыкновенно Степан Иванович, возвратившись домой ночью, – ведь я же предупредил тебя, что я должен был ужинать.

– Я не знаю, где ты был и с кем ужинал. Может быть, с дамами… И почему это должен?!

– Пойми же ты, что все дела обделываются за едой и питьём. В этом я не виноват, если у нас в торговом мире так принято. Ты знаешь, с кем я был, и ещё лучше знаешь, что для меня, кроме тебя, никаких на свете женщин не существует. Тебя я люблю, и ты отлично знаешь, как я тебя люблю! Зачем же эти упрёки?

– Все мужчины одинаковы. К тому же мне кажется, что у тебя животная жизнь начинает брать верх над умственной. Отойди от меня!

Вслед за выговорами и упрёками шли слёзы. Степан Иванович начинал спокойно рассказывать о том, как он провёл время, не выпуская ни малейшей подробности. Анна Ивановна, хотя и делала вид, что не слушает его, однако запечатлевала в своей голове каждое слово, стараясь поймать мужа и уличить его в каком-нибудь противоречии. Наконец, она успокаивалась.

– Пойми и ты, – говорила она ему, – что я живу только тобой. У меня нет ни детей, ни родных. Я постоянно больна, и вся моя жизнь в тебе. Если ты разобьёшь моё счастье, разобьёшь мою любовь, мою веру в тебя, если ты мне изменишь, я сейчас же умру!

Однажды Тавридов прямо из заседания, не заезжая домой, поехал на обед в один из ресторанов. Возвращаясь домой, он вспомнил о своём портфеле. Его не было. Прислуга уверяла, что он явился в ресторан без портфеля. Он помнил, что, выходя из заседания, он взял его с собой. Выходило, что он забыл его на извозчике.

В портфеле были важные документы, и поэтому Тавридов приехал домой очень расстроенным. Жена заметила его удручённое состояние. Мгновенно у неё появились самые острые подозрения. Степан Иванович, беспокоясь о потерянных документах, не мог спокойно час за часом без всяких пробелов устанавливать, где был и что делал. Анна Ивановна окончательно решила, что на этот раз муж ей изменил. Последовал истерический припадок.

В течение целого следующего дня Тавридов при помощи полиции разыскивал свой портфель и не мог его найти. Его успокаивали, что портфель будет возвращён, так как на нём были вытиснены его имя, отчество и фамилия, но его всё не было.

Где же запропастился его портфель?

Извозчика, на пролётке которого забыл портфель Тавридов, наняли два молодых человека. Оба они были не совсем трезвы, ехали в какое-то увеселительное заведение и сокрушались, что у них денег маловато. Когда они расплатились с извозчиком, последний заметил оставленный портфель.

– Послушайте, господин! Портфель забыли, – крикнул он.

– А, портфель?! Спасибо. Давай его сюда, – отозвался молодой человек постарше.

– Зачем ты берёшь чужой портфель? – заметил его товарищ.

– Мы солиднее будем казаться. Смотри-ка, смотри! Видишь фамилию. Разве ты не знаешь дельца Тавридова?! Ну, так это я Тавридов теперь. При случае под этот портфель и кредит будет хороший…

Молодые люди пили, поили каких-то девиц и отправились затем к ним в гости. Там окончательно перепились и, не уплатив денег по счёту, оставили в виде залога портфель.

На третий день в газетах появилось объявление о потере портфеля с обозначением адреса Тавридова. Доставившему портфель назначалась награда в двадцать пять рублей.

В этот же день через час после ухода Тавридова явился к нему на квартиру какой-то здоровенный малый и сказал, что пришёл поговорить о портфеле.

– Передайте ему обещанные двадцать пять рублей и возьмите портфель, – приказала горничной Анна Ивановна.

– Да он портфеля не принёс. Говорит что-то несуразное. Уплатить по счёту какому-то требует.

У Анны Ивановны сразу поднялись все её подозрения. Она быстро вышла в переднюю. После нескольких слов, сказанных пришедшим, она побледнела и выгнала его вон.

Ухмыляясь, выгнанный пошёл к швейцару, расспросил его и отправился к Тавридову в один из банков. Тавридов, узнав от посетителя, какую штуку проделали с его портфелем неизвестные молодые люди, сообщил об этом по телефону Сыскной полиции. Часа через два портфель был уже в руках Тавридова.

С радостным видом возвращался домой Тавридов. Вся измученная, дрожащая, бледная, посматривая в окно, ждала его жена. Завидев издали мужа и заметив у него в руках портфель, она яростно вскочила. «А! У него в руках портфель!.. Значит, он опять был там!» – молнией пронеслось у неё в голове. Она схватила лежавший на столе мужа револьвер, вбежала в переднюю и сама отворила дверь.

– Вот портфель! Представь себе, милая, какую скверную проделку разыграли со мной… – весело начал говорить Степан Иванович.

– Не обманешь больше! – перебила его Анна Ивановна. – Довольно разыгрывать комедию со мной! Это вот тебе!

С этими словами она выстрелила в мужа. Он пошатнулся.

– А теперь и я… – едва проговорила она и приложила револьвер к своему виску.

Степан Иванович бросился вперёд и схватил её за руку. Раздался второй выстрел. Пуля полетела в потолок. Анна Ивановна опустилась на пол…

У неё был глубокий обморок. Через довольно продолжительное время с помощью доктора она была приведена в чувство. Заметив у себя на платье кровь, она стала ощупывать себя.

– Не беспокойтесь. Вы не ранены. Это не ваша кровь, – сказал доктор.

– Значит, мужа! Он умер! Без него я не хочу жить!

– Успокойтесь. Он жив. Пуля пробила бумажник и скользнула по рёбрам, лишь слегка ранив его. Через неделю будет здоров. Он ждёт вас. Пойдёмте к нему. Успокойте его.

– Он меня обманул…

Доктор подробно сталь излагать ей о похождениях молодых людей с портфелем. По мере того как он говорил, Анна Ивановна всё ниже и ниже опускала голову. Теперь она ясно сознавала, как далеко завела её слепая безумная ревность.

Тихо вошла она в кабинет, где лежал её муж. Увидев бледное лицо его, она с рыданием бросилась перед ним на колени.

С тех пор жизнь Тавридовых переменилась. Наступило тихое семейное счастье. Тавридов стал любить и беречь жену больше прежнего. Она взяла себя в руки и употребляла все усилия, чтобы избежать проявлений безумных вспышек ревности. Когда она иногда замечала, что ревность против воли начинает подкрадываться к ней, она просто говорила об этом мужу, и сейчас же всё разъяснялось.

Портфеля Тавридов больше никогда с собой не брал.

Гипнотизёрка{12}

Дарья Ивановна, кухарка, за повара была очень расстроена. Да и мудрено было не расстроиться, когда обнаружилось, что из двух дюжин господских серебряных ложек с вензелями одна ложка бесследно исчезла.

Накануне у господ были гости. Перед обедом лакей сосчитал серебро, всё было цело. Вечером всё серебро снесено было в кухню. Утром оно было вымыто, и тут-то обнаружилась пропажа.

– То есть такая неприятность, Григорий Петрович, такая неприятность, что я и ума не приложу, – говорила кухарка почтенному лакею, служившему у господ лет тридцать, – и кто мог украсть? Из гостей никто не мог положить ложку в карман, были все знакомые. Из кухни, значит, крали. А кто украл? Вот и загвоздка… Дворник дрова приносил, к столу не подходил. Бросил дрова у плиты и ушёл. Кажется, я из кухни ни на минуточку не выходила.

– Да, большая неприятность, Дарья Ивановна.

– Больше ничего не остаётся делать, как к гадалке сходить. Есть такие. Сейчас она скажет, брюнет или блондин ложку взял. Расспрошу, где какая гадалка живёт, и схожу. Единственное средство.

Пока кухарка рассуждала, время шло. Взглянув на часы, она быстро схватила корзину и отправилась за провизией. Какая-то скромно одетая средних лет дама с южного типа лицом и большими чёрными глазами шла вслед за ней и прислушивалась.

– Что с тобою, милая? – догнав кухарку, спросила она. – Вижу, что ты чем-то очень расстроена. Не могу ли помочь тебе чем-нибудь?

– Ах, барыня! Такая неприятность, такая неприятность, – заговорила кухарка, останавливаясь.

Быстро полились слова, и в течение самого короткого времени дама была посвящена не только в подробности пропажи ложки, но и во всю семейную жизнь господ.

– Знаешь, милая, я могу помочь тебе отыскать и вора, и ложку. Только нужна тайна. Ты не должна никому, ни одному человеку говорить, что я берусь за это дело. Если проговоришься, ложка никогда отыскана не будет.

– Уж будьте спокойны. Никому не скажу. Помогите только.

– Ну, слушай. Завтра ровно в три часа я приду к тебе. Необходимо, чтобы в течение часа мы оставались вдвоём. Ни лакей, ни горничная – никто не должен входить. Если помешают или узнают, что я приду, всё будет испорчено и ничего не выйдет.

– Не беспокойтесь. Устрою. А вы как это будете гадать? На картах?

– Особенным образом. Увидишь. Прощай. Помни же, чтобы на кухне в три часа кроме тебя никого не было.

На следующий день в три часа дня дама была уже у кухарки.

– Садись сюда, милая, на табуретку, поближе к окну и смотри мне прямо в глаза. Вот так! – отдавала она приказания.

– Что это вы так смотрите… Страшно… – проговорила кухарка и вдруг замолчала.

Глаза её полузакрылись, и руки повисли как плети. Дама медленно провела руками несколько раз перед её лицом. Проделав пассы, она стала настойчиво отдавать ей приказания. Затем властно сказала: «Проснись!» и дунула кухарке в лицо. Та встрепенулась и открыла глаза.

– Что это со мной? – изумлённо проговорила кухарка. – Никак вздремнула?

– Что ты должна делать? – спросила дама, не спуская с неё глаз.

Кухарка быстро опустила руку в карман, вынула кошелёк и подала его даме.

– Здесь два с полтиной. Возьмите, пожалуйста.

– Хорошо, ты мне снесёшь их на извозчика.

Затем кухарка бросилась к своему небольшому сундуку, покопалась в нём и, отыскав свои сбережения, шестьдесят четыре рубля, подала их даме.

– Очень прошу вас, возьмите, пожалуйста. Возьмите и сундучок мой со всеми вещами. Не откажите! Как милости прошу! Возьмите тоже и подушку, и пальто драповое.

Через несколько минут кухарка ставила в ноги к сидевшей уже на пролётке даме сундук и подавала узлы. Извозчик поехал. Кухарка кланялась и благодарила.

В это время к ней подошла возвращавшаяся с прогулки бонна.

– Что это вы господ оставляете? Сколько лет служили, господа вами довольны, и вдруг покидаете. Что случилось?

– Ничего не случилось.

– Да ведь это ваши вещи увезли?

– Мои.

– Куда?

– Не знаю.

– Как не знаете! Зачем же вы отдали?

– Подарила.

– Да что это с вами? Вы говорите как во сне. Опомнитесь!

Кухарка провела рукой по лицу и изумлённо оглянулась.

– Что это было? – спросила она.

– Как что было? Вы отдали вещи свои какой-то даме, которая увезла их на извозчике, и когда я стала спрашивать вас, зачем вы отдали, вы ответили мне, что подарили.

– Да не может быть! – всплеснула руками кухарка. – Я сама своими руками свои вещи отдала? Сейчас посмотрю, что я отдала.

Прокричав это, она убежала в кухню. Почти сейчас же она с громким плачем опять выбежала на улицу, позвала дворника, кинулась к городовому, но было уже поздно, искусная гипнотизёрка успела бесследно скрыться.

Хищница (уголовный роман из петербургской жизни){13}

I. Страшная находка

Зима. 6 часов утра. Одна из отдалённейших от центра улиц на Петербургской стороне. Обыватели начинают просыпаться. Слышится стук топора; раздаются мычанье коров, ржание лошадей.

В одном из домов хлопнула калитка, и на улицу с метлой в руках вышел дворник. К нему, виляя хвостиком, подбежала Жучка. Дворник взглянул на неё и остолбенел… Собака держала в зубах маленькую детскую ручку. Замахнувшись на собаку метлой, он отобрал от пса бескровную, беленькую, замёрзшую ручку, покачал головой, снял шапку, перекрестился и вызвал на улицу соседнего дворника.

– Посмотри-ка, что Жучка нашла, – сказал он.

– С нами крёстная сила! Беда! Убийство, значит…

– Смотри, смотри! Жучка опять в снегу что-то шарит. Пойдём. Поглядим.

На этой далёкой окраине Петербурга деревянные одноэтажные дома стояли только по одной стороне дороги, с другой – было уже поле.

Дворники пошли вслед за собакой и скоро заметили лежавшую в снегу шагах в трёх от дороги ножку. Медленно подвигаясь вперёд, они зорко всматривались в снег и постепенно подбирали отдельные части тела. Найдена была, наконец, и голова, отброшенная подальше от дороги.

Сложив страшную находку в передник, дворники отправились в полицейский участок.

Затрещал телефон… Сообщено было судебным властям и сыскной полиции.

Через час известный сыщик Иванов был уже на месте находки. Он внимательно осматривал местность и слушал объяснение дворника. Ни следов крови, ни других каких-либо данных, могущих способствовать раскрытию преступления, по-видимому, не было.

Иванов стал разглядывать изборождённую санями дорогу.

– Скажи мне, пожалуйста, – обратился он к дворнику, – часто ли сюда заезжают извозчики?

– Очень редко. Жители тут небогатые. Больше пешком ходят… На праздниках разве который пьяный проедет. Езда тут деревенская. И крестьяне ездят на дровнях, да и у нас сани рабочие, простые.

У Иванова появилась довольная улыбка.

– А вот этот след должен быть от городских саней, – указал он на след более узкий и более резкий.

Дворник согласился с этим предположением.

– Пойдём дальше. Посмотрим, куда он поведёт, – предложил Иванов.

След извозчичьих саней шёл ещё сажень на сто дальше того места, где была найдена голова, и здесь круто поворачивал обратно. Сани при повороте раскатились и оставили ясный след на снегу.

– Здесь поворачивал извозчик, – утвердительно сказал дворник, – вчера этого следа я что-то не примечал, а проходил тут не раз.

Иванов увидел, что здесь ему больше делать нечего, и отправился в приёмный покой осмотреть труп.

Там он застал полицейского врача, который охотно ответил на все заданные ему вопросы.

По мнению врача, ребёнок, хотя и родился живым, но был болезненный, слабенький и жил очень короткое время. Возможно, что всего несколько минут. Умер, вероятно, потому что ему не было оказано никакой помощи. После смерти труп был положен в холодное место и замёрз. Долго ли он лежал, определить нельзя. Затем труп был разрезан на части.

– Что это вы нюхаете голову? – спросил доктор у Иванова. – Трупного запаха не услышите. Труп всё время лежал на морозе, и поэтому разложения не могло произойти.

– Это я так. По привычке, – ответил Иванов.

Он нюхнул ещё раз и, достав лупу, стал внимательно рассматривать голову со всех сторон.

– Смотрите, смотрите хорошенько, – засмеялся врач, – может быть, прочитаете фамилию бросившего труп.

– Я уже прочитал. Это была женщина, которая принесла на дорогу части тела в саквояже.

– А как её фамилия?

– Фамилию скажу в самом непродолжительном времени.

Врач хохотал, думая, что Иванов шутит, но Иванов не шутил. Он напал уже на нить и думал, что скоро сможет размотать и весь клубок.

II. Выводы Иванова

Из приёмного покоя Иванов отправился с докладом к начальнику сыскной полиции.

– Ну, рассказывайте, что нашли, – встретил его начальник, – пристав сначала мне сообщил, что нет никаких данных к обнаружению преступления. Только что я получил телефонное сообщение, что он, кажется, напал на след, Он говорит, что в той местности, где был найден труп, накануне видели какого-то подозрительного вида мужчину с бородой, который нёс в руках корзину и мешок за плечами. А вы что предполагаете?

– Моё мнение, что мы скоро раскроем преступление. Только я думаю, что пристав идёт по ложному следу. Я убеждён, что преступление совершено не мужчиной, а женщиной. Мне кажется, что я уже теперь могу безошибочно рассказать, каким образом преступление было совершено. Некая девица из среднего класса, чиновничьего, желала скрыть свои роды. Ребёнок умер сейчас же после появления на свет. Сначала мать труп где-то скрывала, а потом разрезала его на части, положила в саквояж и поехала кататься на извозчике. Дорогой она постепенно выбрасывала части тела в снег.

– На чём основываете вы ваши предположения?

– Прежде всего, я должен остановить ваше внимание на том, что найдены были все части тела без исключения, хотя они были брошены в разных местах. Из этого обстоятельства я делаю очень важный вывод. Я утверждаю, что брошены были части трупа или вчера поздно вечером, или сегодня рано утром, чуть свет. Если бы они пролежали там дольше, то, во всяком случае, их заметили бы люди или нашли бы их собаки и вороны. Хоть одна часть тела да пропала бы или была бы изгрызана или исклёвана. Таким образом, нами установлено уже время, когда был брошен труп.

– Согласен. Дальше.

– Осматривая местность, я заметил, что на снегу, около того места, где лежали части тела, были только следы поднимавшего их дворника и собаки. Других следов не было. Поэтому, несомненно, что бросали части трупа с дороги. По этой дороге ездят только на больших простых деревенских санях. Среди следов от этих саней выдавался только один след городских извозчичьих саней. Извозчик проехал дальше последних домов, доехал до поворота дороги и круто повернул обратно. Из этого обстоятельства я делаю второй вывод: кто-то катался. В эту местность извозчики ездят редко. Поэтому я думаю, что мы легко разыщем того извозчика, который или вчера вечером, или сегодня утром возил женщину кататься по этой улице. От извозчика мы узнаем и приметы седока, и место, куда он его отвёз.

– Почему вы думаете, что преступник была женщина, а не мужчина?

– Мужчина не стал бы крошить труп только для того, чтобы его бросить. Просто бросил бы его в прорубь или в снег. Это соображение общее, но есть и детали, доказывающие, что преступление совершено женщиной. Труп был вынесен на улицу в дамском саквояже. На голове я нашёл приставшую к волоскам пудру. Мне показалось даже, что от волос шёл слабый запах духов. Рассматривая труп, я, кроме того, заметил, что разрезан он неумелой слабой рукой и, по всей вероятности, простым столовым ножом. Это доказывается неправильными надрезами кожи, излишними порезами. Рука дрожала, нож скользил. Сил отделить сразу ножку или ручку не было. Работа приостанавливалась на время и снова начиналась. При взгляде на труп впечатление получалось такое, что резала труп или слабая детская рука, или рука матери, которая в этой сверхчеловеческой для неё работе видела единственный путь к своему спасению.

– Да, тяжело было матери, если сделала это она. Должно быть, она страшно потрясена и лежит теперь больная. Вы склоняетесь к тому, что она из интеллигентного общества?

– Не из аристократии и не из богатой семьи. В высшем свете сумели бы своевременно принять меры против нежелательных родов. Если бы нельзя было устроить вытравление плода, уехали бы заграницу. Скрыть роды дома здесь в Петербурге, при известном штате прислуги и при большом количестве знакомых, немыслимо. Если бы особа эта была со средствами, она поступила бы, наконец, в секретный родильный приют. Нет, мы имеем дело с одинокой бедной девицей, употребляющей, однако, пудру и духи. Женщина рабочего класса просто бросила бы труп в прорубь. Эта же боится идти на реку. Она сознаёт, что своим костюмом привлечёт внимание прохожих. Не мыть же бельё пойдёт она к проруби! Всякий догадается, что или топиться, или бросать что-нибудь в воду.

– Зачем ей понадобилось разрезать ребёнка на части?

– Врач, несомненно, прав, утверждая, что разрезано было тело после смерти, потому что нет ни капли крови, нет кровоподтёков. Всё это только подтверждает моё предположение о том, что действовала здесь мать ребёнка. Сначала она скрывает труп, прячет его. Потом, не находя больше возможным держать его у себя, решается унести его из дома и бросить. Просить кого-нибудь оказать ей помощь, быть её сообщником она не смеет, да и, возможно, что у неё нет ни одного близкого ей человека. Идти одной на реку, на кладбище, на окраину города она боится, да и не в силах. Она придумывает нанять извозчика и отвезти труп подальше. А вдруг кто-нибудь заметит?! Мысль её быстро работает. Каким образом вынести труп, чтобы никто не заметил, ни первый встречный, ни извозчик? Завернуть во что-нибудь? Свёрток всё-таки будет порядочный, заметный. Придётся оставить или бросить, не разворачивая, но по оставленной с трупом вещи, простыни или платку могут добраться до неё. Положить труп в саквояж? Но он не влезает туда. Остаётся только одно – разрезать труп на части, положить в саквояж и дорогой постепенно разбрасывать. Ей кажется, что другого выхода нет, и она приводит свой план в исполнение. Отрезанную голову она кладёт на дно саквояжа, и к ней пристают остатки пудры.

– Не могу не согласиться с вами, потому что вы все свои выводы основываете на фактах. Из долгой практики я знаю, что у нас в России 99 процентов преступлений совершаются совершенно просто. Стоит только задаться мыслью, что какое-нибудь преступление совершено с особенною целью, таинственно, и тогда можно сказать наверняка, что раскрыто это преступление не будет.

На следующий день во всех газетах появилось сообщение о страшной находке.

Одна из газет описывала особенно яркими красками с подразделениями на рубрики. В рубрике: «Кто убийца?» говорилось, что полиция напала на след убийцы, который немедленно будет арестован. Это бородатый свирепого вида мужчина, который гримировался простым тряпичником с мешком за спиной и корзиной в руках. В рубрике же о мотивах преступления, загадочно приподнимая завесу тайны преступления, стоял вопрос, не ритуальное ли это было убийство?

III. Холостяк

Теперь мы должны ознакомиться с событиями, происшедшими за много месяцев до описанного преступления.

Николай Степанович Тульский называл себя неисправимым холостяком.

– Мне стукнуло сорок лет. Если я не женился до сих пор, так это значит, что я и умру холостым, – любил он говорить о себе.

По окончании университетского курса он некоторое время занимался хозяйством в небольшом имении, доставшемся ему по наследству вместе с тремя другими братьями. Без запасного капитала трудно было добиться хороших результатов. Неудивительно поэтому, что Тульский был недоволен своей жизнью в деревне. Как только младший брат, который никак не мог осилить гимназического курса, достиг совершеннолетия, он сейчас же сдал ему всё хозяйство и сам уехал в Петербург на службу.

Благодаря упорному труду и кое-каким связям он достиг того, что его стали считать хорошим служакой. Теперь он был умеющим составить хороший доклад столоначальником и получал в год около трёх тысяч рублей содержания.

Жил он скромно, занимая две меблированные комнаты у немки Клары Ивановны, у которой, кроме него, было ещё несколько жильцов. Днём он аккуратно посещал службу, по вечерам изредка посещал три-четыре знакомых семейства, а всё остальное свободное время проводил за чтением книг, преимущественно философского содержания. Философия спасала его от мелочей и неприятностей будничной жизни. Он увлекался философией и жил ею.

Чем больше он проникал в тайны канцелярской мудрости и чем больше он разжёвывал разные философские теории, тем дальше отставал от условий обыденной жизни. Одни называли его идеалистом, другие считали его чудаком, а третьи говорили, что у него в голове не хватает какого-то винтика. Во всяком случае, в его порядочности и честности никто не сомневался.

Бывая у знакомых, он любил развивать философские теории и делиться с слушателями сомнениями по возникающим у него вопросам психологической точки зрения. Только слушателями своими он никогда не бывал доволен.

В тех семейных домах, где он бывал, отцы семейств, снисходительно улыбаясь, слушали его только до прихода полного комплекта игроков в винт и затем как о неиграющем в карты забывали об его существовании. Студенты и гимназисты говорили с ним только до появления девиц, к которым немедленно и пристраивались. Девицы находили, что он был бы интересен, если бы не был так скучен. Боясь его начитанности, они избегали вступать с ним в разговоры. Оставались одни дамы, в разговорах с которыми он проводил целые вечера.

Впрочем, и дамы часто повергали его в величайшее недоумение. Нападал он на внимательную слушательницу, которая, казалось ему, с неподдельным удовольствием слушала течение его мыслей, заинтересовавшись какой-нибудь философской теорией, спрашивала совета, какие книги ей необходимо прочесть, и вдруг… В один из следующих вечеров она уже не говорила с ним. Он не понимал, что случилось. Бедный идеалист! Как сильно возмутились бы все фибры его души, если бы он узнал настоящую причину этого нежелания его слушать. Если бы ему кто-то сказал, он не поверил бы, что та дама слушала его с единственною целью, чтобы хотя бы временно чем-нибудь отвлечь свои мысли от душившей её злобы на свою соперницу, а та другая, особенно внимательная слушательница, имела в виду лишь возбудить кратковременную ревность в молодом человеке, который ей нравился и который, между тем, в своём ухаживании за ней шёл чересчур медленными шагами.

Неизменявшей ему в разговорах об отвлечённых предметах была только одна дама, Варвара Николаевна Фёдорова, его соседка по имению, живущая в Петербурге. Но и та удивляла его своею неровностью характера. Иногда она в присутствии многочисленного общества сама вступала с ним в споры, в другой же раз на правах старой знакомой сразу перебивала его, не давая, что называется, раскрыть ему рта. Он не мог догадаться и уразуметь дипломатических действий Фёдоровой, которая затевала разговор о чём-нибудь отвлечённом при тех, которым она желала представиться начитанной и свободомыслящей, и не позволяла себе рассуждать при других, в мнении которых она хотела оставаться помещицей с трезвыми определёнными прямыми взглядами на жизнь.

Вообще, Тульский был очень далёк от умения распознавать людей, с которыми сталкивала его жизнь.

IV. Красавица

Если Тульский был малонаблюдателен, из этого ещё не следует, чтобы он сам не был предметом наблюдения, в особенности со стороны остальных жильцов его хозяйки.

Тульский избегал знакомства со своими соседями по квартире. Поэтому он не знал, что у хозяйки Клары Ивановны были новые жилицы, которые между тем знали о нём всё, что только возможно было узнать.

Одна из новых жилиц, Антонина Осиповна Елочкина, значившаяся по паспорту девицей и дочерью губернского секретаря, двадцати пяти лет, была красавица. Высокого роста, стройная, с роскошными волосами и большими глазами, она невольно приковывала к себе взгляды мужчин.

Яркие цвета роскошных её нарядов как-то не гармонировали с простотой меблированных комнат. Тонкий наблюдатель из всех её кокетливых взглядов и движений вывел бы заключение, что она не только знает цену своей красоте, но и умеет пользоваться ею. Жила она с особой лет пятидесяти, Валерией Францевной, которую выдавала за свою тётку. При посторонних Валерия Францевна проявляла необычайную нежность к своей племяннице, чрезмерную заботливость о её здоровье и иногда слегка журила её. Оставаясь же вдвоём с нею, она как-то съёживалась, смотрела в глаза своей повелительницы и являла собой тип простой приживалки.

В данную минуту мы застаём Антонину Осиповну в дурном расположении духа. Нахмурив брови, она молча ходила взад и вперёд по комнате.

– Может быть… – робко начинает Валерия Францевна.

– Что может быть? – грозно спрашивает Антонина Осиповна, останавливаясь перед ней.

– Нет, я так, я только хотела сказать, что вам скучно и что… Может быть, дать знать Петру Петровичу?

– Только попробуйте! Тогда ноги вашей больше здесь никогда не будет! Поняли?

– Я ведь только… Соблюдая ваши интересы…

– Знаю я вас! Не о моих, а о своих интересах думаете. Скучно стало без подачек. О Петре Петровиче ни слова! Никто больше не должен здесь знать о моём знакомстве с ним. Уразумели? Теперь думаю совсем о другом. Я решила выйти замуж.

– Замуж? За кого же?

– Придёт время, узнаете. Довольно отдыхали! Пора за работу. Теперь слушайте и вперёд ведите себя как следует. Лишнего не болтайте.

– Послушайте! Я, кажется, всегда…

– Всегда, как только выпьете лишнего, распустите язык. Не перебивайте! Свадьбе Петра Петровича я больше мешать не буду. Это вовсе не значит, что я довольна и благодарна за те несчастные деньги, которые он мне швырнул. Нет! Но у меня план.

– Конечно, он вас любит, только вас одну. После своей свадьбы он опять заявится к вам. Мы опять заживём хорошо, весело…

– Ничего вы не понимаете. Не перебивайте же, говорю я вам! Кто я теперь такая?! Что я могу сделать? Смеет ли поднять голос какая-то содержанка! Я ничто! А вот выйду я замуж за порядочного человека, буду бывать в обществе, буду называться порядочной женщиной, и тогда я им всем покажу! Тогда я сделаю всё, что захочу! Замужней женщине из общества всё разрешается. Если она красива, её всегда будут защищать, хотя бы она была и не права. Всегда примут её сторону. Вот тогда я закачусь! Уж и здоровые же рога я буду наклеивать своему муженьку! У меня будут поклонники, бриллианты. Буду ездить без мужа за границу. И в то же время я буду дама, меня будут принимать в хороших домах! И если и будут судачить кумушки, так из одной только зависти. Отлично я знаю это фальшивое общество. Поэтому-то я и хочу быть принятой в этом обществе. А для того чтобы привести в исполнение мой план, надо забыть прошлое, надо устроить так, чтобы и другие не знали об этом прошлом. Тогда я выйду за порядочного человека. Поняли?

– Понять-то я поняла, но чтобы выйти замуж, надо найти такого…

– Дурака, вы хотите сказать? Нашла. Заметили здесь жильца Тульского? Это он. Надо приняться за дело. Мы должны познакомиться с ним. Если он поинтересуется о моём прошлом, поменьше разговоров. «Хотя, мол, я и тётка родная, но недавно жить стала с ней. Была, кажется, какая-то драма между её отцом и матерью, после которой она, несчастная, ушла ко мне. Тяжело раскрывать старые раны и терзать такую чудную невинную девочку, ангельскую душу». Одним словом, все ваши любимые слова и фразы, которые вы так часто повторяете.

– Не беспокойтесь, это уж я сумею. Только что он потом скажет, когда женится?! Может он нам такую прописать невинность, что…

– В этом-то и штука. Нужно обделать ловко. Вот тут-то мне и нужна ваша настоящая помощь. Я всё уже обдумала и решила. Вы должны съездить к Жирто.

– К Жирто?! К сводне?

– Ну да. Наобум я ничего не делаю. Придётся ей заплатить, но иначе нельзя поступить. Она должна подыскать невинную девушку, которая поставлена в безвыходное положение и готова продать себя. Лучше всего из бедной чиновничьей семьи. Окончила гимназию, к физическому труду неспособна, а наряжаться любит. Службы найти не может – без протекций никуда не принимают. А дома есть нечего. Мало ли таких? Хоть пруд пруди! Сама ведь я из таких и проделала всё это. Вас же, сокровище, обрела не у кого другого, как у Жирто. Ну-с, так вот, когда Жирто выловит такую, она должна познакомить её со мной.

– Что вы хотите делать? Не понимаю.

– Господи! Какой вы невинный младенец… В брачную ночь муж будет пьян до беспамятства. На эту ночь девица заменит меня. На следующий день она получит гонорар и уйдёт, а счастливый муж останется со своей красавицей женой. Очень просто, как видите.

– И какая же вы умная, душечка. Позвольте поцеловать вас?

– Прочь! Без фамильярностей. Довольно и того, что я при посторонних должна подставлять свой нежный лоб под мокрые противные губы своей тётушки…

V. Знакомство

Через несколько дней после разговора тётушки с племянницей к Тульскому неожиданно вошла в комнату его хозяйка Клара Ивановна.

Тульский был изумлён. Обыкновенно она являлась к нему один только раз в месяц за получением денег за квартиру.

– Извините, Клара Ивановна, – сказал он, – ведь я, кажется, уплатил уже вам за месяц.

– Уплатили, уплатили. Вы всегда так аккуратны. Дай Бог, чтобы все остальные жильцы были так добросовестны. Поэтому-то я и пришла к вам, что вы такой прекрасный молодой человек.

– Какой там молодой человек? Старик.

– Самый настоящий молодой прекрасный человек. Пришла я просить очень вас сделать мне величайшее одолжение.

– Если только могу, с удовольствием.

– Будьте так любезны, приходите ко мне завтра вечером на чашку чая.

Тульский такого приглашения никак не ожидал. Он растерялся и не знал, что ему ответить.

– Да… Но вы знаете, что я сижу всегда дома, занят и не бываю ни у кого в гостях. Я избегаю знакомств. У вас будут соседи. Я никого из них не знаю.

– У меня никого постороннего не будет. Просто хочу поговорить с умным, учёным, всезнающим человеком.

– Видите ли… Я припоминаю… Как раз завтра вечером…

– Да, завтра день моего рождения. Очень прошу вас.

– В таком случае зайду. Только предупреждаю, что больше десяти минут пробыть у вас не могу. У меня срочная департаментская работа.

На следующий день Тульский неожиданно для себя просидел у Клары Ивановны не десять минут, а несколько часов. Войдя в назначенный час в комнаты Клары Ивановны, Тульский встретил там не целую ораву неприятных соседей и соседок, как он предполагал, а только двух скромных женщин, молодую и пожилую, тётушку с племянницей.

Клара Ивановна очень искусно повела атаку. Через несколько минут Тульский превосходно себя чувствовал, ораторствовал и не отводил глаз от внимательной молодой слушательницы. Он так увлёкся, неизвестно только чем больше, развитием ли своих высказываемых идей или своей слушательницей, что не заметил, как просидел целый вечер с Антониной Осиповной вдвоём. Клара Ивановна с тётушкой, выпив по чашке чая, сейчас же ушли в другую комнату, оставив молодых людей увлекаться умными разговорами.

На следующий день Тульский сделал визит Антонине Осиповне и не застал её дома. Вечером явилась к нему её тётушка, объявила, что они не признают церемоний и что племянница желает его видеть с целью пожурить за неисполнение её просьбы не делать визита. Конечно, он не мог отказаться от приглашения и пошёл к ним.

VI. Влюблённый

Тульский был как в чаду, не отдавал себе ясного отчёта в своих действиях, был неимоверно рассеян, не мог сосредоточиться, не мог работать. Он был влюблён безумно, хотя и не сознавал ещё этого.

Через месяц он получил письмо от Фёдоровой, которая выражала своё удивление по поводу того, что он пропал, и спрашивала, не болен ли он. Письмо это его поразило. Он стал вспоминать число, когда он был в последний раз у Фёдоровой. Ему казалось сначала, что он был у неё недавно, но потом он сообразил, что он никуда не показывался в течение целого месяца.

В этот же день он отправился к Фёдоровой.

– Где вы пропадали, Николай Степанович? – встретила его вопросом Варвара Николаевна. – Да что это с вами? Вы удивительно переменились.

– Изменился? Я здоров.

– Да, я вижу, что вы цветёте. Посмотрите, господа! Особенная причёска, усы завиты, духи, модный галстук, радостный вид. Вид жениха, одним словом.

Тульский густо покраснел и не находил слов для ответа.

У Фёдоровой было человека два-три хороших знакомых. Улучив минуту, она уселась в стороне с Тульским и стала его расспрашивать. Он сначала утверждал, что с ним ничего особенного не произошло, но потом под давлением прямых открытых вопросов рассказал о своём новом знакомстве.

– Знаете ли, – говорил он, – я сам не замечал, что со мной. Я не отдавал себе отчёта. Теперь же, рассказывая вам, я к ужасу начинаю сам убеждаться, что я, действительно, увлёкся. Красива она, удивительно красива, только… Я почему-то начинаю бояться её.

– Чего же бояться?! Вам давно пора жениться. Кто она такая по происхождению? Где училась?

– Достаточно образованная, знает иностранные языки… Кто она, не знаю, не спрашивал.

– Ах, неисправимый вы идеалист! Ну, разве возможно так знакомиться? Может быть, это какая-нибудь авантюристка.

– Что вы! Скромнейшая и невиннейшая женщина. Идеальная чистота!

– Не верю я в существование идеальной чистоты при сознании собственной физической красоты. Опишите-ка мне её костюмы и наряды, её вкусы и обстановку, в которой она живёт.

Тульскому трудно было исполнить эту просьбу, потому что перед его глазами мелькало только одно красивое лицо, прочего же он не замечал. Усиленно напрягая память, он старался кое-что припомнить.

Как ни коротко и неполно было его описание, для Фёдоровой оно было достаточно.

– Бедная обстановка и богатые наряды; бьющая в нос красота и чрезмерная с виду скромность! В опасные руки вы попали. Бегите, Николай Степанович, пока не поздно! Убеждена, что это авантюристка.

Тульский обиделся.

– Вы делаете смелые и резкие выводы о качествах женщины, которой никогда не видели. Известно, впрочем, что самые строгие судьи и критики женщин – это женщины!

Он перевёл разговор на другой предмет…

Когда он уходил, при прощании Фёдорова ему сказала:

– Можете на меня обижаться, Николай Степанович, но я на правах старой дружбы повторяю вам: берегитесь!

В душе Тульский не мог не согласиться с ней, что она права. Он стал припоминать, восстанавливать в своей памяти все разговоры с Антониной Осиповной и должен был сознаться, что он ничего не знал о ней. Теперь ему начинало казаться странным, что при первом слове о том, где она получила образование или о её родных, она переменяла разговор и не давала ему возможности бросить хоть мимолётный взгляд на непроницаемую для него её прошлую жизнь. Начинали вырисовываться перед его глазами и её костюмы, которые не нравились ему по своей резкости цветов и причудливой шикарности. Припоминалась ему прорывавшаяся иногда шокировавшая его особенная резкость, проявляемая ею в отношении своей тётки. Он серьёзно призадумался, и слова Фёдоровой не выходили у него из головы.

Возвратившись домой, он не обратил внимания на слова горничной, что Антонина Осиповна ещё не спит и просила его зайти к ней, запер двери на ключ и не спал почти всю ночь.

На следующий день, возвращаясь со службы, он случайно встретился на улице с Антониной Осиповной, зашёл с ней в магазин, вместе пообедал и провёл у неё целый вечер.

Все сомненья куда-то улетели… Этому немало способствовала Антонина Осиповна, которая, заметив в обращении с ней некоторую долю подозрительности, удвоила нежность своих глаз.

– Надо торопиться, – сказала Антонина Осиповна Валерии Францевне после ухода Тульского, – у этого господина есть какая-то знакомая дама; по-видимому, не дура, потому что знает, какой он дурак. Он проболтался ей о знакомстве со мною, и та стала расспрашивать, кто я такая. По его словам, не знал, что ей ответить. Нервничал. Пришлось успокоить, намекнуть об истории с родителями, истории, которую не могу рассказать без слёз. Попросил не рассказывать, пожалел. Хорошо сделал, потому что я и сама не знала, что рассказать, запуталась бы. Вы эту историю лучше знаете, так как вы же и придумали её. Расскажите ему её при случае, если хотите. Впрочем, это всё вздор. Пора за дело! Завтра же съездите к Жирто и по дороге купите шампанского. Как только я громко заплачу, прикажите откупорить и поздравляйте жениха с невестой.

VII. Жених

Тульский опять пропал для общества. Недели через три он неожиданно пришёл к Фёдоровой. Вид у него был задумчивый и растерянный.

– С вами опять что-то случилось, Николай Степанович? – сказала Фёдорова. – Впрочем, я догадываюсь. Она изменила. Угадала?

– Нет, Варвара Николаевна, совсем не то.

– В таком случае произошло следующее: после нашего с вами разговора вы стали критически относиться к ней и скоро убедились, что она вовсе не такая prude[29], какой вы её себе представляли. Вы испугались и перестали быть знакомым. А так как она была красива и вы были очарованы её красотой, теперь и хандрите. Так ведь?

– Хуже. Я женюсь.

– На ней же?!

– Да…

Долго говорил Тульский, говорил искренно, от всей души, ничего не утаивая. Вся его исповедь носила в себе отпечаток глубокого отчаяния.

– Отступления нет, – говорил он, – я дал слово и сдержу его, но я не могу понять её. Я боюсь понять её. И потом, эта тётушка! Это злая мегера, злой её дух! Впрочем, после свадьбы она обещает удалить её. Понимаете ли вы мои душевные муки? В ней, в этой чудной прекрасной оболочке живут два существа, доброе и злое. Нет, я верю! Я хочу верить, что живёт одно доброе невинное существо, а другое только временно вселяется под влиянием её тётки и находит себе место только благодаря отсутствию должного воспитания, благодаря мелкой чиновничьей среде, в которой она выросла.

– В таком духе вы можете проговорить целый вечер. Говорите лучше мне факты. В чём вы видите двойственность?

– Прежде я ничего не замечал. Я был очарован, ослеплён и её красотой, и её обращением, воплощением скромности. После того как мы порешили обвенчаться, естественно, мы стали говорить о том, как мы устроим нашу жизнь. Вот тут-то и стали высказываться тёткой такие мысли, от которых у меня волосы на голове становились дыбом. Я не обращал бы внимания на слова тётки, но она! Она соглашалась с ней и поддерживала её. Я просто с ума схожу!

– Да в чём же дело? Какие мысли?

– Тётка, например, говорит, что для полного согласия между супругами необходимо, чтобы ни жена не вмешивалась бы в дела мужа, ни муж не касался бы частных дел жены. Каждый должен заботиться о семейном благополучии, которое идёт хорошо только тогда, когда имеются хорошие материальные средства. Поэтому обе стороны, и муж, и жена, должны стараться работать и приобретать, потому что всё это, как она выражается, «идёт в дом». Я отчасти соглашаюсь с тем, что каждый должен работать, но говорю, что не всякая работа чиста и желательна. На это мне отвечают, что я должен, безусловно, слепо доверять жене и не должен делать лишних допросов и историй. «Вы, – говорит тётка, – не можете, например, купить бриллиантов вашей жене, а она их любит. Если они появятся у неё, не ваше дело, откуда». У меня захватывает дыхание. «Я!.. Я не должен спрашивать у своей жены, откуда у неё появились бриллианты!?» – кричу я. «Ах, какой ты невозможный! – успокаивает меня невеста. – Она говорит так, потому что знает хорошо моих богатых родственников. Узнав, что я вышла замуж, они могут сделать мне подарок. Конечно, ты должен верить». Я успокаиваюсь. «Конечно, вы должны ей верить, – продолжает тётка, – бриллиантов сразу тоже не дадут. Чтобы получить их, ей нужно будет съездить к этим родным. Пока вы будете здесь писать, добывать деньги службой, она, может быть, съездит с родными за границу, тогда и получит бриллианты». «Без меня за границу?!» – «Неужели ты так не доверяешь мне? Неужели ты настолько ревнив, что не согласился бы отпустить меня месяца на два с родными за границу?» – спрашивает невеста. Что вы на всё это скажете, Варвара Николаевна? Я хочу верить, но как-то невольно меня охватывают сомнения, какие-то мрачные предчувствия.

– Зачем же так мрачно смотреть на будущее, Николай Степанович? Если она действительно порядочная скромная женщина, если вы увидите и сами убедитесь, что её родные – почтенные люди, отчего же ей не прокатиться с ними за границу? – заметила Фёдорова.

– В том-то и дело, что меня пугает таинственность, которой она себя окружает. Она не желает, чтобы я виделся с кем-нибудь из её родственников. Говорит, что они живут не в Петербурге, и не желает сказать, где именно. Я должен верить.

– Странно, действительно. Знаете ли, Николай Степанович, что я придумала, познакомьте меня с ней.

– Не хочет. Венчаться мы тоже должны таинственно, чтобы никто не знал.

– Послушайтесь, Николай Степанович, вы моего доброго совета, совета вашего старого друга. Откажитесь вы от неё. Вижу я, что вы попали в очень цепкие и крепкие руки. Уходите, пока не поздно. Мне вас искренне жаль.

– Не могу, Варвара Николаевна. Дал слово. К тому же, признаюсь откровенно, я первый раз в жизни так увлечён. Если люди в мои годы полюбят, то навсегда. Расстаться я не могу, но я буду следить, я буду наблюдать. Если только я увижу, что она не такая, как я себе её представляю, если она не чистая девушка, во что я верю, о, тогда!..

– Пока не поздно, уезжайте. Берите отпуск и уезжайте.

– Не могу…

VIII. Перед свадьбой

Николая Степановича никто не узнавал. Он был всё время задумчив и рассеян до невозможности. Сослуживцы всегда считали его человеком с большими странностями, а теперь, указывая на него, прикладывали палец ко лбу и говорили: «Начинается. Скоро совсем того!»

И сам Николай Степанович замечал, что нервы у него страшно расстроены. Несмотря на полное желание взять себя в руки, он не мог этого сделать. Он чувствовал, что он вышиблен из своей прежней спокойной колеи, и не находил выхода из того положения, в которое сам себя поставил.

– Я вижу, что буду страшно несчастлив, но я её люблю, – рассуждал он сам с собой, – отказаться от свадьбы, бежать? Не могу. Что такое она? Необъяснимая загадка. Наряду с полной наивностью при её несомненной девичьей невинности и такие взгляды на жизнь! Это непонятно. Если бы это была искушённая жизнью вдова, я отчасти понял бы, может быть, её взгляды. Между тем я уверен, убеждён, что она сама невинность. Конечно, в этом виноват наш век, наше общество, виноваты мы сами, мужчины-неврастеники. Если замужние женщины стараются своими костюмами подражать кокоткам, почему же не допустить, что девицы, нахватавшись либеральных идей, начитавшись лёгких романов и наслушавшись речей о свободе, начинают ставить какие-то невозможные условия в будущей семейной жизни, о которой не имеют ни малейшего понятия? Нет, она чиста, как голубица! Такие невинные глаза, такой невинный взгляд! Прости меня, дорогая, что я мысленно погрешил пред тобой!

Пока Николай Степанович терзался сомнениями и сам с собою рассуждал, Антонина Осиповна действовала.

Мы застаём её вместе с Валерией Францевной.

– Ну-с, выкладывайте. Покончили с Жирто? Можно ли надеяться на эту девушку? – спрашивала с деловым видом Антонина Осиповна.

– Как я уже вам говорила, девушка эта живёт вдвоём с матерью, вдовой мелкого чиновника. Нуждаются они очень, пенсия маленькая. Машенька Семёнова, несмотря на то, что окончила гимназический курс, нигде не может найти себе занятий, так как у неё нет никакой протекции. Очень желала бы поступить на службу на какой-нибудь контроль железной дороги.

– Это легко можно будет устроить через Ивана Ивановича. Обещайте.

– Я и так много чего уже наобещала ей. Ей года двадцать два, и она недурна собой. Конечно, поэтому ей хотелось бы получше одеваться. А средств нет. Вот Жирто и наметила её для себя через своих агентов. Сначала давала деньги ей под расписку. Нельзя сказать, чтобы она все эта деньги потратила на наряды. Девушка она добрая, хорошая и часть денег отдавала матери, которую очень любит. У той болезнь сердца, и она работать не может. На вопрос матери, откуда деньги, объяснила, что получает иногда у подруги письменную работу. Теперь Жирто, когда накопилось долга больше шестидесяти рублей, и приструнила её. Она пригрозила предъявить расписки к взысканию и наложить арест на пенсию матери. Дура эта в делах ничего не понимает, перепугалась и стала умолять не губить мать. В конце концов, она согласилась продать себя за триста рублей. Как вы приказали, я выкупила записку и дала Жирто отступного сто пятьдесят рублей. С Машенькой я познакомилась, переговорила, она теперь ждёт, когда может увидеться с вами.

– Рано ещё. Я переговорю с ней дня за два до свадьбы. Только смотрите вы за ней в оба!

– Не беспокойтесь. Наблюдаю как следует. Она просит вперёд сколько-нибудь.

– Вот возьмите и дайте ей двадцать пять рублей. Пока больше не дам. Передайте ей, что скоро сама переговорю с ней. Затем будьте с женихом особенно осторожны и избегайте разговаривать с ним. Я начинаю его бояться. Он какой-то особенный, не такой, как все остальные мужчины. Обмануть его можно как малого ребёнка, всему поверит! Ну, обмани я любого – что он сделает, если обман наружу вылезет? Рассердится, обругает, побьёт, прогонит, разведётся или, наконец, простит. А этот? Меня пугает, что он поступает не так, как другие, всё как-то иначе, по-своему рассуждает. Потому мне и страшно, что легко обмануть его. А вдруг что-нибудь прорвётся! Трудно сказать, что он может натворить. Даже жутко как-то становится, когда подумаешь, что он всё узнает! А я ведь не из трусливых.

День свадьбы был назначен. Николай Степанович подчинился без всякого протеста всем продиктованным ему условиям, при которых должно было состояться венчание, хотя и находил некоторые из них странными: решено было о дне свадьбы никому не объявлять, и никаких приглашений не делать; венчание должно быть в одной из загородных церквей, в которую никто не должен допускаться; тотчас по выходе из церкви молодые отправляются вдвоём на Финляндский вокзал и едут на Иматру; план дальнейшего свадебного путешествия будет разработан на досуге там, на Иматре.

Николай Степанович был угрюм и просил только об одном, чтобы день свадьбы был назначен как можно скорее.

«Раз решено, что это должно произойти, пусть скорее!» – постоянно твердил он, отвечая на свои мысли.

Скорейшее назначение дня свадьбы согласовалось с планами Антонины Осиповны. В этом желании и жених, и невеста были солидарны, хотя и по разным причинам.

IX. Свадьба

В голове Николая Степановича сильно шумело. Он был необыкновенно весел и оживлён. Чувствовал какую-то лёгкость во всём теле, готов был прыгать, танцевать и целоваться с каждым встречным.

– Какой ты весёлый! Если бы здесь не было постороннего народа, я тебя крепко-крепко поцеловала бы, дорогой мой, милый Коля! – говорила в общем зале Финляндского вокзала молодая жена своему мужу.

– Я и сам не думал, что мне будет так весело, – отвечал Николай Степанович, – это от счастья!

Это от вина! Заметим мы от себя, Николай Степанович вообще мало пил. Поэтому вино действовало на него сильно. Сегодня же с утра он почти ничего не ел. Еда не шла ему на ум. Он был необыкновенно мрачен.

«Не застрелиться ли? – мелькнула у него мысль. – Вот будет общее изумление. Священник вместо того чтобы венчать, будет хоронить. Хоронить! Какое странное это выражение. На народном языке хоронить значит прятать. Зачем прятать? Конечно, только потому, чтобы не отравлял воздух никому не нужный труп. А живой я разве кому-нибудь нужен? Антонине? Она уверяет, клянётся, что любит меня. Правда ли это? И почему у меня является это страшное, ни на чём не основанное сомнение? Инстинктивное какое-то. Вздор! Неправда! Она действительно меня любит. Останемся в живых! Ну, разумеется, я буду неимоверно счастлив. Стоит только ей доказать, что она меня любит. И как ещё я буду счастлив! Почему же это сомнение? Точно кто-то подсказывает, что она меня всё время и во всём обманывает. Пустяки! Расстроенные нервы и больше ничего. Теперь всё разъяснится скоро. Тогда увидим. Покончить с собой – одно мгновение. Скорее в церковь! Скорее всё разрешить и разъяснить»!

Такие несвадебные размышления проносились вихрем в голове Николая Степановича.

Из церкви по составленному плану отправились прямо на Финляндский вокзал, где Антонина Осиповна заставила Николая Степановича выпить несколько бокалов шампанского. На тощий желудок Николая Степановича вино подействовало быстро, и он был пьян.

Дорогою весело болтали, в Выборге закусили и опять выпили, а поздно вечером приехали на Иматру.

Там ждал Николая Степановича сюрприз. На пороге освещённой гостиницы с бокалом в руках его встретила сияющая Валерия Францевна. Николая Степановича немного покоробило, но это было одно мгновение. Он полез целоваться…

Ужинали и пили. Немало пили. Николай Степанович едва держался на ногах и, наконец, решительно заявил, что больше пить не будет.

– Дорогая моя жёнушка, – сказал он, – пора и на покой.

– Хорошо. Помни только условие. Это будет последнее.

– Никаких условий! Больше не признаю условий. Я теперь муж!

– Милый, дорогой! Неужели ты меня хочешь обидеть? Я буду плакать…

– Что ты?! Что ты?! – испугался Николай Степанович. – Все твои желанья и капризы для меня закон. До свиданья, милая моя. Жду тебя.

Пока Николай Степанович добирается до своей комнаты, при помощи лакея раздевается и укладывается, мы посмотрим, что делают Антонина Осиповна со своей тётушкой. Они не вдвоём, а втроём. С ними Машенька, из глаз которой неудержимой волной текут слёзы:

– Я боюсь… Страшно. К тому же он такой пьяный и так много говорит непонятного. Стояла в коридоре, и всё слышала, и видела его. А вдруг он догадается, что это буду я, а не вы, и задушит меня… Убьёт… – шепчет она.

– Не бойтесь, не догадается. Помните только хорошенько, что вы должны молчать. Если уж очень будет приставать с вопросами, вы должны тихо-тихо прошептать: «Тсс! Условие…» Больше не должны произносить ни одного слова, – делала наставление Антонина Осиповна.

– Ах, как страшно! Пожалейте меня… Прошу вас, умоляю! Отпустите меня!..

У Антонины Осиповны легла гневная складка между бровями, заходили ноздри, и судорожно искривился рот.

– Душечка, – умильно слащавым голосом заговорила Валерия Францевна, – вы только подумайте, какой благодетельницей для вас является Антонина Осиповна. Дала вам денег и ещё даст. Завтра все расписки ваши разорвутся. А если эти расписки попадут в суд, и вас посадят в долговое отделение? Что скажет тогда ваша мать?! Нужно быть честной до конца и исполнять обещания. Да к тому же этого дела никто и знать не будет. С мужем её вы больше никогда не встретитесь. Уедете завтра утром с деньгами и рекомендательным письмом, поступите на службу и через несколько времени и сами замуж выйдете.

– Кто меня тогда возьмёт?

Пока говорила Валерия Францевна, Антонина Осиповна успела сдержать свой гнев и переменила тактику.

– Подите сюда ко мне, Машенька. Послушайте, что я вам скажу, – обнимая её, говорила она, – вы меня должны пожалеть, спасти. Вы ведь обещали. Вы добрая. Я же никогда не забуду вас и вашей матушки. Вы и меня спасёте, и надолго продлите жизнь вашей матушки, потому что у вас будут деньги для поддержания её здоровья, для лечения.

– Я не отказываюсь. Страшно только очень.

– Помните же хорошенько – кроме: «Тсс! Условие!», ничего нельзя говорить. Шепчите потише. Выпейте для храбрости бокал. Вот так.

Через четверть часа в комнату Николая Степановича полуотворилась дверь.

– Ты спишь, Коля? – спросила Антонина Осиповна.

– Нет. Жду тебя.

– Сейчас. Помни условие: свечи не зажигать и до утра ты не должен говорить, и я не буду отвечать тебе ни слова.

– Помню, помню. Иди же!

– Сейчас.

Через несколько минут счастливый Николай Степановичи был уверен, что обнимает свою жену. Условие он держал крепко и молчал. Однако, засыпая, он пробормотал: – Странно. Я предполагал, что ты полнее. – Тсс! Условие! – послышалось в ответ.

Николаю Степановичу почудилось, что это голос не Антонины Осиповны.

– Что ты говоришь? – со страхом спросил он.

Ответа не было.

Николай Степановичи хотел ещё что-то спросить, но усталость и хмель сделали своё дело. Он вздохнул и уснул мёртвым сном.

Николай Степанович проснулся утром со страшной головной болью. Открыв глаза и увидев себя в незнакомой обстановке, он долго не мог понять, где он и что с ним происходит. Как только у него мелькнул луч соображения, он быстро вскочил, подбежал к окну и распахнул занавеси. На постели лежала Антонина Осиповна.

– Что с тобой? – спросила она.

– Слава богу, это ты! Господи, как я счастлив! Знаешь, мне ночью показалось, что это не ты, а другая женщина. Не такая полная, и голос другой.

– Дорогой мой, вчера ты был пьян и видел дурной сон. Теперь ты ещё не опомнился, голова не пришла в порядок. То, что ты видел во сне, тебе кажется, что ты видел наяву.

– Конечно, конечно, милая. Как я счастлив!

Николай Степанович хотя и называл себя счастливым, но физически чувствовал себя очень скверно. Он плохо соображал, мысли путались. Громадное количество выпитого накануне вина давало себя чувствовать организму. Кое-как проглотив стакан чёрного кофе, он ушёл гулять, пообещав возвратиться только к завтраку.

Жадно вдыхая свежий воздух, Николай Степанович шагал по дороге, временами охал от головной боли, постепенно приходил в нормальное состояние и по привычке рассуждал сам с собою.

«И какая, с позволения сказать, я свинья! Нализался как сапожник! Ругаем простой народ, обвиняем его в пьянстве, а сами-то мы, сами! Тоже, интеллигент! Философствовать любит, решать разные вопросы с общественной точки зрения и наряду с этим бессмысленно напиться. И в такой день!.. Какой?!.. И почему это я столько пил? Что-то заглушить хотел. Были сомнения. Были? Прошли ли они? А что же это было со мною ночью? Конечно, кошмар. Однако, почему это мне казалось, что она впотьмах была не так полна, плотна, как днём, как теперь? Объяснение одно – винные пары. У трезвого были какие-то непонятные, необъяснимые, как бы инстинктивные сомнения, какая-то неосновательная подозрительность, и у пьяного всё это облеклось в реальную форму. Иначе нельзя и объяснить. Вот тоже и голос показался чужим. Говорила шёпотом, поэтому и почудилось. Теперь припоминаю, что меня не голос поразил, а произношение. Буква «с» иначе произносилась, с каким-то изъяном. Вот так: «уссьловие». Странно… Однако необходимо теперь же разъяснить, что это за такие были вообще эти «уссьловия». Зачем понадобились эти странности, оригинальности? Нечего откладывать! Сейчас пойду и спрошу»!!!

Николай Степанович быстро зашагал по направлению к гостинице. Войдя в коридор и подойдя к дверям своей комнаты, он внезапно остановился. Ему показалось, что в соседней комнате жена его говорила с какой-то незнакомкой, у которой «знакомый» голос. Он никогда в жизни не подслушивал, считал это бесчестным, но теперь, помимо воли, его потянуло к дверям. Он не мог дать себе отчёта в том, что делается с ним, но чувствовал, что сейчас должно произойти что-то необычайное, страшное, невозможное. Шатаясь, бледный, он тихо сделал несколько шагов и остановился.

– Не могу понять ваших слёз, – сердито говорила его жена.

– Я теперь… На век пропащая… – сквозь слёзы послышался чей-то женский голос в ответ.

– Душенька, успокойтесь! – быстро заговорила Валерия Францевна. – Деньги вы получили хорошие. Рекомендацию на службу тоже получили. Вы ведь всё равно хотели продать себя у Жирто. Вот у неё вы была бы пропащая, пошли бы по торной[30] дорожке. Она не выпустила бы вас из своих рук. Теперь же никто и знать не будет.

– Да, это так… Только…

– Довольно! – перебила Антонина Осиповна. – Условие было заключено, и я исполнила его добросовестно. Должны и вы выполнить всё как следует, до конца, и немедленно уехать без слёз, весёлой, чтобы никто не обратил внимания. Уезжайте скорее, пока этот дурак не возвратился. Он и так уже подозревает. Исполняйте же твёрдо последнее условие.

– Да, я, кажется, «уссьловие» как «сследует» «иссполнила»…

Николай Степановичи слушал бледный, с широко раскрытыми глазами, с судорожно искривлённым лицом. Ему казалось, что он сходит с ума. Каждое слово точно молотом било его по голове. Он хотел закричать: «Довольно! Не говорите больше! Это вы шутите!» и не мог пошевелить губами. Вдруг его резануло точно бритвой это знакомое страшное слово: «уссьловие». Он схватился за голову и зашатался. Потом его точно подхлестнуло кнутом. Он подскочил, дико закричал и распахнул дверь комнаты.

– А-а-а! – дико тянул он одну и ту же ноту, указывая пальцем на растерявшуюся плачущую девушку. – Узнал! Это она! «Уссьловие!» Это «уссьловие!» А-а-а!

– Что ты? Что с тобой? Успокойся! – опомнилась, наконец, Антонина Осиповна. – Это портниха примерять платье пришла.

– Обман! Сплошной обман! Ложь! Кругом ложь! Уссьловие! Ха-ха-ха! Прощай!

– Куда ты? Я тебя не пущу!

– Лови!

С этими словами Николай Степанович оттолкнул бросившуюся к нему Антонину Осиповну и с диким криком выбежал на лестницу.

Он летел как вихрь к берегу водопада. Прыжок. Тело перевернулось в воздухе и исчезло в воде…

Изуродованный труп Николая Степановича был найден через несколько дней и предан земле по христианскому обряду. Молодая вдова много плакала и заказала памятник.

Хозяин гостиницы и прислуга накануне видели, как был весел молодой, и слышали, как он всё твердил о своём счастье. Вдова и её тётушка заявили, что покойный всегда отличался странностями. Неудивительно поэтому, что полицейское дознание сводилось к тому, что старый холостяк, женившись на молодой красавице, сошёл с ума от счастья.

Товарищи и сослуживцы, узнав о трагической кончине Тульского, только заметили: «Он всегда был ненормален».

Х. По следам

Возвратимся теперь к сыщику Иванову, который старался раскрыть преступление, совершённое через девять месяцев после описанных нами событий.

У него составилось определённое убеждение о том, что преступление совершено женщиной, и он производил розыск по своему плану, который наружной полиции не сообщал. Полицейские же чины были уверены, что преступление было таинственно и загадочно и совершено неизвестным мужчиной с бородой, которого усердно разыскивали.

Составленные полицией протоколы перешли к судебному следователю, который, допросив всех свидетелей находки частей трупа, заключил, что дело это безнадёжное, и отложил его в сторону, предполагая прекратить его за необнаружением виновного.

Благодаря неутомимой энергии и тому обстоятельству, что Иванову удалось на основании его выводов установить время, когда был брошен труп, он через несколько дней разыскал извозчика, показание которого доставило большое торжество самолюбию Иванова. Оно блестяще подтвердило, что все его умозаключения были правильны и что он шёл не по ложному следу.

Извозчик был нанят на Невском кататься по часам какой-то молодой женщиной, скромно одетой, у которой в руках был небольшой саквояж. На вопрос, куда ехать, она ответила, что она больна, едет по совету доктора и поэтому не желает ездить по шумным и модным улицам. Велела ехать на Петербургскую сторону на какую-нибудь улицу, выходящую в поле. Извозчик ни минуты не сомневался в правдивости её слов, потому что она шаталась и была очень бледна, «кровинки на лице не было». На Петербургской стороне, когда они ехали по пустынной улице, ему показалось, что она махала рукой; но он предполагал, что она делает это с целью подогнать лошадь. Когда он по её приказанию поворачивал, она что-то бросила в снег. Он взглянул в ту сторону, но ничего не заметил. Мало ли что вздумалось ей бросить? Если бросала, значит, ненужную, негодную вещь. Он и не подумал спросить её об этом. Какое ему дело? Доехав до Невского, она расплатилась с ним и дала на чай. Показалось ему, что, пройдя несколько шагов, она наняла другого извозчика, но утверждать этого не может. Каких-нибудь особенных примет у этой женщины не было, и поэтому сомнительно, чтобы он мог её узнать. Помнит только, что она как-то «присюсюкивала».

Иванов торжествовал недолго. Время шло, а дело вперёд ни на шаг не подвигалось. Дальнейший след был потерян. Внимание публики было обращено на другие преступления, и страшная находка постепенно забывалась. Не забывал только этого дела Иванов. Много приходилось ему «работать» по другим серьёзным и важным делам, но всегда все мысли его были заняты только одним этим делом. На замечания товарищей, что пора бросить думать о нём, что преступление было хорошо задумано и исполнено и что поэтому нет никакой надежды его раскрыть, Иванов иронически улыбался и утверждал, что дело это простое, совершенно необдуманное и что поэтому простой случай откроет виновную.

Случилось как-то, что Иванов должен был выехать на несколько дней в провинцию по экстренному делу. Явившись к начальнику сыскной полиции за получением последних инструкций, Иванов услышал доклад агента о краже самовара. Сначала он слушал равнодушно, не интересуясь пустым делом, но вдруг он встрепенулся и стал внимательно прислушиваться. Задержан был с поличным вор-рецидивист. Отлично выучивший на себе самом «совокупность наказаний», он, чтобы не просидеть лишнего времени в предварительном заключении и чтобы отбыть сразу наказание за несколько краж, добровольно сознавался и в других совершённых им кражах. Между прочим, он сознался в краже самовара из кухни и указал квартиру, из которой его похитил. Заявления о краже самовара не было. Когда агент пришёл в эту квартиру, потерпевшая, больная, сначала не хотела его принимать… Она, по-видимому, очень испугалась. Когда же узнала, что дело идёт только о самоваре, заявила ему, что хотя самовар, действительно, украден, но она не хочет заявлять об этом. На просьбу подписать протокол она категорически отказалась. Агент просил дать ему указания, что ему делать дальше.

– Конечно, это дело пустое, – заметил начальник сыскной полиции, – и если потерпевшая не желает жаловаться, можно было бы и не возбуждать его, но обвиняемый – очень опасный рецидивист. Чем в большем количестве краж он будет обвиняться, тем лучше. Присяжные заседатели не дадут снисхождения, и общество на более долгий срок будет избавлено от этого опасного вора. Если потерпевшая отказывается от подписи протокола, сделайте отметку, что не подписалась по болезни.

– Она, действительно, очень больна. Бледна, в лице ни кровинки.

«А вдруг это она?» – мелькнула мысль у Иванова, но он ничего не сказал.

Перед отъездом Иванов переговорил с агентом, узнал адрес и фамилию потерпевшей и поручил ему разузнать, не больна ли она после родов.

– Если явится малейшее подозрение, что эта Семёнова родила, спросите и разузнайте, где ребёнок. Больше до моего приезда ничего не предпринимайте, – давал свои инструкции Иванов.

Агент начал наводить справки и разузнавать. Прислуга Семёновой объяснила, что она недавно поступила в услужение к барыне, в то время когда она, больная, лежала в постели. Чем она больна, не знает, но её навещали сначала акушерка, а затем доктор, который и теперь её лечит. От акушерки агент узнал, что Семёнова обратилась к ней, находясь в послеродовом периоде, и что, по словам Семёновой, она родила ребёнка мёртвым в одном из родильных домов. По справкам, однако, оказалось, что Семёновой в указанном ею родильном доме не было никогда.

Тогда агент отправился опять к Семёновой. Разговаривая с ней о краже самовара, он неожиданно спросил её, в какой из лечебниц она родила. С Семёновой сделался истерический припадок. Исполняя в точности инструкции Иванова, агент ушёл, решив до приезда Иванова больше ничего не предпринимать.

Между тем прислуга рассказала об этом случае соседям. Пошли толки, пересуды и предположения, которые дошли до ушей дворника. Чтобы не быть в ответе, тот на всякий случай сообщил местной полиции. В результате получился протокол о сокрытии трупа новорождённого младенца. Дело было передано судебному следователю.

Через неделю возвратился из поездки Иванов. Расспросив агента и узнав о протоколе, он отправился к судебному следователю.

Прочитав дознание, Иванов высказал судебному следователю своё предположение, что это дело имеет связь с известным делом, производящимся у другого судебного следователя.

– Это вы намекаете на найденный разрубленный труп ребёнка? Никакой связи. Моя обвиняемая живёт в Коломне, а труп давно уже был найден на Петербургской стороне. Моё дело простое, а там загадочное. К тому же, кажется, там уже и обвиняемый разыскан.

Иванов немедленно отправился к другому судебному следователю.

– Вот отлично, что зашли, – встретил его радостно судебный следователь, – разыскан, наконец, мужчина с бородой, которого видели в той местности накануне находки трупа. Это тряпичник. Он не сознался. Необходимо собрать негласно самые точные о нём сведения и справки.

– Хорошо. Соберу, хотя думаю, что это излишне. Мне кажется, что я нашёл обвиняемую, – ответил Иванов и рассказал о деле, возникшем у судебного следователя другого участка.

– Если вы хотите, чтобы я с вами согласился, установите точную связь между этими двумя делами.

– Это моя задача. Просьба же моя – дать мне только небольшой срок и пока не заканчивать дела.

Судебный следователь согласился.

XI. Тяжёлое прошлое

Машенька Семёнова умирала. У неё была злейшая скоротечная чахотка. Много горя пришлось ей пережить!

Смерть Тульского произвела на неё страшное, удручающее впечатление. Услышав крики о том, что он бросился со скалы, она упала в обморок. Не потерявшая способности размышлять Антонина Осиповна приказала Валерии Францевне поскорее привести её в чувство и сейчас же отправить в Петербург.

Немало хлопот доставила Машенька Валерии Францевне. С трудом она привела её в чувство и тотчас же потащила на вокзал.

Испуганная, как-то съёжившаяся Машенька заторопилась и молча вышла на улицу. Взглянув на водопад, она опять истерически разрыдалась. Просьбы и угрозы Валерии Францевны больше не действовали. Кое-как удалось усадить её в вагон.

Всю дорогу слёзы лились неудержимою струёй. Машенька считала себя непосредственной виновницей смерти Тульского и мысленно не переставала твердить себе, что она убийца. Только подъезжая уже к Петербургу, она вспомнила о матери и поспешно отёрла свои слёзы.

Вся издёрганная, разбитая, с опухшими глазами, с низко опущенной головой, Машенька явилась домой, боясь поднять глаза на старуху мать.

Взглянув на дочь, мать испугалась и громко вскрикнула. Машенька побледнела ещё больше, хотела что-то сказать и не могла. Тихо опустилась она на стул и беспомощно свесилась с него. Она опять впала в бессознательное состояние. На этот раз обморок был очень глубок. Приведя её в чувство, мать при помощи прислуги раздела её и уложила в постель.

– Что с тобой случилось, Машенька? – спросила мать, любовно поглаживая её голову. – Не обидел ли тебя кто-нибудь?

– Нет, мама. Меня никто не обидел. Я случайно видела самоубийство… Как ты знаешь, я ходила к той подруге, которая даёт мне письменную работу. Проходя по дороге, я увидела, как кто-то бросился в воду. Его ужасный крик стоит в моих ушах. Не могу вспомнить…

– Успокойся, не волнуйся. Только как же это случилось, что новая подруга вчера приходила справляться о твоём здоровье?

– Мама… Я тебе объясню потом… Она уехала раньше…

– Хорошо, хорошо! Успокойся.

Пометавшись некоторое время на постели, Машенька уснула тяжёлым, глубоким сном.

Мать задумалась. Сбивчивые объяснения дочери её не успокоили. Глубоко вздохнув, она забрала с собой платье дочери и тихо ушла в свою комнату. Прежде чем отдать прислуге чистить платье, она вынула из кармана скромный кошелёк с мелочью. Затем она вынула пачку каких-то бумажек. Взглянув на них, она вся похолодела, сердце замерло, пальцы разжались, а на пол упало несколько сторублёвых кредиток…

Угнетённый вид дочери, слёзы, обморок и несколько сотенных! Всё это подсказывало матери о позоре и несчастье дочери.

Подняв со скорбью глаза к иконе, она тихо опустилась на колени…

Проснувшись рано утром, Машенька с ужасом стала вспоминать о своём поступке. Она чувствовала, что совесть не даст ей покоя, замучает её окончательно. Затем её стала беспокоить мысль о том, что ей сказать матери. По-видимому, она не удовлетворилась её объяснениями. Что придумать?! Не дай бог, если она что-нибудь узнает. У неё ведь болезнь сердца. Вдруг она вспомнила о полученных деньгах. Она быстро вскочила и осмотрелась. Платья её не было. «Что я скажу матери, если она найдёт деньги?» – болезненно пронёсся вопрос и не нашёл себе ответа. Машенька тихо отворила дверь и заглянула в комнату матери.

На полу лежало её платье, рядом валялись деньги, а немного подальше под образами лежала мать.

– Мама! – робко позвала дочь.

Ответа не было. Мать лежала неподвижно. Она не перенесла позор дочери и умерла от разрыва сердца.

Смерть матери Машенька приняла как заслуженное наказание. Сразу она постарела на несколько лет. Жизнь для неё не представляла теперь ни малейшего интереса. Она вся замкнулась в себе самой, стала по внешнему виду холодным, бездушным автоматом. Она что-то делала, работала, говорила, но больше уже не жила. В то же время угрызения совести ни минуты не давали ей покоя. Она готова была бы с радостью умереть, но насильственная смерть была ей не по силам. И без того на совести лежало много греха.

Жизнь между тем текла своим чередом. Те сотни, которые жгли ей руки, она истратила на похороны. У неё оставались гроши. Как ни тяжело ей было идти с рекомендательным письмом, которое она много раз хотела уничтожить, но нужда заставила воспользоваться им. Не успела она подать это письмо, как была уже зачислена на службу. Как ни трудна была плохо оплачиваемая служба, она была рада ей. Работая без устали, она хоть временно отвлекалась от своих тяжёлых воспоминаний.

Ежедневное хождение на службу пешком во всякую погоду, тяжёлый труд, еда впроголодь и нравственное состояние Машеньки окончательно сломили и без того её слабое здоровье. Она стала кашлять кровью.

К доктору она не обращалась. Смерть ей не была страшна. Кому она нужна и зачем ей самой эта жизнь?!

Однако сослуживцы заставили её пойти к доктору. То, что сказал ей доктор, было ужасно! Он не сказал ей, что у неё чахотка, что она скоро умрёт. Этот приговор она приняла бы равнодушно. Он констатировал беременность.

Она упала перед ним на колени и умоляла никому не говорить. Доктор успокоил её и посоветовал приняться за серьёзное лечение.

Самые мрачные мысли не выходили из головы Машеньки. «Позор! Изгнание из службы со скандалом, нищета… А ребёнок?! Сын убийцы матери и самоубийцы отца! Нет, необходимо умереть! Не надо лечиться. Может быть, Бог помилует, сжалится и пошлёт смерть раньше рождения ребёнка».

Посещение агента и составление вслед затем полицейского протокола было последним тяжёлым ударом для Машеньки. Она слегла. Болезнь шла вперёд быстрыми шагами. Теперь она уже сознавала, что освобождение недалеко, смерть близка. Она немного успокоилась и не переставала горячо молиться.

Однажды прислуга доложила Машеньке, что явился какой-то чиновник и желает говорить с ней.

– Кто такой?

– Да какой-то мудрёный. Счётчик, что ли.

– Хорошо. Проси.

– Извините, что побеспокоил вас, – говорил, входя к ней, Иванов, – я по статистике. Нужно записать ваше звание, имя, отчество и фамилию.

Говоря это, Иванов рассматривал Машеньку и зорко оглядывал комнату. Машенька назвала себя.

– Сию минуту. Кузьма! Подай портфель, – на пороге показался извозчик и подал портфель Иванову.

Иванов задавал вопросы и что-то писал, а извозчик молча стоял и слушал ответы Машеньки.

Написав несколько строчек, Иванов встал и вышел в переднюю вместе с извозчиком, сказав, что сейчас возвратится.

– Ну, что? Узнал? Та ли это госпожа, которая ездила с тобой кататься? – спросил Иванов.

– Бог её ведает. Признать не могу. Бледная тоже – это верно; но, может быть, и не она. Не могу утверждать. А что касательно голоса, так в точку и «присюсюкивает» тоже.

– Ну ладно. Жди меня на улице.

Иванов опять вошёл к Машеньке, которая заметно встревожилась.

– Прошу ещё раз извинить меня, но я хочу вам дать хороший совет.

– Чувствую, что вы не тот. Вы… Вы сыщик?

– Не тревожьтесь, пожалуйста. Шёл я к вам, действительно, с другими намерениями. Теперь вижу, что вы очень больны, и поэтому я хочу оказать вам помощь в вашем деле.

Машенька горько улыбнулась.

– Я скоро умру. Мне теперь ничего не страшно.

– Зачем такие дурные мысли? Ещё выздоровеете. Я хочу задать вам только один вопрос: где ваш ребёнок?

– Я ведь заявляла уже, что я была без памяти и не помню, в какой именно больнице родила мёртвого ребёнка. Не помню ничего.

– Прекрасно. Позвольте мне теперь сказать вам несколько слов. Я уговорю судебного следователя не оканчивать дела до вашего выздоровления.

– До моей смерти. Это будет скоро.

– Если вы так убеждены, что скоро умрёте, тем неприятнее было бы для вас последние дни провести в тюрьме; но я, во-первых, уверен, что ваше здоровье поправится, а во-вторых, даю слово, что сделаю всё, что только от меня зависит, чтобы вас не судили. Поверьте мне, что вас судить не будут. Мне, собственно, и не нужен ваш ответ, где ребёнок. Я знаю, что вы с ним сделали. Я только прошу вас, ради вашей же пользы сказать мне, зачем вы это сделали.

– Вы знаете? – дрожащим голосом спросила Машенька.

– Да. Вот в этом саквояже, который висит на стене, вы вынесли из дома куски ребёнка и бросали их потом в снег. Вас возил кататься входивший сюда извозчик, который вас узнал.

Машенька испуганно отшатнулась. Иванов схватил графин с водой, налил воды в стакан и подал ей.

– Выпейте и успокойтесь. Говорите откровенно. Обещаю, что ваше признание останется между нами и вам не повредит. Я ожидал встретить совсем иное. Вы же мне крайне симпатичны, и мне только хочется выяснить лично для себя детали этого дела, тёмную сторону и, может быть, наказать настоящего виновного.

– Он уже наказан Богом.

Сбиваясь, путаясь и кашляя, Машенька откровенно рассказала свою невесёлую историю. Когда она дошла в своём рассказе до появления на свет ребёнка, она остановилась.

– Можете мне верить или не верить, как хотите, – начала она вновь свою исповедь, – но я говорю и буду говорить одну правду до конца. Когда я почувствовала приближение родов, я решилась скрыть их во что бы то ни стало. Я заявила прислуге, что уезжаю на неопределённое время, и отказала ей. Потом… Потом я ничего ясно не помню. Голова у меня помутилась; я хорошо не сознавала, что делала; ходила и делала, как во сне… Когда я опомнилась, ребёнок лежал мёртвый. Я собрала все свои силы и спрятала его в холодном чулане. Лежала без памяти… Потом была акушерка. Ей сказала, что родила в приюте… Мой мозг точно гвоздём сверлила мысль, не давала мне покоя – спрятать, уничтожить этого мёртвого свидетеля моего позора. Я боялась сойти с ума. Через несколько дней я, несмотря на страшную слабость, встала, оделась и решила взять его и куда-нибудь бросить. Когда я принесла его из чулана, я побоялась нести его на улицу. Была почему-то уверена, что меня поймают. Тогда я решилась… Теперь я этого ни за что не сделала бы! Это было ужасное дело! Меня била лихорадка, зубы стучали, руки дрожали… Была я как исступлённая, отчаянная и всё резала… Резала. Мне казалось, что ребёнок плачет, кричит… Что льётся кровь… А я всё резала и резала… Опомнилась только на улице. Тогда я придумала кататься на извозчике…

Машенька ослабела и задыхалась. Иванов, взволнованный рассказом, подал Машеньке опять воды и попросил её успокоиться.

– Мне теперь необходимо только знать фамилию этой компании, – сказал он.

– Когда хоронили, я узнала, что фамилия его была Тульский. Остальных не знаю, не спрашивала…

На следующий день Иванов был у судебного следователя.

– Ну что? Установили связь между делами? – спросил судебный следователь.

– Да, установил; но судить обвиняемую не будут. Её судить будут там. Она умирает. Прошу вас не вызывать её. Я привезу вам докторское свидетельство, удостоверяющее, что дни её сочтены. Все подробности и дознание я передам вам после её смерти. К этому времени я надеюсь пристегнуть к делу более интересную особу. Одну красавицу, которую я отправляюсь разыскивать.

Недели через две Машенька умерла.

XII. Старая знакомая

Теперь посмотрим, что поделывает вдова Тульская.

Ловко разыграв роль безутешной вдовы, не успевшей насладиться супружеским счастьем, она вместе с тётушкой исчезла из Петербурга.

Созревший было у неё вначале план – отдохнуть некоторое время в имении мужа – внезапно рушился. Через несколько дней после похорон к ней явился приехавший из провинции один из братьев мужа. Как искусная актриса, с криком радости и слезами на глазах она бросилась было к нему, но тотчас же отшатнулась.

– Меня не обманете. Я не брат, – холодно проговорил пришедший.

– Я вас не понимаю.

– Зато я вас понимаю отлично. Брат накануне своей свадьбы написал мне письмо, в котором объяснил, что он женится на вас потому только, что дал слово. Он вам не доверял и писал, что он будет счастлив только в том случае, если его подозрения разрушатся, и не станет больше жить, если его мрачные предположения подтвердятся. После того что случилось, советую вам не делать ни малейшей попытки войти в какие бы то ни было отношения с нашей семьёй. Мы вас не знали и знать не хотим. Я и пришёл только затем, чтобы предупредить вас об этом.

Проговорив эту тираду, брат Тульского сухо поклонился и ушёл.

Тульская готова была выцарапать ему глаза, но сдержалась. Она поняла, что вообще заявлять о каких бы то ни было своих правах теперь несвоевременно. Через несколько дней после этого визита она уехала вместе с Валерией Францевной в Одессу.

Южный ли климат или сами одесситы ей не пришлись по вкусу – неизвестно, но только месяцев через семь мы опять встречаем её в Петербурге. Теперь она жила уже не с тётушкой, а с дядюшкой.

Это был мужчина средних лет, южного типа, говорящий по-русски с иностранным акцентом и называвший себя румынским подданным Мамеско.

Тульская занимала хотя и небольшую квартиру, но с хорошей обстановкой. В средствах, по-видимому, не нуждалась. Её можно было встретить во всех театрах и публичных увеселениях. У молодой красивой вдовы-помещицы, владеющей, по слухам, громадными поместьями где-то на юге, было обширное знакомство среди мужчин, которые часто её посещали. В последнее время чаще других бывал у неё сын богатого купца-домовладельца Карл Биргер.

Молодой человек был безумно влюблён. Вдова, ласками которой могли похвастаться некоторые из её новых знакомых, в отношении его была строга и недоступна. Не замечая никакого поощрения своим ухаживаниям, Карлуша с горя стал закучивать[31].

Однажды вечером в одном из модных ресторанов Тульская ужинала со знакомыми. Среди ужина внимание публики было привлечено начинавшимся за одним из столов скандалом. Бушевал Биргер. Тульская сейчас же велела сказать ему, что она зовёт его для объяснений.

Мгновенно опомнившийся Биргер, слегка пошатываясь, подошёл к Тульской.

– Что с вами, Карл Иванович? Я вас не узнаю.

– Это я с отчаяния… Не могу жить без вас.

– Здесь не место и не время говорить об этом. Завтра вечером я буду дома одна. Приходите. Я буду вас ждать. Теперь же ступайте домой.

Биргер послушно ушёл.

На следующий день Биргер блаженствовал. Они вдвоём сначала пили чай, а потом шампанское. Тульская была мила, обворожительна, позволяла говорить о любви, целовать ручки.

После нескольких бокалов Биргер в порыве излияния чувств бросился обнимать Тульскую.

Вдруг из соседней комнаты с шумом отворилась дверь. Перед испуганным молодым человеком появился, дико вращая глазами, Мамеско с револьвером в руке.

– Как ты смеешь оскорблять беззащитную женщину – мою племянницу? – заревел он. – Я сейчас убью тебя!

Тульская сделала вид, что падает в обморок.

– Остановитесь! Помилуйте! Что вы!? Я… Я так… Ничего… Благие намерения.

– Позорить благородную беззащитную женщину – это благие намерения? Убью!

– Постойте! Постойте, я хочу жениться.

– Обманываешь!

– Ей-богу, правда! Готов жениться хоть сейчас. Спрячьте револьвер.

– Не верю! Должен получить обеспечение. Необходимо оформить. Вот вексельная бумага. Пиши вексель на тридцать тысяч на имя племянницы. Если женишься, вексель получишь обратно. Обманешь – благородная женщина будет удовлетворена за позор. Ни слова больше! Пиши! Не то убью!

Страшно испуганный, не видевший выхода из своего положения, Биргер подписал вексель. Мамеско внимательно просмотрел вексель и передал его племяннице.

– Теперь мировая! – заявил Мамеско. – Выпьем!

Выпили. Биргеру на правах жениха было разрешено поцеловать невесту.

Мамеско вышел из комнаты, сказав, что идёт заказать ужин, Тульская подбежала к Биргеру и крепко его поцеловала.

– Милый мой Карл! Ты не можешь себе представить, как я люблю тебя, – говорила она, прижимаясь к нему и заглядывая ему в глаза, – до сих пор я скрывала свои чувства только потому, чтобы избежать брака. Я ведь дворянка, принадлежащая к хорошему обществу, богатая помещица, а ты… Не обижайся только, пожалуйста!.. Ты только купец. Теперь я не в состоянии была совладать со своими чувствами и скажу тебе правду, очень счастлива, что буду твоей женой. О векселе ты не беспокойся. Я могла бы сейчас отдать тебе его, но хочу избежать столкновений с дядей. Это – ты сам испытал – дикий, невоздержанный человек! Он никому не доверяет и может потребовать у меня показать ему вексель каждую минуту. Завтра рано утром он должен уехать по делам на продолжительное время в Одессу и завезёт меня на три дня к тётке. Через три дня я буду дома и тогда возвращу тебе вексель. Если ты не раздумаешь жениться на мне, я буду блаженствовать. Я люблю тебя, люблю, милый мой! Поцелуй меня! Если не женишься, бросишь меня, я буду несчастна, буду мучиться, страдать! Но вексель тебе возвращу, потому что без тебя, милый мой, мне деньги не нужны. У меня и своих много. Прошу тебя теперь только об одном. Обещай мне, мой дорогой, до моего возвращения никому не говорить ни о свадьбе, ни о векселе. Пусть это останется между нами. Прошу тебя. Ну!? Целуй!

У Биргера и от вина, и от поцелуев шумело в голове. Он был готов обещать всё что угодно. Он давал клятвы всегда исполнять не только её просьбы и желания, но и всевозможные капризы.

XIII. Птичка улетела

Между тем Иванов продолжал собирать справки. Побывал он и на Иматре, познакомился и с Кларой Ивановной. Порылся также в архиве и достал кое-какие старые дела. Теперь у него в руках был уже богатый материал разного рода сведений о тёмных делах Жирто, Валерии Францевны и Ёлочкиной, в настоящее время Тульской; но прежде чем передать его судебному следователю, ему хотелось лично познакомиться со всеми участниками этой тёплой компании. Прежде всего, он хотел поговорить с Тульской. Он задумал представиться ей под видом приезжего помещика, соседа по имению её покойного мужа.

Довольный, потирая руки от предстоящего весёлого свидания, в цилиндре и смокинге Иванов около двух часов дня явился в дом, где жила Тульская.

Тульской не было. На предложенные вопросы швейцар объяснил, что она два дня тому назад вместе с Мамеско уехала за границу. Занимала она меблированную квартиру помесячно. Часть из своего собственного имущества спешно распродала, остальное увезла с собой. Уезжая, объявила, что едет в Америку навсегда.

Разочарованный Иванов грустно опустил голову, развёл руками и проговорил: «Птичка улетела»!

Он собрался было уже уходить, как в швейцарскую влетел как бомба взволнованный молодой человек.

– Дома Тульская? – спросил он.

– Никак нет. Уехала в Америку.

– Как в Америку!? А мой вексель! Мои деньги! – крикнул молодой человек и схватился за голову.

Иванов подошёл к нему, назвал себя и попросил рассказать, в чём дело.

Это был Биргер. Сегодня утром он узнал, что вексель его в тридцать тысяч, выданный им Тульской, учтён в банкирской конторе. Он испугался, приехал за разъяснением, и вдруг ему говорят, что она уехала. Вероятно, это шутка, недоразумение! Она его невеста.

– Мне очень неприятно вас разочаровывать и огорчать, – сказал Иванов, – но думаю, что деньги ваши пропали безвозвратно. У меня есть много данных о похождениях этой хищницы. Не один вы пострадали. Пойдёмте со мною. Я вам кое-что расскажу и, кстати, запишу ваше заявление. Мы с вами примемся за розыски. Не думаю, чтобы она уехала в Америку. Вероятно, мы найдём её где-нибудь поближе.

XIV. За границей

В одном из больших отелей в Ницце в числе других приезжих иностранцев проживал итальянец Петрини со своей женою, русской по происхождению. Это была наша исчезнувшая из Петербурга парочка.

Полученные по векселю Биргера деньги были ими между собою разделены пополам. Хотя они, считаясь супругами, и путешествовали вместе, но каждый из них жил на свой счёт. Оба были жадны, не доверяли один другому и при расчётах не прощали друг другу ни копейки.

Уезжая за границу, Тульская преследовала двоякую цель. Проживая без паспорта под другой фамилией, она, по её мнению, была неуловима для полиции, и, кроме того, она надеялась встретиться там с Петром Петровичем, который был за границей.

Жить в Ницце и не играть в рулетку в Монако – это невозможно. Ездили они в Монако чуть ли не каждый день. Тульская играла осторожно и довольно удачно. Сожитель её горячился, играл азартно и постепенно проигрывался.

Однажды, гуляя в Ницце по набережной, Тульская вдруг встрепенулась.

– Видишь того господина с дамой? – сказала она своему спутнику. – Скорей ему навстречу!

Проходя мимо указанной пары, Тульская пристально заглянула в глаза господину, кокетливо улыбнулась и едва заметно кивнула ему головой. Господин гордо прошёл мимо, сделав вид, что не замечает её.

– Ничего, ничего! – злобно заговорила Тульская. – Ещё накланяешься мне! Будешь ещё на коленях вымаливать у меня прощение! Не сержусь потому, что теперь боишься жены. Боишься, чтобы не спросила, кто я.

– Кто это? – спросил сожитель.

– Не твоё дело!

– Помни, что мы работаем вдвоём!

– Это моё личное дело. Человек этот любил меня и бросил. Женился на другой. Теперь я поставила себе задачу, чтобы он бросил жену и опять был мой. Он богат, поэтому рано или поздно, а он опять будет мой. В этих делах ты ничего не понимаешь и поэтому не смей вмешиваться и мешать мне. Если только попробуешь познакомиться или заговорить с ним, я с тобою разделаюсь по-своему! Мстить я умею!

Не особенно услужливый вообще компаньон на этот раз промолчал. Ему теперь нельзя было ссориться и противоречить. Последние дни были очень неудачны для него, он проиграл почти все свои деньги. Скрывая это от Тульской, он имел в виду призанять у неё денег в счёт будущих благ. Поэтому он был мягок, деликатен и уступчив.

Несчастье преследовало Петрини. В одно утро он проиграл все свои деньги. С налитыми кровью глазами и взъерошенными волосами он подошёл к игравшей за другим столом Тульской и попросил дать ему взаймы тысячу франков.

– Ты с ума сошёл! Хочешь, чтобы я проиграла? Пока не окончу игры, не могу дать ни одного франка. Я суеверна и проигрывать не желаю.

– Дай хоть двести франков.

– Сказала, не дам ни одного. Отстань! Часа через два, к обеду словом, окончу игру. Тогда дам с удовольствием, а теперь уходи и не мешай! Прогуляйся в саду!

Петрини понял, что сейчас ему денег не получить. Не делать же скандал! Сжав кулаки, скрежеща зубами от бессильной злобы, он вышел в сад. Там на одной из дорожек он увидел Петра Петровича. У него сейчас же созрел план, как добыть денег.

Подойдя к Петру Петровичу, он приподнял шляпу и остановился.

– Я русский, – заявил он.

– Извините, – ответил Пётр Петрович, – я вас не знаю и за границей новых знакомств не делаю.

Проговорив это, Пётр Петрович пошёл дальше.

– Я к вам обращаюсь по поручению Антонины Осиповны…

– Никакой Антонины Осиповны я не знаю, – холодно проговорил Пётр Петрович, не останавливаясь.

Петрини, следуя за ним, продолжал:

– Она не захватила с собой достаточно денег. Случайно проигралась и просила у вас взаймы до завтрашнего дня только тысячу франков. Больше она никогда вас беспокоить не будет. Это в последний раз…

– Милостивый государь! Прошу вас оставить меня в покое и не приставать! – крикнул Пётр Петрович и прибавил шаг.

– В таком случае придётся от имени Антонины Осиповны обратиться к вашей супруге! – пустил ему вдогонку Петрини.

Пётр Петрович побледнел, судорожно сжал палку и на секунду замедлил шаг. Пересилив себя, он быстро направился в казино.

Петрини, кусая усы, издали грозил ему кулаком.

Не прошло и четверти часа, как к нему подошёл какой-то субъект.

– Здравствуйте, господин Миллер, – обратился он к нему.

Петрини побледнел.

– Извините, вы обознались. Я не Миллер, а итальянец Петрини. Никакого Миллера не знаю, – ответил он, недружелюбно оглядывая подошедшего и собираясь уйти от него.

– Полно. Я вас хорошо знаю. Я агент здешней сыскной полиции. Вот что я вам хочу сказать, господин Миллер. Вы сейчас приставали к одному русскому. Это была с вашей стороны большая неосторожность. Вас давно уже ищет французская полиция. Советую вам немедленно уехать и больше сюда не показываться. Поезд отходит через десять минут. Прощайте, надеюсь, навсегда! Могу ещё прибавить, что этот русский, если встретит вас в Ницце, вероятно, и там заявит о приятной встрече. Прощайте!

Петрини уже после первых фраз быстро зашагал по направлению к вокзалу. Агент насмешливо прощался с ним вдогонку.

Приблизительно через час после описанной сцены Тульская закончила игру и отправилась разыскивать компаньона. Не успела она выйти из дверей казино, как к ней подошёл тот же агент.

Рассказав ей о происшедшем столкновении её мужа с русским, он заявил ей, что с сегодняшнего дня она больше не будет пользоваться правом входа в игорный зал.

Тульская была взбешена.

– Где он?

– Вы спрашиваете о Миллере?

– Никакого Миллера я не знаю. Я спрашиваю, где муж, Петрини?

– Это и есть Миллер, ваш супруг, которого вы называете теперь Петрини. Он уехал уже в Ниццу. Если вы хотите застать его дома, торопитесь, потому что пользующегося известностью Миллера французская полиция давно уже ищет.

Тульская, не ожидая дальнейших разъяснений, бросилась на вокзал.

Те полчаса, которые пришлось ей ехать по железной дороге, казались ей длинными часами… Она бесилась и в то же время чего-то боялась. Какое-то мрачное предчувствие давило ей грудь.

Подъехав к отелю, она спросила у швейцара, дома ли её муж. Получив утвердительный ответ, она быстро поднялась по лестнице и направилась к своему номеру. Двери комнаты были заперты изнутри. Она постучала. Ответа не было, хотя в комнате слышно было какое-то движение. Она потеряла всякое самообладание и принялась колотить кулаками в дверь и кричать, приказывая мужу немедленно отворить. На её стуки и крики из соседних дверей показались головы любопытных и появилась испуганная прислуга.

Внезапно перед нею дверь отворилась, и из неё с саквояжем в руке выскочил какой-то человек с большой бородой.

– Ай! – взвизгнула Тульская.

– Молчи! Это я! – шепнул ей Петрини и скорыми шагами направился к лестнице.

Тульская остолбенела. Сначала она хотела что-то спросить у него, но через несколько мгновений вскочила в комнату. Она вспомнила о деньгах. Первое, что бросилось ей в глаза, была разломанная пустая шкатулка, в которой хранились её деньги и бриллианты.

С диким криком: «Держите вора! Он украл мои деньги и бриллианты!» она бросилась вслед за сбегавшим с лестницы Петрини.

Петрини сообразил, что ему не убежать. Кругом была прислуга… Он остановился на площадке лестницы и пошёл навстречу Тульской.

Обращаясь к ней на русском языке, он стал просить её, прежде всего, не кричать и не делать скандала.

– Я сейчас всё объясню тебе. Замолчи же!

Не слушая его, Тульская побежала к нему, сорвала привязную бороду и вцепилась ему в горло.

– Что ты делаешь?! Опомнись! Будет поздно! Вот деньги в саквояже. Бери их!

– Держите вора! Помогите! – продолжала кричать Тульская. – Это мошенник! Эго не Петрини, а вор Миллер, которого ищет полиция! Держите его!

Как затравленный волк, Миллер заскрежетал зубами. Взглянув вниз, он увидел, что швейцара у дверей нет. Он бросил на пол саквояж, оттолкнул от себя Тульскую и хотел бежать. Тульская вне себя опять бросилась к нему, стараясь схватить его и загородить ему дорогу. Тогда он изо всех сил толкнул её в грудь. Тульская отлетела в сторону, перекувырнулась через перила лестницы и полетела вниз. Хотя упала она и не высоко, со второго этажа, но упала несчастливо, прямо на голову… Послышался треск черепа, глухой стон… Тело Тульской после нескольких судорожных движений навеки осталось неподвижным.

Воспользовавшись первым замешательством, Миллер выбежал на улицу, но скрыться не успел. За ним погналась целая толпа, постепенно увеличивавшаяся. Он был сбит с ног и задержан.

Через несколько месяцев международный вор и мошенник неизвестной национальности, часто менявший свою кличку, под именем Миллера был признан французскими присяжными заседателями виновным во многих преступлениях и, между прочим, и в убийстве Тульской с целью ограбления. Он был гильотинирован.

Живой скелет (уголовный рассказ){14}

В Петербург к кухарке Прасковье неожиданно приехали из деревни гости. Явилась старуха-тётка со своим четырнадцатилетним сыном Гришкой. Привезла определить его на место.

Тётка, хотя и была довольна радушным приёмом племянницы, но никак не могла поверить ей, что в столице и без её сына много народа и что найти место без знакомства и без особенного счастья нельзя даже знающему службу человеку, а не то что деревенскому парню, никогда не видавшему города. Молча она слушала все доводы племянницы о том, что привозить сына не следовало, и на следующий день, покинув сына, неожиданно уехала.

Здоровенному Гришке по внешнему виду каждый дал бы не менее семнадцати – восемнадцати лет. Он был силён, неповоротлив, туп и добродушен. Все его желания сводились к одному: как бы съесть побольше. Чувствовал себя Гришка очень скверно. Он всего боялся. Его пугали непонятные городские чудища. По улицам без лошадей ездили коляски, по реке без вёсел ходили лодки, фонари сами собой внезапно зажигались, ящики разговаривали. Он был уверен, что стоит лишь «кому-то» захотеть – и дом поедет, каждый столб заговорит.

Пришлось-таки порядком помучиться с ним Прасковье. Долго она старалась пристроить его куда-нибудь, и наконец ей удалось найти столяра, который взял его к себе в ученье бесплатно. Недолго он там побыл. Через неделю он был уже у Прасковьи. «Пилу сломал. Прогнали», – объявил он ей.

После столяра попал он к сапожнику. На следующий же день он был приведён хозяином обратно.

– Медведь, весь стол опрокинул и с водкой, и со щами. Не обедали сегодня ради праздника, – жаловался сапожник, – деревня, одно слово. Нам такого облома не требуется.

– Да вы бы его немножко побили.

– Как не бить! Били…

Через месяц Гришку трудно было узнать, так сильно он изменился. Он похудел, обносился и имел вид затравленного зверя. И неудивительно. Каждый, с кем ему приходилось иметь дело, или кто только мимо его проходил, считал своей непременной обязанностью хлопнуть его, толкнуть, обругать. Он стал даже забывать, как его зовут, потому что кроме окрика: «Эй ты, деревня!» другого прозвища он не слыхал. Побои Гришка переносил равнодушно. Он только отряхивался и молчал, не плакал. Только один раз Прасковья застала его горько плачущим.

– Кто тебя обидел? – участливо спросила она.

– Никто. В деревню хочу!

Наступило лето. Господа с Прасковьей переехали на дачу. Гришка остался в столице. Теперь он был в мясной лавке мальчиком.

Однажды вечером Гришка неожиданно явился к Прасковье на дачу.

– Зачем пришёл? – тревожно спросила Прасковья.

– Прогнали, – угрюмо ответил Гриша.

– За что?

– Мясо мыл. Положил на лавку. Отвернулся, а мяса и нет. Украли. Меня побили и прогнали.

– Поделом! Чего зеваешь, несчастная деревня! И что я делать с тобой буду? Здесь и ночевать тебе места нет.

Сквозь тонкие стены дачи звук отчётливо передавался. При слове «ночевать» в комнате послышалось движение, зашуршали юбки, и через несколько секунд в дверях кухни обрисовалась фигура барыни. Окинув Гришку брезгливым взглядом, она объявила, что не может допустить и мысли о том, чтобы в её квартире могло остаться ночевать постороннее лицо, и скрылась. Гришка, понурив голову, угрюмо молчал.

– Слышал? Куда пойдёшь?

– Не знаю.

– Идол этакий! Бери хлеб и убирайся!

– А где же я ночевать буду?

– Тебе бы ещё перину пуховую. А где в деревне летом ночевал? В поле, небось. Ну и ступай в рощу. Там переночуешь.

Гришка потянулся за хлебом, откусил громадный кусок и ушёл. Жадно глотая кусок за куском, он медленно шёл без всякой цели вперёд. Дойдя до рощи, он углубился подальше, выбрал себе место около куста на полянке, уселся и сейчас же беззаботно уснул.

Наступила ночь. Гришка почувствовали удары ноги в бок.

– Чего дрыхнешь. Вставай! Пора, – услышал он чей-то голос.

Он вскочил и с удивлением вытаращил глаза на стоящую перед ним детину.

– Что тебе надо? – спросил он.

– Пойдём покупать.

– Покупать?! – удивлённо притянул Гришка. – Да у меня денег нет.

– Дурак! Без денег покупать. Не понимаешь, что ли?

– Нет.

– Да ты откуда?

Гришка рассказал о себе всё, что только мог припомнить.

– Выходит, что ты деревенский остолоп и поэтому должен меня слушаться. Не послушаешь, получишь «перо» в бок. Давай-ка паспорт. Я его беру как залог, чтобы ты не удрал. Без паспорта тебя заберут в полицию, и там тебе будет плохо. Теперь идём. Вещи принесёшь сюда. Завтра вещи продашь, и деньги разделим пополам. Идём.

Гришка послушно побрёл за новым знакомым. Дорогой незнакомец передал Гришке свёрток и дал указание, как надо действовать. Обучая делу, он изредка подкреплял свои инструкции подзатыльниками, приказывая действовать «чисто». На одной из улиц незнакомец остановился.

– Теперь иди вот к этой даче, а я пойду к другой, – сказал он и, погрозив Гришке кулаком, исчез.

Гришка остался один. Несколько минут он стоял на месте, а потом направился к указанной ему даче. Подойдя к калитке, он толкнул её. Калитка была заперта. Тогда он, не торопясь, перелез через забор и зашагал к даче. Приложив лицо к одному из окон, он долго всматривался.

– Да ничего не видать, – сказал он вслух, – как ты говоришь? Лезть только туда, где не спят?

Ему никто не отвечал. Он оглянулся, вспомнил, что наставник ушёл, и задумался. Махнув затем безнадёжно рукой, он сел на землю и развернул свёрток. Взяв небольшой кусок тонкого картона, он смазал его патокой из баночки, намазал картон на стекло и надавил локтём. Послышался заглушённый звук лопнувшего стекла. Гришка испугался. Грузно топая ногами, он побежал к забору и перебрался на улицу. Там он остановился. Ни откуда ни звука. Всё тихо. Никто не слышал. Все спят. Постояв немного, он опять медленно перелез через забор, подошёл к окну, выбрал из рамы разбитые стекла, просунул руку, отодвинул защёлку, раскрыл рамы и полез в комнату. У окна стоял стол. От тяжести навалившегося на него тела стол затрещал. Гришка почувствовал холод. Его начала бить лихорадка. Спустившись со стола, Гришка наступил на непрочную половицу, которая покачнулась и заскрипела. Звук был очень слабый, едва уловимый для слуха, но напряжённым нервам Гришки он показался громоподобным. От страха он едва не крикнул. У него мелькнула мысль, что если «кто-то» захочет, вся мебель заговорит. Он замер на месте. Кругом тишина, всё спит мёртвым сном. Дрожащими руками он вынул из кармана данный ему патроном огарок стеариновой свечки, зажёг его и поставил на стол. При свете огня Гришка стал чувствовать себя несколько лучше. Он осмотрелся. В комнате никто не спал. По-видимому, это был кабинет. Увидав на стоящем у стены небольшом столике маленькие бронзовые столовые часы и подсвечник, он взял их и опустил в карман. Подойдя затем к шкафу, в дверях которого торчал ключ, он отворил его, взял висевший там сюртук и перекинул его себе на плечо. Заметив около шкафа наброшенную на какой-то предмет простыню, он рассудил, что сюртук следует увязать в эту простыню, и дёрнул её.

Вдруг перед его глазами очутился с оскаленными зубами человеческий скелет, который замахал костлявой рукой. Гришка громко вскрикнул. Он весь затрясся. Зубы забили мелкую дробь. Он хотел бежать и не мог. Ноги приросли к полу, не двигались. Вытаращенные от ужаса глаза были прикованы к скелету, рука которого постепенно переходила в спокойное состояние, переставая качаться. За стеной в соседней комнате и в верхнем этаже дачи послышались движение, шаги. Крики Гришки разбудили обитателей дачи. У Гришки стал пробуждаться инстинкт самосохранения. Он почувствовал способность двигаться. Не отводя взгляда от страшного скелета, он сделал большой шаг назад. По несчастью, он наступил на ту же предательскую непрочную половицу. На конце этой половицы стоял скелет, который тотчас же покачнулся и замахал руками. У Гришки волосы стали дыбом, лицо его судорожно перекосилось. Он присел на пол, закрыл лицо руками и бессознательно завыл тонким диким голосом. Ему казалось, что ожившая «костлявая смерть» надвигается на него, сейчас схватит его, задушит…

На даче был большой переполох. Слышались стук дверей, топот ног, крики: «Пожар! Убивают!» Через несколько минут около Гришки стояло уже несколько человек. Хозяин, студент-медик, подошёл к Гришке и спросил:

– Чего ты воешь? Кто ты такой?

Гришка ничего не слышал и продолжал выть.

– Послушай! Перестань! – с этими словами студент дотронулся до плеча Гришки.

Дико вскрикнув, Гришка опрокинулся навзничь и впал в бессознательное состояние. Разбитое в окне стекло, валявшийся на полу сюртук и торчащие из кармана неизвестного похищенные вещи ясно говорили, что это был ночной вор. Сдёрнутая со скелета простыня досказывала остальное.

– Дурак! – сказал добродушно студент, – испугался скелета и попался. Однако надо привести его в чувство, – добавил он серьёзно.

При помощи нашатырного спирта Гришка постепенно стал приходить в сознание. Он зевнул, потянулся, открыл глаза и, увидав вокруг себя незнакомых людей, быстро вскочил и бросился к окну.

– Нет, брат, не уйдёшь! – заметил дворник, схватив его за руку. – Зачем сюда забрался?

– Меня послал… Тот…

Вдруг его взгляд упал на скелет. Он задрожал.

– Там живая смерть стоит… Боюсь… Уведите меня отсюда скорей! – пролепетал он.

– Эх, ты, дубина деревенская! – сказал студент. – А ещё в воры записался. Да ведь это скелет простой. Может быть, при жизни он и делал зло, а теперь он никому уже ничего дурного сделать не может. Видишь, я дотрагиваюсь до него.

– Нет, нет! Не надо! Она живая. Схватить меня хотела… Уведите меня… Люди добрые, простите! Отпустите. Больше никогда не буду!

– Отпустите его, – попросил студент, – Бог с ним.

– А ты раньше поклянись, что воровать больше не будешь, – сказал дворник.

– Клянусь!

– Ну, нет! Не так просто. Чтобы клятва была верная, поцелуй этот самый «шкилет», – смеясь, добавил дворник.

Гришка испуганно, широко открыл глаза.

– Дяденька… Боюсь… – едва проговорил он и зарыдал.

– Ну, нет! Этого я не допущу! – горячо запротестовал студент. – Он и так от испуга чуть не умер. Отпустите его! Он ведь ничего не успел украсть.

– В каких видах происходит происшествие? – внезапно раздался вопрос пришедшего полицейского урядника.

Через несколько минут трясущегося Гришку повели в становую квартиру.

На предварительном следствии и была выяснена вся невесёлая жизнь Гришки в столице. Окружной суд, признав, что Гришка как малолетний действовал без разумения, избавил его от наказания и постановил отослать его к матери на исправление.

Успевший отъесться в тюрьме, Гришка равнодушно слушал чтение разных бумаг. Когда он, наконец, понял разъяснения, что он будет отправлен в деревню к матери, он упал на колени, отвесил земной поклон и от души сказал: «Спасибо вам, благодетели!»

Искра Божья{15}

Лето. В зале заседания Окружного суда подсудимый, обвинявшийся в краже, был только что оправдан. Председатель прочёл резолюцию, которой объявил подсудимого свободным, и ушёл с судьями в совещательную комнату. Старшина присяжных заседателей с двумя-тремя из них подошёл к подсудимому, передал ему через судебного пристава небольшую сумму денег и сказал несколько слов наставления. Подсудимый, молодой парень с бегающими плутоватыми глазами, кланялся, благодарил и клялся, что никогда больше красть не будет.

– Помилуйте! Да чтобы я опять воровать?! Ни за что! Провалиться на этом месте! Умру с голода, а воровать не стану! На этот раз и сам не знаю, как это случилось. Должно быть, от голода… Благодарим покорно!

– Смотри! Ещё раз попадёшься, не оправдаем. Вот защитника благодари. Ему обязан оправданием.

Молодой элегантный присяжный поверенный любезно улыбнулся, поклонился и, в свою очередь, вынув депозитку, передал её оправданному.

К защитнику подошло несколько помощников присяжных поверенных и кое-кто из публики и с жаром стали поздравлять его за удачную защиту, за горячую, полную чувства речь. Защитник скромно улыбался и пожимал всем руки. Публика стала расходиться. Защитник направился в другое отделение Окружного суда. Навстречу ему шёл его помощник.

– Ах, как жалко, Николай Петрович, что я не слышал вас. По такому пустому делу и, говорят, была блестящая защита. Обыкновенная кража, подсудимый – рецидивист, защита, назначенная судом, а не по соглашению, и тем не менее замечательная речь. Должно быть, очень хорошо говорили, если этот воришка оправдан.

– Я и сам не ждал оправдания. А вот что я вам предлагаю. Теперь я должен пойти в гражданское отделение, и там меня продержат часа два-три. Приезжайте на вокзал к пятичасовому поезду, и мы поедем ко мне на дачу. Дорогой я передам вам мои впечатления по делу, по которому присяжные заседатели так неожиданно подарили мне оправдание. На даче пообедаем. Кстати, жена справлялась, почему вы у нас давно не были? После обеда займёмся с вами новым делом. Вечером можем совершить какую-нибудь дачную прогулку.

– С удовольствием.

– Итак, до свиданья.

Встретившись на вокзале и усевшись в вагон, Николай Петрович сейчас же начал передавать своему помощнику перипетии дела.

– Вся защита моя, между прочим, – говорил Николай Петрович, – сводилась не к оправданию, на что я не рассчитывал, а к тому, чтобы подсудимому было дано снисхождение. Нужно играть на психологии. Улик было немного, но самое главное было то, что подсудимый Ферапонтов уже два раза отбыл наказание за кражи. Я и ударил на этот пункт. Основное положение было то, что у каждого человека, как бы он не погряз в пороке, есть искра Божья. Деталь, что нельзя признавать человека виновным, потому что он раньше крал. Прежняя судимость, на которую особенно напирал прокурор, должна быть забыта. Ну, и оправдали. Конечно, по такому пустому делу не стоило копья ломать, но я увлёкся. Вообще, я твёрдо убеждён, что у всякого, даже закоренелого преступника есть искра Божья.

Станция, на которую они ехали, была вблизи Петербурга. В разговоре время пролетело незаметно. Они подъехали к станции. Николай Петрович соскочил на платформу. За ним последовал помощник. Недалеко от них прошёл какой-то субъект в пальто и котелке с узлом в руках, направляясь в III-й класс.

– Вот удивительная случайность, – сказал Николай Петрович, указывая на него своему спутнику, – пальто и котелок две капли как мои. Издали этого господина можно было бы признать за меня.

В это время показалась быстро идущая к ним навстречу Любовь Михайловна, жена Николая Петровича. Заметно было, что она чем-то сильно расстроена.

– Что с тобой, Люба? Что случилось? – спросил Николай Петрович, заметив испуганное лицо жены.

– Коля, нас обокрали! Я ушла гулять, и в это время кто-то забрался к нам в комнаты через незапертое окно. Украли много вещей и, между прочим, моё любимое кольцо с бриллиантом, которое ты мне подарил в день нашей свадьбы. Украли и пальто твоё, и шляпу…

– Пальто?! – вскрикнул Николай Петрович. – Значит, это в моём пальто только что прошёл мимо нас вор.

Николай Петрович бросился бежать к вагонам. Человек с узлом в руках спорил с кондуктором, который не впускал его в вагон без билета.

– Держи его! Это вор! – закричал Николай Петрович.

Отшвырнув далеко от себя узел, вор пробежал мимо вагонов, соскочил с платформы и направился к лесу. За ним погналась целая толпа с криками: «Держи вора»!

Немного ему пришлось пробежать. Погода была хорошая, гуляющих было много. К нему бросились навстречу и задержали. Он был приведён на станцию и передан в руки жандарма, который повёл его для составления протокола в дежурную комнату.

Пошёл туда и Николай Петрович с женой.

– Ферапонтов?! Это ты! Вот не ожидал! – вскрикнул Николай Петрович, взглянув на задержанного. – Я же тебя ещё только сегодня утром защищал! Только благодаря моей речи тебя оправдали! И ты в благодарность за это меня же обокрал! Не ожидал я этого от тебя.

– Простите, господин защитник! Ей-богу не знал, что это ваша дача. На соседнюю пошёл бы. Простите! Отпустите! Никогда больше не буду!

– Ну нет, брат, довольно! В суде тоже клялся. Ещё и денег ему дали! Составляйте протокол. Он сознаётся.

– Я сознаюсь? Никогда! Я сегодня судился по делу, по которому был действительно виноват. Это точно. А вы посоветовали не сознаваться. Меня поэтому и оправдали. А теперь я не могу сознаться, потому что я совсем не виновен, не крал…

– А узел с похищенными вещами?

– Узел этот дал мне подержать незнакомый господин. «Подержи, – говорит, – пока я схожу билет купить». Я и ждал его. Теперь уж он, верно, уехал с поездом.

– А пальто? Котелок?

– В этом я виноват перед тем господином. Он велел только подержать до его прихода, а я без его позволения надел. Неспособно было вместе с узлом держать.

– Бог с ним! Прости его, Коля! – вмешалась Любовь Михайловна. – Пусть только он отдаёт кольцо. Все вещи я просмотрела и вижу, что всё налицо. Кольца только нет.

Николай Петрович подошёл ближе к Ферапонтову.

– Послушай, Ферапонтов! Помнишь ли ты, что я сегодня говорил?

– Даже и очень.

– Неужели же в тебе нет той искры Божьей, о которой я говорил?! Отдай кольцо. Это её любимое кольцо.

Глаза у вора хитро заблистали.

– Любимое? Я не брал.

– Послушайте, отдайте кольцо! – просила Любовь Михайловна. – Я вам денег дам.

– Ничего не знаю. Не воровал и кольца не брал. Обыщите!

Обыскали и кольца не нашли.

Прошла неделя, а Любовь Михайловна всё не могла успокоиться. Ей очень хотелось возвратить себе кольцо. Муж предложил ей купить новое, лучше, но она отказалась. Ей нужно было именно то, которое украли, то, с которым были связаны воспоминания о счастливых первых днях супружеской жизни. Ей казалось, что с потерей кольца она потеряет и счастье. Исполнить просьбу её повидаться с Ферапонтовым и ещё раз попросить его возвратить кольцо муж решительно отказался.

– Не только видеть его, а имени его я равнодушно слышать не могу! – горячился Николай Петрович. – Надоели мне с ним! Каждый день и по несколько раз в день у меня спрашивают, правда ли, что меня обокрал тот самый, которого я защищал. Острят, смеются… Не напоминай мне, пожалуйста, о нём. Пощади же меня хоть ты!

Любовь Михайловна решилась действовать помимо мужа. Она по секрету от него написала в тюрьму Ферапонтову, обещая прислать двадцать пять рублей, если кольцо будет возвращено. Через несколько дней она получила ответ. Ферапонтов писал, что он невиновен в краже и сидит в тюрьме безвинно и без копейки денег. Если она исполнит своё обещание и пришлёт двадцать пять рублей, он уверен, что она найдёт своё кольцо, потому что один арестант обещал сказать ему, где оно спрятано. Любовь Михайловна тотчас же послала в контору тюрьмы на имя Ферапонтова двадцать пять рублей.

В здании Окружного суда в комнаты присяжных поверенных Николаю Петровичу было подано письмо. Он распечатал его и стал читать. После первых строк Николай Петрович нахмурился и хотел было разорвать письмо, но когда дочитал до конца, лицо его просветлело.

Письмо было от Ферапонтова. Он благодарил Николая Петровича за прежнюю защиту, сожалел, что Николай Петрович как потерпевший не может опять защищать его и просил рекомендовать ему защитника. В конце письма Ферапонтов советовал осмотреть железный лист на подоконнике в дежурной комнате на станции, потому что, когда его вели мимо окна, ему показалось, что под листом лежит кольцо.

– Господа! – громко сказал Николай Петрович, высоко поднимая письмо. – Вот полное подтверждение моих слов, что у каждого преступника есть искра Божия!

Аркадий Францевич Кошко. Воспоминания русского Шерлока Холмса

Сашка-студент{16}

Поимка этого ловкого вора относится к рижскому периоду моей деятельности.

Ко мне как начальнику рижского сыскного отделения стали поступать многочисленные жалобы от людей, ставших жертвами каких-то ловких и смелых воров. Кражи обычно совершались ночью, проделывались чрезвычайно искусно, чуть ли не под носом жертв; нередко кое-что из краденого подбрасывалось ни в чём не повинным людям, очевидно, с целью сбить полицию с толку, и в результате воры исчезали бесследно.

В течение двух месяцев примерно было совершено краж двести, причём во всех них виднелась всё та же ловкая рука. Усилия полиции не приводили ни к чему, и таинственные воры казались неуловимыми.

Из всей серии их преступлений мне особо запомнились следующие два случая.

Прислуга одного из пострадавших, видного рижского адвоката, показала:

«Барин был в суде, и без него позвонили. Я открыла. Вошёл какой-то высокий господин с дамой, оба хорошо одетые. На моё заявление, что барина нет дома, господин сказал: «Да, да! Мы только что из суда, где видели барина, он обещал через четверть часа приехать и просил его подождать». Я впустила их в кабинет и, не закрывая туда дверь, принялась сметать пыль в соседней комнате. Вытираю тряпкой вещи и нет-нет да и загляну в кабинет. Вскоре пришедшая с господином дама вышла оттуда и, обратясь ко мне, тихонько, со сконфуженным видом, спросила: «А где у вас тут уборная, голубушка?». Я повела её в противоположный конец квартиры, подождала у двери и затем вернулась с ней обратно. Я слышала, как господин несколько раз говорил: «Да что же он не идёт?». Наконец, они оба вышли из комнаты, сказав, что зайдут через полчасика, дали мне двугривенный на чай и ушли. Когда же после их ухода я вошла в кабинет, то сразу заметила, что ящики письменного стола взломаны, вместо замков в них виднелись дыры. Я подняла тревогу».

Помимо известной изобретательности кражи эти имели ещё ту особенность, что таинственные воры не специализировались на каком-либо «товаре» и не гнушались ничем. То жертвой их становился ювелир, то мануфактурист или колониальная лавка, то частная квартира и т. д. Я предполагал, что авторами всех этих краж являются одни и те же люди, ибо как не разнородны были кражи, но всё же они носили на себе след незаурядной предприимчивости.

Так, местный купец Ш., став очередной жертвой этих грабителей, мне заявил:

«Сегодня ночью, господин начальник, у меня разграблена лавка. Мошенники взломали замки с чёрного хода и со двора пробрались внутрь. Похитили до пятнадцати пудов сахару, карамели, чаю и шоколаду. Жулики так ловко орудовали, что я, помещаясь во втором этаже над лавкой, ничего не слышал. Правда, среди ночи я был разбужен шумом на дворе и даже выглянул в окно, но сразу же успокоился и заснул, так как шум этот происходил от ассенизационного обоза, приехавшего для чистки помойной ямы; по крайней мере, запряжённую подводу с бочкой, черпалку с длинной ручкой и людей я различил ясно. Но теперь я думаю, что это и были мошенники».

Купец не ошибался. По наведённой немедленно справке оказалось, что обоз, обслуживающий соответственный район, и не думал этой ночью выезжать в указанный квартал.

Население Риги было буквально терроризировано этими чуть ли не ежедневными крупными кражами. Местные газеты упрекали меня и полицию вообще в нерадении и никчёмности. Я нервничал.

Но вот, наконец, мы раздобыли «языка». На одном из рынков при сбыте куска краденой материи попался один из мелких воришек, захотевший лично меня видеть по «важному делу». Не то желая облегчить свою участь, не то из чувства мести задержанный раскрыл нам имена воров, так долго безнаказанно орудовавших в Риге. Их оказалось всего двое: Сашка-студент и его сожительница Фенька-цыганка. Он указал их точный адрес, но заявил, что поймать Сашку очень трудно, уж больно он ловок, что городовой, дежурящий на перекрёстке близ его квартиры, да и дворник его дома подкуплены Сашкой, служат ему верно, а иногда и помогают при выполнении краж. Ночью после «работы» Сашка никогда не возвращается к себе, не получив сигнала от городового или дворника о том, что «путь свободен».

Получив эти сведения, я призадумался. Нагрянуть неожиданно с облавой мне не хотелось, так как, во-первых, воров могло не оказаться в данный момент на месте, а во-вторых, так стремительно не нагрянуть, городовой или дворник могут успеть оповестить Сашку. По той же причине я не мог установить и засады. Убрать же с постов продажного городового и дворника значило бы возбудить подозрение в Сашке, каковой, заметив их отсутствие, не только бы, конечно, не вернулся к себе, но, быть может, убедившись в слежке, вовсе исчез бы из города.

На основании всех этих соображений я пришёл к заключению о неизбежности временно изъять городового и дворника под каким-нибудь предлогом, не возбуждающим в них подозрений, и в их отсутствие проникнуть в Сашкину квартиру и засесть в ней с засадой.

Я вызвал к себе пятерых агентов и распределил между ними роли следующим образом: двое из них должны были сегодня же к полуночи затеять между собою пьяную ссору, поравнявшись с Сашкиным домом, т. е. под носом у дежурящего на перекрёстке подкупленного городового. В драку свою они должны были непременно втянуть и городового, для чего при надобности могли побить и его. Драка эта, несомненно, должна будет кончиться отводом «пьяниц» в ближайший полицейский участок, где мною были даны соответствующие инструкции, именно: при составлении протокола задержать возможно дольше как городового, так и дворника (последний, конечно, явится на тревожные свистки городового для оказания ему помощи).

Во всяком случае, на час времени мы рассчитывать могли. Чуть только городовой и дворник заберут «пьяниц» и направятся с ними в участок, я с двумя агентами проникну в Сашкину квартиру, а третий приведёт открытые нами замки в порядок, заметёт всякие следы нашего вторжения и поспешно скроется. Незадолго до полуночи я выходил из сыскной полиции и со своими людьми направился по указанному адресу. Двое агентов шли в шагах ста впереди, мы поодиночке – сзади. Была светлая лунная ночь, город уже засыпал, и по пустынным улицам наши шаги гулко отдавались. В душе чувствовался какой-то подъём, во мне точно просыпались спортивные инстинкты. Я бодро шагал, вытянув шею вперед, точно высматривая зверя, дыша полной грудью, окрылённый надеждой удачи. Ведь за два последних месяца я так изнервничался в тщетных поисках неуловимых воров, а тут, быть может, близка уже развязка, и общество будет, наконец, избавлено от этих ловких мазуриков.

Идти пришлось довольно долго. Но вот мы, наконец, у цели. Мы остановились за угловым домом поперечной улицы и осторожно стали наблюдать за нашими «пьяницами». Разыграли они свою роль хорошо: сначала послышался громкий спор, перешедший вскоре в площадную брань, а затем, поравнявшись с Сашкиным домом, они вступили друг с другом в драку. Подошедший к ним дворник получил тотчас же пару оплеух; той же участи подвергся и подбежавший городовой. На свистки последнего появились с соседних постов ещё двое дежурных городовых, и вскоре «буяны», порядочно пострадав в общей свалке, были скручены. Вся эта компания с криками, руганью и угрозами направилась в участок. Едва они скрылись, как я с агентами быстро приблизился к дому и через калитку, оставленную дворником открытой, проник на двор, куда выходила дверь Сашкиного логовища. Дверь оказалась запертой на ключ, кроме того, ещё висящий на кольцах замок охранял этот воровской притон. Быстро было вывинчено кольцо, отмычка справилась с замком, и я с двумя агентами – у Сашки. Третий агент, как было условлено, скоро запер дверь на ключ, ввинтил кольцо, привёл всё в первоначальный вид и быстро удалился.

Мы очутились в полной темноте. Пахло какой-то кислятиной. В душу невольно пробиралась жуть. Вдруг невдалеке от нас что-то зловеще зашипело, но не успели мы схватиться за браунинги, как раздался хриплый бой стенных кухонных часов, и в виде приветствия нам закуковала кукушка. Мы едва не расхохотались.

Так как по времени ни городовой, ни дворник не могли ещё вернуться из участка, то я рискнул зажечь электрический фонарик, чтобы сколько-нибудь ориентироваться. Оказалось, мы были в кухне. Соседняя и единственная комната квартиры была скромно обставлена. Слева стоял комод, у окна – стол, пара стульев, а справа часть комнаты была отгорожена ситцевым пологом, за которым находилась широкая двуспальная кровать. Мы расселись на этой кровати, задёрнули полог, потушили фонарь и молча принялись ждать.

Не скрою, на душе было тревожно. При всяких подобных засадах никогда не знаешь, чем дело кончится. Конечно, на нашей стороне был и численный перевес, и инициатива; но в Сашкином активе могли оказаться выработанная привычка быть всегда начеку, более знакомая ему «топография» местности, наконец, мог иметь место и порыв отчаяния. Я крепко сжимал рукоятку моего браунинга и напряжённо прислушивался. Всё было тихо, лишь мерное тиканье часов на кухне да изредка шелест за отставшими от стены обоями нарушали царящее безмолвие.

Прошло часа полтора. Вдруг кто-то постучал в окно, ещё и ещё. Мы, разумеется, молчали. За окном послышался недовольный голос: «Ишь, черти, где их только носит?!» И снова всё стихло. Надо думать, что это городовой или дворник справлялись о Сашке. Но вот часа через три среди глубокой ночи хлопнула калитка, послышались по двору шаги, и, наконец, во входной двери повернулся ключ. Мы, затаив дыхание, напряжённо ждали. В кухню вошло двое людей: очевидно, Сашка с Фенькой-цыганкой. Сашка, пройдя к нам в комнату, грузно опустил какую-то ношу на пол и сказал: «Где у тебя тут спички?»

Фенька пошарила на комоде, чиркнула спичкой и зажгла керосиновую лампу.

– Ну и устал же я! – сказал Сашка. – Этакий тяжёлый узел, да чуть ли ни через весь город пёр!

– А ты, Сашенька, отдохни тепереча, поработали и будет!

Сашка ухмыльнулся:

– Да, сработано чисто, что и говорить! Пускай-ка теперь поищут, опять в дураках будут!

Помолчав, он сказал:

– А хорошо бы пожрать, я что-то проголодался.

– Так что же? Я ужо! У меня в печке щи и мясо поставлены, я живо разогрею.

– А водка есть?

– Да, штоф под кроватью.

С этими словами Фенька двинулась к нам, но, толкнув своих людей, я быстро сорвал ситцевый полог, нас скрывавший, и мы втроём предстали перед обалдевшими от ужаса ворами. Фенька не растерялась и мигом кинулась к двери, но была немедленно схвачена агентами. Что же касается Сашки, то с ним произошло нечто невероятное: этот высокий здоровенный мужчина точно нежное женское создание плюхнулся от испуга в обморок, и был нами немедленно скован по рукам и ногам. Это неожиданное обморочное состояние поразило, должно быть, и самого Сашку. Позднее, сидя в тюрьме, он передал мне как-то записку, благодаря за присланный ему от меня чай и сахар, и приложил к ней довольно искусно вылепленную им распростёртую мужскую фигуру из чёрного хлеба с иронической надписью: «Сашка в обмороке».

Я немедленно послал агента за усиленным нарядом полиции, приказав ему на обратном пути арестовать и городового, и дворника. С явившимися людьми я принялся за обыск, и вскоре же под полом в подвале мы обнаружили целые склады всякого добра. Чего-чего тут только не было! И продовольствие, и галантерея, и десятки пар сапог, и кипы дорогих мехов, словом, Сашкина добыча за последние 2 месяца. Таким образом, одним ударом был не только ликвидирован вор, отравлявший так долго покой рижских обывателей, но и почти всё имущество жертв его многочисленных краж было возвращено по принадлежности.

На этот раз рижские газеты с удовлетворением отметили нашу работу, сказав несколько приятных слов и по моему адресу.

Дерби

Я, как и всякий человек, обладаю многими недостатками, но моей природе свойственны и кое-какие добродетели: во-первых, я не играю, а во-вторых, я органически ненавижу коньяк. Игроком я не был отродясь, что же касается ненависти к коньяку, то эту добродетель я приобрёл значительно позднее, в зрелые годы. Случилось это так: как-то в Риге были назначены бега с наездниками, лошадьми, тотализаторами, словом, всё как следует. На ипподроме, как водится, толпа, а где толпа, там карманные воры не дремлют. Зная это, я в день бегов откомандировал усиленный наряд на ипподром, приказав моим людям смотреть в оба. К самому началу бегов прибыл и я для контроля моих агентов.

– На какую лошадь ставите? – такими криками встретили меня мои знакомые.

– Я? Ни на какую.

– Да почему же?

– Очень просто: я не игрок, да и в лошадях ничего не понимаю.

– Вот пустяки, чего тут знать? Ставьте на Рогнеду – верные деньги. Много не получите, так как все на неё играют. А если хотите слегка рискнуть, то ставьте на Бальтазара – у него тоже много шансов прийти и выдачи на него больше.

– Нет, Бог с ними: и с Рогнедой, и с Бальтазаром. Не желаю.

– Да бросьте же упрямиться, – приставали они.

Наконец, чтобы отвязаться, я согласился.

– Итак, вы на Рогнеду?

– Нет, у меня своя система.

И, закрыв глаза и покрутив в воздухе пальцем, я ткнул наудачу в программу. Мой ноготь впился в восьмой номер. Под ним значилась Брунгильда.

– Вот и отлично, я на эту немку и поставлю.

Моё заявление было встречено бурным хохотом:

– Брунгильда? Да это тяжёлая кобыла! Не то что первой, но и предпоследней не придёт.

Я почувствовал себя глупо, но почему-то многозначительно сказал:

– Посмотрим.

Взяв на Брунгильду один билет и уплатив за него 10 рублей, я пошёл в ложу. Взглянув на лошадей, я сразу сник: моя Брунгильда была удручающе безобразна, вершков на восемь, с длинной шеей. Спереди – жирафа, сзади – битюг, а в ансамбле не то слон, не то дредноут. Её несуразность особенно ярко подчёркивалась на фоне грациозных тонконогих пляшущих лошадок. Я вздохнул, но делать было нечего.

С утра пасмурное небо к началу бега заволоклось тучами, и хлынул ливень, быстро превративший дорожку в кашу. Лошадей долго не пускали, выстраивали, выравнивали. Наконец, был дан сигнал, и лошади были пущены. Здесь в мою судьбу поистине вмешалось небо. Все эти поджарые хрупкие кровки и полукровки, обычно показывавшие большую резвость, сразу утеряли свои достоинства: комья грязи, густо облеплявшие колёса беговых дрожек, скользкий и липкий от дождя грунт – всё это полупарализовало нервных породистых лошадей, но ничуть не отразилось на моей Брунгильде. Уверенно выбрасывая свои толстые ножищи, она пёрла как танк, с лёгкостью влача за собой и дрожки, и наездника. Быстро обогнала она всех конкурентов и, оставив их далеко за собой, прибыла к старту, потрясая землю. На неё оказалось поставленными всего два билета – хозяина и мой. Мне выдали 750 рублей. Друзья и приятели, устроив мне овацию, наперерыв называли меня счастливчиком. Тут мне пришла мысль подшутить над этими горе-знатоками:

– Эх вы, – сказал я им, – как погляжу на вас, вы сущие дети, а ещё мните себя лошадниками. Вот вы называете меня счастливчиком, а не догадываетесь, что перед вами истинный и тонкий знаток лошадей. Моя победа не пустой случай, а плод долгой работы, изучения и обдумывания. Я играл почти наверняка, но как истинный игрок вам слова не сказал. Разве могла моя Брунгильда не прийти первой? Взгляните хорошенько на её конкурентов (тут я постарался припомнить все мне известные приблизительно лошадиные термины). У Рогнеды слабо развит правый сек, Бальтазар страдает иногда лёгким запалом, у Красавчика из-под третьего ребра выпирает печень, у Леди (тут я на минуту запнулся) – ящур на правой ноге. Им ли побить Брунгильду?

Меня внимательно слушали. Окрылённый успехом, я продолжал:

– Поверьте, часто у лошадей, как и у людей, наружность обманчива. Брунгильда некрасива, спорить не буду, но аттестат её отменный. Её прабабка Мисс – кембриджского завода и не раз брала призы в Лондоне, а прадед Сервантес – чистейших арабских кровей. Таким образом, у Брунгильды пятнадцать-шестнадцать кровей. Она храбра, вынослива, в дождь не сбоит («сбоит» мне представлялось вроде как бы «знобит»). И, повторяю, я знал, что она выйдет победительницей бега.

Мои приятели почтительно выслушали эту лекцию, а затем потребовали вспрыснуть удачу. Я охотно согласился, и тут же в беговом буфете мы пристроились. Меня уверили, что на бегах обычно пьют коньяк. Я поверил, и немедленно на столе появились и «Шустов», и «Мартель», и «Хеннесси», и «Наполеон». Выпив рюмок по десяти, мы сделали перегородку шампанским – «Монополь», «Мумм», «Аи», «Клико», «Кристал», а там принялись за финьшампань до бесконечности. Что было дальше – не знаю, но с того достопамятного дня я, человек не очень злой по природе, всеми фибрами души ненавижу это «зелье», и теперь, когда иногда в поле моего зрения появляется коньячная бутылка (что, впрочем, в эмиграции случается редко), я неудержимо начинаю «сбоить».

Убийство на станции «Дно»{17}

В ноябре 1907 года[32] близ станции «Дно» (Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги) в одной из деревень, отстоящих вёрст за пять от станции, произошло редкое по своей жестокости убийство. Из газетных отчётов и рапорта местного станового пристава, приехавшего в Петербург со специальным докладом, картина преступления вырисовывалась в следующем виде: в деревне проживала богатая крестьянская семья Правнуковых, состоявшая из стариков-родителей, двух взрослых сыновей, проживавших тут же с жёнами и двумя детьми-малолетками; с ними же в избе жил и их работник, молодой крестьянин Поляков. Семья Правнуковых была крепкая, дружная, работящая. Владея довольно значительным количеством земли, Правнуковы засевали её льном и с годами расширили дело до того, что не только продавали лён часто заезжавшим к ним скупщикам, но и возили его на продажу в соседний уездный город Остров, где ежегодно устраивалась льняная ярмарка. Всем делом заправлял старик-отец; на ярмарку же и по прочим торговым делам выезжал обычно старший сын. Так было и на этот раз. Получив деловое письмо от знакомого петербургского купца, сын выехал с дневным поездом в столицу, намереваясь возвратиться на следующий день утром. Так он и сделал. Приехав утром на станцию «Дно», он был удивлён, не встретив своего работника с лошадью, и, прождав его напрасно с час, нанял сани случайно выехавшего к поезду своего односельчанина и на них добрался до деревни. Подъезжая к дому, он был удивлён несколько необычным видом его. Несмотря на не ранний уже час, ворота и калитка были наглухо заперты, из трубы не струился дым, нигде не было признака шевеленья. С тревогой, чувствуя что-то недоброе, открыл он двери и вошёл в избу.

Страшная картина предстала перед его глазами: в сенях валялся полураздетый труп работника, весь истерзанный и обезображенный. Охваченный непередаваемым ужасом, Правнуков бросился дальше и замер на месте: в первой комнате, занимаемой его семьёй и семьёй брата, на кровати валялись убитые жена, брат и невестка, под столом, прижавши ручки к размозжённой головке, лежал трупик его двухлетнего сына, из люльки высовывалась рукоятка кинжала, пригвоздившего его десятимесячного племянника. Еле стоя на ногах, Правнуков кинулся в соседнюю комнату родителей. Обезображенные тела стариков лежали связанными. На стене виднелось огромное кровяное пятно с кусками присохшего мозга. Под люлькой на полу чернела лужа запёкшейся крови, набежавшей через отверстие насквозь пробитой кинжалом колыбельки. Все трупы были изуродованы, с перебитыми костями, обугленными пятками, выколотыми глазами и свидетельствовали о невероятных мучениях и пытках, которым были подвергнуты несчастные.

На дворе в клети, также принадлежавшей Правнуковым, всё было вверх дном перевернуто, и посредине зиял открытый люк с лесенкой, ведущей в погреб. В погребе, по словам Правнукова, хранился привинченный к стене железом окованный тяжёлый сундук, а в нём десять тысяч рублей. Об этом тайнике знали лишь старик-отец да он, его старший сын. Закрытый люк обычно заваливался бараньими и овечьими шкурами, связками льна, рогожами и всяким хламом, и для постороннего глаза тайник был незаметен. Хотя Правнуковы в округе слыли за богачей, но все знали, что деньги свои они держат в банке, а потому как могли убийцы добраться до сундука – для оставшегося в живых Правнукова было загадкой.

Предварительным дознанием местные власти выяснили, что в день отъезда Правнукова в Петербург со встречным поездом приехали из столицы четверо людей купеческой складки и, наняв на станции крестьянина, поехали к Правнуковым. Рассчитавшись с возницей, они обещали нанять его и завтра к дневному поезду в Петербург. На их приезд никто не обратил внимания, так как по торговым делам к старику Правнукову частенько приезжали и из Петербурга, и из Пскова, и из Острова разные коммерческие люди. Однако крестьянин, привёзший этих купцов, до того неопределённо описывал их внешность, отказываясь дать какие-либо более точные указания, что возбудил против себя подозрения, был арестован и заключён в тюрьму.

Из дознания выяснилось также, что убийцы, кроме сундука, унесли всего лишь новую хорьковую шубу с бобровым воротником, принадлежавшую убитому брату Правнукову, не тронув ничего другого. Разбойники скрылись бесследно, оставив на поле действия лишь целый ассортимент воровских принадлежностей (отмычек, фомок, напильников и т. д.), обильно замаранных кровью.

Таковы были сведения, полученные начальником петербургской Сыскной полиции В.Г. Филипповым и мною, его помощником. Решено было, что Филиппов займётся текущими делами, предоставив расследование убийства на станции «Дно» всецело в моё ведение. Я с жаром принялся за работу.

Немедленно мною был командирован на место преступления чиновник особых поручений Мищук[33], тот самый, что впоследствии играл видную роль в процессе Бейлиса. Вместе с тем мы запросили все промежуточные станции от Петербурга до «Дно» включительно, не покупали ли в означенный день четверо мужчин билетов до этой станции. Ответы получились малоудовлетворительные: где брался один, где два, но нигде – четыре. В самом же Петербурге до станции «Дно» было взято одиннадцать билетов. Это давало некоторые основания предположить, что убийцы выехали в «Дно» из столицы.

Дня через три вернулся чиновник Мищук, но не привёз ничего нового. Он допрашивал соседей Правнуковых, съездил в Островскую тюрьму, где содержался «молчаливый» извозчик, допросил и его; но новых данных, сколько-нибудь проливающих свет на это дело, он не добыл. Единственно, что удалось ему выяснить, – это то, что со следующим, ближайшим после убийства поездом, пришедшим из Петербурга со станции «Дно», уехало трое незнакомых неместных людей, взяв билеты до Витебска. Это обстоятельство мало что говорило, так как, во-первых, их было трое, а не четверо, а, во-вторых, вряд ли осторожность позволила бы убийцам «погрузиться» тут же чуть ли не на самом месте убийства. Но, разумеется, витебская полиция была всё же немедленно оповещена.

Параллельно с отправкой Мишука и с запросом станций я мобилизировал несколько десятков агентов, которые принялись обходить столичные «малины»[34], в надежде уловить какой-либо слух о страшном убийстве. Результаты получились слабые: всего один лишь агент услышал обрывки разговора в какой-то пивной, и то обрывки крайне туманного свойства: какой-то босяк говорил другому, что в одном из полицейских домов, в каком он не назвал, ходили слухи о том, что на одной из станций проживает богатый мужик и что на него готовится «дело». Но ведь полицейских домов имелось в столице с полсотни.

Обдумав создавшееся положение, я решил принять исключительные меры. Учитывая полученные отрывочные сведения агента из пивной, а главное, психологию воровского мира, всегда крайне «критически» относящегося к «мокрым делам»[35], я предписал моим агентам, усилив их ряды чинами наружной полиции, усердно приняться за облавы во всех притонах, злачных местах и местах сбыта краденого с целью задержания как всех подозрительных элементов, так и особенно тех, что проходили уже по спискам Сыскной полиции. Всех их я приказал направлять в наше учреждение для подробного опроса. Опрос этот я организовал так: задержанные, имевшие за собой не больше двух судимостей, опрашивались моими чиновниками, более двух – лично мною. И вот потянулась передо мной печальная вереница отбросов рода человеческого. Кого-кого только я не перевидал за эти дни! В моём служебном кабинете мелькали: взломщики, карманщики, марвихеры[36], банщики[37], городушники[38], форточники[39], хипесники[40], коты[41], шулера, шкеты[42], голубятники[43] и т. д. и т. п.

Всем им я говорил приблизительно следующее. Спросив обычно о том, не слышал ли, дескать, ты про гнусное убийство близ станции «Дно» и получив отрицательный ответ, я принимался описывать страшное злодеяние, стараясь вызвать в опрашиваемом жалость к жертвам и возмущение убийцами. Обращаясь к какому-нибудь Иванову, Петрову, Карпову, я говорил:

– Вот ты заявляешь, что ничего по этому делу не знаешь и не слыхал. Может, это и правда, а может, боишься говорить, не желаешь выдавать?! Но ты подумай, стоит ли щадить таких зверей? Ни за что, ни про что убить восемь человек, да ещё как убить?! Ну добро бы прикончили разом, и всё тут, а то нет, ломали кости, выкалывали глаза, поджаривали пятки! И не пощадили ни хворых стариков, ни грудных младенцев.

Читателю, нередко превратно представляющему себе психологию преступной среды, покажется, быть может, и сентиментальным, и бесцельным подобное обращение к совести людей, закореневших в преступлениях. Но думающие так далеки от истины. За эти тяжёлые дни перед взором моим прошла ни одна сотня этих людей, и не было почти случая, чтобы слова мои не производили надлежащего впечатления.

Однако в течение целой недели мои расспросы не дали определённых результатов. В начале второй – чиновник, ведавший розыском карманных воров, мне доложил, что некий карманный вор Федька по прозвищу «Сонькин дуплет» желает меня непременно видеть. Федька был своего рода знаменитостью. Прозвище своё он получил в память Соньки Золотой Ручки, подражая которой, он работал с неменьшим искусством. Я невольно удивился, так как на днях ещё сам допрашивал Дуплета, однако вызвал его к себе.

– Что скажешь, Дуплет? – спросил я его.

– Вот вы третьего дня меня расспрашивали об убийстве на «Дне», и я сказал, что ничего по этому делу не слыхал, а, между прочим, я соврал. Тогда я не хотел говорить, а с тех пор у меня окровавленные младенчики так и стоят перед глазами. И такая меня жалость к малюткам взяла, что я решился вам кое-что рассказать и помочь разыскать убивцев.

– Что же, Федька, правильно решил. Говори!

– Нет, говорить я не буду, пока вы не перекреститесь на икону, что всё промежду нас останется. А то, ведь сами знаете, что бывает нашему брату за «ляганье»[44] – перо в бок, да и крышка![45]

– Ну что же, Федька, вот тебе крест, что, если ты сам во этом деле ни при чём, то я тебя не выдам!

– И очень даже странно с вашей стороны, господин Кошкин, как это вы можете такие слова говорить? Что бы я, «Сонькин дуплет», известный в своём деле специалист, и пошёл бы на «мокрое дело»?! Да ещё на такое?! Нет, этому не бывать!

– Да нет, ты не обижайся! Я только так, на всякий случай.

– Ну так извольте перекреститься!

Пришлось исполнить его просьбу.

Федька оживился и рассказал:

– Многое мне по этому делу неизвестно. А только встретил я как-то Леньку-Шкета, он нонче заправский «работник», и рассказал мне этот Ленька, что, сидя в Нарвской части, слышал в камере разговоры, что в деревне у станции «Дно» готовится «дело», что в деле этом работать будет его знакомый, но назвать его не назвал. Вот и всё, что я знаю.

– Ну что же, Федька! И то ладно. Арестуем мы Леньку-Шкета да расспросим, может, он нам и больше расскажет.

– Вот и зря! Ничего он вам не расскажет, не таков он! А ежели вы меня на очную ставку с ним вызовете, так я всё равно от всего отопрусь. Мне жизнь дорога!

– А как же по-твоему быть, Федька?

– Служит у вас здесь башковатый такой агент Клейн. Так вот пускай они обстригут себе усы да бороду, ну и вообще, переменят личность. Дайте мне его да ещё какого-нибудь агентика; ну, разумеется, денег не пожалейте, а я их будто своих товарищей познакомлю с Ленькой. Ленька теперь ходит без «фарта»[46], и не трудно будет его завлечь куда-либо в «малину» да напоить хорошенько. Он по пьяному делу и расскажет, что знает. Затем пускай полиция нас «заметает»[47] и доставит сюда. Я хотя и отопрусь от всего, но люди ваши сознаются, что Ленька им действительно порассказал то да се, а у нашего брата, известное дело, коль два свидетеля говорят, стало быть, запираться нечего: один чёрт – правосудие не оправдает.

Я поступил согласно Федькиному «планту», и к Дуплету были «прикомандированы» Клейн и молодой агент Александров. За ними была установлена слежка, и дня через три по сигналу Федьки вся эта компания была арестована в одном из притонов и приведена в Сыскную полицию. Первым я вызвал Александрова.

– Ленька оказался осторожным, – сказал он мне, – и долго помалкивал; но, наконец, подвыпив, и поощряемый Федькой, рассказал, что действительно сидел в Нарвской части и от знакомого слышал, что последним готовится дело на станции «Дно»; однако знакомого всё же не назвал, но с завистью сознался, что ещё на днях его встретил на улице и что тот разгуливает гоголем, в новенькой хорьковой шубе с бобрами и сорит деньгами. Как мы ни добивались имени знакомого, Ленька его не назвал, заявив: «Вам только скажи – живо проболтаетесь!»

Я вызвал Леньку.

– Ну, Ленька, рассказывай, что знаешь про «Дно».

– Какое такое дно?

– Полно дурака валять! Вот твой же товарищ рассказал и про знакомого твоего, и про хорьковую шубу; нечего запираться, говори всё.

Ленька злобно взглянул на сконфуженного Александрова, но сказал:

– И охота вам, господин начальник, верить всякому сопляку? Ничего я не знаю, и всё это ему померещилось с пьяных глаз!

Я приказал привести Федьку-Дуплета.

– Слыхал ты что-нибудь про убийство на станции «Дно» от Леньки?

Дуплет степенно отвечал:

– Про смертоубийство на «Дне» слыхали, да только не от Леньки, а так… От разных личностей, да и в газетах читали и оченно даже этим возмущались. Ведь подумать только: шесть человек ухлопали, окромя двух младенцев.

Я перебил:

– Ну так вот, что ты можешь сказать по этому делу?

– Да что? Ничего. А если бы что знал, так беспременно сказал бы. Нечего щадить таких душегубов! – и он выразительно поглядел на Леньку.

– Так что же? – обратился я к Александрову. – Может, и в самом деле ты зря спьяну наговорил на Леньку?

Александров, краснея и заикаясь, ответил:

– Никак нет, господин начальник, я правду говорил: да вот хоть спросите у нашего четвёртого товарища! Мы вместе с ним слышали и очень даже возмущались против ихняго знакомого, – и он ткнул пальцем в Леньку.

Я вызвал Клейна. На мой вопрос он ответил отрицательно, но с некоторой нетвёрдостью в голосе.

– А я вижу, что ты всё врёшь! – сказал я грозно Клейну. – У тебя это и на морде написано!

Но Клейн продолжал слабо отпираться.

– А ну-ка, вы, выйдите-ка вон! – сказал я Леньке, Федьке и Александрову.

Их вывели за двери кабинета. Едва их вывели, как мы с Клейном принялись разыгрывать заранее условленную сцену: я с криком и руганью схватил тяжёлую книгу со стола и с грохотом швырнул её на пол, гулко хлопнул раза два в ладоши, запустил увесистым пресс-папье в стену. Клейн принялся орать, стонать, выть и, вынув из кармана заготовленный пузырек с красной жидкостью, вымазал ею себе лицо и руки и прижал «окровавленный» платок к носу. Через несколько минут я велел снова ввести арестованных.

– Ну что, негодяй, – зловеще обратился я к Клейну, сжав кулаки и тяжело дыша, – будешь ты говорить правду или нет?! – и я стал наступать на него.

Клейн в испуге попятился и пробормотал:

– Что же? Действительно он говорил вам правильно, – и Клейн кивнул на Александрова, – Ленька нам рассказывал и про знакомого, и про шубу.

– Ты слышишь, Ленька? Двое живых свидетелей против тебя. Рассказывай всё, а то за укрывательство убийцы не миновать тебе каторги!

– Опять же и души ангельские пожалеть следует! – поощрительно вставил Дуплет.

Предсказания Федьки-Дуплета сбылись. Под тяжестью уличающих двух свидетелей («один черт – правосудие не оправдает»), а, может быть, и, отдаваясь влечению голоса совести, Ленька-Шкет пожелал говорить, но захотел беседовать с глазу на глаз.

Чуть только все были уведены, Ленька заговорил:

– Уж вы не серчайте на меня, господин начальник, за то, что я долго запирался, но сами знаете – боязно. Пронюхают они про моё «ляганье» – и разговор короток: перо в бок, тут мне и конец! Уж ради Христа не выдавайте меня, а я что знаю – расскажу по совести; ничего не скрою!

– Не бойся, Ленька, не выдам. Можешь говорить смело.

– Так вот, господин начальник, отсиживал я свой срок в Нарвской части и повстречался я там с обратником[48] Сенькой Поляковым. Сидел он не под своим именем, а по «липовым очкам»[49], и никто из начальства не знал, что он обратник. Сенька знавал меня ещё до каторги и доверял мне. Сидя вместе со мной, он по душе рассказал свою теперешнюю жизнь в Петербурге. Он по уши влюбился в дочку какого-то мелочного лавочника Феничку, но отец её жох[50] и выдавать дочь за него не хочет, пока Сенька не накопит, по крайней мере, десять тысяч рублей, необходимых для открытия собственной лавки. Где же ему взять такие деньги? А, между прочим, без Фенички он жить не может. Тут мне Сенька и рассказал по секрету, что у него намечается большое дело в деревне близ станции «Дно», что, как обварганит его, так заберёт Феничку, да и гайда из Питера. В столице он оставаться не желает и боится, так как его прежняя маруха[51], узнав про Феничку, ему проходу не даёт и грозится в случае женитьбы даже выдать его начальству. Вскоре после этого разговора Сеньку выпустили, а через неделю я узнал об убийстве на станции «Дно». Я так сразу и понял, что это дело Сенькино, окромя же того я на днях повстречал его в богатой шубе.

– Знаешь ли ты адрес Сеньки, Фенички или марухи?

– Сеньки и Фенички не знаю, а маруха живёт на прежней Сенькиной квартире, и адрес её я указать могу.

– Разве Сенька не с ней живёт?

– Нет, какое там! Он от неё скрывается, и она вот уже месяца два как его повсюду разыскивает, всё надеется опять к себе привязать.

– Ну, спасибо, Ленька, за сообщение! Мы теперь Сеньку быстро разыщем.

– Нет, господин начальник, Сеньку разыскать трудно, уж больно он ловок и осторожен: проживает по «липовым очкам», частенько меняет их, по «малинам» не шляется. Где его найти?

Подумав, я спросил:

– А что, Ленька, как ты думаешь, если мы подкупим маруху, может, она нам и найдёт Сеньку?

Ленька отрицательно. покачал головой.

– Нет, она его любит, ещё надеется его прибрать к рукам, и она его не выдаст.

– Так вот что мы сделаем. Ты укажи нам маруху, а мы за ней последим. Ведь если баба захочет отыскать своего любовника, так, известное дело, из-под земли его достанет.

– Это точно, господин начальник.

Я так и сделал. Ленька указал нам маруху, и я приставил к ней двенадцать агентов, следивших за ней денно и нощно. Каждый из моих людей был снабжён фотографией каторжника Сеньки Полякова, переснятой с карточки, давно имевшейся в архиве полиции. Слежка за марухой оказалась нелёгким делом. Она, как гончая собака, носилась целыми днями по городу, виделась со множеством людей и чуть не вымотала моих агентов. Но вот через неделю примерно она «сделала стойку» перед каким-то домом на Охте и, когда из ворот его вышел высокий мужчина в бобровой[52] шубе, с визгом бросилась к нему и повисла на его руке. Оба они были немедленно схвачены и привезены в Сыскную полицию.

– Ну, обратник Сенька Поляков, рассказывай, как убивал ты Правнуковых на «Дне»?

Видя своё имя раскрытым, Поляков сразу насупился и с тоской вяло ответил:

– Никого я не убивал и знать ничего не знаю!

– И дурак же ты, Сенька, как погляжу я. Влопался, что называется вовсю, и шуба убитого на плечах, а врёшь, как глупый шкетишка! Ты только сообрази, раскинь умом: ты пойман, за бегство с каторги тебе и так, поди, предстоит каторга до конца дней твоих, какой же тебе расчёт запираться? Не лучше ли покаяться, да хоть несколько облегчить душу от страшного греха? Или и души-то у тебя нет?

Сенька понурил голову, но угрюмо молчал.

– Ну что же, Сенька, будешь или нет?

– Ничего мы не знаем и отвечать нам нечего!

Взбешённый, я изо всей силы хлопнул кулаком по столу:

– Ах та-а-ак?! Ну ладно же, и сам сгниёшь на каторге, да и Феничку твою с отцом погубишь.

Сенька вздрогнул. Угроза подействовала. Терять ему было нечего, и он принёс полную повинную. Рассказывал он вяло, бесстрастно. Не повышая и не понижая голоса, вследствие чего его кошмарная повесть казалась ещё отвратительней и ужасней:

– Что же говорить? Вы и так всё знаете. Знайте, что по любви к Феничке я и пошёл на это дело. Отец отдавал её за меня, но хотел денег десять тысяч. А где их взять? Вот и стал я подыскивать «работы». Съездил как-то в Остров, там на примете был у меня один приехавший в Россию англичанин, да с тем ничего не вышло. Вот тут-то в Острове я и повстречался случайно с двоюродным братом, тоже, как и мы, – Поляковым. Обрадовался он мне, давно не виделись. Разузнал он про моё житьё-бытье да и говорит: «Вот тебе случай хороший… Живу я у богатеев Правнуковых в такой-то деревне. У них деньжищ уйма, и тысяч сто, говорят, они дома держат. Не люблю я их, уж очень они скупы, да и работой меня забивают, а платят гроши. Проберись-ка к ним ночью, да и поищи!» И стал я обмозговывать это дело. Тут же в Острове подвернулся мне товарищ, тоже обратник, Колька Колыжный. Я рассказал ему про Правнуковых и предложил вместях обделать дело. Он ходил без «фарта» и с радостью согласился. Завербовали мы в нашу компанию ещё Колыжнаго брата, проживавшего недалече от «Дна», да ещё одного мужичонку из самой деревни Правнуковых. Прибыли вместе на станцию, а оттуда будто приезжие купцы подъехали к дому Правнуковых. Вошли, огляделись. Видим – одни старики, бабы да малые ребята. Ну тут, недолго думая, схватили сначала двоюродного братишку моего да хозяйского сына, связали по рукам и ногам, а затем, перекрутив остальных, заткнули тряпками им рты, стало быть, чтобы не орали. Перво-наперво принялись за старика: «Сказывай, где деньги»? Какое там! Молчит, хоть бы слово! Мы и руки ему выворачивать, мы и пальцы ломать, глаз один проткнули – молчит старый чёрт, лишь покрякивает. Так мы его и прикончили, не узнав ничего. Старуха было завопила, ну да ударом обуха и с ней разделались. Кинулись мы тогда допрашивать сына, да дохлый он какой-то: ткнули раз-другой, и душа из него вон. Повынимали мы тряпки из бабьих ртов: «Сказывайте, молодки, где деньги»? Те божатся, что не знают. Да врут, подлые! Мы и за них принялись. Подохли обе, а слова не сказали. И разобрала нас с Колькой злоба. Что за чёрт, бьёмся, бьёмся, а толку нету! А тут ещё наши оба товарища, Колькин брат да другой мужичонка, стоят без кровинки в лице да трясутся, что в лихорадке. Тоже сволочи! На такое дело пошли, а смелости-то и не хватило. Обозлился Колька до чёрта, да как схватит ребёночка за ножки, да хлясть его головкой об стену! Озверел человек! Повернулся ко мне да и говорит: «Что же я один работать буду? Что стоишь? Не отставай, вон пришпиль того к люльке»! Ну я, конечно, не отстал, посадил ребёночка на булавку! Рыли мы, рыли, искали-искали – нет денег, хоть тресни! Делать нечего: принялись за моего двоюродного братишку. «Что же ты, такой-сякой, врал? Где же это сто тысяч стариковских?» А он, дурак, видит, мы не в себе, где бы кротко ответить, принялся нас обкладывать: «Будьте вы, говорит, прокляты! Я думал, что вы по-хорошему проберётесь ночью, да тихонько всё обделаете, а вы и малых детей не пожалели»! Ну, что с ним долго разговаривать?! Действительно, начали мы пытать его. Долго он упирался, измучил нас, наконец, перед самой кончиной указал, что старик со старшим сыном частенько запирались в клети на дворе, куда не пускали никого. Добившись этих слов, Колька со злобы, что тот долго запирался, одним махом его прикончил. Мы принялись обыскивать клеть на дворе и скоро под бараньими шкурами да рогожами нашли в полу дверь люка. Открыли, а там в подвале сундук привинчен к стене. Бились над ним, бились, наконец, отвинтили, а открыть тяжеленный замок с секретом не можем. В темноте поволокли мы этот сундук в лес, подальше от деревни, и там же в лесу кое-как расколотили его. В нём оказалось не сто, а всего десять тысяч. Мы с Колькой взяли по 4 тысячи, а по тысчонке дали за молчание Колькиному брату да мужичонке. Поделив же деньги, мы разошлись в разные стороны.

Я с брезгливостью, но внимательно слушал этот мрачный рассказ и невольно всматривался в рассказчика. Мне хотелось отыскать в его внешности что-либо характерное, свидетельствующее о преступных изгибах этой тёмной души; но предо мной был человек как человек: несколько мрачный, с тяжёлым немигающим взором, но каких встречаешь тысячами. Ничего выпуклого, ничего яркого, ничего характерного!

По указанным Сенькой адресам были арестованы в деревне и Колька Калыжный с братом, и мужичонка, причём Колька оказал вооружённое сопротивление и ранил пулей в ногу одного из полицейских надзирателей.

Сеньку Полякова и Кольку Колыжнаго суд приговорил к бессрочной каторге, Колькин брат и мужичонка отделались арестантскими ротами.

Чёрная неблагодарность

В Петербурге на Литейном проспекте[53] в одной из аптек ночью были убиты провизор и аптекарский ученик. Убийство совершено с целью грабежа, так как касса оказалась пустой. Убийца проник в помещение, выдавив стекло в окне, причём на куске выдавленного стекла ясно отпечаталась вся пятерня вероятного убийцы.

В то время только что стала вводиться в практику розыска дактилоскопия, и соответствующий отдел под начальством чиновника N.N.[54] был для начала учреждён при Департаменте полиции. Был тотчас же сделан снимок отпечатка, оставленного убийцей на стекле, и вскоре он оказался принадлежащим дворнику того дома, где помещалась аптека. Сомнений быть не могло, так как снимок всех пяти пальцев был абсолютно тождественен с рисунком кожи на руках дворника, да, кроме того, и шрам, обозначенный на оттиске, соответствовал порезу на руке убийцы.

Хотя дворник и отрицал свою вину, и иных улик собрать против него не удалось, он тем не менее был предан суду. Так как дактилоскопия в то время в России была делом новым, мало кому известным, то чиновник N.N. был вызван судом в качестве эксперта и должен был дать соответствующие разъяснения присяжным заседателям.

N.N. сказал приблизительно следующее:

– Господа присяжные заседатели! Я утверждаю, что дактилоскопический снимок, снятый с разбитого стекла, принадлежит никому другому как подсудимому. Тут сомнений быть не может. Не каждому из вас, быть может, в точности известно, что такое дактилоскопия, так как наука эта принята и применяется в России ещё так недавно. Позвольте мне вкратце дать некоторые разъяснения по поводу неё. У нас дактилоскопия – новинка, но существует она в мире бесконечно давно. Уже задолго до Рождества Христова ею пользовались люди. В древних, да и в новейших китайских документах постоянно встречаются отпечатки пальцев как удостоверение собственноручности подписи и принадлежности документа приложившему свой отпечаток пальцев. Но что такое дактилоскопия и на чём она основана? Дело в том, что нет в мире двух людей с абсолютно одинаковым рисунком кожи на концах пальцев. У каждого человека в рисунке имеются чисто индивидуальные отличия, причём прочность этого рисунка поразительна. Ещё в утробной жизни образуется он и существует у человека неизменным в течение всей его жизни.

Никакие вытравливания, никакие ожоги, порезы не в силах уничтожить этот рисунок: пройдёт ожог, затянется рана, и снова на молодой коже проступит тот же рисунок. Вот почему дактилоскопический снимок, совпадающий с рисунком кожи подозреваемого лица, не должен возбуждать только подозрение против этого лица, а должен рождать несомненную уверенность. Но уверенность в чём? В данном случае – в убийстве? Не знаю! Это дело ваше, господа, разобраться в том, для чего понадобилось подсудимому выдавливать окно в аптеке. Моё дело только заявить – стекло выдавлено им и никем другим.

После N.N. произнёс сильную прочувственную речь прокурор. Он трогательно упомянул о жертвах, о горе матери убитого мальчика и, поддерживая всецело обвинение, базировал его на неопровержимой, с его точки зрения, улике – всё на том же дактилоскопическом снимке.

По окончании этой речи ясно почувствовалось в публике, что мнение присяжных заседателей сложилось не в пользу подсудимого. Все с нетерпением ждали речи защитника – петербургского присяжного поверенного А[55]. Улик ни прямых, ни косвенных, кроме всё того же снимка, не имелось, а потому было очевидно, что господин А. обрушится непременно на экспертизу. И действительно: оратор, став в картинную позу, полузажмурив глаза и горделиво задрав голову, начал:

– Господа присяжные заседатели! – сделав длинную паузу, он продолжал. – Мне впервые сегодня пришлось заслушать научную лекцию, лектором которой выступил полицейский чиновник. Как и следовало ожидать, сей оратор обнаружил не столько глубину своих научных познаний, сколько всестороннюю профессиональную осведомлённость. Ему всё известно, даже то, что творилось до Рождества Христова, и то, что происходило в Китае времён Конфуция. Более того, он подсмотрел даже и то, что делает человек в утробной жизни. Впрочем, наука его довольно проста: приложил человек палец – один отпечаток, приложил другой человек палец – другой отпечаток. Вот и всё! Как видите, дело не сложно. Но ссылка на древность для меня мало убедительна. Мало ли глупостей делалось в древности! Быть может, сжигая ведьм и колдунов, и не в древности даже, а хотя бы в средневековье, люди этим самым стремились уничтожить какие-либо рисунки или отметины на их теле как неопровержимые доказательства их связи с дьяволом?! Во всяком случае, утверждаю, что современная наука дактилоскопию за науку не признаёт. А если это так, то нельзя выдвинутую гипотезу возводить в число незыблемых истин.

Какие же доказательства виновности подсудимого имеем мы? Да ровно никаких! Его никто не видел, у него ничего не найдено, а что делал он в злополучную ночь – этого не скажет вам и господин N.N., быть может, наблюдавший его ещё в утробной жизни! Да, наконец, господа, часто истина ощущается помимо улик и вещественных доказательств, а выявляется, так сказать, интуитивным путём. Наши нервы, наша чуткость, наш житейски намётанный глаз позволяют нам часто видеть правду даже и там, где случайные несчастные стечения обстоятельств как бы искажают её. Ну, взгляните хорошенько на этого парня, взгляните на это добродушное лицо, цветущее здоровьем, на эти чистые добрые глаза, на эту кроткую всепрощающую улыбку, и вы согласитесь со мною, что порок, зло и преступность не могут гнездиться в этом привлекательном образе.

Но если мои слова и не рассеяли всех ваших сомнений, если есть среди вас колеблющиеся, то, удалившись в совещательную комнату, помните, господа присяжные заседатели, великий завет. Завет, преподанный нам ещё императрицей Екатериной II: «Лучше оправдать семь виновных, чем осудить одного невиновного». Иди, совещайся, Народная Совесть, да совершится твоё правосудие!

Эта наглая, но хорошо, с большим апломбом сказанная речь внесла, видимо, некоторую растерянность среди присяжных. Они долго совещались, но всё-таки вынесли обвинительный приговор. Господин А. не ожидал, очевидно, такого результата. Но каково было его смущение, когда обвиняемый, спокойно выслушав решение суда, вдруг отчаянно махнул рукой и убеждённо заявил, обращаясь к своему адвокату:

– Ну какой ты защитник?! Так, брехун! Правильно присудили меня господа судьи – я убил аптекаря и мальца!

Надо думать, что господин А. запомнил это случай на всю жизнь…

Тайна Авенариуса

Как-то в одном из своих очерков я говорил уже, что русская сыскная полиция царских времён в работе своей выполняла две функции: раскрытие преступлений с целью обнаружения виновных и возможное предупреждение преступлений. Преследуя эту вторую цель, мне приходилось прибегать к мерам экстраординарным-временным (таковы предпраздничные облавы) и постоянным. К последним относится густая сеть агентов, всегда дежуривших в местах скопления публики, например, театры, цирки, вокзалы, порты, таможни, универсальные магазины и т. д. Этим агентам вменялось в обязанность наблюдать вообще и по собственному усмотрению останавливать своё внимание на всём, что могло показаться им подозрительным. Таким образом, поле действий их всегда обширно, инициатива ничем не связана, почему и результаты их работы иногда получались неожиданные. Иной раз пылкая фантазия далеко заносила агента, и в конечном результате вместо ожидаемого преступления им раскрывался сущий анекдот. Правда, случай, о котором я хочу рассказать, не содержит в себе ничего анекдотичного, но довольно характерен для этой серии происшествий. Всё в нём было крайне подозрительно, результаты же оказались самыми благонадёжными.

Дело было так.

На утреннем рапорте агент Михайлов, постоянно дежуривший и наблюдавший за петроградским[56] портом, мне докладывал:

– Три дня тому назад я, как и всегда, присутствовал на приёмке прибывавшего груза, внимательно следя за ящиками, чемоданами и прочим багажом, как вдруг моё внимание было обращено на три гладко полированных не то сундука, не то ящика. Этот багаж скорее напоминал видом своим как бы огромные футляры для серебра длиной в пять аршин, шириной и высотой в пол-аршина[57], очень тяжёлые (пуда[58] по полтора каждый). Адресованы они были на имя Ивана Ивановича Ефремова, Вознесенский проспект, 29, но самое странное, что станцией отправления значился остров Куба.

Что мне, собственно, показалось странным, и сам не знаю, но я почему-то записал имя и адрес получателя и, дождавшись конца приёмки, решил заглянуть на Вознесенский. Я был сильно поражён, когда в подвальном этаже дома № 29 увидел столярную мастерскую с вывеской «Ив. Ефремов». Заглянув в окна, я увидел человека лет сорока, старательно стругавшего какую-то доску, тут же валялись инструменты, дерево, столярный станок, словом, обычный вид столярной мастерской.

Предчувствие какой-то тайны, зародившееся у меня в порту, теперь усилилось: в самом деле, казалось более чем странным, что простой столяр Иван Ефремов получал бы с острова Кубы какой-то, видимо, ценный груз, чуть ли не ящики, набитые серебром.

Рано утром на следующий день я был в порту и предупредил о том, чтобы заставили получателя интересующего меня груза непременно открыть и предъявить содержание присланного. Я также просил задержать его часа на два с получением, чтобы дать мне время внимательно осмотреть и обследовать груз. В этот день Ефремов не явился, а пожаловал лишь сегодня. Ему предложили вскрыть футляры, что он и сделал. Подозрения мои ещё более при этом усилились, так как несуразные футляры представляли из себя нечто мной невиданное, в сущности, какие-то колоды. Верхняя часть, так сказать, крышка была как бы половинчатым бревном, т. е. внутри не имела никакого углубления, представляя из себя сплошную деревянную массу; нижняя часть футляра была как бы второй половиной бревна с той лишь разницей, что посредине её было выдолблено гнездо длиною в четверть аршина, шириной и глубиной вершка[59] в два. Это гнездо до краёв заполнялось каким-то цветным бисером.

Остальные два футляра оказались совершенно такого же вида, причём в одном из них находились какие-то цветные раковинки, в другом – какая-то дрянь, что-то вроде медных пуговиц. Ефремов без возражения заплатил по приёмным документам почти 200 рублей. Футляры были вынесены в соседний зал, где я их самым тщательным образом не только обстукал со всех сторон, надеясь по звуку обнаружить где-либо скрытую пустоту, но и обследовал с лупой в руках всю их поверхность, но нигде ни трещины, ни шва, ни подклеенной фанеры – сплошные деревянные массы чрезвычайно плотного тяжёлого дерева. Их пришлось выдать получателю, и Ефремов, взвалив поклажу на извозчика, перевёз её на Вознесенский. Я следовал за ним по пятам. Извозчик внёс ему ящики в мастерскую и сложил их в углу, как раз напротив окна.

Всё это произошло с час тому назад, и я явился к вам прямо с Вознесенского. Как прикажете быть дальше?

Я задумался. Вытащив из шкапа один из томов «Брокгауза и Ефрона», я прочёл: «Остров Куба, столько-то квадратных миль, находится там-то, с 1898 г. принадлежит Соединённым Штатам. Изобилует сахарным тростником, дорогими сортами дерев» и пр., пр., пр…»

Прочитав это вслух, я сказал для очистки совести Михайлову:

– Что же, Ефремов – столяр, Куба славится хорошим деревом, выписал он на свои ремесленные надобности особые сорта этого материала. Вот и всё.

Михайлов при всей своей почтительности улыбнулся и, отрицательно покачав головой, ответил:

– Помилуйте, господин начальник, этого быть не может. Во-первых, для чего Ефремову выписывать какое-то подобие сундуков, да ещё набитых всяким барахлом? Не проще ли выписать сплошные куски дерева? Во-вторых, из этих трёх колод что сможет он выделать? Какой-нибудь десяток шкатулок. Почём же он должен продавать свой товар, если за присылку одного материала он заплатил 200 рублей, не считая потраченного времени и прочих прикладных расходов.

С этими доводами я не мог не согласиться.

– Вот что, – сказал я, – прежде чем добраться до сущности этого дела, нам нужно убедиться в правильности наших подозрений. Если ценность багажа Ефремова заключается не в самой стоимости дерева, а в чём-то скрытом в нём, то Ефремов не продаст нам своих колод даже и в том случае, если мы предложил ему сравнительно баснословную за них цену. Допустим, что его чурбаны из баобаба, то и в этом случае они не могут стоить, скажем, более тысячи рублей за штуку. Таким образом, Михайлов, отправляйтесь сейчас к столяру и под каким-нибудь благовидным предлогом предложите купить у него все три чурбана. Начинайте, конечно, с меньшей цены, но торгуйтесь до тысячи рублей. Если Ефремов не согласится, то ваши предположения, вернее, предчувствия какой-то тайны правильны, и мы немедленно займёмся этим делом.

– А если столяр согласится на продажу? Как быть?

– Ну, это подробности. Ударите там, что ли, по рукам, дадите четвертную[60] в задаток, отправитесь домой за деньгами и больше не вернётесь.

– Слушаю.

Вечером Михайлов радостно вбежал в мой кабинет.

– Ну, что? Пропала четвертная?

– Какое там! – загоготал Михайлов. – Наотрез отказал. Не то что за тысячу, а и за две не отдает.

– Чего же вы радуетесь, Михайлов?

– Да так, знаете, господин начальник, всё-таки лестно, профессиональное чутьё.

– Ладно, ладно. «Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела».

– Шутить изволите, ваше превосходительство[61]?

Не скрою, что я был крайне заинтересован этим совершенно необычным делом. Я приказал Михайлову установить постоянное дежурство на Вознесенском и не спускать глаз с таинственного дерева. На следующий же день Михайлов доносил:

– Сегодня в два часа дня к мастерской подъехал на извозчике благообразный старик, лет шестидесяти пяти, вошёл к Ефремову, щедро, видимо, рассчитался, после чего столяр выволок все три чурбана на улицу, уложил на извозчика и, почтительно распрощавшись со стариком, вернулся в мастерскую, а старик покатил себе на Торговую[62] улицу в самый конец, за Английский проспект. Я, конечно, следовал за ним. Подъехав к дому № 12[63], старик с помощью дворника внёс свои чурбаны во второй этаж…

От того же дворника через полчаса я узнал следующее:

– Во втором этаже нашего дома уже много лет проживает господин Авенариус. Хороший, добрый барин и, видимо, при деньгах. Живут они тихо, одиноко и страсть как музыку обожают. Часто, особенно в тёплое время, раскроют окна квартиры, да и на скрипочке так и наяривают. Очень даже прилично играют, и я часто их слухаю, здесь, на скамеечке, сидючи.

Недолго думая, я отправился на Торговую, 12. Мне открыл сам старик:

– С кем имею удовольствие разговаривать и для чего пожаловали? – спросил он меня.

– Я исправляю обязанности начальника петербургской сыскной полиции, а пожаловал я для того, чтобы выяснить вопрос, имеющий значение для нас немаловажное.

– Я вас слушаю, – удивлённо сказал старик, усаживая меня в своём кабинете.

– Вами получен груз с острова Кубы, причём получен не прямо, а через третье лицо, всё это облечено в таинственную форму, и так как мы расследуем ряд преступлений, связанных именно с этим островом, то я вынужден буду конфисковать и ваш груз и, быть может, временно арестовать и лично вас, если вы не сможете дать мне удовлетворительных объяснений по поводу вашей странной получки.

Старик как-то растерялся, смутился и взволнованно заговорил:

– Я честный человек, и уж, конечно, не под старость лет пятнать мне себя какими-либо преступлениями. Я понимаю ваше недоумение, так как получки мои из Нового Света действительно обставлены крайне конспиративно. Мне необходимо было соблюдать тайну, и хранить её я намеревался до своей смерти, но если вы требуете объяснений под угрозой ареста, то я готов вам дать их, взяв, однако, с вас слово сохранить мою тайну до дня моей кончины, так как от тайны этой зависит всё моё материальное благополучие.

Я обещал молчать, и старик приветливо сказал:

– Рассказ мой будет долог, а потому пойдёмте из этой неуютной комнаты в мою «святая святых», в мою мастерскую, где я провожу обычно и дни, и ночи.

Он открыл смежную дверь, и мы переступили порог.

Мастерская Авенариуса представляла из себя необычайное зрелище: большая комната, устланная персидским ковром, у стены – старинный рояль (нечто вроде клавесина), в глубине комнаты – широкая тахта, между окон – огромный стол, заваленный деками, грифами, кобылками, колками и прочими частями скрипок. Несколько законченных инструментов виднелось на бархатных полках большого старинного шкапа, тут же торчали смычки, по всему столу валялись канифоль, какие-то разнообразные сорта клея. От самого Авенариуса пахло нюхательным табаком и пачулями[64]. С этими старомодными запахами как-то прекрасно гармонировали запыленные гравюры великих скрипачей и композиторов, висящие по всем стенам. Старик усадил меня в кресло, и со стены впились в меня и измождённый Мендельсон, и нахмуренный Бетховен, и носатый Лист. Старик начал свой рассказ так:

– Я, видите ли, родом швед, собственно говоря, отец мой эмигрировал в Россию из Швеции. Я же родился в Петербурге, получил здесь своё образование и почитаю себя русским. Отец мой был большим музыкантом и передал мне по наследству это дарование. Он был скрипачом, и я скрипач. Вместе с тем отец мой обладал своего рода страстью: всю жизнь свою он кропотливо клеил скрипки, достигнув в этом большого мастерства. Этому искусству он обучил и меня.

Мне было сорок лет, когда отец умер, и я продолжал с увлечением его дело. Жизнь моя текла безмятежно: дни я проводил за любимой работой, а вечера обычно посвящал музыке. Я не пропускал ни одного сколько-нибудь значительного концерта. И вот двадцать с лишним лет тому назад я в зале Дворянского Собрания впервые услышал Виргинию Паоло. Это имя вам ничего не говорит, конечно, так как эта великая певица метеором промелькнула на петербургском горизонте и не появлялась больше на нём, не вынеся нашего сурового климата. Это гениальное во всех отношениях существо было креолкой, уроженкой острова Кубы. Судьба наделила её изумительной внешностью и не менее изумительным голосом.

На первом же её концерте я был очарован, заворожён, пленён. Я сразу всем существом своим почуял, что встреча эта для меня, так сказать, роковая и что жизнь моя отныне коренным образом изменится.

Так оно и случилось. Когда месяца через полтора она покидала Петербург, я, не колеблясь, последовал за нею. Я понимал, что средств, полученных мною от отца, хватит мне не Бог весть на сколько лет, но не всё ли равно? Быть вдали от неё я не мог. И вот начались наши странствования по Европе, Австралии и Америке. Она не любила меня, относясь ко мне чисто по-дружески. Я знал всю её жизнь, молча ревновал, но не любить не мог. Однако эта жизнь продолжалась недолго. Её вообще слабое здоровье ухудшалось, и лет через пять, бросив свои мировые гастроли и, видимо, чуя близкий конец, Виргиния пожелала вернуться к отцу на родину. Мы перебрались с ней на Кубу в Сант-Яго и поселились в её родительском доме. Её мать, индианка, давно умерла, отец, родом испанец, обожавший свою дочь, окружил её трогательными заботами и уходом. Но ни родной воздух, ни горячее солнце не помогло – она и года не протянула.

Старик умолк, смахнул с ресницы слезу и в лихорадочном волнении продолжал:

– Грустный, незабываемый день. На летнее время мы перебрались на берег океана и сняли небольшой домик, утопающий как бы в раю: большой тенистый сад, и какой сад! Душистые тропические поросли, какие-то невиданные цветы, причудливой формы орхидеи, крохотные разноцветные птички, порхающие по кустам, и влажное дыханье безбрежного океана. Она в шезлонге, прелестная, восковая. Вдруг она меня подозвала и попросила чуть слышно:

– Сыграйте, голубчик, на прощанье мою любимую элегию.

Я повиновался и, принеся скрипку, заиграл элегию Масснэ.

Тут старик схватил скрипку с клавесина, набожно призакрыл глаза и заиграл. Я забыл всё, жадно упиваясь дивными звуками, полными тоски, грусти и какой-то покорности. Кончив и глубоко вздохнув, старик продолжал:

– Под её звуки и отлетела её душа. Тут и кончается поэзия моей жизни. Теперь перехожу к интересующей вас прозе. С полгода прожил я ещё с отцом Виргинии, вместе оплакивая дорогую нам усопшую.

Он сильно привязался ко мне и, расставаясь, пожелал сообщить некую тайну, а именно: он указал мне на один сорт дерева, произрастающего только там, на Кубе. По его словам, из этого дерева великие мастера изготовляли свои скрипки, достигая в них изумительного тона и звучности. Я тут же проверил его слова и убедился в их правильности. Уезжая с острова, я уговорился с ним, что ежегодно он будет высылать мне в Петербург определённый запас дерева. И вот в течение 15 лет он в точности выполняет своё обещание. Теперь мне удаётся создавать инструменты, достоинством мало уступающие скрипкам Амати, Стейнера, Гварнери и других великих старых мастеров.

Конечно, конкурентов и завистников у меня немало, и мне приходится сугубо беречь мою тайну. Вот почему дерево я получаю на чужой адрес честного и мне давно знакомого человека. Для большей предосторожности дерево это мне пересылается не в виде обычных болванок, а под видом довольно нарядных деревянных футляров и даже с некоторым содержимым. Чтобы убедить вас окончательно во всём рассказанном, я покажу вам духовное завещание, мною составленное, по которому, оставляя всё своё имущество Петербургской Консерватории, я завещаю ей и секрет выделки моих скрипок.

Старик вынул из стола пожелтевшую аккуратно свёрнутую бумагу и протянул её мне. Сомнений не было – он говорил правду.

Извинившись за причинённое беспокойство, я крепко пожал его руку и вышел на улицу. Я медленно прошёл Торговую, обогнул Мариинский театр, углубился в Офицерскую и свернул к себе на Екатерининский канал[65]. Тяжело было возвращаться к прозе жизни – в памяти жил странный рассказ старика, а в ушах неотступно звучала элегия Масснэ.

С тех пор прошло двадцать с лишним лет. Бедный Авенариус, конечно, умер, вот почему, как мне кажется, я не нарушу обещания и не совершу нескромности, рассказав о тайне старого скрипача с Торговой улицы.

Страничка из личной жизни

В 1908 году начальник петербургской сыскной полиции Филиппов сильно и надолго занемог, и я принялся исполнять его обязанности. Дел было много, и я с головой ушёл в работу. Как-то совершенно для меня неожиданно звонит мне директор Департамента полиции Трусевич[66] и вызывает к себе. Являюсь.

– Я вызвал вас для того, чтобы предложить вам должность начальника московской сыскной полиции. Согласны ли вы её принять?

Я поблагодарил за оказанное мне доверие, но попросил Трусевича разрешить мне дать ему ответ дня через три. С неохотой он на это согласился. В ту пору меня не тянуло в Москву: только что начатая сенатором Гариным[67] ревизия московского градоначальства обнаружила полную дезорганизацию тамошней сыскной полиции, а потому служба в ней сулила мало отрадного. К тому же с переездом в Москву моим детям пришлось бы менять учебные заведения среди учебного года, что тоже являлось нежелательным: да, наконец, просто не хотелось уезжать из Петербурга, где я успел пустить глубокие корни. В моём решении остаться подкрепил меня ещё и градоначальник генерал фон дер Лауниц[68]:

– Охота вам лезть в эту кашу? – сказал он мне. – Ведь Филиппов не сегодня-завтра уйдёт, и вы, конечно, будете назначены на его место.

Итак, я окончательно отказался от Москвы, о чём и сообщил Трусевичу. Прошло недели две. Занятый текущей работой, я и думать перестал о недавно сделанном мне предложении. Как вдруг секретарь директора Департамента полиции Прозоровский сообщает мне по телефону о том, что мне приказано такого-то числа явиться в Елагин дворец[69] к министру-председателю Столыпину.

Этот вызов был явлением необычным, и я тщетно ломал себе голову, по какому случаю желает меня видеть Столыпин.

В назначенный час я, конечно, был на месте и восседал в приёмной с десятком других лиц, явившихся на приём. Вскоре приехал Трусевич, поздоровался со мной, но не сказал ни слова. Он ранее других был принят премьером. Пробыв в кабинете председателя минут пять, Трусевич приоткрыл дверь, пошарил в приёмной глазами и, найдя меня, позвал в кабинет. Из-за письменного стола навстречу мне привстал Столыпин. Умные, несколько грустные глаза, скорбная складка между бровей, как бы чуть-чуть припухшие губы, высоко поднятая голова – всё это придавало ему сильно озабоченный, но и несколько надменный вид:

– Садитесь, – сказал он холодно.

Затем, не торопясь, снял очки, отложил их в сторону, провёл пальцами по усталым глазам и вдруг, быстро повернувшись ко мне, неожиданно спросил:

– Когда вы думаете ехать в Москву?

Я ясно почувствовал в его тоне, что он не допускает даже мысли об отказе. Конечно, от Трусевича он знал о моём нежелании ехать, но полагал, очевидно, что вызов к себе по тому же вопросу равносилен приказанию и что отказа быть не может.

– Когда прикажете, ваше высокопревосходительство, – ответил я.

– Вот и прекрасно, – сказал Столыпин, – в московской сыскной полиции чёрт знает, что творится. Наведите порядок, реорганизуйте её.

И затем, обратясь к Трусевичу, добавил:

– Выдайте господину Кошко полагающиеся ему подъёмные и прогоны в максимальном размере.

Затем, снова обратясь ко мне:

– Поезжайте, пожалуйста, возможно скорее. До свиданья. Желаю вам полного успеха.

И, протянув мне руку, он отпустил меня. Не дожидаясь Трусевича, я уехал. Смутно было у меня на душе. Конечно, явиться в Москву в качестве, так сказать, ставленника Столыпина было лестно, но, с другой стороны, это форсированное назначение меня несколько коробило. Столыпин не пожелал посчитаться с моим нежеланием не ехать, не интересуясь даже мотивами моего отказа. Департамент полиции отпустил мне щедрые прогоны в размере трёх тысяч рублей, и недели через две я уже был в Москве.

В одном из моих предыдущих очерков я говорил уже о том хаосе, что царил в сыскной полиции в Москве в момент моего приезда, а потому не буду повторяться. Приблизительно через год мне удалось вполне наладить дело, и именно к этому времени относится то, что я хочу рассказать ниже.

В доме одного моего знакомого я встретил как-то двух профессоров московского университета. Последние обратились ко мне с просьбой разрешить им приводить хотя бы раз в неделю в помещении Сыскной полиции занятия для студентов юридического факультета для ознакомления их с научными методами, употреблявшимися в уголовном розыске. Имелись в виду антропометрия[70], дактилоскопия и музей[71], находящийся при сыскной полиции. Профессора говорили: «Для всех этих будущих судебных следователей и кандидатов на судебные должности весьма важно познакомиться как с измерительными приборами, так и с внешним видом инструментов, обычно употребляемых профессиональными ворами и мошенниками!»

Принципиально я охотно дал своё согласие, но заявил, что самолично решить этого вопроса не могу. Я обращусь к градоначальнику, хотя думаю, что и тот не даст ответа, не запросив министра.

Так и случилось: генерал Адрианов[72] не пожелал взять решение этого вопроса на свою ответственность и по прямому проводу доложил о нём Столыпину. «Предоставляю это дело на усмотрение Кошко, которому всецело доверяю», – ответил премьер. Я известил о благоприятных результатах моих профессоров, и первое собеседование со студентами было назначено на ближайшую субботу.

Причудлива судьба человеческая. Думалось ли мне, что я, человек со скромным офицерским образованием, вынужден буду читать лекции не только целому факультету студентов, но даже и двум профессорам, им сопутствующим. Между тем такие собеседования продлились несколько лет вплоть до моего отъезда в Петербург. Конечно, нашим беседам я попытался придать возможно более семейный характер. Кафедры я не воздвиг, а, усадив молодёжь у себя в кабинете, я с первой же лекции начал приблизительно так:

– Я знаю, господа, как слово «сыщик» непопулярно среди вас, но вам не следует смешивать понятий о розыске политическом и уголовном. Мне нет никакого дела до того, как вы думаете и во что верите. Моя сфера иная. Пропадут у вас часы или бумажник, подвергнетесь ли вы нападению с целью ограбления… И тогда я и мой персонал к вашим услугам…

И так далее, в том же духе.

Это, если и не высоко-полезное, то, во всяком случае, безобидное занятие чуть не возымело для меня неприятные последствия, но об этом я узнал много позднее. Получив в 1914 году назначение заведовать всем уголовным розыском Империи, я переехал в Петербург. Трусевич был уже давно в Сенате, пробыл некоторое время на посту директора Департамента полиции Белецкий[73], и к моему приезду делами Департамента ведал товарищ министра Джунковский[74]. К нему я и явился представиться. Генерал Джунковский, недавний московский губернатор, хорошо меня знавший по Москве, весьма любезно меня принял и пригласил в этот же день у себя позавтракать.

– Кстати, – сказал он, смеясь, – я приготовил вам подарок.

– Мне подарок? Какой? – изумился я.

– А вот приезжайте и увидите.

Когда я в условленный час входил с несколькими приглашёнными в столовую, то хозяин мне заявил:

– Садитесь вот сюда, за этот куверт.

Я сел и нашёл под кувертом дело, извлечённое из архива департамента.

– Нет, нет. Вы ознакомьтесь с ним, – настаивал генерал Джунковский.

Перелистав его, я, к удивлению своему, прочёл донос на меня московского охранного отделения. В нём много говорилось о моих каких-то странных беседах со студентами, за которыми я будто бы весьма порицаю и критикую политический розыск. Словом, целое обвинение в революционной пропаганде. Но что лучше всего, это резолюция на полях, сделанная самим Белецким:

«Установить за Кошко негласный надзор и подвергнуть перлюстрации его частную корреспонденцию».

Таким образом, судьба разжаловала меня чуть ли не из профессоров в поднадзорные. Но так как в Москве я служил не за страх, а за совесть, а в частной личной жизни романов не заводил, то грозная перлюстрация не имела никаких последствий, и стрельба Белецкого по воробьям из пушки не отозвалась ни на моей служебной, ни на семейной жизни.

Незаслуженные лавры

Грозная пора настала для московской сыскной полиции, когда в 1908 году пожаловал по Высочайшему повелению в Белокаменную сенатор Гарин с целью обревизовать московское градоначальство. Для его чинов начался сущий мор, и добрая половина их, включая сюда и самого градоначальника Рейнбота[75], была не только исключена со службы, но и предана суду.

Я был назначен в Москву в самый разгар ревизии и, заняв должность начальника московской сыскной полиции, застал моих подчинённых трепещущими. Разговоров только и было, что о Гарине: Гарин сказал, Гарин написал, Гарин чихнул. Штат моих служащих был не на высоте, да и сильно поредел, так что мне, новому человеку, на первых порах пришлось туго. А тут как на грех случилось довольно комическое происшествие. Неожиданно, без доклада вбегает в мой кабинет один из товарищей прокурора, весьма недалёкий, излишне старательный и не в меру напыщенный чиновник, и с пафосом заявляет:

– Только что случилось невероятное событие, событие огромного общественного значения, могущее послужить обильной пищей для газетных сатиров и весьма пагубно отозваться на вашей личной карьере: в Москве, в столице, среди бела дня у самого ревизующего сенатора украдена треуголка.

И прокурор выразительно на меня поглядел. Я пожал плечами.

– Поначалу я думал, что, по крайней мере, украли самого сенатора, – сказал я сухо.

– Как? – воскликнул он. – Вы не понимаете всей серьёзности происшедшего? Ведь сенатор, ревизуя градоначальство, ревизует и саму сыскную полицию, и вдруг ревизор становится жертвой дерзкой кражи – это совершенно недопустимо. Вам надлежит во что бы то ни стало напрячь все силы, но треуголку разыскать, иначе… Иначе… Я ни за что не поручусь. Сенатор человек крутой и может Бог знает что наделать.

– Скажите, но почему именно вы, не служащий в сыскной полиции, принимаете так близко этот случай к сердцу?

Товарищ прокурора несколько замялся:

– Да знаете ли… Видите ли… Этот случай может испортить настроение сенатора, что может, в свою очередь, отозваться и на всех нас.

– Вам неизвестно, при каких обстоятельствах пропала треуголка?

– Как же-с? Сегодня утром сенатор, отправляясь на несколько дней в Петербург, вышел из гостиницы «Дрезден»[76], где он проживает, сел на извозчика и поехал на Николаевский вокзал. Носильщик забрал его вещи, и, встреченный железнодорожным начальством, сенатор прошёл к поезду, уселся в купе и уехал. Доро́гой, должно быть, спохватился, и из Клина только что получена телеграмма с описанием примет извозчика и с указанием, что сенатор забыл футляр в складках опущенного фордекера[77].

Я указал прокурору, что нелегко будет в огромной Москве разыскать старую треуголку и, откровенно говоря, жаль на это тратить людей и время, но ввиду исключительного положения её обладателя я готов сделать что могу.

– Вы понимаете, конечно, что дело не в цене, а, так сказать, в принципе, – важно мне заявил прокурор, и мы расстались.

Что было делать? Людей моих я ещё не знал, да и числом их было немного, дел же было более чем достаточно. Однако для очистки совести я позвал к себе человек двадцать надзирателей, хлопнул кулаком по столу и принялся орать, как зарезанный:

– Это чёрт знает что такое! Все вы, как я погляжу, ни к чёрту не годитесь и делом своим не занимаетесь. Ведь вот до чего дошло, что у самого сенатора Гарина, нас ревизующего, сегодня среди бела дня пропала с извозчика треуголка. Дальше, кажется, идти некуда. Чтобы завтра же мне эта кража была открыта; я говорю кража, так как думаю, что с извозчика треуголку свистнул «поездушник»[78]. Если же шляпа забыта на извозчике, то разыскать и её, и извозчика. Слышали? А теперь марш, и помните, что я сказал. Не то сенатор никого из вас не пощадит.

Я был искренне изумлён, когда на следующее утро раздался робкий стук в дверь моего кабинета, она чуть приоткрылась, и в неё просунулась сначала рука с треуголкой, а затем бочком вошел и обладатель руки, надзиратель Бондырев.

– Вот они-с, – радостно проговорил он, – я самолично разыскал головной убор его высокопревосходительства, да и задержал мальчишку, слямзившего его.

Я похвалил расторопного Бондырева, что, впрочем, не спасло его от грозного сенатора, по приказанию которого Бондырев был вскоре уволен за какие-то числящиеся за ним грехи. А жаль. Малый был изобретательный, и, горько жалуясь на судьбу при своём увольнении, он в порыве отчаяния и нахлынувшего откровения заявил мне:

– Вот не думал не гадал. Я ли не старался? Из кожи, можно сказать, лез вон. Ведь и сенаторскую треуголку спёр, можно сказать, я. Конечно, не я лично, а подослал надёжного мальчишку, да всё, как видно, зря, не оценил меня сенатор.

Этот ничтожный случай с треуголкой произвёл фурор в ревизующих сферах, и сам Гарин, извиняясь за причинённое беспокойство, дивился и благодарил меня. Таким образом, я невольно пожал плоды, посеянные хитроумным Бондыревым.

Вакханалия железнодорожных краж

Ревизия сенатора Гарина в 1908–09 гг., произведённая им в московском градоначальстве, пронеслась как смерч.

Я не буду перечислять в этом очерке опустошения, произведённые ею в рядах служащих градоначальства, укажу лишь, что добрая половина чинов московской сыскной полиции, входящая в состав градоначальства, была выброшена за борт. Подобная расправа объяснялась не только суровостью ревизирующего сенатора, но и служебными прегрешениями, числящимися за чинами полиции. Мой предшественник по должности начальника московской сыскной полиции господин Моисеенко мало занимался и интересовался делами, ну, а известно, каков поп, таков и приход: агенты распустились, чиновники бездельничали, и столичная шпана, учтя столь благоприятную конъюнктуру, обнаглела до крайности.

Начались по территории Москвы ужасные кражи, грабежи и убийства. Вся московская пресса, а за ней и общественное мнение столицы, подняли вой, обвиняя при всяком удобном и неудобном случае сыскную полицию. Ей приписывались не только нерадение и бездействие, но и попустительство, а иногда чуть ли не прямое соучастие в преступлениях.

Но если через несколько месяцев московское мазурьё и было приведено в христианскую веру, то нельзя было того сказать про ближние и дальние окрестности столицы.

На московском железнодорожном узле вспыхнула эпидемия краж, да такая, какой не помнят со времени его сооружения. Сначала начал пропадать пассажирский багаж, затем багажные места в товарных поездах, потом весь груз отдельных товарных вагонов, и, наконец, принялись исчезать бесследно целые гружёные товарные вагоны с осями и колёсами. При этом похищалась обычно мануфактура.

Взвыли заводы, фабрики, частные лица, страховые учреждения и целые железнодорожные управления. Так как большинство этих краж производилось вне городской черты, и, кроме того, железнодорожные линии охранялись жандармской полицией, то московской сыскной полиции здесь делать было нечего. Но вакханалия железнодорожных краж всё разрасталась, вследствие чего московский губернатор генерал Джунковский обратился ко мне, прося меня взять это дело в свои руки.

Приходилось экономить людей, а потому в виде опыта я решил в первую очередь приняться за Николаевскую железную дорогу; к тому же она была наименее благополучна по количеству краж. С этой целью я отправился в Петербург, зашёл в управление Николаевской дороги, где и заявил о необходимости для пользы дела временно предоставить моим людям десяток другой должностей во всех службах дороги. Мне ответили весьма кисло:

– Помилуйте, это невозможно, у нас имеются свои кандидаты, да и назначение полицейских чинов может вызвать разные толки и брожения как в рабочих кругах, так и среди служащих.

Я заявил, что не вижу иного способа искоренения зла, а потому в случае отказа я умываю руки. Так я вернулся в Москву ни с чем. Между тем кражи приняли гомерические размеры. Дело дошло до того, что на Николаевской дороге оказался уворованным целый паровоз. Воры загнали его куда-то в глушь на запасный путь, разобрали по частям, и остались от паровоза «рожки да ножки». Тут управление дороги взмолилось и дало мне понять, что не будет препятствовать назначению моих агентов. Я принялся за дело.

Вскоре ряд моих гласных агентов был принят на дорогу и начал подвизаться на разных мелких должностях по службам движения, пути, сборов и т. д.

Кроме того, мною было пристроено на стражу человек десять агентов тайных. О службе их в полиции знал лишь я, и мои свидания с ними происходили всегда только на конспиративных квартирах. Эти тайные агенты должны были следить за агентами гласными, являясь как бы контролем над контролем.

Прошло месяца полтора-два, а железнодорожные хищения продолжали свирепствовать всё с той же силой. Но люди мои не теряли времени даром, и к концу третьего месяца сразу были пойманы, арестованы и преданы суду пятьдесят человек из состава мелких служащих. Дела их были объединены в один процесс, вскоре ставший сенсацией не только Москвы, но, пожалуй, и немалой части России. За ним последовали вскоре аналогичные железнодорожные процессы с обвиняемыми, изловленными на других дорогах.

Ввиду того, что характер краж и способы их выполнения были по всем линиям более или менее одинаковы, я ограничусь лишь описанием наиболее хитроумных мошенничеств.

Начну с более невинных.

При сдаче пассажирского багажа пассажир подходил к багажной кассе, производил расчёты, и на багаже его наклеивался ярлык с обозначением станции отправления, а также печатным порядковым номером на нём. Если пассажир сдавал, скажем, три места, то ярлыки наклеивались на каждом сданном месте, но печатный номер имелся лишь на одном ярлыке, на остальных же двух тот же номер проставлялся карандашом. Кондукторские бригады легко раздобывали подобные ярлыки без печатного номера – они всегда в значительном количестве оставались в багажной кассе. При погрузке багажа в вагон кондуктора-жулики, присутствуя при этой процедуре, быстро оттаскивали в сторону два приглянувшихся им места, оставляя лишь третье (с печатным номером на ярлыке), и заменяли их какими-нибудь принесёнными сундучками, набитыми рухлядью. На этих сундучках заранее были ими наклеены пёстрые ярлычки, и оставалось лишь заполнить их содержание да проставить карандашом номер, соответствующий печатному на первом не украденном (из трёх) месте. Багаж погружен, места сосчитаны, багажный вагон запломбирован, и поезд отправлен. По прибытии на место пассажир по своей багажной квитанции получает свои три места, за надлежащим номером из которых два вовсе не его. Но как доказать, что ты сдавал такие, а не эдакие места? Эта мошенническая проделка практиковалась обычно кондукторами бригады, сопровождавшей поезд, так как начальство всегда смотрело сквозь пальцы на кондукторскую контрабанду, и чуть ли не каждый отъезжающий с поездом кондуктор имел при себе сундуки, сундучки и сундучонки, посылочки и оказии для родных и знакомых.

Иногда кражи бывали сложнее.

Намечалась особенно ценная поклажа в багажном вагоне, и шайка решала её похитить. Для этого в сговор входил пломбировщик, пломбирующий багажный вагон на станции отправления намеченного к похищению груза. Этот пломбировщик, прежде чем запломбировать вагон, впускал в него соучастника. Главный кондуктор и машинист бывали тоже в курсе дела, и в условленном месте, где-либо на закруглении или на подъёме, машинист до минимума убавлял ход. Вор, сидящий в вагоне, откидывал наверху сравнительно небольшое оконце (такие товарные вагоны с оконцами употребляются обычно для перевозки живности, но нередко утилизируются при перевозках и товаров, отправляемых на товарных поездах) и выбрасывал через него намеченное место, затем вылезал из него сам и, пользуясь тихим ходом, соскакивал. Окна в этих вагонах так устроены, что отогнутая рама сама захлопывается. Поезд прибывает на место, пломбы целы, а часть груза исчезла.

А вот образец более грандиозной и хитроумной махинации. Тут дело идёт о похищении не отдельных мест, а всего содержимого вагона. Допустим, товарный поезд прибывает из Петербурга на Москву Товарную. Он осматривается, все пломбы целы. Прибывший с ним вор-главный кондуктор, передавая документы, в которых с точностью обозначено число вагонов, их номера, количество груза, станции назначений, указывает техническому агенту-сообщнику на номер «интересного» вагона, прощается и уходит. Отцепляется и отъезжает паровоз, привёзший поезд. Его заменяет маневренный паровоз (кукушка или рак) с причастным к делу машинистом. Технический агент тут же составляет расписание: какие вагоны (из прибывшего поезда) и на какие пути разбросать. Для «интересного» вагона он указывает место где-нибудь за несколько вёрст в каком-нибудь пустынном тупике. Это расписание передаётся и сообщается машинисту кукушки, составителю поездов, и поезд направляется либо на Сортировочную станцию, либо на Перово. При этих двух станциях имелось по несколько специально выстроенных «горок». У спуска этих горок в главный путь вливается множество побочных путей, лучами расходящихся в разные стороны. Взобравшись на такую горку, подлежащий сортированию поезд останавливается, натягивается как струна, и затем машинист приступает к разбазариванию всего состава по разным путям, сообразно полученному от технического агента расписанию. Сцепщик поочерёдно отцепляет вагоны, машинист даёт лёгкий задний ход, затем затормаживает, поезд останавливается, а отцепленные вагоны продолжают с горки медленно катиться и принимаются стрелочниками на соответствующий путь. «Интересный» вагон попадает в предназначенную глушь, и, окончив манёвры, машинист и сцепщик возвращаются восвояси. Роль их пока кончена.

Теперь на сцену выступают новые соучастники. Глухой ночью пробираются они с подводами (дерзость воров дошла до найма извозчиков) к месту стоянки «интересного» вагона, быстро разбирают часть крыши его, выкидывают и нагружают содержимое на подводы, иногда для правильной осадки набивают вагон песком, камнями и проч. балластом, снова заделывают крышу и уезжают с добычей.

Когда с вагоном бывало покончено и вновь он бывал приведён в полный порядок, извещался всё тот же технический агент, и последний в ближайшее своё дежурство, формируя товарный поезд к отправке, включал и обокраденный вагон в его состав, после чего злополучный вагон в вполне исправном виде, всё также запломбированный и с документами, продолжал свой путь и благополучно прибывал на станцию конечного назначения, причём при вскрытии его железнодорожное начальство бывало изумлено не менее самого получателя груза.

Иногда груз исчезал, так сказать, брутто, т. е. с тарой и нагрузкой. Нагруженный вагон не доходил до станции назначения. Получатель его с накладной нетерпеливо ждал, наконец, поднимал тревогу, и тут выяснялось, что вагон не только на станцию назначения не прибыл, но оказывалось, что его не было и на промежуточных станциях, вагон словно сквозь землю проваливался. Являлось предположение, что разыскиваемый вагон случайно проскочил дальше, но розыски по всей дороге, равно как и по дорогам чужим, не увенчивались успехом.

Подобного рода исчезновения казались мне невероятными. Ведь, на самом деле, не так просто, скажем, сжечь вагон где-либо на промежуточной станции, не обратив на себя внимания. Да, наконец, куда скрыть многопудовые колеса, оси и прочие стальные части вагонного остова? Когда я обдумывал этот вопрос, мне пришла мысль, не перекрашиваются ли просто номера вагонов. И я приказал моим агентам сосредоточить всё своё внимание именно на этой стороне дела. Не прошло и недели, как мои предположения оправдались, и один за другим было арестовано двое нагрузчиков, причём в этих арестах мои агенты поступили различно: первый, поймав ночью грузчика, переделывающего единицу на четвёрку, на каковую заканчивался номер вагона, арестовал его тут же на месте. Второй, более одарённый, проявил инициативу и вора не арестовал немедленно, а записал лишь старый и вновь переделанный номер вагона. Сообщил оба номера в товарную контору и лично принялся в ней дежурить.

Игра грузчиков была тонкой. Всякий завод, всякая фабрика, часто отправляющая свои товары вагонами по России, держали в своих конторах запасные бланки. Намереваясь отправить вагон товара, они заранее частично заполняли такой бланк, т. е. проставляли в нём сами станцию отправления и назначения, адрес отправителя и получателя и вес своего груза. Вместе с товаром прибывали они на товарную станцию, шли в товарную контору и заявляли, что им требуется вагон для отправки груза туда-то. Конторщик вызывал дежурных весовщика и грузчиков, и компания отправлялась на пути к пустым товарным вагонам. Сюда подвозился и намеченный к отправке товар. По распоряжению весовщика вагон ставился на весы. Отмечался его вес, после чего начиналась его нагрузка. Вес нагруженного вагона за вычетом тары составлял чистый вес отправляемого товара. Весовщик собственной рукой проставлял этот чистый вес на бланке отправителя груза. Он же проставлял на нём номер нагруженного вагона. Вагон тут же запломбировывался, и весовщик расписывался всё на том же бланке, ставя соответствующий штемпель. Владелец груза с этим бланком вновь возвращался в товарную контору, уплачивал по тарифу деньги либо направлял груз наложенным платежом. Получив дубликат накладной, он удалялся восвояси, сама накладная направлялась вместе с другими документами на станцию назначения, а дубликат накладной посылался по почте получателю отправленного товара.

Таков был обычный порядок отправления грузов. Мошенники сумели его обратить в свою пользу. Проделывали они следующую штуку: когда вагон был нагружен, запломбирован и поставлен на запасный путь для ближайшей его отправки, один из участников шайки ночью пробирался к нему и перекрашивал последнюю цифру номера, обыкновенно единицу или ноль, перекрашивая их в четвёрку или шестёрку.

Через некоторое время гружёный вагон, согласно вполне исправным документам, отправлялся в Рязань, груз его в Рязани получал член шайки, предъявлявший законную накладную, и, разбазарив по Рязани мошенническим образом полученный товар, он возвращался в Москву и делился с шайкой добычей. Тульский же держатель накладной, прождав все сроки, поднимал тревогу, но в Москве по тщательной проверке оказывалось, что ни один технический агент за всё это время не отправлял вагона под номером, указанным в накладной тульского получателя. Так вагон и исчезал для дороги бесследно.

Этот сложный трюк был обнаружен моим агентом, о котором я выше упоминал, тем самым, что записал прежний и новый номер вагона и принялся дежурить в конторе. В данном случае было поступлено так: лишь только в контору явился после мнимой нагрузки субъект и предъявил бланк, подписанный весовщиком и с номером, соответствующим перекрашенному, как тут же он был арестован, а с ним весовщик и грузчики. Вместе с тем мошеннику-получателю была отправлена накладная, и когда тот явился за справкой о судьбе ожидаемого груза, то также был схвачен.

Ряд громких процессов железнодорожных воров нагнал панику, и правопорядок на дорогах стал быстро восстанавливаться. Этот блестящий результат был оценён железнодорожными управлениями, каковые просили меня установить постоянный надзор за дорогами и по сметам своим мне провели определённое жалованье. Его я получал вплоть до моего перевода в Петербург. Прекратившиеся железнодорожные кражи сильно разгрузили моих людей, так как в период совершения их краденые товары сплавлялись обычно в Москве, и немало сил и времени уходило на разыскивание их. Теперь я мог пользоваться моим персоналом для нужд исключительно московских, а работы в Москве всегда бывало более чем достаточно.

Кража краденого{18}

В 1907 году[79] я был назначен начальником московской Сыскной полиции. Это было в самый разгар знаменитой ревизии московского Градоначальства сенатором Гариным, когда вся наружная и розыскная часть столичной полиции остались в сущности без служебного персонала, устранённого от исполнения обязанностей распоряжением ревизующего сенатора.

В сыскной полиции 95 % личного состава подверглось увольнению.

Может быть, я как-нибудь при случае расскажу, как производилась Гаринская ревизия, теперь же мне можно только указать, в какое трудное положение я попал на первых порах своей работы: всё было расхлябано, преступления росли в ужасающей пропорции, а сотрудников у меня отобрали, и приходилось их создавать заново в незнакомых для меня условиях.

Вот в такой трудный момент вызывает меня как-то к себе прокурор Московской Судебной Палаты Хрулев[80] по важному и секретному делу. Еду, разумеется, сейчас же.

Оказывается, что в предшествующую ночь преступники с чердака проломали свод в третьем этаже здания местных установлений, забрались в комнату, прилегающую к архиву, где хранились вещественные доказательства, и похитили находящиеся там ценности: старинные часы, табакерки, медальоны, несколько миниатюр и другие вещи, относившиеся к делу о недавнем ограблении антикварного магазина в Леонтьевском переулке. Хрулёв был очень взволнован этим преступлением. Рассказав мне, как была совершена кража, он заявил:

– Я бы очень просил вас по возможности избегать всякой огласки этого дела и отнюдь не давать материала для газетных заметок. Ведь помимо неосновательных нареканий на небрежное хранение судом вещественных доказательств, в наше время всякое происшествие в правительственных учреждениях непременно используется для дискредитирования власти, причём вырисовываются всякие совершенно фантастические узоры.

К сожалению, пожелания господина Хрулёва не осуществились, хотя ни я, ни мои служащие не говорили об этом деле ни с одним репортёром, тем не менее на следующий же день в газетах появилось описание преступления, в котором, кроме указания места его совершения, не было ни слова правды. Этого, впрочем, и следовало ожидать, раз из совершенно заурядного преступления вздумалось прокурору сочинить «особо секретное дело»; тогдашние канцелярии как-то эпидемически были склонны разглашать всякие служебные секреты.

При осмотре мной места совершения преступления оказалось следующее: пролом потолка сделан с чердака, имеющего шесть входных дверей, запирающихся на сделанные в двери замки. Одна из этих дверей, выходящая в коридор камеры следователей по особо важным делам (таких следователей в Москве три), была не заперта на ключ, очевидно, через неё воры проникли на чердак. При производстве взлома преступники, вероятно, ошиблись в выборе места работы, так как попали не в самую комнату, где хранились вещественные доказательства, а рядом с ней; к этой же комнате примыкала писарская, где шли часто занятия и в поздние часы, а, следовательно, отсюда можно было услышать шум, неизбежный при проломе каменного свода. Впрочем, воры придумали остроумное приспособление для уменьшения шума от падения на пол выламываемых осколков, кирпича и штукатурки. Просверлив в потолке отверстие величиной с медный пятачок, они просунули в него зонтик, открывающийся от нажима на ручку, раскрыли его, и дальнейшая работа шла уже почти бесшумно, так как осколки падали на полотно зонтика, а не на пол.

Ясное дело, что преступники имели сообщника, вероятно, в числе местных курьеров, в обязанности которых лежала уборка помещений, у которых хранились ключи от дверей на чердаке. Их всего было сорок или пятьдесят человек, многие из них имели квартиры в самом здании судебных установлений.

Прежде всего, мы приступили, конечно, к допросу всех курьеров, что потребовало несколько дней, но этот допрос не дал ни малейших указаний. Я чувствовал лишь то, что люди как-то особенно сдержанны и осторожны в своих показаниях. Поиски недавно назначенных мною новых агентов по разным притонам и среди подозрительных элементов не дали также ни малейших указаний. Взвинченные непосильной работой и постоянным напряжением нервы рисовали самые мрачные перспективы, и я уже склонен был безнадёжно смотреть на будущее розыска, как выручила, как это почти всегда бывает, простая случайность.

На второй день после окончания допроса курьеров является ко мне в Сыскную полицию какая-то женщина и просит её выслушать. Она оказалась женой одного из курьеров коридора камер следователей по особо важным делам и сообщила, что муж её может дать мне некоторые указания по делу, но лишь при условии, если его не будут официально вызывать в полицию, а допросят где-нибудь секретно, например, в булочной-кафе Филиппова на Тверской[81], куда он явится под видом простого посетителя. Требование это она объяснила тем, что муж её опасается мести преступников и ни в каком случае не скажет, если это условие не будет выполнено.

Я, разумеется, на это согласился и лично пошёл к Филиппову. Когда мы уселись за столиком, потребовав себе кофе, курьер этот после тысячи извинений, что скрыл правду при официальном допросе, рассказал, что в их коридоре служит курьером некий Урьян, латыш по происхождению, который состоит, по-видимому, в связи с воровкой Строгановой, привлечённой по делу ограбления антикварного магазина в Леонтьевском переулке. Эта Строганова принадлежит к воровской семье Строгановых, в которой и родители её, и братья не раз уж судились за кражи и хорошо известны полиции.

Следователь К., ведущий дело об ограблении в Леонтьевском переулке, часто требует к себе в камеру для допроса Строганову, и во время ожидания ею своей очереди она свободно разгуливает по коридору всегда в обществе Урьяна, о чём-то с ним шепчется, получает от него разные подарки и конфеты или съестное, что обратило на себя внимание всех служащих и возбудило пересуды.

Очевидно, надзор за арестованными, приводимыми для допроса к следователю, очень хромал, и им предоставлялась чуть ли не полная свобода действий.

Получив эти сведения, я приказал установить за Урьяном секретное наблюдение. На четвёртый примерно день этого наблюдения филеры мне донесли, что Урьян по вечерам занимается у театров барышничеством театральными билетами. Так как в это время велась энергичная борьба с театральным барышничеством, то я приказал накрыть Урьяна на месте преступления и арестовать с поличным.

При нём оказалось пятнадцать билетов на разные места, якобы приобретённые им лично стоянием в очереди у кассы и повторным подхождением к окошечку. Я стал ему доказывать невозможность получить таким путём столь значительное количество билетов, не обратив на себя внимание кассира, и Урьян кончил тем, что признал себя агентом некоего Урицкого, чуть ли не брата убитого большевистского комиссара[82], организовавшего в большом масштабе это дело и имевшего кучу своих агентов у всех театров. По данным полиции, этот Урицкий промышлял также и покупкой заведомо краденых антикварных вещей. Это дало мне мысль воспользоваться им для раскрытия кражи в здании судебных установлений.

Прибыв лично со своими агентами на квартиру Урицкого, я приказал произвести у него тщательный обыск. Как и следовало ожидать, ничего запретного при этом не было обнаружено. Тем не менее благодаря показанию Урьяна я имел достаточно данных для применения к Урицкому административного воздействия. Я сказал ему, что дело о билетах, может быть, будет замято, если он окажет нам услугу по розыску преступников, совершивших кражу в здании судебных установлений.

Он, Урицкий, мог бы помочь выведать от Урьяна, что ему известно по этому делу, и дать нить, чтобы размотать весь клубок.

Подумав, Урицкий обещал попытаться.

Урьян, по отобрании от него театральных билетов, был мною освобождён. Урицкий ловко принялся за дело. Вызвав к себе Урьяна якобы для объяснений по делу вручённых ему для продажи театральных билетов, он принял его у себя в кабинете как раз в тот момент, когда какой-то незнакомец показывал ему несколько старинных золотых часов. Попросив Урьяна немного подождать, он стал рассматривать эти часы. После тщательного осмотра Урицкий забраковал их и заявил, что он охотно купил бы старинные золотые часы, если бы они соответствовали тому, что примерно имелось в часах, похищенных в Суде, согласно данным ему мной описаниям.

Урьян на эту удочку попался. Когда незнакомец ушёл, он заявил, что имеет на примете как раз такие часы, о которых говорил Урицкий, и может ему принести их показать. Урицкий согласился и предложил принести часы завтра к определённому часу. В назначенный час Урьян был арестован на улице и доставлен в Сыскную Полицию, где при обыске на нём было обнаружено трое похищенных часов. При такой улике Урьяну ничего больше не оставалось, как принести полную повинную. Оказывается, кража была совершена братьями Строгановой при его, Урьяна, содействии. Сговорившись со своей любовницей, арестованной Строгановой, во время проводов её в камеру следователя, он днём незаметно пропустил воров на чердак, где они и спрятались до наступления ночи. По окончании кражи воры были им же выведены из здания судебных установлений вместе с добычей. Ночью я сам поехал на обыск к Строгановым. Жили они в небольшой дачке в Петровском парке. Оцепив всю усадьбу полицейским нарядом, я со своими агентами направился к стеклянной двери, выходящей на небольшую веранду. Мы постучали, но долго не получали никакого ответа. Когда мы стали энергично напирать на дверь, желая открыть её силой, вдруг откуда-то раздался громкий револьверный выстрел. Мы думали, что воры решили оказать нам вооружённое сопротивление, чего мы никак не ожидали и что явилось совсем необычным. Пришлось временно отступить и послать в ближайшую полицейскую часть за непробиваемыми пулей панцирями. На это ушло порядочно времени. Когда мы подошли к двери вторично, чтобы её выломать, за дверью появилась старуха-мать Строгановой и беспрепятственно нас впустила. Квартира состояла из трёх комнат и кухни. Во всей квартире никого, кроме старухи, не оказалось. На мой вопрос, кто стрелял, старуха выразила крайнее изумление и объявила, что она никакого выстрела не слыхала, да и некому, мол, здесь стрелять.

Мы приступили к самому тщательному обыску, выстукивали полы и стены, но нигде ничего не нашли, нигде не было никаких следов огнестрельного оружия, а между тем выстрел был произведён. Мы подняли чуть ли не все половицы, осмотрели подоконники, печки – ничего. В кухне мы увидели небольшой люк, закрытый дверцей с кольцом. Приоткрыв дверцу, мы попали в небольшой погреб для овощей. Тут были сложены куча картофеля, несколько кочней капусты, немного других овощей и ничего больше. Земляной пол был твёрдо утрамбован. Стали выстукивать стены. Надзиратель Евдокимов взял в руки принесённую с собой увесистую фомку и с силой стал ударять по доскам. Одна из досок подалась внутрь, и её легко удалось вынуть, а за ней и другие доски. Тут мы обнаружили небольшое отверстие, по которому мы проникли в узкий подземный коридорчик, оканчивающийся дверью. Открыв дверь, мы увидели небольшую комнатку, где находились два брата Строгановых со своими матрацами и подушками. Никакого сопротивления они не оказали. При обыске тут были найдены остальные украденные в суде вещи, много усовершенствованных орудий взлома, баллон с газом и огромный странного вида пистолет. Оказалось, что это был простой большого размера пугач, из которого один из Строгановых произвёл выстрел, заставивший нас отступить и давший время ворам спрятаться в свой потайник. Выпавшая доска была тщательно уложена на свое место и подпёрта ими изнутри.

Строгановы были присуждены к 2½ годам арестантских рот.

Тихий омут

– Нет, позвольте, вы не имеете никакого настоящего права меня не пускать! Я не фря какая-нибудь, а потомственная почётная гражданка и желаю вашему начальнику изъяснение сделать. Ваш начальник – общественное достояние, и нигде в законе не написано, что вход к нему запрещается.

Я приоткрыл дверь:

– В чём дело? Что за крики?

– Да вот, господин чиновник, ваш рабочий не хочет допустить меня к начальнику, а у меня к нему дело есть.

– Я начальник. Входите. Что вам угодно?

Женщина повелительно махнула рукой своей, видимо, компаньонке и, взойдя в кабинет, поправила на бок съехавшую шляпу.

– Садитесь, я вас слушаю…

– Я Перепетуя Егоровна Шорина, купеческая вдова, а это моя, так сказать, компаньонка Ирина Петровна Петушкова, дальняя родственница покойного супруга, более тридцати лет живёт на моих хлебах. Владею домом на Камергерском переулке, судиться, окромя как с жильцами, не судилась. Семья у меня небольшая: сын, дочь, она (Шорина ткнула на Петушкову) да кухарка Агафья, двенадцатый год у меня служит. Живём мы тихо, людей не принимаем, да и сами никуда не шляемся, разве вот она [Петушкова] редкий праздник пропустит да в церковь не отпросится, так что люди все крепкие, надёжные. Не буду скрывать правды и расскажу всё как есть. Дочка у меня хворая с изъянцем – всё чихает да кашляет. Ну да ничего, я за ней пятьдесят тысяч приданого даю. Сын прошлым годом кончил коммерческое училище с серебряной медалью, но должности пока не имеет, живёт при матери. Агафьюшка баба пречестная: не то чтобы там на сельдерее или порее копейку украсть, но и на антрекоте гривенника не свиснет. Про Петровну и говорить нечего – женщина тихая, скромная, богобоязненная; иной раз и вспылишь, а она хотя бы что, будто воды в рот набрала.

А вот, между прочим, вчерась какое дело приключилось – считаюсь это я вечером с Агафьей, кончила, заказала ей, что купить на завтра, и полезла в шифоньер за деньгами. Глядь, а бумажника-то и нет! Я туда-сюда, обшарила все полки, как в воду канул! Созвала всю семью, говорю: «Ищите, может, это я со слепа не нахожу». Перевернули и перешарили всё, одним словом – нет! Конечно, деньги свои держу я в банке; в бумажнике же так, немного на всякий случай. Однако было в нём всё же 800 с лишним рублей да три выигрышных билета 1-го займа ещё покойника мужа. Весь этот день сидели мы дома, никто к нам не приходил, а часам к девяти вечера лишь сын вернулся из бильярдного заведения – он у меня обожает шары катать, да Петровна от всенощной возвратилась. Бумажник же с утра был на месте, так что я и ума не приложу над эдаким происшествием. Конечно, мне наплевать, хоть и жалко, но пропажа не весть какая, и ради этих денег не стала бы я шляться по разным полициям да пороги обивать, а только страх меня берёт: что же это такое в самом деле среди бела дня, можно сказать, из-под самого носа, и вдруг такое нарушение правов? Ведь эдак, прости Господи, чего доброго проснёшься и увидишь себя зарезанной. Очень прошу вас, господин начальник, пособите мне и избавьте меня от убийцы.

– А как живёт ваш сын? Не покучивает ли? – спросил я, подумав.

– Ой, что вы! Он истинное ещё дитя. Тихий, кроткий, мухи не обидит, да и держу я его строго: не пьёт, не курит и насчёт женского сословия – ни-ни!

Тут почему-то Ирина Петровна жеманно потупилась.

– Скажите, госпожа Петушкова, – обратился я к ней, – какую церковь вы чаще всего посещаете?

– Я-с?.. Храм Христа Спасителя.

– А почему же? От Камергерского это не так близко.

– Да-с мы так привыкли; к тому же и поют там весьма прилично.

– Скажите, – продолжал я, – посещаете ли вы в Москве родных, знакомых?

– Нет-с, родных у меня нету. А какие же знакомые? Ведь я девица, да и не люблю я из дому выходить. И к благодетельнице привыкла. Да и ангелочков ихних вырастила.

Записав адрес Шориной, я обещал в этот же день прислать ей двух агентов для производства в квартире тщательного обыска. К вечеру мои люди вернулись, привезя с собой арестованную Агафью и отобранный у неё бумажник.

– Мы как открыли её сундук, – доложили они, – так бумажник сверху и лежит. Деньги в нем целы, не хватает лишь в нём одного выигрышного билета. Кухарка, конечно, отпирается, клянётся и божится, что ни в чём не виновата, да известно – все они так!

– Я думаю, что кухарка не врёт, – сказал я, – ведь она знала, что барыня заявила полиции, что предстоит обыск, и вдруг нате – на самое видное место положила бумажник. К тому же и билета не хватает. Куда он мог деваться? И для чего было бы этой неграмотной женщине особо тщательно прятать именно этот билет? Нет, тут что-то не то. Скорее всего, бумажник ей подброшен.

Я стал анализировать происшедший случай: утром бумажник был, вечером его не оказалось, из посторонних за день никто не приходил, из своих уходили двое: сын – в бильярдную, и Петушкова – в церковь. Следовательно, сплавить билет могли только они. Но в этом логическом рассуждении я наталкивался на тяжелое препятствие – ведь совершенно невероятно, чтобы Петушкова или сын удовольствовались бы одним билетом и не воспользовались бы ни деньгами, ни остальными облигациями. Желая отвести от себя подозрение, они могли, конечно, подбросить бумажник кухарке, но пустым или наполовину опустошённым. Между тем, пойдя на столь рискованное дело, вор ограничился столь скромной толикой! Вещь невероятная!

Я долго рассматривал этот вопрос со всех концов, переворачивал со всех сторон и пришёл к заключению, что именно пропавший билет должен был в глазах вора почему-то представлять из себя особую ценность. Мои агенты не догадались записать номера пропавшего билета, у вдовы телефона не имелось, и я послал ей повестку, прося явиться и принести номер. Получив его, я известил о краже все кредитные учреждения и с удовлетворением узнал, что мои предположения оказались правильными, на похищенный билет в прошлом тираже пал выигрыш в двадцать пять тысяч рублей. Так вот в чём зарыта собака! Вина неграмотной Агафьи становилась ещё менее вероятной. Вызвав вновь Шорину и не говоря ей о выигрыше, я спросил её, знал ли кто-нибудь из членов семьи номера её билетов?

– Да, – ответила она, – и Катенька, и Мишенька, да и Ирина Петровна знали. Я не раз с ними проверяла выигрыши и теперь всё собиралась просмотреть за январь да как-то не удосужилась.

– Ваша дочь бывает в концертах, театрах, гостях?

– Нет. Где ей? Она у меня хворая, как я вам говорила, и редко выезжает из дома, разве что со мной в солнечный день покататься.

Таким образом, мои подозрения сосредоточились на «Мишеньке».

– Вот вы говорили, что сын ваш на бильярде поигрывает. Где и у кого чаще играет?

– Да чаще всего в трактире у Тестова[83].

– Отлично! Если будет что-нибудь новое по вашему делу, то я немедленно вам сообщу…

Вызвав к себе одного из агентов, любителя бильярда, я кратко рассказал ему дело, направил к Тестову и предложил завязать знакомство с молодым Шориным, рекомендовав моему человеку прикинуться банковским служащим. Через несколько дней он мне докладывал: «Шорин – милый молодой человек, играет неважно и по очень маленькой, вообще, в деньгах, видимо, сильно нуждается и не всегда даже позволяет себе съесть бутерброд или выпить стакан чая. Выигрыш в рубль приводит его в хорошее настроение. Я много говорил ему о моих тайных финансовых операциях, давал понять, что не всегда оперирую с «чистым товаром», но Шорин искренно не заинтересовался этим, пропуская мимо ушей мои разглагольствования».

Пришлось приняться за «божью старушку».

Мой агент недели две тщетно продежурил на паперти храма Христа Спасителя. Петушкова не появлялась. На ближайшие праздники и их концы я установил наблюдение на Камергерском против дома Шориных. В одну из суббот, часов в 6 вечера, Петушкова вышла из подъезда, поглядела кругом, перекрестилась и пошла, но не в храм Божий, а на Тверскую в кафе Филиппова. Войдя в него, она направилась в задний угол и подсела к столику, за которым восседал мальчишка лет 16-ти с пренахальной мордой. Мой агент немедленно занял соседний столик и, потребовав стакан кофе и пирожных, принялся их уплетать, внимательно слушая наблюдаемую парочку.

– Серёженька, – сладко говорила Петушкова, – ты бы с нашим делом поторопился. Получил бы деньги. И на душе спокойно и вольготно будет, а то, не дай бог, найдут у тебя билетик, и пропадём мы оба!

– Вот и дура! – возразил мальчишка. – Номер билета, поди, во всех банках записан. Явлюсь я с ним, меня и сцапают, а тогда и рыдай, и вой на луну – Серёженьку твоего упрячут далеко. Ну, бабушка, заказывай угощение, жрать до смерти хочется. Побалуй своего хахаля!

Часа полтора продолжался этот tête à tête[84]. Наконец, Петушкова с видимым сожалением удалилась. Мальчишка остался доедать заказанное… Дальше было всё просто. Агент проследил его до дому, узнал от дворника, кто он, и, взяв себе в помощь товарища, ворвался к нему, произвёл обыск и обнаружил билет.

Возвращая билет Шориной, я откровенно рассказал ей, как было дело, и та долго отплёвывалась:

– Тьфу ты, прости Господи, пакость какая! Этакая тихая, воды не замутит и вдруг не только связалась с мальчишкой, но и меня ещё эдак нахально облапошила. Вот и полагайся на людей – ведь тридцать лет у меня в доме жила, и вдруг эдакое! Выгнать её я, конечно, выгоню, а только в тюрьму вы её не сажайте – Бог с ней, так уж и быть, на радостях прощаю. Хотя я и не бедный человек, но 25 тысяч и для меня капитал. Экая блудница, экая греховодница! Вот уж воистину: в тихом омуте черти водятся!

И Шорина, покачав головой, медленно выплыла из моего кабинета.

Тонкая махинация

Поздним зимним вечером, усталый от работы, разминая ноги, я расхаживал по своему обширному служебному кабинету, как вдруг из соседних комнат донёсся до меня шум. Остановясь, я прислушался. Какой-то сердитый возмущённый голос вопил:

– Потрудитесь немедленно исполнить мою просьбу – я желаю видеть начальника, и вы не имеете право мне в этом отказывать!

Я нажал кнопку.

– Что там за крики? – спросил я явившегося на звонок дежурного надзирателя.

– Там, господин начальник, привезли громилу, и он шумит, непременно желает вас видеть.

– За что он арестован? – спросил я.

– Был пойман на месте преступления, намереваясь ограбить квартиру в 20-м номере по Страстному бульвару.

– А-а-а… – протянул я равнодушно. – Посадите его в камеру.

– Слушаю. Но позвольте доложить, что арестованный мало походит на громилу и называет себя статским советником Вершининым.

Это меня несколько удивило, и я приказал позвать его. Вскоре в мой кабинет чуть ли не вбежал толстый запыхавшийся человек, на вид лет пятидесяти, весьма благообразный. Его хорошо сшитое платье было в довольно растерзанном виде, галстук съехал на сторону, и весь он был олицетворением недоумения, растерянности и страха. Не дождавшись моего приглашения, он плюхнулся в кресло и порывисто заговорил:

– Извините меня, ради бога, за моё внедрение к вам, но со мной произошло такое, что есть от чего потерять голову.

Я с любопытством его оглядывал:

– Кто вы и что с вами случилось?

Он тотчас же заговорил:

– Я статский советник Игорь Константинович Вершинин. Служу по Министерству Финансов. А случилось со мной нечто совершенно невероятное. Меня обвиняют в ограблении квартиры, и, несмотря на всю вздорность подобного обвинения, я до того растерян, до того выведен из равновесия, что и сам минутами спрашиваю себя, уж не собирался ли я в самом деле совершить нечто подобное?

– Успокойтесь, придите в себя и говорите толком, в чём дело!

Статский советник потёр себе виски, потянул себя за нос, измученно поглядел на меня и начал так:

– Необходимость заставляет меня быть с вами совершенно откровенным. Года два тому назад я женился на Елизавете Николаевне Корсаковой, молоденькой, богатой и во всех отношениях достойной девушке. Несмотря на большую разницу лет (мне скоро пятьдесят, а ей двадцать), мы горячо и пламенно любили друг друга и были счастливы. Единственное, что омрачало несколько нашу жизнь, – это глупая ревность, увы, присущая в сильной степени нам обоим. Поводов значительных к ней мы не подавали, но часто и беспричинно ревновали друг друга. Наши друзья и знакомые знали нашу слабость и часто подтрунивали над нами. Теперь я перехожу к делу. Четыре дня тому назад, т. е. во вторник, под вечер ко мне на квартиру ввалился совершенно незнакомый мне тип и огорошил меня фразой:

– Я явился к вам, чтобы поставить вас в известность об измене вашей жены.

Я так и подпрыгнул:

– Что-оо?!

– Да, да, именно, жена вам изменяет с моим приятелем и изменяет самым бессовестным, самым циничным образом!

– Вы нагло врёте! – вскричал я. – Жена моя выше всяких подозрений!

– Как это скучно! – ответил он, морщась с досадой. – Все мужья на один лад!

Мне страстно захотелось схватить этого наглеца за шиворот и выбросить вон, но, пересилив себя, я сухо сказал:

– Ваши обвинения лживы и пошлы, но если ваши идиотские заявления и были бы правдой, то спрашивается, какое вам дело до меня и моей семейной жизни?

– Разумеется, никакого, но мне необходимо до зарезу пятьсот рублей, и я резонно полагаю, что вы их мне уплатите. Ведь услуга, мною Вам оказываемая, немаловажна.

– Ваша наивность превосходит ваше нахальство, – усмехнулся я, – неужели воображаете вы, что я поверю первому встречному, даже и при предъявлении им мнимых вещественных доказательств?

– Нет, я этого не воображаю и не собираюсь предъявлять вам ни перехваченных писем, ни потерянных подвязок. Я предлагаю вам большее: вы сможете собственными глазами убедиться в неверности вашей супруги, застав, так сказать, на месте преступления. Причём имейте в виду, что никаких задатков я от вас не потребую. Вы человек в Москве довольно известный, понятие о чести и доме для вас не пустой звук, а потому я удовольствуюсь лишь вашим честным словом в том, что деньги мне будут вами заплачены на следующий же день после происшествия. Согласны вы на это?

Конечно, я поступил недостойно и малодушно. Мне не следовало бы продолжать это позорное торжище, но вспыхнувшая ревность, оскорблённое самолюбие и страстное желание узнать правду взяли верх, и я раздражённо сказал:

– Не сомневаюсь, что вы вольно или невольно заблуждаетесь, а потому охотно даю честное слово заплатить вам пятьсот рублей, если вы дадите мне возможность убедиться в этой небылице. Но помните, что я с вами разделаюсь по-своему, если сообщённое вами окажется ложью, в чем я, впрочем, не сомневаюсь!

Мой гнусный посетитель ободрился и оживлённо заговорил:

– Мне доподлинно известно, что в субботу в 10 часов вечера Елизавета Николаевна будет на квартире моего приятеля на очередном rendez-vous[85]. Он довольно видный артист, очень некрасив, но, несмотря на это, пользуется сверхъестественным успехом у женщин. Он холост, занимает недурную квартиру в пять комнат, держит прислугу. Она у него и за горничную, и за кухарку. Девица эта очень бойкая, поведения неважного, и мне, конечно, без труда за десятку другую рублей удастся втянуть её в нашу игру. Игра же будет заключаться в следующем: в субботу вечером ровно в половину девятого вы явитесь в Филипповское кафе на углу Тверской и Страстного. Там за столиком направо от входа вы встретите меня, и мы отправимся на квартиру к артисту. Пройдем чёрным ходом на кухню, где Катя, так зовут прислугу, спрячет вас за ситцевым пологом. Она же известит вас о приезде вашей жены и в критическую минуту укажет комнату, куда вы и ворвётесь.

С отвращением согласился я на этот план, и мой мучитель, заявив, что явится за расчётом в воскресенье в полдень, откланялся и испарился. С его уходом я пережил много горестных минут. Мне не удалось, видимо, скрыть перед женой моего удручённого настроения, и за вечерним чаем она с особой нежностью и лаской обращалась ко мне.

«Ишь, змея подколодная», – подумал я.

На следующий день та же нежность – пытается, очевидно, усыпить мою бдительность. В четверг настроение жены резко изменилось. Какая-то тревога, грусть, рассеянность. В пятницу вдруг заявляет:

– Игрушка (это моё уменьшительное имя), завтра вечером я думаю съездить к Лили. Что ты на это скажешь?

Сердце остановилось, в глазах запрыгали искры. Неужели же прав был этот гнусный доносчик? Но, совладав с собой, я по возможности непринуждённо ответил:

– Ну что же, съезди, а я завтра отправлюсь в клуб, сыграю несколько роберов в винт.

Жена весьма недоверчиво на меня покосилась. Неужели чует опасность? И я дальнейшим своим поведением постарался рассеять всякое подозрение, если оно только в ней возникло.

В субботу ровно в 8 часов вечера жена, расцеловав меня, уехала к подруге. В начале 9-го я вышел из дому и ровно в 8½ был в кафе Филиппова. «Яго» меня дожидался, и мы с ним отправились по Страстному бульвару, дошли до № 20, зашли во двор и по чёрной лестнице поднялись в 4-й этаж. Мой провожатый тихонько постучал в дверь 36-й квартиры. Нам открыла нарядная субретка[86], в кокетливом переднике с рюшкой на голове.

– Ну вот, – сказал мой спутник, – роль моя кончена. Катя вас спрячет, предупредит, а там действуйте сами. Завтра ровно в 12 часов буду у вас. Честь имею кланяться.

И он исчез…

– Пожалуйте, барин, – засуетилась Катя, – вот сюда за полог. Здесь никто вас не увидит. Постель и подушки чистые, если не побрезгуете, то и прилечь можно.

Я растянулся, держа в руке захваченный стек[87] для расправы. Прошло минут десять.

– А как узнаем мы, что дама приехала? – спросил я горничную.

– А они-с позвонят, звонок здесь в кухне.

– А если барин сам откроет?

– Всё едино. Барин позовёт меня насчёт чая.

Не буду вам описывать моих переживаний. Скажу лишь, что было тяжело. Сердце стучало, в голове проносились волнующие образы жены в объятиях актера, и, охваченный злобой, я крепко сжимал ручку стека. Катя взяла со мной довольно непринуждённый тон.

– А как вас звать, барин? – спросила она.

Я удивлённо поглядел на неё, но ответил:

– Игорь Константинович, – и уже совершенно рассеяно, занятый своими мыслями, неожиданно для себя добавил, – дома меня называют Игрушкой.

Смазливая субретка, согнувшись пополам, хихикнула в передник:

– Игрушка? Вот так имечко!

В кухонную дверь кто-то зацарапал.

– Что это, Катя? – встрепенулся я.

Тут Катя неестественно громко мне ответила:

– Не беспокойтесь, Игорь Константинович! Никто не помешает нашей любви. А люблю я тебя, Игрушка, пуще жизни!

Последнюю фразу она положительно проорала. Не успел я опомниться от подобной декларации, как вдруг произошло нечто такое, о чём толком и рассказать трудно. Катя кинулась за полог, извилась гибкой пантерой, упала мне на грудь и принялась осыпать меня бешеными поцелуями. Но на этом дело не кончилось. Кто-то ворвался в кухню, рванул полог, и перед нами предстала, словно привидение, жена! Можете себе представить картину: я, как жук, лежу на спине, барахтаясь руками и ногами, ко мне прильнула Катя, и я беспомощно мычу, не имея возможности от неё освободиться. Сознаюсь, положение идиотское. Вытаращив глаза на жену, я помахиваю на неё стеком, словно отгоняя прочь. Жена прошипела: «Негодяй!», повернулась и скрылась. Её примеру последовала и Катя, потушив лампочку, и я очутился в одиночестве и полной темноте. Всё это произошло с кинематографической быстротой. Спустив ноги с постели и обтерев вспотевший лоб, я попробовал прийти в себя. Однако из этого ничего не вышло. Всё происшедшее казалось столь невероятным, что невольно я спрашивал себя: «Не брежу ли? Не вступаю ли в загробную жизнь?»

Красные пылающие угли в печи жутко светились в темноте, пробуждая мысли об аде. Однако, несколько успокоившись, я решил как следует поговорить с актёром и бросился из кухни в комнаты. Открыв дверь, попал в тёмный коридорчик, и мне в лицо повеяло могильным холодом. Чиркнув спичку, я разыскал электрическую кнопку. Коридор был пуст. Я прошёл направо в какую-то комнату, затем в другую, третью и, наконец, обошёл всю квартиру. Сомнений не было. Она давно была необитаема: собачий холод, мебель и картины в чехлах, повсюду толстый слой пыли. В полном обалдении направился я снова к кухне. Новый сюрприз. Меня встретили городовой с маузером в руках, старший дворник с дубиной да дежурный сподручный с железным ломом.

– Что, с… сын, попался?! – воскликнул красноносый городовой. – Я тебя, мазурика, давно выслеживаю. Вяжи его, ребята!

– Позвольте! – запротестовал я. – Вы, кажется, с ума сошли? Я статский советник Вершинин!

– Ладно, ладно, рассказывай. Много тут вас, статских советников по Москве-матушке шляется. Ты форточник или парадник, вот кто ты! Статские советники по нежилым квартирам не шляются!

Тут меня осенила неудачная мысль. Чувствуя, что моё пребывание здесь труднообъяснимо, я пустился на ложь:

– Чего вы ко мне пристали? И у статского советника может быть любовь. А здешняя прислуга Катя мне давно приглянулась.

Тут я состроил, надо думать, весьма идиотскую улыбку. Городовой и дворники злорадно загоготали:

– Эвона, куда загнул! Да врёшь, не отвертишься. Генерал два месяца как в заграницы уехал и прислугу свою отпустил. Да и было ей лет под шестьдесят. Ну, да что с ним разговаривать! – и городовой сгрёб меня за шиворот, ткнул коленом, и меня поволокли.

Досказав свою странную повесть, статский советник в изнеможении прислонился к спинке кресла, закрыл глаза, тяжело вздохнул и затих на некоторое время.

Сделав долгую паузу, я спросил:

– Что же вы думаете обо всём этом?

– Ничего, решительно ничего не думаю, – поглядев на меня уныло, сказал Вершинин, – я чувствую себя вне времени и пространства, и всё происшедшее со мной мне представляется каким-то явлением четвёртого измерения. Для меня всё сумбурно, хаотично, без начала и конца, словом, не происшествие, а какая-то бредовая идея!

– Полноте, успокойтесь, придите в себя, вы просто стали жертвой ловкого и дерзкого мошенника!

– О, если бы так, – безнадёжно воскликнул статский советник, – но, увы, вы забываете, что я не заплатил ни единой копейки, а, следовательно, не имелось основания для мошеннической проделки!

– Да, вы правы, я неправильно выразился. Вы явились не жертвой мошенника, а лишь его невольным пособником.

Статский советник в изнеможении поглядел на меня и понёс сущую ерунду:

– Конечно, господин Кошко, ваша широкая репутация, ваш профессиональный навык позволяют вам читать в сердцах людей, и, конечно, иногда по едва уловимым признакам вы распознаёте истину, но и вы можете ошибаться. Вот вы смотрите на меня, и, Бог вас знает, что вы думаете. Быть может, вам кажется, что перед вами сидит истинный убийца Андрея Ющинского[88], но клянусь вам, я неповинен в смерти его! – и Вершинин истерично разрыдался.

– Полноте, полноте, возьмите себя в руки! Вы ни в чём не виноваты, дело ваше мне кажется ясным. Держу пари, что я не ошибаюсь. Жертвой стали не вы, а ваша жена. Я убеждён, что мошенник обратился к вашей жене с предложением доказать ей вашу неверность, содрал с неё куш и, подстроя ваше rendez-vous с мнимой горничной, несомненной его сообщницей, самолично привёз вашу супругу на место действия.

Статский советник приподнял голову, и отблеск мысли засветился в его глазах.

– Если моё предположение правильно, – продолжал я, – то многое в вашем рассказе становится понятным: поведение горничной, её громкое восклицание «Игрушка», тотчас же после царапанья в дверь её неожиданные объятия и поцелуи, совпавшие с появлением вашей жены, и т. д. Впрочем, мы это сейчас выясним. У вас есть дома телефон?

– Есть…

– Какой номер?

Статский советник потёр себе лоб, пытаясь припомнить, а затем судорожно полез в бумажник и протянул мне визитную карточку.

Я позвонил:

– Это вы, госпожа Вершинина?

– Да, кто говорит?

– С вами говорит начальник московской сыскной полиции. У меня в кабинете сидит ваш супруг, и я желал бы повидать и вас у себя. Будьте любезны ко мне пожаловать.

– Для чего, позвольте вас спросить? – послышался в ответ её раздражённый голос.

– По делу вашего мужа, вернее, по вашему общему делу.

– Отныне у меня с этим господином никаких дел быть не может. К тому же уже ночь. Да и вообще, напрасно вы с ним разговариваете. Посадили бы его в какой-нибудь клоповник с крысами, куда было бы лучше!

– Ваш гнев, сударыня, совершенно неуместен. Супруг ваш ни в чём не виноват. Вы оба стали жертвой мошенника, и для поимки его ваше показание мне необходимо. И так ещё раз прошу вас немедленно пожаловать.

После долгих препирательств она, наконец, согласилась, и минут через двадцать в мой кабинет входила молодая стройная женщина. Она волком взглянула на мужа.

– Лизочка, детка моя, – залепетал статский советник, – ты напрасно на меня сердишься, я ни в чём не виноват, и вот господин Кошко тебе всё расскажет. О, он всё, всё знает!

Она вопросительно на меня уставилась.

– Ваш муж говорит правду, – сказал я.

– Послушайте, – возмущённо воскликнула она, – я застала их, так сказать, на месте преступления, и спорить не приходится.

– Напрасно вы так думаете! Скажите, сколько вы заплатили мошеннику?

– Не мошеннику, а человеку, оказавшему мне крупную услугу! Я заплатила пятьсот рублей – это правда, но за подобную истину готова была бы уплатить и вдвое.

– И совершенно напрасно! – перебил я.

Тут я рассказал ей возможно подробнее, в чём было дело, и, видимо, убедил её. Моё предположение вполне оправдалось. Оказывается, всё тот же тип явился к ней, убедил в неверности мужа, предложил те же неоспоримые доказательства, с той лишь разницей, что просимые пятьсот рублей он пожелал получить от неё немедленно у кухонной двери, после того как у неё не останется сомнений, что муж её на кухне любезничает с прислугой. Эти строгие условия были поставлены самой госпожой Вершининой, боявшейся быть обманутой ловким жуликом. Мошенник, расставшись со статским советником и оставив его на кухне с Катей, помчался к Вершининой и немедленно привез как её, так и сопутствующего ей страха ради её кузена. Царапанием в дверь мошенник дал условный сигнал. Его сообщница громко заговорила о любви к «Игрушке». Госпожа Вершинина была убеждена и, тут же передав мошеннику 500 рублей, ворвалась в кухню.

Примирение супругов было весьма трогательно. Однако, настрадавшись вдоволь, они вскипели негодованием и горячо просили во что бы то ни стало разыскать мошенников. Я обещал попробовать, и не прошло недели, как оба они были арестованы. Попались они довольно просто. Приказав в ту же ночь произвести тщательный обыск на месте действия, я выяснил следующее: в злополучной квартире проживал отставной генерал-лейтенант Дурасов, более двух месяцев отсутствовавший из Москвы. Его квартира, разумеется, оказалась нетронутой. На кухне же сообщница мошенника, поспешно удирая, забыла впопыхах на окне сумочку. В ней, кроме шпилек, зеркальца и губной помады, оказалась квитанция на заказное письмо. По штемпелю мои люди обратились в соответствующее почтовое отделение, где и выяснили, что под номером этой квитанции было отправлено заказное письму в Пензу. Я приказал протелеграфировать начальнику пензенского сыскного отделения Упонеку. Тот справился в местном почтовом отделении, и по рассыльной книге было установлено, что вышеозначенное письмо было получено некой Натальей Михайловной Пушкиной, содержательницей местного шантана. Пушкина предъявила письмо. Оно оказалось от Клары Львовны Елькиной. Последняя просила Пушкину предоставить ей ангажемент, жаловалась на тяжёлую жизнь, просила немедленно ответить и тут же прилагала подробный московский адрес. По получении этих сведений мои люди нагрянули с обыском и арестовали не только Елькину, но и какого-то долговязого субъекта, приметами походившего на «Яго». Впрочем, он им и оказался, так как был признан не только обоими Вершиниными, но и их прислугой. Запираться было бесцельно, и мошенники сознались, отбыв вскоре за свои художества шестимесячное тюремное заключение.

Кража с музыкой

Как-то ранним июльским утром к подъезду здания Сыскной полиции на Гнездниковском[89] подкатил автомобиль. Мне передали карточку, на ней значилось: «Князь Андрей Дмитриевич Z.».

– Просите.

В мой кабинет вошёл высокий стройный мужчина лет сорока пяти с породистым, несколько усталым лицом.

– Покорнейше прошу, садитесь, чем могу служить?

Князь сел и тотчас же заговорил:

– Я, господин Кошко, примчался к вам прямо из своего подмосковного имения и прошу вашей помощи в неприятности, меня постигшей. Дело, видите ли, сводится к следующему: вчера, 11-го июля, вернее, в сегодняшнюю ночь, у меня пропала ценная семейная реликвия, что несказанно меня огорчает. Пропала она при весьма странных обстоятельствах.

Вчера в день именин моей жены состоялся у нас приём. К обеду мы с княгиней пригласили человек семьдесят родни, друзей и знакомых. Вечером наша молодёжь пожелала танцевать, и танцы затянулись часов до 4 утра. Мой скромный деревенский штат прислуги был недостаточен, и моим дворецким было взято в помощь четыре лакея из Английского клуба, из старослужащих. На этот день был нанят военный оркестр Н-ского полка, расквартированного, как вам известно, в Москве. Таким образом, в эту ночь у меня в доме из посторонних незнакомых людей находилось человек двадцать музыкантов-солдат и четверо клубных лакеев.

Оркестр был размещён в прохладной комнате, одной дверью выходящей в столовую, другой – в зал. Направо от последней в углу зала был сооружён открытый буфет с крюшоном. Среди ваз в этом буфете был и огромный серебряный ковш в старорусском стиле. Длиной он был около аршина, шириной вершков в шесть, весом, я думаю, фунтов в двенадцать[90]. Эта массивная чеканная братина была подарена моему деду императором Николаем Павловичем, и её историческая семейная ценность для меня огромна. Вот она-то и пропала. Когда в пятом часу разъехались гости и рассчитанные музыканты удалились, я направился к себе в спальню и намеревался ложиться, как вдруг ко мне явился старик дворецкий и тревожно заявил:

– У нас, ваше сиятельство, не всё благополучно.

– Что такое, что случилось?

– Пропала серебряная братина.

– Как пропала?! Что за вздор!

– Точно так, ваше сиятельство, я сам ума не приложу, а только исчезла-с. Я самолично отпускал музыкантов. Каждый из них мимо меня прошёл и унести вазы не мог. Ведь вещица, слава Тебе, Господи, немаленькая, в карман не спрячешь. Опять же, у каждого солдата по инструменту в руках, да и время жаркое, солдатики были в мундирах, без шинелей.

Я приказал поискать во всём доме, но результатов никаких. Приказал не выпускать из дому нанятых лакеев до моего возвращения, а сам чуть свет помчался к вам. Ради бога, приложите все силы к розыску столь дорогой для меня вещи.

Подумав, я спросил:

– Не говорил ли вам дворецкий, когда в последний раз он видел пропавшую вещь?

– Да, он мне сказал, что часа в 4 утра, когда ещё оставалось лишь человек шесть-семь из самой близкой родни, он, проходя по залу, видел ещё ковш на месте, пропажу же он обнаружил минут через 10-15 после ухода оркестра.

– Таким образом, ваша ваза похищена кем-либо из музыкантов, не правда ли?

– И да, и нет. Да – потому что никто другой не мог её похитит. Нет – потому что я дворецкому заранее отдал приказ самым внимательным образом следить за каждым уходящим солдатом, старательно пропуская каждого из них по очереди мимо себя. Оркестр был не струнным, инструменты без футляров. Да и в какой футляр запрячешь этакую глыбу металла?

– В дворецком вашем вы уверены?

– О да! Как в нём, так и в моих лакеях. Все они служат у меня чуть ли не по двадцать лет. Лакеи же из Английского клуба из дому не выходили, да и сейчас, так сказать, сидят у меня под арестом. Поиски же во всём доме, повторяю, ни к чему не привели. Между тем пропавшая ваза не иголка, и спрятать её довольно мудрёно.

Помолчав, я сказал:

– С вашего разрешения я всё же отправлю к вам трёх-четырёх агентов для детального обыска, а там посмотрим.

Я записал адрес князя, и мы расстались.

К вечеру вернулись мои люди, не добившись, в сущности, ничего: весь деревенский дом князя был ими обшарен, вся прислуга старательно допрошена, но новых данных никаких. Если до этого времени я и мог ещё подозревать, предполагая, что одному из них, быть может, удалось вынести или выбросить как-нибудь похищенную вазу сообщнику, поджидавшему под окнами дома, то теперь и это предположение отпадало, так как дворецким и старыми слугами князя было в точности удостоверено, что ни одни из нанятых лакеев от 3½ до 4½ часов не отлучался из столовой и буфетной, убирая столы и посуду после ужина. Ваза же, как известно, исчезла именно в этот промежуток времени. Таким образом, подозрение против музыкантов усиливалось.

Вызвав к себе капельмейстера Н-ского полка, я спросил, не ловил ли он в воровстве кого-либо из своих музыкантов. Он не без достоинства ответил:

– Помилуйте! Никогда!

Я попросил его дать мне список тех учреждений и частных домов, в которых ему приходилось играть с оркестром за последние три месяца. Он дал мне пять-шесть адресов.

– Я имею некоторое основание полагать, что в вашем оркестре не всё обстоит благополучно, и если вы дорожите его репутацией, то для пользы дела не сообщайте вашим музыкантам о нашей беседе. Я наведу ещё дополнительные справки и, быть может, вынужден буду опять вызвать вас.

– Я всегда к вашим услугам, – ответил он.

По данным мне адресам я навёл справки, что с месяц тому назад в Серебряном Бору на одной из богатых дач московского коммерсанта Ясюнинского после расшибательной вечеринки всё с тем же злополучным оркестром пропала из гостиной ценная ваза старого Севра, и что, не желая поднимать истории, хозяева воздержались от заявлений. Теперь из подробных допросов выяснилось, что ваза пропала также при весьма странных обстоятельствах: Ясюнинские также подозревали музыкантов, но не были столь категоричны.

– Может, оно, конечно, и солдатики, а, может быть, и деверь с евонными повадками, всё возможно…

Получив, так сказать, косвенное подтверждение своих подозрений, я решил приняться за оркестр. Вновь вызвав к себе капельмейстера, я рассказал ему и про серебряную братину, и про Севрскую вазу и заявил, что его помощь мне решительно необходима:

– С разрешения командира полка и при вашем содействии в ваш оркестр будет включён мой агент, виртуоз на альте, он послужит у вас месяц-другой, понаблюдает, а там увидим, но помните – вы службой своей отвечаете за соблюдение тайны.

Так и было сделано: я съездил к командиру полка, рассказал ему о тени, бросаемой на его оркестр, предложил свои меры, получил от него санкцию, и дня через три в оркестре полка появился бравый щеголеватый солдат с лихо закрученными усами а-ля Вильгельм, с серебряным кольцом на мизинце и медным инструментом приятного тона.

Результатов ждать пришлось недолго. Недели через две агент, выложив мне на стол скрипку, рапортовал:

– Это, господин начальник, Стейнер 1774 года. Вчера эта скрипка похищена одним из музыкантов. Вор арестован с поличным и привезён мной сюда.

Дело было так.

Этой ночью наш оркестр был приглашён в один из особняков, значащийся под 38-м номером на Арбате. Играли мы часов до 4. Перед самым уходом нас угостили на славу. Отвели в буфетную комнату и не только накормили, но и вволю напоили, так что, придя из буфетной в зал, многие из нас заклевали носом. Я хоть пил немного, а представился будто совсем спящим. Однако не сплю, а наблюдаю, так как знаю, что пропажи в прежних домах совершались именно под самый конец вечера, так сказать, перед уходом. Кончили мы последний кадриль, и господин капельмейстер говорит:

– Ну, братцы, передохните хорошенько, а там отжарим последний вальс, и айда домой.

Солдаты положили инструменты, да и вышли: кто на двор покурить, а кто просто ноги поразмять. Гляжу только, остались «турецкий барабан» да «флейта». Я же прислонился к стене, уселся на стуле и будто заснул. Переглянулась «флейта» с «барабаном», о чём-то пошептались, и затем «флейта» шмыгнула в соседнюю гостиную, а его сообщник, обхватив барабан, как-то повернул его край и, сняв один бок, будто у ёлочной бонбоньерки, отвалил крышку. В это время появилась «флейта» и, косясь на меня, подскочила к приоткрытому барабану, сунула в него откуда-то взявшуюся скрипку, после чего барабан был приведён в обычный вид. Правда, в последнем вальсе гудел он не совсем обычно, но барабанщик налегал больше на медные тарелки, да и позднее время, выпитое вино, словом, сошло незаметно.

Получив расчёт и захватив инструменты, мы ушли. Ушёл как ни в чём не бывало и барабанщик, неся на спине свою бонбоньерку с драже.

Едва вернулись мы в казармы, как, вызвав двух городовых, я задержал и «барабан», и «флейту», отобрав в присутствии всех музыкантов у барабанщика скрипку.

Воры запираться не стали и покаялись в целом ряде краж, но серебряной братины мне князю вернуть не удалось, так как, по признанию мошенников, она была ими расплавлена и продана на толкучке по весу.

«Барабан» и «флейта» получили по году тюрьмы.

Жуткая простота

– Что скажешь, голубчик? – обратился я к только что появившемуся откуда-то городовому.

Это был широкоплечий рослый малый гвардейской выправки с пушистыми рыжими усами, сизым носом и целым иконостасом на груди; словом, не городовой, а символ величия и порядка.

– Так что, ваше высокородие, я тут бабочку московскую привёл, она, стерва, можно сказать, родного младенца в проруби на Москве-реке утопить собралась, а я тут как тут, её и зацапал.

– Стало быть, не допустил?

– Никак нет, допустил, – замялся он, – а она уже младенчика и под лёд сунула. Ну, конечно, я её по уху, сгрёб за шиворот, да и приволок прямо сюда.

Я приказал позвать бабу.

Заплаканная, запуганная вошла она в мой кабинет, кутаясь в большой байковый платок. Это была женщина лет двадцати, румяная, белокурая, синеглазая, широкоротая, словом, чистейший великорусский тип бабы не то Ярославской, не то Московской губернии.

Я строго спросил:

– Ты что же это надумала? Детей среди бела дня по прорубям топить? Да знаешь ли, что за такие дела тебя по головке не погладят? Как раз в Сибирь попадёшь!

Баба опустила голову, но промолчала.

– Что же ты молчишь?

Ответа снова не последовало.

– Как тебя зовут? Откуда ты? Где проживаешь? Чем занимаешься?

Вздохнув, баба ответила:

– Мы… Мы Московской губернии будем, Клинского уезда Вознесенской волости. Зовут меня Катерина, Пуховой буду. Второй год состою в услужении у купцов Михайловых на Арбатской площади, дому № 18.

– Ты что же это, их ребёнка и утопила?

– Что вы, что вы? Разве это можно?! Не ихнего, а своего.

– С чего же это ты?

– Понятно дело, не с радости. Жрать стало нечего, вот и утопила.

– Расскажи подробно, как было дело!

Катерина провела под носом пальцем, всхлипнула, вздохнула и начала:

– Известное дело. Дело наше бабье, всякий обидеть может, натешится вдоволь, да и айда, прощай, ищи ветра в поле, а ты с ребёнком, как хошь, так и пробивайся. Жила я себе в деревне, нужды не знала, да вот позапрошлым годом хлеб не родился, отец и говорит: «Ну, Катерина, выручай, не то все с голоду подохнем. Отвезу я тебя в Москву, к тётке твоей, что в кухарках служит, а она тебя и на место пристроит, и ртом дома меньше станет, да и помощь от тебя выйдет».

Как сказал отец, так и сделал. Отвёз в Москву, тётка к господам Петушковым определила, положили они мне восемь рублёв жалованья, ну и зажила я ничего себе, господа были хорошие, пожаловаться не могу, а вот только тут-то и приключилось. Познакомилась я на Тверском бульваре с одним солдатиком-драгуном, очень обходительный, и личность такая пригожая, одним словом, можно сказать, кавалер. Он и так, он и сяк – и леденцами угостит, и лимонадом попотчует. Да что тут скрывать – не устояла… А там и началась беда. Я хоть и виду не подаю, скрываю как могу, а только на восьмом месяце не то что хозяева, а и младенец поймёт. Ну, конечно, барыня обиделись и прогнали. Куда деваться? Отца, известно дело, и след простыл. Было у меня к тому времени скоплено 16 целковых, да кой-какое бельишко, да платьишко, и всё тут. Однако приютила меня божья старушка из повивальных бабок, я у неё и родила сынишку. Колькой окрестили. Чуть оправилась, кинулась места искать, да где там, с ребёнком никто не берёт. Билась я, билась, а толку нетути. Измаялась, хоть в петлю полезай. Тут бабушка меня и надоумила: «Ты, – грит, – нанимайся одна, без ребёнка, а Кольку у меня оставь. Пристроишься на место и будешь мне за него 3 целковых в месяц уплачивать, а я за ним, не бойся, понаблюдаю». Так я и сделала и в скором времени поступила к купцам Михайловым, где и жила до сегодня. А только, сами понимаете, какие деньги – восемь рублей. И в деревню послать нужно, опять же и на себя – то козловые сапожки, то юбчёнку, ведь как-никак столица – в лаптях не пойдёшь. Короче говоря, трудно мне стало за Кольку по трёшке вносить. Около года платила, а там месяц прошёл, и приходит она к нам на кухню. «Вот что, – грит, – если ты, такая-этакая, мне всех денег не заплотишь, то я проберусь к твоей барыне, всё как есть расскажу, а она тебя, гулящую, и дня держать не станет. Вот тебе, – говорит, – три дня сроку, и чтобы всё до копейки было уплочено. Плати за 5 месяцев 15 рублей и забирай своего щенка ко всем собакам».

Поплакала я, поплакала, ночь не проспала, вижу, по-хорошему ничего не выйдет, бабка злющая, не пожалеет, и не то что Кольку выбросит, а и я с ним на улице окажусь. Расхает меня ведьма по Москве, а там и до деревни дойдёт, сраму-то, сраму не оберёшься. Отпросилась я у барыни на часок-другой со двора и направилась к сыну. Погода нонче, сами изволите видеть, лютая, морозище эвона какой завернул. Пришла, даю ей три рубля, остальные, Христа ради, прошу обождать. «Ладно, – говорит, – обожду маленько, а только дитю свою, как хочешь, забирай».

Взяла я Кольку, завернула вот в этот байковый платок и, выйдя на улицу, направилась к Кремлю к Москве-реке. Ветер так и завывает, Колька в платке дрожит. «Что, – думаю, – родимый, холодно? А каково-то подо льдом в воде-то будет?»

И захотелось мне напоследях побаловать сыночка. Зашла в лавчонку и за копейку купила пряничного петуха. Добрались мы наконец и до реки. Уже смеркаться стало. Тут мороз ещё лютее затрещал. А Колька мой, будто чуя скорую кончину, вдруг горько заплакал. Сунула я ему пряник, заткнись, мол, и стала спускаться на лёд. Огляделась кругом, будто никого. Отошла от берега шагов тридцать, вижу не то прорубь, не то полынья, подошла к ней, перекрестила Кольку, поцеловала, встала на колени и хотела уже в воду сунуть, как вдруг опомнилась: а платок-то ведь байковый! Два с полтиной заплочено, не погибать же ему зря? Развернула Кольку, прижала голенького к груди, прости, мол, меня, окаянную, да что поделаешь, такова уж твоя планида. Зажмурилась, да и отпустила мальчишку. А он вдруг, сердешный, впервой как закричит: «Мама! Мама!» Да таким голосом, будто укоряет. Как услышала я, ажно в сердце всё перевернулось. Кинулась было, хотела схватить, вытащить, да где там, евоная ручонка сорвалась с края склизкого льда, и ушёл он под воду, пустив пузыри. Ударили в колокол у Ивана Великого. Стало быть, преставился Ангел Божий… Не шелохнувшись, стояла я у проруби, в тёмную воду глядючи, как вдруг меня сзади кто-то схватил. Оглянулась – так и обмерла, вижу, господин городовой: «Ты это что тут такая рассякая детей топить вздумала? А ну-ка за мной марш, там начальство разберёт». И он привёл меня сюда.

Месяца через полтора состоялся суд. Прокурор на нём метал громы, признавая Катерину ярким типом Ломброзо[91]. Казённый защитник, впадая в противоположную крайность, пытался уверить присяжных в наличии душевных мук, раздирающих совесть подсудимой, бесконечно говорил о «кровавых мальчиках в глазах» и т. д.

Но речи обоих звучали неубедительно и фальшиво. Глядя на подсудимую, то застенчиво улыбающуюся, то смахивающую набежавшую слезу, то потихоньку позёвывающую, всякий понимал, как далека Катерина от переживаний «прирождённых преступников» и от душевных терзаний несчастного царя Бориса. Ясно сознавалось всеми, что сложись судьба этой женщины иначе, и из Катерины могла бы получиться и любящая мать, и тихая добродетельная жена. Присяжные так и отнеслись к её поступку и, признав её виновной в убийстве, дали ей снисхождение, благодаря чему Катерина не изведала Сибири и отбыла свое трёхлетнее наказание в тюрьме.

Жертва любви запоздалой

Как-то зимним утром, едва я успел спуститься в мой служебный кабинет, как мне доложили, что в приёмной уже более часа дожидается меня некий молодой человек. Приезжий сильно нервничает и нетерпеливо дожидается приёмного часа.

– Просите.

Ко мне вошёл благообразный человек лет двадцати пяти, видимо, сильно взволнованный, и поспешно заговорил:

– Извините меня, пожалуйста, за то, что я беспокою вас в столь ранний час. Но горе, постигшее меня и моих, и страшные сомнения, меня обуревающие, побудили меня к этому. Ваше имя и деятельность широко известны в Москве, и, по моему глубокому убеждению, вы один можете помочь мне.

– Садитесь, не волнуйтесь и рассказывайте возможно подробнее ваше дело.

Пришедший принялся рассказывать:

– Я Александр Александрович Козырев, сын Александра Семёновича Козырева, вчера вечером скончавшегося, а, может быть, и убитого. Наша семья состояла из отца, матери, младшей сестры моей и меня. Живём мы на Скатерном переулке, дом № 39. Жили мы дружно крепкой семьёй. Отец мой долгие годы занимался комиссионерством, специализировавшись на покупке и продаже домов. Пользовался он в Москве репутацией честного и дельного комиссионера и обладал довольно значительной клиентурой. Я, окончив коммерческое училище, пятый год служу в Московском Купеческом банке. Отец не посвящал нас в подробности своих дел. Мы знали лишь, что дела его идут неплохо. Так приблизительно за неделю до смерти отец, потирая руки, нам весело сказал:

– Ну, детки, я нынче за третью сотню тысяч перевалил, вот как дотяну до полумиллиона – и шабаш. Брошу все дела и заживу себе в удовольствие.

Вообще, надо вам заметить, что покойный отец был весьма жизнерадостным человеком цветущего здоровья, всегда бодро и весело настроенный. Вчера он к обеду не вернулся, а в 8 часов моя мать, сестра, её подруги и я отправились в Оперу к Зимину[92]. Вернувшись часов в 12, собрались сесть ужинать, а мать говорит:

– Саша, позови отца.

В его кабинете был свет, из чего мы заключили, что он дома. Я прошёл к нему и, остановясь на пороге, обомлел. Мне представилось ужасное зрелище: мой отец, сидя в кресле перед письменным столом, низко склонился над бумагами. Бумаги эти, как и самый стол, густо были залиты кровью. Я судорожно схватил отца – он, несомненно, был мёртв. На лбу почти у самых волос зияло круглое отверстие. Тут же на полу валялся револьвер – шестизарядный бульдог.

Я быстро поднял его и осмотрел. Пять патронов были целы, и лишь шестая гильза была использована.

Когда схлынул ужас первых минут, мы подумали было немедленно позвать полицию, но затем я передумал, решил переждать ночь и утром обратиться к вам. Не тронув ничего в кабинете, я запер комнату на ключ. Из расспросов моих нашей горничной Маши выяснилось, что отец вернулся домой в девятом часу, вскоре после нашего отъезда в театр, причём вернулся не один, а в сопровождении какого-то высокого красивого молодого человека. Маша видела его у нас впервые и слышала, как отец, проводя его в кабинет, сказал:

– Пройдём сюда, Николай Борисович.

Сегодня утром, направляясь сюда к вам, я расспросил и швейцара. Последний заявил, что впускал отца с каким-то господином вчера в 9-м часу вечера, но, когда вышел этот господин от нас, швейцар не видел.

Мы помолчали. Затем мой собеседник, словно опомнившись, добавил:

– Ах, чуть было не забыл некоторых подробностей, они могут вам, может быть, пригодиться. Я точно не знаю, но предполагаю, что отец намеревался приобрести дом. Во всяком случае, дня за три до смерти он как-то сказал: «Приглядел я тут на Николо-Песковском домишко по весьма сходной цене. Если сделка состоится, переедем к себе и заживём домовладельцами».

– Это хорошо, что вы сообщили мне эти подробности, они могут очень и очень пригодится.

Я записал адрес Козыревых, известил судебного следователя и полицейского врача и, взяв с собой двух агентов, направился к месту действия.

При самом даже поверхностном осмотре трупа Козырева предположение о самоубийстве само собой отпадало. В кабинете царил полный порядок: в углу – нетронутый несгораемый шкаф, ящики письменного стола заперты, в среднем из них была вставлена связка ключей. На покойном оказались золотые часы с цепочкой, запонки, булавка в галстуке, кошелёк, бумажник и чековая книжка. В бумажнике и кошельке имелось около трёхсот рублей. Всё это как бы говорило, что убийство совершено не с корыстной целью, но по многолетнему служебному опыту я знал, что этим внешним признакам не следует придавать решающего значения: часто грабители, желая отвести от себя подозрение, жертвуют и пренебрегают сравнительно мелкими ценностями, ограничиваясь лишь крупной, заранее намеченной добычей. Эти мои соображения как бы тотчас подтвердились: просматривая чековую книжку покойного, я не без удовольствия увидел, что на последнем корешке оторванного чека было проставлено вчерашнее число, т. е. день смерти Козырева, и на этом же корешке была выписана крупная сумма в восемьдесят тысяч рублей. Вспомнив об его намерении приобрести дом на Николо-Песковском, я невольно усмотрел связь между этими двумя событиями.

Таким образом, возможный двигатель преступления был нащупан: в день смерти покойный получил восемьдесят тысяч рублей, на убитом же их не оказалось. Куда девались они? Были ли они действительно похищены таинственным Николаем Борисовичем или в течение дня Козырев успел совершить нотариальную сделку по покупке дома. Это в первую очередь и предстояло мне выяснить.

Необходимо было узнать, были ли получены восемьдесят тысяч рублей в день убийства самим Козыревым или кем-либо другим по выписанному им чеку. В банке тотчас же выяснилось, что деньги были взяты самим Козыревым. Кассир банка, хорошо знавший старого клиента Козырева, удостоверил это в точности.

– Меня несколько удивило, – сказал он, – что господин Козырев взял столь крупную сумму, обычно он ограничивался сотнями рублей, а тут восемьдесят тысяч! Впрочем, это, конечно, меня не касалось, и я выдал сто шестьдесят пятисотрублёвых новеньких билетов, только что полученных нами из нашего петербургского центрального отделения, серии С144232[93] и сто пятьдесят девять последующих номеров.

Таким образом, становилось более чем вероятно, что злополучные тысячи находились при покойном в момент убийства.

Обдумывая всесторонне это дело, я логически подошёл к следующему выводу: кто мог знать о нахождении денег у покойного в день убийства? Несомненно, круг таких лиц должен был быть весьма ограниченным. Таким посвящённым лицом являлся, конечно, банк, выдавший деньги, и, вероятно, тот домовладелец с Николо-Песковского переулка, что собирался совершить купчую с покойным Козыревым. Разумеется, это последнее предположение было достаточно проблематично, но отказать ему в известной степени вероятности было трудно. Я временно направил все усилия розыска именно в эту сторону, оставив банк в покое, так как его кассир и бухгалтер – многолетние, ничем не запятнавшие себя служащие, ежедневно выдававшие и получавшие огромные банковские суммы, не внушали мне подозрения.

Я начал с меры примитивной, слепо рассчитывая на удачу: я приказал мне доставить списки всех домовладельцев Николо-Песковского переулка. Переулок был невелик, и от Арбата и, кажется, до Собачьей Площадки[94] оказалось домов тридцать. Я лихорадочно принялся прочитывать имена и отчества домовладельцев, но, увы, ни одного Николая Борисовича среди них не значилось.

Итак, Николай Борисович не значился домовладельцем, но почему бы не оказаться ему сыном, братом, родственником или просто приятелем такового? Одно было лишь несомненно, что убийца о восьмидесяти тысячах узнал, по всей вероятности, от собственника продаваемого дома. Словом, вопрос сводился всё к тому же – требовалось разыскать продавца дома. Я составил следующий план: выбрав десяток ловких агентов, я поручил им обойти все дома Николо-Песковского переулка и осторожно, как бы невзначай расспросить всех швейцаров и старших дворников, не продаёт ли хозяин их дома? Дав моим людям 48 часов для выполнения этой задачи, я тем временем занялся подробным разбором всех документов, изъятых из письменного стола убитого Козырева. Этот просмотр мне ровно ничего не дал: старые многолетние счета, предложения о продаже домов, многочисленные деловые письма, касающиеся покупок недвижимостей, – словом, сухой деловой материал, не проливающий света на интересующий меня вопрос. Через двое суток от посланных мною людей стало известно, что всего лишь два дома на Николо-Песковском продаются: 7-й и 16-й. Первый принадлежит генералу Осинскому, второй – коммерции советнику Сотину. Оба дома продаются уже в течение нескольких месяцев. Получив эти сведения, я призадумался. Положение мне рисовалось так: если генерал или коммерции советник замешаны в этом убийстве и получили деньги от Козырева, то, пополнив эти свои ресурсы, они или откажутся вовсе от немедленной продажи дома, или загнут за него явно несообразную высокую цену. Между тем, покойный Козырев намеревался купить дом по весьма сходной, как он говорил, цене. Таким образом, надлежало дипломатично расспросить и генерала, и советника. Эту миссию я взял лично на себя. Изменив несколько свою внешность, явился сначала к генералу под видом покупателя и любезно заявил ему, что слышал от Александра Семёновича Козырева о продаже вашим превосходительством домика. Он ответил:

– Никакого Козырева не знаю, а дом действительно продаю.

Посидев у него минут десять, поговорив о цене и прочих подробностях, я проехал к коммерции советнику, и этот не стал отрицать своего желания продать дом и, будучи, видимо, весьма экспансивным и болтливым человеком, тут же торопливо принялся мне рассказывать о Козыреве, чуть услышав его имя:

– Вы не поверите, какая страшная история приключилась со мной. Мы с Александром Семёновичем совсем было уже договорились и не только в цене сошлись, но в прошлый понедельник должны были у нотариуса всё дело покончить, как вдруг в понедельник с утра, прости Господи, напасть на меня стряслась. Ну, словом, извините, живот схватило, да так, что просто мир Божий стал не мил. Прямо вроде холеры. Ну, уж, конечно, какие тут нотариусы? Я позвонил Александру Семёновичу Козыреву, извинился, объяснил, в чём дело, и просил как-нибудь отложить сделку до завтра. Не хотелось ему. Однако пришлось согласиться. Вдруг на следующий день узнаю, что накануне вечером бедняжка Александр Семёнович, Царство ему небесное, не то помер собственной смертью, не то убит злодеями. Так я со своим домом на руках и остался.

– А за сколько же вы его продаете?

– Да цена всё та же – 175 тысяч. Александр Семёнович должен был перевести на себя закладную в 100 тысяч. Мне же он должен был доплатить 75 тысяч рублей.

Я обещал навести справочку у старшего нотариуса и дня через два заехать для детального осмотра дома. На этом мы расстались.

Я был в отчаянии – мой план провалился, и я явно был на ложном следу, так как по наведённым правкам репутации и Осинского, и Сотина оказались безупречными, к тому же никаких Николаев Борисовичей они не знали, вернее, не встречали за последние истекшие месяцы.

Эта неудача, однако, не остановила меня. Отложив текущую работу, я всецело продолжал заниматься делом Козырева. Мною было решено подробно ознакомиться с содержанием тех нескольких десятков писем, что были извлечены из несгораемого шкапа. Я не делал этого до сих пор, так как письма эти были написаны все одной и той же рукой (причём почерк был их женский), следовательно, я предполагал, что то была переписка какого-либо интимного свойства, а отнюдь не делового, могущего пролить свет на таинственное убийство. Целых три дня употребил я на чтение и разбор этих женских посланий. Автором их была некая Нади́н, любовница Козырева. Письма эти являлись как бы ответами на письма покойного и явно дышали неискренностью, манерностью и хитростью. Но что удивило меня – это, видимо, полная осведомлённость корреспондентки в денежных делах Козырева. Он, скрытный с семьёй, не имел тайн от этой женщины, по-видимому, часто советовался с ней. Но что решительно приковало моё внимание – это три письма за последние 2 месяца, в которых Надин не то полуоправдывалась, не то умышленно разжигала ревность влюблённого Козырева. Тут дело шло о каком-то Николашке. В первом по времени письме Надин отвечала: «Слухи, дошедшие до тебя о каком-то Николашке, вздорны. Разумеется, принимая во внимание нашу разницу лет, было бы неудивительно с моей стороны обзавестись «юнцом», но этого пока нет».

В другом письме она писала:

«Как ты мне надоел со своим Николашкой. Пойми ты, наконец, одно, что в тот день, когда я обзаведусь таковым, скрывать от тебя этого не стану. Впрочем, вообще не советую тебе так часто наводить меня на эту мысль – как бы в самом деле я не соблазнилась ею».

Козырев, однако, видимо, не унимался и в одном из последних писем, написанных Надин приблизительно за неделю до его убийства, говорилось:

«Я исчерпала все доводы, все доказательства. Ты мне не веришь, и меня берёт положительно досада. Во имя чего, спрашивается, буду я терпеть твои обвинения, не лучше ли в таком случае и в самом деле быть виноватой? Ах, Саша, дождёшься ты беды».

Из той же переписки выяснилось, что покойный Козырев с немецкой педантичностью бывал у своей возлюбленной аккуратно два раза в неделю – по понедельникам и субботам – и в эти дни у неё обедал. В письмах попадались фразы вроде: «Не хочешь ли в субботу на второе поросёнка, начинённого кашей, да хорошенько подрумяненного, чтобы корочка под зубами хрустела, да в каше зерно от зерна отделялось?». Или: «Не беспокойся, в понедельник я не прикажу класть цукатов в пломбир, обложу его, как ты любишь, буше»… и т. д.

Я возможно точнее попытался представить себе взаимоотношения этих двух людей, обдумывал прочитанное. По её ответам разузнавал его вопросы и вынес общее впечатление, что покойный Козырев не был любим, играя столь распространённую в его возрасте роль «дойной коровы». Но если было так, то злополучная Надин, эта молоденькая двадцатилетняя женщина, вряд ли имела основание не грешить и быть добродетельно-верной стареющему Козыреву. Вот почему его упрёки и ревность к какому-то Николашке имели под собой, надо думать, почву.

И вдруг у меня блеснула мысль, крепко ударила в голову, и даже сердце как бы на миг остановилось:

«А что если Николашка и Николай Борисович – одно лицо?»

Но почему? Какие основания так думать? Я попробовал возможно спокойнее рассуждать. Козырев был убит в понедельник. Днём он получил деньги в банке. Днём же позвонил ему заболевший Сотин и перенёс сделку на следующий день. Этим самым у Козырева неожиданно оказалось свободное время. Как при таких условиях не использовать очередного понедельника и не поехать к Надин? Козырев, конечно, туда и поехал. Тайн от неё у него не было. Следовательно, получка восьмидесяти тысяч рублей ей стала известна. Козырева она не любила и обожала, быть может, всё того же Николашку (он же Николай Борисович; по словам прислуги Козырева, мужчина высокий, красивый, молодой). Как и почему Николай Борисович попал к Козыреву в 9-м часу вечера, было пока неясно, но мне, несомненно, надлежало навестить и расспросить Надин. Сделать это было нетрудно, так как среди её писем имелось и одно письмо Козырева, запечатанное, с надписанным конвертом. Впрочем, довольно банального содержания, почему-то им неотправленное.

Я поехал на Конюшенный переулок[95] к интересующей меня особе. У покойного Козырева оказалась губа не дура. Меня встретила очень красивая молодая женщина с большими миндалевидными, несколько подведёнными глазами, с чуть-чуть наивной улыбкой, стройная, гибкая.

Я с места в карьер приступил к делу:

– Позвольте отрекомендоваться: я начальник московской сыскной полиции. Из этого вы поймёте, что не праздное любопытство меня привело к вам, это с одной стороны, а с другой – моё служебное положение, надеюсь, побудит вас без утайки отвечать на все предлагаемые мной вопросы. Скажите, давно ли вы знакомы с покойным Козыревым?

Она, запнувшись, ответила:

– Да года три, пожалуй.

– В день смерти был он у вас?

Она растерялась и пробормотала что-то вроде «не помню».

Тут, сдерживая своё волнение, я спокойным голосом предложил решающий вопрос:

– Почему покойный так ревновал вас к Николаю Борисовичу?

Она, вся вспыхнув, не без замешательства проговорила:

– Да, право, не знаю. Поводов я, кажется, не давала, впрочем, покойный Александр Семёнович был очень ревнив и ревновал меня чуть ли не к каждому молодому человеку.

Я с величайшим облегчением вздохнул: птичка была поймана. Я ускорил события.

Она, побледневшая как полотно, упала на диван, разрыдалась, но адрес убийцы сообщить наотрез отказалась. Не спуская с неё глаз, я тут же позвонил по телефону и спешно вызвал двух агентов. Оставив её под их наблюдением, я прошёл на кухню и лично допросил единственную прислугу. Она оказалась женщиной лет сорока, второй год живущей у барыни, всем недовольная и на всё ворчащая. Она без малейших колебаний с полной откровенностью и даже как бы со злорадством рассказала всё: о приездах Козырева («слюнявого старикашки, как называла его барыня») и о частых посещениях Николая Борисовича («в которого барыня трошки влюбившись. Он мужчина, конечно, красивый, но презлющий и лупит же её, прости Господи, ажно страшно становилось»). Та же прислуга рассказала, что в воскресенье (накануне смерти Козырева) был у барыни Николай Борисович, и они долго о чём-то спорили, что-то решали, говорили о каких-то деньгах, а на следующий день, в понедельник, барыня вызвала по телефону Николая Борисовича к обеду и познакомила их с господином Козыревым, а после обеда, часов в 8, они вместе куда-то уехали, а барыня осталась дома. Прислуга же сообщила и адрес убийцы, после чего он был немедленно арестован. На очной ставке с прислугой Козырева он был без колебаний ими опознан. При обыске на его квартире были найдены сто сорок восемь пятисотрублевых билетов серии С 144232 (очевидно, недостающая тысяча была убийцей растрачена)[96]. Под тяжестью этих неопровержимых улиц убийца сознался. В его игру была втянута Надин, сообщившая ему о получке Козыревым денег и представившая его (убийцу) как покупателя, ищущего доходный дом, зная, что у Козырева в данный момент имелось несколько продающихся домов.

Убитый на эту удочку и попался, привезя в понедельник после вкусного и хмельного обеда у Надин своего палача к себе с целью показать ему подробный план одного из продающихся домов. И в тот момент, когда Козырев лез в ящик письменного стола за нужными бумагами, убийца выстрелом уложил жертву наповал.

Он был приговорён к 12 годам каторжных работ. Надин же в качестве сообщницы получила три года тюрьмы.

Ёлка (Из рождественских воспоминаний){19}

Среди огромного числа моих московских сотрудников припоминается мне и некий Иван Карлович Шумахер из прибалтийских немцев. Иван Карлович был странным человеком с какой-то раздвоённой душой: сентиментальный до приторности, утопист до наивности, чтобы не сказать более; любил беззаветно человечество, страдая за его пороки и пытаясь врачевать его недуги. Всё это не мешало ему служить в сыскной полиции. Правда, арестовывая преступника, он не торжествовал, а принимался увещать его, пытаясь вызвать в преступной душе раскаянье. Вот об этом Шумахере я хочу рассказать.

Каждое Рождество в исправительном приюте для малолетних преступников устраивалась ёлка. На этой ёлке собиралось немало народа, и, кроме питомцев этого исправительного заведения, на ней присутствовали и педагогический персонал, и родные заключённых. Давно было мною взято за правило отправлять одного из моих чиновников на эту ёлку для общего наблюдения и возможного пресечения мелких краж, часто происходящих на этом празднике. В Рождество, кажется, 1911 года на эту роль назначил Шумахера. Он обрадовался этому поручению и заявил мне: «Я давно мечтал ближе познакомиться с этим несчастным элементом – детьми-преступниками. Исполняя своё служебное поручение, я по мере сил моих постараюсь посеять доброе семя в эти надломленные, но, конечно, не окончательно погибшие души».

– Валяйте, валяйте, – перебил я его, – но помните, Иван Карлович, что я посылаю вас не для посевов, а для наблюдения и, если хотите, скорее для корчевания диких плевел.

Иван Карлович неопределённо улыбнулся и исчез.

На следующее утро он появился в моём кабинете с несколько сконфуженным видом.

– Ну что? Всё обошлось благополучно? – спросил я его.

– Н…да, н…ет, – замялся он, – хотя должен вам сказать, что я несколько разочарован.

– В малолетних преступниках?

– Не столько в них, сколько в тех методах, что применяются для их исправления. Впрочем, и дети не оправдали моих надежд.

Свободное время у меня было, и, предчувствуя в рассказе Шумахера нечто не совсем обыкновенное, я попросил его рассказать подробно о проведённом времени на ёлке.

– Приехал я к восьми часам, поднялся по лестнице, прошёл широким коридором и попал в довольно большой зал. В углу красовалась зажжённая ёлка, обвешанная пряниками, орехами, бумажными гирляндами (еin hübscher Tannenbaum[97]). В зале находилось человек пятьдесят подростков и приблизительно столько же взрослых людей. Педагоги этого заведения расселись вдоль стены с несколько снисходительным видом. Заметил я в стороне и сидящего батюшку, очевидно, местного законоучителя. Взяв стул и подойдя к нему, я спросил:

– Разрешите присесть около вас, батюшка?

– Прошу, прошу, устраивайтесь. А вы кто будете, позвольте вас спросить?

– Я репортёр одной из московских газет. Приехал поглядеть на ваших питомцев.

– Ну что же, поглядите. Посмотреть есть на что. Хоть дети и из нездоровой среды, однако, всё же дети, и мы упорным воспитанием стремимся исправить их.

– И что же? Вам удаётся это?

– Бывает, бывает! Да и много ли нужно для детской души, в корне ещё не испорченной? Как учёный плодовод, подсунув под кору дикой яблоньки благородный черенок, выращивает целое плодоносное дерево, так же и мы: иной раз маленькое усилие, и гляди, человек исправился, так то!

В таких дружеских тонах мы поговорили с батюшкой, и я искренне был доволен встретить человека, одинаково со мною думающего. Поговорив с ним с полчасика, я захотел познакомиться и с опекаемыми детьми. Я подошёл к мальчику лет десяти, угрюмо взирающему на ёлку.

– Скажи, голубчик, нравится тебе ёлочка?

Он исподлобья взглянул на меня и ответил:

– А чёрта мне в ней? Господские затеи. Вот дали бы пожрать, поднесли бы стаканчик, а то тоже выдумали – ёлку!

– Давно ты в этом заведении?

– Второй год пошёл.

– А за что посажен?

– За что? Ткнул бабушку по голове утюгом, ну вот и посадили.

– Да как же ты мог это сделать? Ай-ай!

– Побывали бы в моей шкуре, не то бы запели!

– А как тебе здесь живётся?

– Да какая жизнь, проклятая жизнь, дерут да в карцер сажают.

Я подошёл к другому подростку:

– Скажи, мальчик, что тебе больше нравится: орешки или прянички?

– А тебе какое дело?

Я отошёл от него. Спросив у третьего, за что он сидит, получил короткий ответ:

– Часы слямзил.

Ответы были неутешительные.

Часов в 10, когда ёлка потухла, зазвонил колокол, все присутствующие были приглашены в соседнее помещение, где было расставлено рядов пятнадцать стульев и воздвигнут экран для предстоящего кинематографа. С шумом были заняты места, причём я уселся не с взрослыми, а умышленно среди молодёжи. Мне так хотелось поближе понаблюдать их радость, веселье и вообще впечатление от зрелища. Фильм был выбран чрезвычайно удачно с нравственным воспитательным сюжетом. В самых общих чертах он сводился к следующему: на экране изображалась жизнь бабушки с внучкой. Бедные люди ютились в каморке. Бабушка зарабатывала стиркой, внучка помогала по мере сил шитьём. Простудившись, девочка слегла. Удручённая бабушка позвала доброго доктора, отказавшегося от платы, но прописавшего лекарство. Бабушка полезла в сундучок, вытащила из чулка несколько монет, очевидно, с тяжёлым трудом отложенных на чёрный день, и отправилась в аптеку. Идёт сгорбленная старушка по улице, кругом вьюга, метель. Как вдруг откуда-то взялся злой мальчик, подкрался к ней сзади и вытащил из кармана кошелёк. В аптеке бабушка обнаружила пропажу денег и в слезах вернулась домой. Без лекарств внучка не могла поправиться и умерла. Очень выразительный фильм, прекрасная игра актёров, словом, я сам чуть не прослезился. Окружающая меня детвора довольно странно реагировала на картину. Когда бабушка лезла в сундук, какой-то сбоку от меня мальчишка довольно громко сказал: «Ишь, старая грымза, куда деньги хоронила!» Когда же злой мальчик похищал на улице кошелёк у старухи, то эта сцена вызвала положительно восторг. Все дети смеялись поголовно, и какой-то ликующий голос визгливо воскликнул: «Чисто сработано! Ай да молодец!»

По окончании вечера, спускаясь в раздевальню, я не нашёл своих новых галош, а, приехав домой и желая расплатиться с извозчиком, я не обнаружил в своём кармане кошелька.

– Итак, ваш вывод? – спросил я Шумахера.

Он, пожав плечами, ответил:

– Неправильная постановка дела: не умеют подойти к юной душе. Розги да карцера, карцера да розги – этим ребёнка не исправишь. Нет, ты подойди к нему с лаской, сумей найти в нём добрые струнки и…

Я за него докончил:

– И примется он вас тогда бить по черепу не галошей, а утюгом.

«Манилов» и на этот раз со мною не согласился.

Убийство Смольяниновой{20}

Это возмутительное убийство произошло в начале девятисотых годов в Москве. Как-то утром, часов в 10, прибежала в один из полицейских участков крестьянка Глафира Карпова и заявила, что госпожа её Мария Дмитриевна Смольянинова, проживающая с мужем в одном из Николо-Песковских переулков, зарезана у себя на квартире. Она, Карпова, служа у Смольяниновых приходящей прислугой, явилась сегодня как обычно к 9 часам утра, открыла имеющимся всегда при ней ключом дверь и, войдя в квартиру, сразу заметила что-то неладное: на полу валялись разбросанные вещи, всюду царила необычная тишина, барыня на стук в дверь не окликнула её, как всегда: «Это ты, Глаша?». Чуя недоброе, Глафира прошла в спальную и тут чуть не хлопнулась на пол от испуга. В кровати, залитой кровью, лежала барыня с перерезанным горлом. Глафира, как помешанная, кинулась за полицией.

На мой вопрос: «А где же барин?» Глафира ответила, что барин вчера вечером уехал на ревизию по службе и что она лично бегала для него за извозчиком и нанимала его на Рязанский вокзал.

На Николо-Песковском переулке я застал всё в том виде, как описывала Глафира. Всёбыло перерыто и разбросано; на видном месте валялись два пустых футляра, видимо, из-под драгоценных вещей. Поражал необычный вид убитой: откинутая голова с широко раскрытыми глазами была почти отделена от туловища, едва держась на нём на одном позвоночнике; глаза покойной выражали невероятный ужас. При осмотре Глафира всё время вертелась в квартире и громко причитывала, заливаясь слезами: «Барынька ты моя ненаглядная, красавица ты моя писаная! Какую кончину лютую принять изволила! Что мы теперь, сироты, без тебя делать-то станем!? Пропадём мы все, пропадём! Ох, горе моё, горюшко!»

Я пресёк эти проявления «сельского этикета» и спросил Глафиру:

– Не было ли у ваших господ родных, друзей, близких, которые могли бы до возвращения барина указать, что именно похищено убийцами?

– Нет, – отвечала она, – никого у них не было, окромя барыниной двоюродной сестры, да и та бывала у них редко.

– Где же живёт эта сестра?

– Да здесь недалеко, на Арбате.

Я послал чиновника по указанному адресу, прося родственницу покойной немедленно явиться. В ожидании её я допросил швейцара дома. Это был довольно красивый малый с самоуверенным, но глупым лицом, мнящий себя, видимо, «образованным». Он дал довольно неожиданные показания:

– Господа Смольяниновы – порядочные люди, жильцы аккуратные, щедрые. Сам служит в учебном отделе Епархиального Управления. Живут в доме шестой год. Люди богатые.

– Скажите, откуда у них эта прислуга Глафира?

– Это мы же её им и рекомендовали, да только маху дали, потому что женщина нестоящая.

Я насторожился:

– А что такое? Почему нестоящая?

– Да так: и честности в ней нет, да и связалась с одним земляком моим, скандалистом и непутёвым человеком.

– А откуда вы про нечестность её знаете?

– Да как же: вот месяца три назад выманила у жены моей три рубля, обещалась через неделю отдать, а протянула до сегодняшнего дня и то отдала деньги только потому, что побить её я обещался.

– Вы видели, как она сегодня явилась на службу? Видели, как обнаружила она убийство?

– Как же. Всё видел и слышал-с!

– Что вы можете об этом сказать?

– Очень, даже очень много, чересчур даже много могу сказать!

– Чересчур много не надо, а говорите, что видели.

Швейцар, понизив голос, принялся рассказывать:

– Глашка каженный день являлась на службу ровно в девять. Сегодня же явилась за 20 минут до времени и сразу шмыгнула к нам в комнату под лестницей. Ну-с, хорошо! Вытащила из кармана три рубля да и подаёт жене: «Уж вы не серчайте на меня, Акулина Васильевна, – говорит – за задержку! Да никак капиталов собрать не могла». – «Ничего – говорит жена, – Бог простит», и на радостях даже предложила ей стаканчик чаю. Только сидит это Глашка словно не в себе, охает, ахает, на судьбу всё жалится, сразу видать, что на душе у ней что-то неладное. Часы пробили 9, она встала, поблагодарила за угощенье и так неохотно пошла по лестнице вверх.

Я и говорю жене: «Ох, что-то неладное творится с Глашкой! Опять же и деньги: до жалованья ей ещё неделя, а откуда она сегодня их взяла?». «Ну, ты всегда под всех поковыряться хочешь, – говорит жена, – просто поругалась со своим хахалем, вот и не в духах». Не успел я ответить, как вдруг слышим страшный крик. Я выбежал на лестницу, и на меня чуть не свалилась Глашка: «Ох, Степан Егорович, – кричит – страсти-то какие! Барыня-то, барыня моя зарезанной в кровати лежит!»

Что за притча такая?! Ну, однако, я говорю: «Беги скорей в полицию, а я к старшему дворнику смахаю!» И Глашка помчалась в участок.

Помолчав, я спросил:

– Вам известно куда уехал барин?

– Как же-с, они вчера вечером оставили мне рязанский адрес и велели, ежели срочные бумаги или телеграммы будут, высылать им.

– А где проживает Глашкин любовник знаете?

– И евонный адрес знаю, он на Поварской живёт в лакеях.

Записав эти два адреса, я хотел было отпустить швейцара, но он, весьма неохотно прекращая показание, счёл нужным добавить: «Мы тоже, господин начальник, не без понятиев, опять же и про заграничных сыщиков начитаны-с! Вот, хотите верьте, хотите нет, а только барыню зарезали никто другой, как Глашка со своим полюбовником! И деньги откуда-то взялись, да и замки в дверях целы, а ключ от дверей завсегда при ней!» И поклонившись с видом человека, только что оказавшего мне крупную услугу, он с достоинством вышел из комнаты.

Прибывшая двоюродная сестра покойной, всплакнув и поохав, заявила, что решительно не знает, что могло быть похищено, так как с замужеством сестры отношения их почти прервались. О семейной жизни Смольяниновых она знала больше понаслышке, кажется, жили они недурно, хотя муж слыл ловеласом, и это нередко сильно огорчало покойную. Из показаний кузины выяснилось также, что у Смольянинова в Москве есть мать и сестра. Последние были мною немедленно вызваны. Они показали то же самое, сказав, что со времени женитьбы их сына и брата виделись с ним крайне редко. Что же касается супружеской неверности Смольянинова, то обе они, оправдывая его, ссылались на хронические болезни убитой. По их словам, частой причиной размолвок между супругами была романическая связь Смольянинова с какой-то девицей, служащей на телефонной станции.

Я попросил мать тотчас же известить сына о случившемся, что она и исполнила тут же, заполнив телеграфный бланк таким текстом: «Возвращайся немедленно, в доме несчастье».

Осмотренный судебным следователем и врачом труп был перевезён в ближайшую покойницкую. Что же касается вещей и обстановки, то решено было не касаться их до приезда Смольянинова. Квартиру запечатали, и я, оставив повестку о явке Смольянинова в сыскную полицию у швейцара, вернулся на Гнездниковский.

Запросив по телефону Епархиальное Управление, я получил официальное подтверждение о том, что коллежский советник Смольянинов срочно командирован в Рязанскую губернию для ревизии целой сети церковно-приходских школ.

На всякий случай я послал несколько человек агентов во главе с надзирателем Евдокимовым для производства обыска у Ивана Красоткина, любовника Глашки. Серьёзных результатов от этого обыска я не ждал, а потому был немного удивлён, когда через несколько часов явился Евдокимов и доложил:

– Я, господин начальник, счёл необходимым арестовать и привезти сюда Красоткина. Против него имеются улики.

– Вот как?! А ну-ка, расскажите, в чём дело?

– Приехал я с людьми на Поварскую, прошу указать мне комнату лакея Красоткина. Нас провели. Красоткин, завидя нас, испугался, побледнел. Стали мы обыскивать помещение. Особенного ничего, но попалась мне на глаза вот эта серебряная столовая ложка с инициалами «М. Д. С.», с дворянской короной. «Откуда у тебя эта ложка?» Красоткин смутился, помялся, а затем и говорит: «Это мне одна знакомая барышня подарила». – «Не Глафира ли Карпова?» – «Да, – говорит, – она». – «Ишь ты, каков гусь! А не дарила ли она тебе бриллиантов? Да смотри, говори правду, всё равно обыщем, найдём». – «Нет, бриллиантов не дарила, а вот шёлковый галстук поднесла да перочинный ножичек как-то передала», и Евдокимов протянул мне хороший шёлковый галстук и ножик великолепной работы с множеством лезвий.

– В это время, – продолжал Евдокимов, – ко мне подошёл наш агент и шепнул: «Я только что опрашивал кухарку, и она заявила, что Красоткин ушёл вчера со двора часов в 11, а вернулся сегодня под утро; кухарка сама дверь ему на кухне открывала».

Закончив обыск, я спросил Красоткина: «А где ты сегодня ночевал?» Он как ни в чём не бывало ответил: «Да, как всегда, здесь, дома». – «А вот и врёшь! Как же кухарка говорит, что сама тебя впустила сегодня под утро». Красоткин сильно покраснел и, помявшись, заявил: «Да, действительно, не хотел я говорить, а ночевал не дома». – «А где же?» – «Да наши господа рано спать легли. Я тихонько часов в 11 улизнул из дома, пошёл в ресторанчик тут недалече, выпил графинчик-другой, послушал орган, а тут пристала ко мне какая-то мамзель. Ну, выпили мы с ней ещё бутылки по две пива и поехали на Воздвиженку. Пробыл я у неё до 6 часов, а там и вернулся домой». – «Адреса её ты, конечно, не помнишь?» – «Нет-с, запамятовал, да и выпивши сильно был». – «Ну, Иван Красоткин, одевайся да и гайда с нами. Если действительно ночевал на Воздвиженке, то бояться тебе нечего, ну а если отрезал голову на Николо-Песковском, то берегись – не миновать тебе каторги!»

– Хорошо сделали, Евдокимов. Ну а теперь арестуйте Глафиру Карпову, дело не обошлось, пожалуй, и без неё.

И мне невольно вспомнился швейцар с «понятиями», начитавшийся рассказов о заграничных сыщиках.

Конечно, улики против Карповой и Красоткина были не Бог весть какие: Карпова могла и до убийства накрасть найденные при обыске вещи, Красоткин и в самом деле мог воспевать любовь на Воздвиженке. Но если эти люди непричастны к убийству – это скоро выяснится.

Прошло два дня, а об Смольянинове – ни слуху ни духу. На третий день в силу тёплой весенней погоды труп стал быстро разлагаться, и было решено похоронить его, не дожидаясь приезда супруга.

На четвёртый день Смольянинов явился. Ко мне в кабинет вошёл мужчина огромного роста, широкоплечий, дородный и, проходя по комнате, уже заговорил:

– Я лишь сию минуточку получил вашу повестку и поспешил явиться. Впрочем, о несчастии, меня постигшем, я уже знал из телеграммы матушки.

Моё первое впечатление было не в его пользу. Впрочем, это беглое впечатление быстро рассеялось. Едва мы заговорили о покойной, как Смольянинов принялся проливать слёзы. Он плакал, как малое дитя, и сокрушённо говорил мне:

– Ах, если б вы только знали, что это был за человек! Всегда ровная, спокойная, любящая и самоотверженная жена! Мы жили с ней душа в душу, и, право, не было, кажется, людей счастливее нас.

– Вот вы говорите, что жили душа в душу, а между тем мне известно, что вы часто ссорились и что вы лично нередко подавали повод к ревности.

– О нет, это неправда! Мы прекрасно жили.

– Но вы не будете отрицать своего романа с телефонной барышней?

Он удивлённо на меня взглянул и сказал:

– Но это было уже несколько лет тому назад. Да и какой там роман, просто мимолётная связь, притом давно ликвидированная.

Я вынул из стола серебряную ложку.

– Это ваша ложка?

Он осмотрел ложку.

– Да, её, моя, наша.

Я протянул галстук.

– Ваш?

– Да, у меня был такой галстук.

Он радостно на меня поглядел:

– Да вы, кажется, напали на след убийц?

– Скажите, был у вас перочинный ножик, и, если был, то не откажите подробно описать его внешний вид.

– Перочинный ножик? Как же, был, и я очень дорожил им, прекрасной английской стали с четырьмя лезвиями, пробочником, крохотными складными ножницами, с чистилкой для ногтей – словом, не ножик, а загляденье. Поверхность его была перламутровая.

Описания его были точны, сомнений не было. Я вынул ножик из стола.

– Этот?

– Он самый.

– Давно он у вас пропал?

– Да ещё перед отъездом в последнюю командировку долго вертел его в руках, думая, брать с собой или нет? А затем, решив оставить, положил его на письменный стол.

– Вы твёрдо это помните?

– Совершенно твёрдо.

– Ещё вопрос: отчего вы так долго не возвращались?

– Да видите ли, потому что телеграмма матери была получена отцом Василием Туберозовым – это благочинный, у которого я останавливался – в моё отсутствие, я выехал уже на ревизию, и отец Василий передал мне её по моём возвращении, то есть через два дня; к тому же теперь распутица, а до железнодорожной станции от него более двадцати вёрст.

– Хорошо! Подпишите теперь ваше показание, и едем на вашу квартиру. Вы укажете, что пропало.

На Николо-Песковском Смольянинов в общем хаосе не обнаружил особых пропаж, кроме бриллиантовой брошки и кулона да тысячи рублей, исчезнувших, по его словам, из письменного стола. В одном из туалетных ящиков был найден характерного вида ключ под № 162, несомненно, от какого-нибудь сейфа.

– Что это за ключ? – спросил я.

– А это у жены был сейф в банкирской конторе Юнкер.

– Так, может, бриллианты находятся в сейфе?

– Нет, нет, они были дома, это я помню.

– Что же было в сейфе?

– Да немного денег и духовное завещание покойной.

Мы поехали к Юнкеру. В сейфе оказалось около двух тысяч рублей, поломанная малоценная брошка и завещание. Я принялся разглядывать последнее. Оно было составлено в пользу мужа, которому оставлялся капитал в шестьдесят тысяч рублей, хранящийся в государственном банке. Но что сильно удивило меня – это то, что завещание было составлено всего недели за три до трагической кончины. Заметив моё изумление, Смольянинов сказал:

– Покойная давно собиралась составить завещание, но всё как-то откладывала. Почувствовав за последние месяцы себя особенно скверно, она настояла на том, чтобы я привёз ей нотариуса и свидетелей, что я и исполнил. Но текст завещания остался по её настоянию для меня тайной.

– Итак, вы не знаете, что являетесь единственным наследником всего имущества вашей жены? – спросил я с иронической улыбкой.

Вместо ответа Смольянинов зарыдал в три ручья и воскликнул:

– Ах, Мурочка, ах, детка родная! Вот золотое сердце! Никому другому не завещала, а позаботилась о своём осиротелом супруге, – и он снова безумно зарыдал.

Но не понравились мне эти слёзы!

Вернувшись на Гнездниковский переулок, я вызвал на допрос Глашку и Красоткина.

– Ну, нечего запираться, – сказал я, – дело очевидное! Рассказывайте по совести, как убивали барыню?

– Да что вы, господин начальник?! С чего это вы взяли? Да помилуйте! Вот как перед Истинным! Да разве мы пойдём на такое дело?!

– Ну ладно, ладно, нечего запираться: ведь ключ от дверей был у тебя, Глашка? Ты, Красоткин, пропадал ночью из дому, да, наконец, и вещи убитой у вас найдены?

– Да, – сказала Глашка, – действительно, насчёт вещей – моя вина! Завалялась ложка на кухне – я и спрятала её; и галстук – мой грех, у барина целая коробка их была, я и стащила для Ванюши. Опять же и ножичек я взяла, и на святках Ванюше подарила.

– А вот и врёшь! Барин накануне убийства видал ножик, а ты говоришь – подарила на святках.

– Не может этого быть! – сказал Красоткин. – Глашка действительно подарила мне ножик на Рождестве, и с той поры самой он у меня.

– Ну да! Сговорились и врёте оба.

– Никак-с нет, сущую правду говорим!

– А я вам не верю! Кто может подтвердить ваши слова?

Вдруг лицо Красоткина расплылось в счастливую улыбку:

– Да вот хоть молодой барин! Они в кадетском корпусе обучаются. На Рождестве были они в отпуску, увидели у меня ножик, очень им понравился, три рубля за него давали, да только я не отдал. А с месяц назад давали и четыре, а я опять-таки не отдал.

Это обстоятельство значительно меняло дело. Я лично поехал в корпус, где с разрешения начальства вызвал в приёмную кадета.

– Знаком вам этот перочинный ножик, молодой человек?

Кадет, едва взглянув на него, ответил:

– Да, это ножик нашего лакея Ивана.

– Вы в этом точно уверены?

– Ещё бы! Он мне адски нравился и на Рождество, получив от папы три рубля, я хотел его купить, да Иван не отдал. А с месяц тому назад я давал за него уже четыре рубля, но Иван и за четыре не согласился.

Таким образом, дело принимало совершенно иной оборот: если до сих пор злополучный ножик являлся главной уликой против Красоткина, то теперь несомненная и сознательная ложь Смольянинова обличала его самого. Он умышленно направлял дознание по ложному пути, а, следовательно, был заинтересован в сокрытии истины. Я решил ничего не говорить ему, но установил за ним строжайшее наблюдение. Это наблюдение дало неожиданные результаты.

Из подробных донесений наблюдавших за ним агентов выяснилось, что Смольянинов переехал в «Лоскутную»[98] гостиницу и, перевезя туда вещи, зажил превесело. Этот «неутешный» вдовец стал ежедневно бывать в Камергерском переулке у своей любовницы, некоей Орловой, служащей на телефонной станции, вечерами ездить с нею по театрам, ночи проводить у «Яра»[99] и у цыган, словом, чуть ли не танцевать канкан над свежей могилой «ненаглядной Мурочки».

Дня через четыре после того как за Смольяниновым было установлено наблюдение, я получаю вдруг анонимное письмо примерно такого содержания: «Эх вы, тоже Шерлоки! Воображаете, что Смольянинов не заметил за собой слежки? Вы бы лучше разыскивали тех, кто средь бела дня отрезает людям головы, чем преследовать зря честных людей». Почерк был явно женский, и мне сразу пришла мысль о телефонистке. Я вызвал к себе мою сотрудницу, служившую старшей телефонной барышней на станции, и спросил её:

– Служит ли у вас некая Орлова?

– Как же, служит.

– Можете ли вы мне достать образчик её почерка?

Агентша, подумав, ответила:

– Я принесу вам её собственноручное прошение о принятии на службу.

– Отлично, принесите.

По сверке почерков они оказались тождественными.

Вызвав к себе одновременно Смольянинова и Орлову, я спросил её:

– Для чего вы написали мне это письмо?

– И не думала!

– Ну, а это прошение писали вы?

Видя себя пойманной, Орлова сердито взглянула на Смольянинова и заявила:

– Я здесь ни при чём, он во всём виноват: пристал с ножом к горлу «пиши да пиши». Ну, я и написала.

– Да, я понимаю вас, так как шутки плохи, когда господин Смольянинов пристанет с ножом к горлу, – процедил я сквозь зубы.

В своё оправдание Смольянинов сказал:

– Простите меня ради бога; конечно, это письмо – неуместная с моей-стороны выходка; но вы не поверите, до чего мне надоели ваши люди, преследующие меня по пятам. И вот, не зная, как от них отделаться, я и прибегнул к письму.

– Допустим, что это так! Но как сочетать ваши рыдания и слёзы с «Яром», цыганами и прочими увеселениями?

– Ах, господин Кошко, каждый переживает своё горе по-своему. Мне так тяжело, так скверно, что, лишь топя своё горе в вине, в страсти, в разудалой цыганской песне, я хоть на миг забываюсь. Не будь этого – и я, конечно, рехнулся бы от гложущей меня тоски!

Я сочувственно покачал головой, тяжело вздохнул и отпустил их обоих.

После всей этой лжи, уловок и противоречий вина Смольянинова казалась мне очевидной. Но мало было одной нравственной уверенности, требовались и реальные данные. Я усилил наблюдение за ним, приказав моим людям арестовать его немедленно в случае какой-либо попытки к бегству из города. Вместе с тем я командировал моего помощника В.Е. Андреева в Рязанскую губернию к отцу Василию Туберозову, предложив ему ознакомиться на месте подробнейшим образом с недавним времяпрепровождением коллежского советника Смольянинова.

Не прошло и 48 часов, как Андреев протелеграфировал мне: «Смольянинов – убийца, арестуйте его, везу неопровержимые доказательства».

Смольянинов был мною немедленно арестован. Вернувшийся Андреев рассказал следующее:

– По словам отца Василия, Смольянинов пожаловал к нему часов в 12 дня и, отдохнув часа три-четыре, спешно выехал на ревизию. В тот же день вечером на его имя пришла телеграмма. Отец Василий намеревался было переслать телеграмму вдогонку ухавшему ревизору, но, не зная точно его маршрута и предполагая, что Смольянинов недолго задержится в отсутствии, отказался от этой мысли; к тому же распутица и нехватка земских лошадей способствовали такому решению. Смольянинов, однако, задержался на целых двое суток и лишь на третьи вернулся с ревизии. По его словам, телеграмма оказалась пустяшной. Его якобы извещала жена о приезде какого-то родственника. В этот же день Смольянинов распрощался со священником и уехал в Москву. Андреев, снабжённый списком подлежавших ревизии школ, самолично объездил их и убедился, что ни в одной из них Смольянинов не был. Это обстоятельство в связи с беспричинным извращением крайне тревожного текста телеграммы и побудили Андреева послать мне свою депешу.

Я предоставил Андрееву дальнейший допрос Смольянинова, что он блестяще и выполнил, доведя последнего суммою неопровержимых улик до сознания. Оказалось, что Смольянинов, доехав из дому до Рязанского вокзала, отпустил извозчика и в течение некоторого времени бродил по окраинам Москвы. К 2 часам ночи он пробрался на Николо-Песковский переулок и заранее запасённым, хорошо смазанным жиром ключом открыл тихонько подъезд и, осторожно ступая в резиновых галошах по мягкому ковру лестницы, неслышно пробрался к своей квартире, также бесшумно открыл английский замок и, чуть дыша, прокрался к спальне. Жена его крепко спала. Подкравшись к постели, Смольянинов тигровым прыжком очутился на кровати, и в тот момент, когда остро отточенный нож был занесён им для нанесения смертельного удара, жена раскрыла глаза, и в них запечатлелся тот ужас, который поразил меня при осмотре трупа. Смольянинов страшным ударом перерезал ей горло. Быстро отмыв брызги крови, попавшие на платье и руки, и, вынув поспешно бриллиантовые кулон и брошь из футляров, убийца извлёк из шкафов и комодов бельё и платье, разбросал их в беспорядке по квартире, подбросил на видное место пустые футляры и осторожно спустился по лестнице, бесшумно закрыв за собою дверь квартиры и подъезда.

Добежав до Рязанского вокзала, он с ближайшим поездом отбыл к месту назначения. Показавшись отцу Василию, он в этот же день отправился якобы на ревизию, и ямщик довёз его до железнодорожной станции, где ему следовало сесть в поезд, чтобы доехать до ревизуемой школы. Но он туда не поехал и, чтобы убить время, отправился на Ряжск-Пензу, откуда лишь на третьи сутки вернулся к отцу Василию.

По признанию Смольянинова сначала он намеревался обревизовать намеченные школы, но на душе было так тревожно, что он опасался потерять самообладание, и, не найдя в себе силы преодолеть волнение, он отказался от первоначального плана; к тому же и просёлочные дороги были безнадежно разбиты. Сознавая, что оставляет этим вескую улику, Смольянинов малодушно успокаивал себя тем, что вряд ли родится против него подозрение и что двойная явка к отцу Василию послужит ему достаточным alibi. Если же дело дойдёт до детальной проверки его действий, что казалось ему совершенно невероятным, то тогда всё равно беды не миновать: ведь из дому он уехал на Рязанский вокзал в 8 ч вечера, а, следовательно, должен был попасть к отцу Василию в часа 2-3 ночи, на самом же деле он туда приехал к 12 часам дня. Как объяснить это запоздание на девять часов? Поэтому он решил отправиться в Пензу. Вопрос с начальством он предполагал разрешить позднее ссылкою на постигшее его несчастие.

Отцу Василию Смольянинов не захотел сообщать истинное содержание полученной телеграммы, не желая приковывать внимание к этому эпизоду, который таким путем, казалось ему, скорей забудется и не вызовет лишнего шуму.

Целью преступления являлось получение по завещанию убитой 60 тысяч рублей. По собственному признанию преступника, ему не без труда удалось уговорить покойную составить завещание. Когда же оно было сделано, то неотвязчивая мысль о немедленном завладении этими деньгами не покидала его ни на минуту, тем более что его любовница Орлова становилась всё более и более требовательной. Похищенные бриллианты понадобились ему не только для инсценировки грабежа, но и для преподнесения их всё той же Орловой.

Суд сурово отнёсся к этому супругу убийце, приговорив его к 20 годам каторжных работ.

Месяца через два после суда я на Арбате столкнулся нос к носу со швейцаром «с понятиями». Я остановил его:

– А про Глашку-то вы мне тогда зря наболтали! Ведь убийцей вашей квартирантки оказался её собственный муж!

Но он не растерялся, выразительно пожал плечами, вежливо приподнял фуражку над головой и, глядя мне прямо в глаза, проговорил:

– Что ж, господин начальник, и у господина Пинкертона-с случались ошибки! – и, сразив меня столь веским аргументом, «начитанный» швейцар проследовал своей дорогой.

«Талант»{21}

Павел Иванович Свистунов принадлежал к той опасной разновидности дураков, которые, не сознавая своего убожества, мнят себя в лучшем случае талантами, в худшем – гениями. Всё для них просто и очевидно, они безошибочно читают в сердцах людей, словом, сквозь землю на аршин видят. Этот самый Свистунов явился ко мне неожиданно, назвался коллежским секретарём и тверским домовладельцем и горячо просил принять его на службу в сыскную полицию.

– Поверьте, господин начальник, – говорил он мне, – розыск – моя сфера, к нему я чувствую непреодолимое влечение. Часто в моей личной жизни я разрешал самые головоломные задачи, находя истину по едва уловимым признакам. Впрочем, испробуйте мои силы, и вы сами в этом убедитесь.

После некоторых колебаний, наведя о нём справки в Твери, я принял наконец на службу этого «самородка».

Свистунов с первого же раза произвёл на меня отрицательное впечатление, но в ближайшие месяцы он оставил далеко позади мои самые пессимистические ожидания, приобретя среди товарищей самую легендарную репутацию. То он по запаху крови арестовывал предполагаемого убийцу, последний же оказывался мирным мясником, то задерживал жену крупного сановника, принимая её за обычную воровку по магазинам. Построения его всегда отличались чрезмерной хитроумностью, тонкой «продуманностью» и бесконечной сложностью, преступления же, которые ему мерещились на каждом шагу, оказывались мыльным пузырём.

Здесь я хочу рассказать о случае, побудившем меня расстаться со Свистуновым. Дело было так. Как-то Великим постом Свистунов отпросился у меня в двухнедельный отпуск в Тверь. Я охотно его отпустил, но не прошло и двух дней, как он неожиданно предстал предо мной в моём кабинете. Войдя, он тщательно запер двери, огляделся по сторонам и с видом заговорщика приблизился ко мне.

– Каким образом вы здесь, не в Твери? – спросил я его.

– Помилуйте, господин начальник, какая тут Тверь, когда дело идёт о спасении человеческой жизни. Мой долг – предотвратить те потоки крови, которые неизбежно прольются сегодня, по всей вероятности, у «Яра». Я рад, что наконец выпадает мне случай доказать вам всю мою энергию, прозорливость и находчивость. Мне удалось не только опознать будущих убийц, но и установить намечаемую жертву и место предполагаемого действия, словом, главнейшая работа мной уже сделана, и остаётся лишь командировать в моё распоряжение людей для производства нужных арестов, – и Свистунов победоносно на меня поглядел.

– Всё это прекрасно, поздравляю вас, но я желал бы предварительно выслушать ваш подробный доклад обо всём этом.

– Проснулся я сегодня у себя в Твери рано утром, выпил стакан кофе и от нечего делать решил тряхнуть стариной. Прежде я любил этак утром отправиться на вокзал посмотреть на приезжих из столиц, а то и позавтракать. Сделал я то же и сегодня. Буфет первого класса, куда я вошёл, был почти пуст. Но за одним из столиков сидела какая-то пара: бритый высокий мужчина и с ним прекрасивая, нарядная, слегка подмазанная женщина. Знаете ли, господин начальник, я верю своим предчувствиям, а первому впечатлению придаю решающее значение. Едва взглянул я на них, как что-то кольнуло меня в сердце, а, присмотревшись внимательнее, я вынес от них самое отвратительное впечатление. Особенно отталкивающим показался мне мужчина. Этакие выпуклые надбровные дуги, несколько приплюснутый нос, сильно развитые челюсти – вообще, типично преступная морда. Во мне проснулись мои природные инстинкты, и сильно потянуло меня последить за ними.

Сделал я это чрезвычайно ловко. Заняв недалеко от них столик, я потребовал стакан чая и газету. Как бы читая, я прикрывался ею, но сам внимательно вслушивался в их беседу. Они говорили вполголоса, но тем не менее до меня долетели следующие фразы: «Ну, матушка, захочешь жрать, так и не на то ещё пойдешь…», «Конечно, – отвечала она, – а всё-таки как бы не влипнуть нам с этим делом». После паузы мужчина сказал: «Во всяком случае, эти деньги на улице не валяются!». Затем они заговорили ещё тише, и до моего жадного слуха долетали отдельные бессвязные, но жуткие слова: «зарезать»… «золотые яйца», «снявши голову» и т. п. Разговор был, разумеется, высоко подозрительный. Я решил поставить крест на свой отпуск и пока что не упускать их из виду. Я сказал себе: проеду с ними и понаблюдаю дорогой, если паче чаяния, мои предчувствия не подтвердятся новыми фактами, то вернусь обратно, в противном же случае прослежу их до конца и самолично раскрою преступление, буде таковое окажется.

С приближением поезда мужчина отправился в кассу. Я встал ему в затылок. Он купил два билета II класса до Москвы. Я сделал то же. Войдя с ними в один и тот же вагон, я занял место в одном с ними купе. Но вскоре мужчина дал на чай появившемуся проводнику, и последний перенёс их вещи в соседнее пустое купе. К великой своей досаде я остался один. «Что делать теперь?» – подумал я, и мысли роем понеслись в моей голове. Уж не пробуравить ли мне стенку пробочником перочинного ножа? Но от этой затеи пришлось отказаться: и стенка толста, да и много ли увидишь и услышишь сквозь подобную дырочку. Я вышел в коридор. Он был пуст. Оглядевшись, я потихоньку подошёл к их двери и приложил ухо. До моего слуха ясно донёсся его голос. Он говорил: «Тебе представляется блестящий случай доказать мне и свою любовь, и силу своих женских чар и обаяния. Замани его в какой-нибудь вертеп, а там ударом кинжала в сердце ты с ним покончишь. Смелей, помни награду, что ожидает тебя». Затем послышались женские рыдания и мольба. Мужчина, видимо, был непреклонен и настоял на своём. После чего последовали клятвы, поцелуи и примирение. Я отпрянул от двери, спугнутый вновь вошедшим пассажиром. Впрочем, слышанного мною было достаточно, и я поздравлял себя с удачей. В Москве моя парочка уселась на извозчика, я – на другого, и мы двинулись. Они подъехали к «Лоскутной» гостинице, а я проехал несколько дальше, вылез и вернулся к ней. Что было мне делать? Войти и навести справку? Но какую и о ком? Времени прошло слишком мало, и вновь приехавшие вряд ли успели вручить свои паспорта. К тому же подобные расспросы не обещали больших результатов и могли лишь спугнуть преступников. Озабоченный, я прогуливался около гостиницы, как вдруг из подъезда снова вышла моя дама. С минуту, как бы в нерешительности, поколебалась, а затем быстро куда-то отправилась. Я, разумеется, за ней. Чем больше я наблюдал, тем сильнее росло моё убеждение в том, что прогулка эта делается ею неспроста. Не требуется большого опыта, господин начальник, чтобы отличить просто фланирующую женщину от преступницы, выполняющей какой-то задуманный план. Моя особа часто озиралась, словно боясь погони, останавливалась у витрин, оглядывалась. Сомнений не было: она стремилась к преступной цели.

– Почему вы это знаете? Быть может, эта женщина просто спешила на какое-нибудь тайное рандеву.

– Нет, господин начальник, поверьте, этого не было. У женщины, идущей на свидание, обычно весёлый, суетливый, приятно взволнованный вид. У этой же лицо было мрачно, озабоченные складки на лбу, и чуть ли не испуг на лице. Слежки она, разумеется, не заметила, но оно и не удивительно, потому что следил я, Свистунов, а это что-нибудь да значит. Таким образом, дошла она по Тверской до гостиницы «Люкс»[100] и, ещё раз оглядевшись по сторонам, юркнула в подъезд. Я с беззаботным видом последовал за нею. Нас вместе подняли на лифте во второй этаж. Я вежливо пропустил её вперед и видел, как она исчезла в 7 номере. Проболтавшись с 10 минут по коридорам, я спустился в вестибюль и принялся рассматривать выставленные фамилии постояльцев. Против седьмого номера значилось «В.И. Мешков». Я собрался уходить, но в это время моя дама спустилась по лестнице в обществе старика лет пятидесяти. Шуба старика была распахнута, и в его галстуке я заметил дорогую булавку. «Несчастный! – подумал я. – Идёшь на заклание и сам не ведаешь». Сели они на извозчика и поехали в «Прагу»[101]. За ними и я. Я слышал, как дама сердилась на метрдотеля и требовала непременно отдельный кабинет. Ещё бы ей не сердиться! Ведь без кабинета план её был неисполним. Кабинеты оказались занятыми, и волей-неволей пришлось им пройти в общий зал. Я тоже занял столик, решив не спускать с неё глаз. Долго ли подсыпать яду в стакан! Однако всё обошлось благополучно, и снова мы вместе одевались и выходили из ресторана. Садясь на извозчика, она бросила фразу: «Итак, голубчик, до вечера, вернее – до ночи, так как к «Яру» не стоит ехать ранее 12 часов». Она уехала, а старик пошёл пешком. Кинувшись к извозчику, я счёл нужным тихо бросить старику фразу: «Остерегайтесь этой женщины, с нею вас ждёт смерть». Старик остановился, удивлённо посмотрел и добродушно сказал: «Отстань ты от меня, милый человек». Затем он медленно пошёл дальше.

Моя особа вернулась в «Лоскутную» гостиницу. Я вошёл следом за дамой и, прикинувшись подвыпившим, подозвал к себе швейцара, сунул ему рублёвку и спросил: «Скажи, голубчик, кто эта красавица и из какого номера? Я более часу уже её преследую, но слова от неё добиться не могу». Швейцар оскалил зубы и тихо проговорил: «Эта дамочка, ваше сиятельство, сегодня прибыла с мужем с вокзала, занимают они у нас 22-й номер, а как ихняя фамилия – сказать не могу, так как утром паспортов своих они не дали и сказали: «Некогда, мол, сейчас, дадим опосля». Ага, подумал я, хоть документы, наверное, и хорошо подделаны, но на всякий случай оттягивают. На этом я закончил свои наблюдения и, явившись сюда, прошу вашего разрешения на их арест.

Зная бездарность Свистунова, я не нашёл возможным арестовать этих людей, но послал к ним агента с вежливой просьбой пожаловать в Сыскную полицию. Свистунову я сказал:

– Мне некогда, а потому допросите лично этих людей здесь же, у меня в кабинете, вот за тем столом. Кстати, я посмотрю, как вы справитесь с этой задачей.

– Помилуйте, господин начальник, ничего не может быть проще. Мной собраны неопровержимые улики, негодяи припёрты к стенке, и я в пять минут доведу их до полного сознания.

– Ну, это мы посмотрим.

Конечно, я ничего толкового не ждал от допроса Свистунова, но, сознаюсь откровенно, что уж очень хотелось мне поглядеть на проявление его «следственных талантов».

Не обрадовался я своей затее.

Вошли приглашённые и с растерянным видом приблизились ко мне.

– У меня нет времени лично вас допрашивать, господа. Но ваши показания запишет мой чиновник. Садитесь к его столу.

Они покорно повиновались. Я сделал вид, что пишу, но на самом деле не спускал со Свистунова глаз. Этот болван был поистине «великолепен». Усевшись важно в кресло, брезгливо оттопырив нижнюю губу, он неторопливо вытаскивал какие-то бумаги из откуда-то взявшегося портфеля. Подтянув медленно галстук, сильно задрав голову кверху, он сделал долгую паузу и затем совершенно неожиданно повернулся и голосом, на три диапазона ниже обычного, гаркнул:

– Твоё имя, негодяй?

Мужчина так и подпрыгнул.

– Кто вам дал право меня оскорблять и тыкать? – воскликнул он возмущённо.

Свистунов зловеще загоготал:

– Ладно, ладно. На пытке, поди, иную песню запоёшь.

– Чёрт знает что такое, – сказал допрашиваемый, – что это, явь или кошмар? – и, обретясь ко мне, он взмолился: – Господин начальник, ради Бога, оградите меня от этого субъекта.

– Послушайте, Павел Иванович, – сказал я, – будьте сдержаннее, не забывайте, что обвинение ещё не доказано и ваш тон решительно недопустим.

Свистунов, ехидно улыбнувшись и ничего мне не ответив, продолжал:

– Извольте, извольте, хорошо-с. Пока кандалы не украшают ваших ножек, будем кратки. Скажите, глубокоуважаемый подсудимый, как ваше имя и чем пробавляться изволите?

– Я Николай Иванович Семёнов, по сцене Оренбургский, по профессии актёр.

– Да ну, актёр! А не инженер, не доктор? Ну что ж – так и запишем. Скажите, а эта особа – ваша жена?

– Да, жена, Елизавета Александровна, по сцене Мимозова.

– Ах, вот как. Тоже жрица Мельпомены.

– Послушайте, – сказал актёр, – нельзя ли обойтись без этих прибауток? Скажите, для чего мы сюда вызваны и в чём мы обвиняемся?

– Извольте, извольте. Вы обвиняетесь в том, что, прибыв сегодня из Твери, намереваетесь убить и ограбить некоего Мешкова, и, более того, полиции известно, что местом вашего злодеяния вы избрали «Яр».

При этих словах актриса заёрзала на стуле, а лицо её мужа выразило неподдельное изумление.

– Во всём том, что вы сказали, верно лишь то, что мы прибыли из Твери. Всё остальное – сплошной бред.

– Вот-с как… Послушайте, сударыня, быть может, вы нам скажете, куда вы отлучались сегодня из гостиницы вскоре после приезда?

– Я? Я никуда не отлучалась, насколько помню, – отвечала актриса дрогнувшим голосом.

– А голосок-то вас выдаёт, дрожит. Хи-хи. Напрягите вашу память, может, и припомните, куда вы ходили.

– Да, действительно, припоминаю. Я ходила на Тверскую к моей портнихе, заказывала ей платье к предстоящему сезону.

Свистунов разразился раскатистым сатанинским смехом, а затем со всего маху хлопнул кулаком по столу и заорал во всю глотку:

– Врёшь, подлая, врёшь!

Тут я решительно вмешался:

– Послушайте, вы совершенно неприличны и ведёте себя непозволительно. Я лично допрошу обвиняемых. Господа, я прошу вас извинить несдержанность моего чиновника. Пожалуйте сюда ко мне. Однако для пользы дела я желал бы вас допросить поочерёдно.

Я позвонил, и актёр вышел из моего кабинета в сопровождении агента. Едва за ним закрылась дверь, как обвиняемая взмолилась:

– Ради бога, ради всего святого, господин начальник, не выдавайте меня. Этот тип, – она ткнула в Свистунова, – чуть не разбил мою семейную жизнь. Ни к какой портнихе я не ходила, а была в «Люксе» в 7 номере, где живёт мой старый друг Мешков, широко оплачивающий мои туалеты. Совестно мне в этом признаваться, но раз дело идёт о каком-то убийстве, то вам я вынуждена говорить правду, лишь бы не узнал её мой муж.

– Ишь, какую сладкую антимонию развела! – сказал Свистунов. – Мы, видимо, имеем дело с ловкой закоренелой преступницей. Не забывайте, господин начальник, что в моих руках имеются неопровержимые доказательства: помните разговор в Твери, а особенно в вагоне?

– Скажите, сударыня, о чём вы беседовали с вашим мужем на вокзале в Твери перед приходом поезда?

– Насколько помню, мы беседовали о предстоящем деле и заработке. Знакомый антрепренёр Казанский написал нам в Тверь, приглашая мужа на амплуа резонёра, а меня – гранд-кокет. Ему он предлагал триста, а мне пятьсот в месяц, и по бенефису каждому. Мы ответили согласием, но обсуждали на вокзале этот вопрос.

Свистунов вылез опять на позицию:

– Допустим, что это так, – сказал он с иронией, – но я готов сейчас присягнуть в том, что следующие слова были произнесены вашим мужем: «Тебе предстоит случай доказать свою любовь и силу своих женских чар и обаяния. Замани его куда-либо в вертеп и ударом кинжала с ним покончи. Помни награду, ожидающую тебя».

– Послушайте, откуда вам знакомы эти слова и где вы могли их слышать из уст моего мужа? – спросила она с удивлением и улыбкой.

Свистунов победоносно отвечал:

– В купе, в перегоне между Тверью и Москвой.

Тут актриса откинулась на спинку кресла и разразилась неудержимым смехом. Душивший её хохот прерывался отдельными словами:

– Не агент, а золото! Какая наблюдательность, какая сметка, ни дать ни взять – настоящий Шерлок Холмс. Ха-ха-ха…

– Послушайте, сударыня, вы забываете, что здесь не сцена, а полиция, – сказал я строго.

Стараясь успокоиться, она проговорила:

– Ах, ради бога извините меня, но ведь и вам же знакомо чувство юмора. Ведь поймите, это сущий анекдот, водевиль чистейшей воды. Действительно, муж говорил всё это, мы с ним скуки ради повторяли наиболее сильные места 2-го действия из пьесы «Сила любви», которой Казанский намеревался открыть сезон.

У Свистунова вытянулось лицо. Я молчал.

– Вы, кажется, ещё не верите мне, – спросила она, – так позвоните сейчас в театральное бюро Рассохиной и узнайте у Казанского, ангажирован ли им актёр Семенов-Оренбургский и актриса Мимозова? Да, наконец, многие актёры и актрисы набранной им труппы поручатся за нас. Если вы хотите, я сейчас же представлю вам обе тетрадки с ролями, где вы найдёте слова, столь напугавшие вашего агента. Да, наконец, позвоните в «Люкс», справьтесь у Мешкова, только, ради бога, осторожнее.

Её искренность была до того очевидной, что я не счёл нужным что-либо проверять. Пригласив к себе снова актёра Оренбургского, я принёс им обоим мои искренние извинения, и они, более или менее удовлетворённые, быстро удалились.

– Не дурен финал! – сказал я Свистунову. – Ещё полгода такой деятельности, и вы превратите мне московскую Сыскную полицию в оффенбаховскую оперетку. Нет, может быть, вы и очень талантливы, но талант ваш брызжет в ином направлении. Так уж применяйте его где-нибудь в другом месте.

Свистунов последовал моему «совету» и, переселяясь в Тверь, принялся наводнять местную газетку своими высокопоэтическими произведениями. Исполать[102] ему!

Атаман Серьга{22}

В конце апреля 19… года я получил письмо от моего ныне покойного брата, занимавшего тогда пост пермского губернатора[103], с просьбой направить к нему несколько способных агентов для ликвидации свирепствовавшей в губернии шайки разбойников атамана Серьги. Это были остатки ликвидированной в 1906 г. шайки знаменитого разбойника Лбова[104].

Пермская полиция, как писал тогда мой брат, тщетно пыталась изловить Серьгу и его сподвижников. Наглость Серьги стала доходить до того, что он открыто стал издеваться над местной полицией. Обычно, совершив свой очередной налёт, Серьга со своей шайкой исчезал, оставляя на месте преступления заявление о содеянном, сопровождаемое издевательствами по адресу полиции.

Я решил послать в Пермскую губернию из штата московской сыскной полиции четырёх человек: двух – в Екатеринбург и двух – в Пермь. Во главе их я поставил талантливого сыщика Панкратьева. Они выехали в конце мая. Прошло около месяца, прежде чем я получил первый рапорт Панкратьева.

«Подъезжая к Перми, – сообщал мне Панкратьев, – я решил предоставить полную свободу действий моим людям, полагаясь на их долголетний опыт. Для установления связи я выбрал адрес пермского полицеймейстера Церешкевича. Для писем был установлен особый шифр, ключ которого был известен только нам пятерым. С Церешкевичем я условился, что буду с ним встречаться на конспиративной квартире по Сибирскому тракту у самой заставы.

Расставшись с моими людьми, я приступил к ознакомлению с городом, его площадями, базарами, притонами – словом, теми местами, где я надеялся услышать что-нибудь о Серьге и его шайке.

В конце второй недели мне посчастливилось. Я сидел в одном грязном трактире и наблюдал за посетителями. В это время с соседнего стола до меня донёсся разговор, который приковал всё моё внимание. Один из сидевших говорил:

– Ничего, Мишка, не унывай. Помаемся ещё в городе денька три-четыре, а там и айда на вольную волюшку.

Другой отвечал:

– А почём ты знаешь, что там хорошо будет?

– Известное дело, у Серьги нашему брату неплохо.

Я насторожился, но они продолжали свой разговор шёпотом. Я, разумеется, решил не спускать с них глаз и часа через два вышел на улицу и последовал осторожно за ними. Привели они меня в тот же ночлежный дом, где я уже ночевал дня три тому назад. Там они подошли к человеку, лежащему как раз рядом со мною на нарах, долго шептались с ним, затем ушли в противоположный угол и улеглись.

Мой сосед не спал. Поглядев на меня внимательно, он вдруг спросил:

– Чего невесело глядишь, приятель?

Я озлобленно сплюнул и, не торопясь, ответил:

– С чего мне веселиться, когда с голоду чуть не околеваю.

– Эвона, такой здоровенный парень, а работы себе не найдёт.

Я злобно усмехнулся:

– Ишь тоже гусь нашёлся – работы. А кто меня на эту самую работу-то возьмёт? Ведь документ у меня не дворянский.

– Работа разная бывает, – говорит, – а когда брюхо с голоду подведёт, разборчив не будешь.

– Известное дело, – сказал я примирительно.

– То-то! А ты говоришь, работы нет. Раскинь умом, а там после с тобой побеседуем.

И, повернувшись на бок, он закрыл глаза и вскоре захрапел.

На следующий день я взял его под наблюдение, носился за ним, не спускал глаз, раз пять переменив шапку (старый приём, но верное средство не быть узнанным издалека). Вечером мы очутились в той же ночлежке. Я радостно сообщил ему:

– Нынче удачно купил бимбары с арканом (золотые часы с цепочкой). Погляди, какие отменные, а «сламить»[105] кому и не знаю.

– Вот дурак, – отвечает, – поди за перегородку к малинщику[106], он тебе десятку отвалит.

Я так и сделал, пожертвовав своими собственными часами и получив за них 12 рублей и бутылку водки.

Много зависти перевидал я на своём веку, но таких жадных глаз, десятками впившихся в мою бутылку, я никогда и нигде не видел.

Выбив пробку в потолок, я великодушно протянул бутылку моему соседу. Он не заставил себя просить и, к счастью, отхватил добрых три четверти. Остальную четверть я кое-как выпил. Мой знакомый стал сразу разговорчивее: заговорил о вольной волюшке, о лесах и дубравах и кончил тем, что обещал мне предоставить не жизнь, а малину. Я, будто охмелев, разоткровенничался, сознался ему, что документ у меня «липовый», полученный здесь, в Перми, от одного большого специалиста по этой части. Засыпая, мы условились обо всём переговорить завтра, и я обещал полтину на похмелье. Проснулись мы рано и, опохмелившись, начали беседу.

– Вот что я тебе скажу, – заявил мне мой новый приятель, – ты жалуешься на жизнь, на голодовку и всё прочее. Так хочешь вступить в нашу артель и зажить припеваючи?

– Мне не то что в артель, а хоть к самому чёрту в услужение, и то не откажусь, – отвечаю.

– Ну, вот и ладно. Слыхал, поди, про атамана Серьгу да его молодцов?

– Слышал.

– Ну так вот, если хочешь, проведу к нему – может, и сговоришься с ним.

– Разлюбезное дело. Погуляю вволю, а там что Бог даст.

– Так-то оно так, а законы тамошние знаешь?

– Какие законы?

– А такие, что за измену товарищам и за самомалейшее зло против них – голову с плеч долой.

Я усмехнулся.

– Этому меня не учи. Слава те Господи, с сибирской «шпаной» да с «иванами»[107] в ладу и в мире, а не то что…

– Э-э-э. Да ты тёртый калач, – перебил он меня, – одним только ты мне не нравишься, что ухватки и замашки у тебя словно не наши, будто у образованного.

– Так что ж, я образованный и есть – гимназию кончил.

– Да ну?

– Вот тебе и ну.

– А знаешь, наш атаман тоже из образованных и давно подыскивает себе подходящего человека. Ты как раз попадёшь в точку. Так вот, ежели решился, то послезавтра погружайся со мною в поезд. Тут я ещё, кстати, двух молодцов завербовал, вместях и двинемся.

Мы хлопнули по рукам, и мой тип, назвавшийся Стрелком, уговорил меня зайти в трактир закусить, благо имелись деньги. Дорогой он мне рассказал, что прозвали его в шайке Стрелком за меткую стрельбу.

В трактире я напоил его вдребезги и, оставив высыпаться в задней комнате, поспешил на конспиративную квартиру. Итак, послезавтра я отправляюсь поездом в неизвестном мне направлении. Полагаю, что долгое время сведений о себе дать не смогу. Предполагаю пробраться в шайку и, узнав о каком-либо готовящемся шумном налёте, известить заблаговременно местные власти».

На этом заканчивался рапорт Панкратьева, датированный 14 июня, и с тех пор сведений о Панкратьеве не имелось. Получив в конце августа радостную телеграмму о разгроме шайки Серьги, я с нетерпением стал ожидать возвращения моего талантливого и храброго агента. На четвёртый день он появился загоревший, обветренный, дышащий здоровьем и энергией.

Панкратьев был прекрасным рассказчиком, и я решил доставить себе удовольствие, пригласив его обедать, заранее предвкушая провести вечер не без приятности. После кофе и ликёров я усадил моего собеседника в удобное кресло, протянул ему ящик с сигарами и, устроившись поуютнее против него, с трубкой любимого «кэпстэна» в зубах приготовился слушать.

– Через два дня после отправки моего рапорта, – начал свой рассказ Панкратьев, – мы, то есть Стрелок и те два оборванца, что невольно навели меня на знакомство с ним, пробрались ночью на вокзал и уселись в вагон III-го класса поезда, идущего в Екатеринбург. Стрелок запасся топором, сунул мне в руку пилу, нашим спутникам – рубанок и молоток, и мы под видом плотников, возвращающихся домой с отхожего промысла, пустились в дорогу.

Я не спал, желая приблизительно заметить расстояние до станции, на которой нам предстояло вылезть, так как Стрелок, взявший, видимо, из осторожности билеты до Екатеринбурга, предупредил нас, что мы до него не доедем. И, действительно, протащившись в поезде часов шесть, мы вылезли на глухом разъезде, значившемся под № 38.

Перепрыгнув через канаву, мы тотчас же углубились в лес. Было уже светло. Пройдя приблизительно с версту, Стрелок остановился у какого-то камня, раздвинул кусты и извлёк откуда-то винтовку, две заряженные обоймы и длинный нож. Отняв от нас плотничьи инструменты, он спрятал их в потайное место, и мы двинулась дальше.

Чем дальше мы шли, тем лес становился гуще. Этак мы прошествовали до вечера, пройдя, думаю, не менее двадцати вёрст. Мы шли по уральским перевалам и, часто взбираясь на вершины пустынных холмов, видели внизу перед нами целый океан леса.

Наконец, мы добрались до какого-то ручья, пересекавшего нам дорогу.

– Ну, ребята, скидывай сапоги, – приказал Стрелок, – мы с версту пройдём вверх по ручью, чтобы затерять наши следы.

Пришлось повиноваться, и тут начались мои муки. К счастью, я шёл последним, а потому никто не видел моих гримас, вызываемых то острым камнем, то корчагой[108], предательски торчащими под водой. Наконец, мы выбрались из ручья, прошли ещё версты три тёмным бором и очутились у высокого дубового тына. Пройдя вдоль него шагов сто, Стрелок пронзительно свистнул в пальцы; по ту сторону кто-то ответил таким же свистом, и послышался голос:

– Эй, кто там?

– Иволга! – ответил Стрелок, назвав, очевидно, пароль.

Дубовые ворота раскрылись, и мы были пропущены.

Не скрою, что жутко почувствовал я себя, но утешался мыслью: пройдёт неделька-другая, и я, так или иначе, выберусь на свободу. Однако расчёты мои были не основательны: более 2 месяцев пришлось мне провести в этом станище. Вот вам по возможности краткое описание его и жизни, в нём царящей.

Небольшая лужайка десятины[109] в полторы, обнесённая высоким дубовым тыном, посреди неё кристальной чистоты родник, бьющий из земли и тут же невдалеке пропадающий в глубокой трещине; на лужайке разбросано семь ладно срубленных изб, из них атаманская выделялась своей резьбой. На этом клочке земли проживало двадцать пять отпетых молодцев во главе с атаманом Серьгой; имелось и несколько женщин, не то силой захваченных в прежних налётах, не то добровольно примкнувших к шайке – красавицы писаные, одна лучше другой – они ведали общим котлом, одеждой и бельём «артели». Вооружения и продовольствия имелось с избытком. Лес изобиловал дичью и зверем, а, кроме того, нередко доверенные люди выезжали то в Пермь, то в Екатеринбург, пополняя продовольственные запасы.

Атаман Серьга представлялся мне типом довольно необычайным. Не лишённый некоторого образования, невероятный циник, эгоист до мозга костей, порочный во всех отношениях, он задыхался в условиях обычного существования. Он порвал со всем миром и основал своеобразную коммуну в непроходимых дебрях Урала. Время от времени как бы для встряски он вылетал из своего разбойничьего гнезда и, свершив со своими «молодцами» какой-либо дерзкий разбойный набег, возвращался обратно с добычей.

Недели полторы он ко мне приглядывался и прислушивался, ни о чём не расспрашивая. Я исподволь рассказывал всем и каждому о своём якобы лихом прошлом, об удали и дерзости моей. День за днём я завоёвывал у него всё больше и больше доверия и, наконец, стал ему решительно необходим. Впрочем, так и должно было быть, раз я являлся единственным для него собеседником среди окружающих безнадёжно безграмотных людей. Меня одели: дали суконную поддёвку, крепкие сапоги и выдали оружие. Бежали дни, и меня стала охватывать тревога. Выбраться отсюда я не мог, так как дремучие леса раскинулись на сотни вёрст кругом, а о предстоящей вылазке ничего не было слышно. Разбойники, пользуясь чудным летом, нежились на солнце, охотились, пьянствовали, бабничали и, живя животной жизнью, ни о чём не думали. Так прошло месяца два. Я окончательно впал в хандру и проклинал уже тот час, когда решился на эту рискованную авантюру. Наконец 10-го августа атаман призвал меня к себе в избу, запер за мной дверь и, усадив на скамью, стал быстрыми шагами разгуливать по избе. Я невольно залюбовался им: довольно высокий, крепко и хорошо сложенный, с большими карими глазами, сверкающими то волнением, то злобой, с презрительной улыбкой на тонких губах – он являл яркое сочетание мужественности, жестокости и силы. Наконец, он заговорил:

– Засиделись мои люди, пора и на потеху. Я обмозговал тут одну штуку, и ты, Студент, должен мне помочь. (За мою «учёность» меня в шайке прозвали Студентом).

– Что же, атаман, за мной дело не станет, – отвечал я.

– Вот видишь ли, в чём дело, – продолжал он, – я задумал дело немалое: тут до последнего времени по четвергам и воскресениям ходил сибирский экспресс из Перми на Екатеринбург. Хочу между нашими разъездами подзадержать его да ощупать. Добыча, надо думать, достанется немалая, но план следует разработать в точности, до мелочей. Для этого мне необходимо разузнать, не изменено ли прежнее расписание поездов, и с этой целью я думаю послать тебя в Пермь. Конечно, у меня нашлись бы и без тебя люди, да и ехать так далеко не понадобилось бы, но со слов Стрелка я знаю, что тебе в Перми известен специалист по липовым паспортам. Так вот, составь подробный список наших молодцов с приметами каждого и закажи своему мастеру двадцать шесть документов, считая меня. Хоть шайку распускать я и не думаю, но, почём знать, не ровен час – всё может случиться, а если разойдёмся – каждому паспорт понадобится. Берёшься ли выполнить это поручение?

И, схватившись за серебряную серьгу, висящую в его правом ухе, он испытующе на меня уставился. Ёкнуло у меня сердце от радости. Наконец-то судьба мне улыбнулась, и представился долгожданный случай поймать зверя в тенета.

– Что ж, – отвечал я спокойно, – приказывай, а я готов хоть сейчас на работу.

– Молодчина, Студент, я в тебе не сомневался. Сегодня у нас четверг. Так вот, решим. Если расписание экспресса прежнее, то не в это воскресенье, а в следующее мы обстряпаем дело. Таким образом, у нас полторы недели впереди. Отправляйся же сегодня. На паспорта тебе больше недели не понадобится, значит, не позднее будущего четверга ты явишься обратно. Пятницу и субботу употребим на сборы, а в воскресенье с утра двинемся в путь к полотну. Есть тут между разъездами закругление – самое подходящее место.

В этот же день отправился я исполнять поручение, и Стрелок провёл меня к 38 разъезду, обещав поджидать меня, согласно приказанию атамана, со вторника до четверга. Приехав в Пермь, я известил и местного исправника, и местного железнодорожного жандармского полковника Флоринского о готовившемся налёте на экспресс (расписание которого осталось прежним). Ими был выработан совместно сложный план ликвидации дерзкой, столь надоевшей и доселе неуловимой шайки. План этот состоял в следующем: по существующему расписанию воскресный сибирский экспресс проходил по перегону между вышеназванными разъездами от 12¼ часов до 12½ часов ночи. За два часа до него по тому же направлению шёл товарный поезд, каковой, дойдя до разъезда 38, становился обыкновенно на запасный путь, пропуская экспресс. Было решено в ожидаемое воскресение с этим поездом отправить полсотни стражников и жандармов. Эти люди по прибытии на разъезд № 38 должны были вылезти из поезда и, разбившись на две равные группы, углубиться в лес справа и слева и, форсированным маршем пройдя пять вёрст, зайти в тыл шайке. Экспресс было решено задержать на ближайшей от предполагаемого места происшествия станции. В часы же предназначенного для него проезда решили пустить дополнительный поезд, внешним образом схожий с экспрессом (сильный паровоз, малочисленный состав вагонов, усиленное освещение их). Этот поезд должен был вести солдат железнодорожного батальона в качестве машиниста. С ним на паровоз поместятся два жандармских унтер-офицера. В полупустом тендере – два стражника и два жандарма. В пяти вагонах разместятся пятьдесят жандармов и стражников. Все эти люди, разумеется, вооружённые до зубов. Когда шайка будет изловлена, добавочный поезд, добравшись до 38 разъезда, присоединится на запасном пути к товарному поезду, после чего с разъезда дадут знать об очищении пути, и экспресс будет пропущен. Ближайшие дни я использовал на добычу паспортов, каковые мне немедленно и выдал полицмейстер Церешкевич. Проторчав в Перми до вторника и закупив путеводитель с точным расписанием, я поехал обратно.

Далее всё шло как по писанному. Я вернулся в разбойничий стан, сильно обрадовал «товарищей» паспортами и удостоился живейшей благодарности атамана. Поработав всю пятницу и субботу над сборами, вся шайка со мной и атаманом двинулась в воскресенье в путь. Весь день мы пробирались по лесу и часам к девяти вечера расположились на опушке, за четверть версты от намеченного закругления. Ночь надвигалась пасмурная, тяжёлые тучи, разрываемые на клочья ветром, проносились над нами. Слышался таинственный шелест капель, падающих с листьев, люди упорно молчали…

Серьга, взяв меня и ещё двоих, приблизился к полотну и стал наблюдать. Всё было тихо, едва лишь доносился заунывный стон телеграфных проводов, луна, минутами выплывавшая из-за облаков, тускло светила, и как-то зловеще при свете её поблёскивали стальные рельсы. Ко мне подкрадывался ужас. Ещё час-другой, и ночная глушь будет потрясена криками, выстрелами, стонами, и не один человек отдаст Богу душу. Конечно, спутники мои были злодеями, но, прожив с ними мирно два месяца, я не мог не испытывать нечто похожее на угрызения совести. Я старательно отгонял эти мысли и ощущения, вспоминал о долге, но нервы шалили, и мне было скверно. Ровно в 10½ часов прошёл, не торопясь, товарный поезд с наглухо закрытыми вагонами. Я внимательно глядел, но ни одного солдата не заметил.

– Ага, – сказал Серьга, – товарный прошёл, теперь через 2 часа прибудет и наш.

Минут за двадцать до появления экспресса Серьга подтянул своих людей к полотну, спрятав их за ближайшими деревьями. Сам же осторожно зажёг красный фонарь, прижав к груди рубиновое стекло. Медленно потекли минуты, и вот где-то издали послышался подавленный гул, звук заметно приближался, сначала пробежал какой-то шорох по рельсам, он вскоре усилился, наконец, рельсы запели.

– Готовься, ребята, – полугромко сказал Серьга и вышел на самое полотно, продолжая держать плотно прижатый к груди фонарь.

Я приглядел огромный камень, за который намеревался спрятаться, чуть поднимется перепалка. Я внимательно наблюдал за Серьгой. Он, как вкопанный, стоял между рельсами.

Звук подходящего поезда быстро приближался. Вдруг в начале закругления вынырнуло 3 огненных глаза, и в этот момент Серьга, повернув фонарь, высоко поднял его над головой. Разлетевшийся поезд быстро затормозил. Серьга свистнул, и вся шайка, как один человек, перепрыгнув канаву, кинулась на поезд. Четверо во главе с Серьгой подбежали к паровозу, остальные принялись карабкаться по вагонам. Выстрелами с паровоза и тендера Серьга был убит на месте и два из его товарищей ранены. Встретив по вагонам неожиданное вооружеённое сопротивление, уцелевшие разбойники поспешно отступили и бросились бежать в лес, где и были переловлены подошедшими с товарного поезда людьми.

– Вот и всё, Аркадий Францевич, – закончил свой рассказ Панкратьев.

Я горячо поблагодарил моего самоотверженного сослуживца и представил его вне очереди к награде – к Анне третьей степени. Что же касается остальных командированных по этому делу агентов, праздно потерявших более 2 месяцев, им достался удел любоваться лишь орденом, украсившим грудь их более счастливого товарища.

Убийство иеромонаха Амвросия{23}

Летом 1913 года прочёл я в московских газетах сообщение об убийстве в Троицко-Сергиевской лавре иеромонаха Амвросия. Так как преступления, совершаемые вне столицы, не подлежали ведению московской Сыскной полиции, то я ограничился распоряжением, чтобы мои агенты следили за тем, что говорится по этому поводу в разных притонах и среди подозрительных элементов, и сообщали получаемые данные местной полиции.

Прошла неделя. Работа местных властей оказалась безрезультатной, и московский губернатор ввиду особой важности преступления обратился ко мне с просьбой взять это дело в свои руки.

Я лично отправился в лавру и, пробыв там два дня, выяснил следующее.

Убитый иеромонах Амвросий по своему происхождению принадлежал к интеллигентной семье. Он служил офицером в одном из наших полков и постригся в монахи вследствие пережитых каких-то житейских ударов. Жил он в особом корпусе за собором против самой стены, окружавшей лавру. Между стеной и корпусом находился двор, где были сложены штабели дров, примыкавшие вплотную к жилому зданию. Келья Амвросия помещалась во втором этаже; окнами она выходила в этот двор, а входными дверями – в длинный коридор, тянувшийся вдоль всего корпуса. В обоих этажах помещались кельи монахов. Помещение убитого состояло из двух высоких комнат, очень прилично меблированных. Видно, покойный привык к известному комфорту и не хотел от него отказаться в монастыре.

В день обнаружения убийства Амвросий не пришёл к ранней обедне. Послушник его, живший в отдельном здании вместе с послушником другого монаха, явился по обыкновению рано утром в келью Амвросия и стал ждать выхода последнего из спальни. Не слыша там никакого движения и полагая, что иеромонах проспал начало ранней обедни, он сначала несколько раз постучал в дверь пальцем, но, долго не получая ответа, решился наконец приоткрыть дверь и заглянул внутрь. Страшная картина представилась его глазам: обезображенное тело иеромонаха лежало поперёк кровати. Кругом была лужа крови. Окно было открыто, и у него оставлена тяжёлая лестница, принесённая, очевидно, убийцами. Дрожащий от волнения послушник бросился в собор и оповестил отца-эконома о своём ужасном открытии. Монастырские власти сбежались в келью и сейчас же послали за полицией.

К моему приезду убитый уже был похоронен, и я лично тела не видел. Полицейские власти, производившие дознание, показали, что покойнику было нанесено множество ран по всему телу каким-то режущим орудием, по-видимому, большим ножом. Рот был разорван, и из него похищена искусственная челюсть на золоте. Лицо, грудь и руки в ссадинах свидетельствовали о происходившей борьбе. По заключению врача смерть последовала от задушения. Окровавленная подушка валялась тут же на полу у постели. Убийцы захватили золотые часы, выигрышные 1-го займа билеты и другие процентные бумаги на неизвестную сумму. Что у покойного они имелись, было известно со слов самого Амвросия отцу-эконому лавры. Последний не находил нужным делать из этого секрета и частенько подшучивал по этому поводу в присутствии посторонних над иеромонахом Амвросием. При осмотре места убийства местная полиция не обнаружила никаких указаний на виновников преступления, очевидно только стало сразу, что убийца был не один. Об этом свидетельствовала тяжёлая деревянная лестница, принесённая к окну кельи от далеко лежащих сараев. Одному человеку сделать это было не под силу. Опросы монахов, послушников и проживавших в отдельном корпусе богомольцев, пришедших «поработать на преподобного Сергия», осмотр книг, где записывались все посещающие монастырь лица, остающиеся в нём более суток, наконец, обыски в разных многочисленных притонах и ночлежках Сергиевского посада остались безрезультатными.

Таким образом, к моему приезду ни малейшего света не было пролито на это дело, и мне пришлось начать всё сначала.

Целый день ушёл у меня на подробные допросы обитателей лавры. Начал я их, разумеется, с послушника убитого. Это был высокий широкоплечий парень, мрачного вида, как оказалось, по словам братии, малообщительный и ни с кем почти никогда не разговаривавший, свободное время проводивший у себя в келье за какой-либо работой и никуда не отлучавшийся. Жил он в монастыре более года, усердно исполнял возложенное на него послушание и был на хорошем счету у монастырского начальства. Мне не удалось от него узнать ничего нового.

Дальнейшие допросы установили, что обширная лаврская пекарня, где приготовлялись просфоры, помещавшаяся в особом здании рядом с корпусом, в котором жил убитый иеромонах, представляла из себя род лаврского клуба. В пекарне постоянно торчали послушники и богомольцы и коротали там своё свободное время. Опрос всех наиболее усердных завсегдатаев этого своеобразного «клуба» о лаврских распорядках, монастырских нравах, характере и образе жизни убитого не дал мне для дела ни малейших полезных указаний. Я обратил внимание на то, что ответы на мои вопросы делались весьма сдержанно и обдуманно, точно опрашиваемые боялись проговориться в чем-то. Конечно, отчасти они, вероятно, просто опасались открыть мне некоторые соблазнительные подробности интимной жизни многочисленной монастырской братии, заключающей в себе всегда немалое количество людей, настроенных не слишком аскетически, но, кроме того, чувствовалось и нечто другое: видимо, опрашиваемым было что-то известно и по существу, но они почему-то не хотели или не смели об этом говорить. Как я ни пытался привести их к полной откровенности, из этого ничего не выходило.

Тогда для меня стала очевидной необходимость послать в лавру секретного агента под видом какого-нибудь богомольца, желающего поработать на «преподобного Сергия», который смог бы завоевать себе общее доверие и проникнуть в эту тайну.

Среди моих агентов имелся некий Смирнов, как раз подходящий для этой роли. Сын булочника, настроенный крайне религиозно, это был очень хороший человек, способный и спокойный работник.

Я вызвал его к себе и, объяснив дело, предложил ему отправиться в качестве благочестивого паломника в лавру, постараться пристроиться на работу в просфорню и пожить там некоторое время, внимательно за всеми наблюдая и прислушиваясь к разговорам.

К моему крайнему удивлению Смирнов категорически отказался от такой командировки.

– В чём дело? Почему вы отказываетесь? – спросил я.

– Извините, пожалуйста, господин начальник, я считаю большим грехом обманно проникнуть в святую обитель, выдавать там себя за другого и вкрадываться в доверие братии с тем, чтобы потом их выдать вам.

– Подумайте только, что вы говорите! Ведь я вас посылаю туда, чтобы смыть пятно с обители, чтобы освободить её от убийц, может быть, скрывающихся в её среде, чтобы поработать для торжества правды и справедливости. Если вам придётся притворяться и, как вы говорите, выдавать мне поверивших вам, то ведь такой работой вы только сорвёте преступную маску, которую надели на себя злодеи. Грехом может быть покровительство преступников, а не их изобличение. Неужели вы этого не понимаете? Если не прибегнуть к этому средству, мы, видимо, не в состоянии будем обнаружить виновных, и они безнаказанно смогут совершить новый ряд преступлений.

Слова мои, видимо, убедили Смирнова, и он согласился принять командировку.

Переодетый крестьянином-паломником, он доехал по железной дороге до последней перед лаврой станции (кажется, до Нового Иерусалима). Выйдя из вагона, сняв сапоги и подвесив их на свой посох за спиной, он отправился в обитель пешком, присоединившись к встреченным по дороге другим паломникам. В лавре монахи направили его к отцу-эконому, которому Смирнов сказал, что хочет остаться в обители несколько месяцев и бесплатно поработать на «преподобного Сергия» для спасения своей души. Узнав, что новый паломник по профессии пекарь, отец-эконом его спросил:

– А ты работаешь по белому или по чёрному?

– По обоим, отец-эконом, но лучше умею по белому.

Смирнова послали в просфорню, где он и поселился.

Благодаря своему кроткому и уживчивому характеру, Смирнов пришёлся всем по душе и через неделю не только стал в просфорне своим человеком, но и завоевал себе особое доверие самого отца-эконома, отправлявшего через него в слободку к одной дебелой вдове записочки, провизию в виде муки, рыбы и прочее.

Не подавая виду, Смирнов внимательно ко всему приглядывался. Ему неоднократно приходилось встречать в просфорне и келейника убитого отца Амвросия, который приходил туда всегда по какому-либо делу. Изредка только он оставался в просфорне, когда там шли шумные беседы. Прислонившись к стенке, слушал говоривших, не проронив лично ни одного слова.

Прошли недели две. В конце этого срока я получил от Смирнова следующее сообщение: «Вчера в просфорню пришёл келейник покойного отца Амвросия якобы взять чайник кипятку. Посторонних никого не было, только я подметал пол и убирал со стола, да формовщик Иван Фролов что-то чинил у окна в своих просфорных формах. Фролов работает здесь уже месяцев шесть, он пришёл в лавру паломником из деревни, дав обет проработать тут бесплатно с полгода. Это сильный, кряжистый человек, всегда сумрачный и молчаливый. Живём мы с ним в одном помещении и за это время не обменялись ещё ни словом.

С появлением келейника я насторожился, но сделал вид, что поглощён своей работой и не обращаю никакого внимания на всё остальное. Набрав кипятку и проходя мимо формовщика, келейник, не глядя на него, сказал вполголоса: «Сегодня в 10 часов», и удалился из просфорни.

Ложимся мы спать в 8 часов, и к 9 часам в нашем помещении все уже погружены в глубокий сон. Я тоже лёг и с полузакрытыми глазами следил за Фроловым. Около 10 часов последний поднялся со своей кровати, потянулся, осмотрелся и как бы про себя промолвил: «Пойтить что ли до ветру», и направился к выходу в уборную. Я последовал за ним, вошёл в уборную, но там никого не было. Открыв дверь в коридор, представляющий проход между двумя дворами, я увидел Фролова, направляющегося к поленнице дров, сложенной близ корпуса, где был убит Амвросий. Дав ему скрыться за выступом, я последовал бесшумно за ним. Дойдя до дров, я спрятался между штабелями и услышал, как келейник, пришедший туда, видимо, раньше, тихо разговаривает о чём-то с формовщиком. Всего разговора я не расслышал, но уловил фразу Фролова: «На той неделе поеду», на что келейник проговорил: «Давно пора». Перекинувшись ещё несколькими словами, которых я не разобрал, они разошлись в разные стороны. Я последовал за Фроловым, зашёл в уборную и оттуда вернулся к своей постели.

Через несколько дней в просфорню пришёл келейник отца-эконома и, обращаясь к формовщику, сказал: «Отец-эконом благословил тебя ехать в среду».

В этот же день Смирнов дал мне телеграмму:

«В среду в 2 часа примите на станции Сергиево товар».

Я послал туда двух агентов, которые взяли Фролова под наблюдение. По приезде в Москву формовщик прямо с вокзала направился в Замоскворечье, на так называемое «Болото»[110]. Там он вошёл в один из домов весьма подозрительного вида и не выходил оттуда в течение целого дня.

По справкам у дворника выяснилось, что он остановился в квартире некоего Михайлова, крестьянина одной из подмосковных деревень, проживавшего там с сестрой и своей любовницей.

На другой день с утра Фролов отправился в Лефортово и встретился там в маленьком трактире с двумя какими-то субъектами. За последними была тоже установлена слежка, и выяснено их местожительство. Это оказались известные полиции сбытчики краденого. Во время свидания Фролова с этими людьми в трактире они звали его Сенькой, а не Ванькой.

Получив эти сведения, я приказал навести справки об Иване Фролове на его родине, откуда мне было сообщено, что Фролов года два тому назад умер в Москве и, по словам его матери, там был и похоронен. Таким образом, формовщик жил, очевидно, по чужому паспорту.

Заручившись этими данными, я приказал его арестовать. Арест был произведён не в квартире Михайлова, а при посещении Фроловым трактира в Лефортове. Там же были арестованы и два его собутыльника – скупщики краденого. При обыске на них не было найдено ничего подозрительного. Все горячо принялись протестовать против их задержания, объявляя действия полиции незаконными и ни на чём не основанными.

Когда их привезли в Сыскную полицию, я приказал привести ко мне формовщика.

– Кто ты такой и как твоя фамилия? – спросил я.

– Иван Фролов, крестьянин Московской губернии и уезда.

– А вот мне пишет ваше волостное правление, что Иван Фролов два года назад умер и похоронен в Москве. Следовательно, ты присвоил себе чужой паспорт.

– Никак нет, ваше превосходительство[111], я действительно Иван Фролов и, как видите, жив. Я не знаю, почему правление написало вам облыжно, а только вы можете справиться обо мне в деревне, где живут моя мать и сестра.

– Правление именно со слов матери Фролова и известило меня об его смерти.

– Это быть не может. Хоть я и не бывал в деревне два года, но виделся недавно со своими земляками, и мать моя должна была от них обо мне слышать. Как же она могла бы говорить о моей смерти? Да самое лучшее – прикажите вызвать сюда мою мать и сестру на очную ставку.

Такая категоричность, признаюсь, произвела на меня впечатление. Делать было нечего, я решил дать очную ставку.

Между тем на квартире арестованных скупщиков был произведён обыск, и найдены восемь выигрышных билетов 1-го займа. Дознание, к сожалению, не установило ни числа, ни номеров билетов, похищенных у убитого отца Амвросия. Потому эта находка, не составляя пока прямой улики в причастности задержанных к убийству, всё же дала мне уверенность, что розыск идёт надлежащим путем.

Я лично допросил скупщиков и добился от них крайне существенного признания, что найденные билеты принадлежат Фролову, который поручил им их продать. Откуда последний их добыл – им неизвестно точно, но они думают, что билеты составляют его личные сбережения.

После допроса я поручил своему помощнику отправиться на квартиру Михайлова на «Болото», произвести там тщательнейший обыск и, в случае надобности, арестовать и самого Михайлова. Много часов занял этот обыск и не дал решительно никаких результатов. Лишь в самую последнюю минуту при осмотре квартиры самого хозяина в тот момент, когда он снял сапоги, из них выпала какая-то бумажка. Это оказалась краткая молитва примерно такого содержания: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Спаси и охрани нас от всякой напасти». Под этим текстом было написано: «Означенную молитву пошлите девяти вашим знакомым, прося их сделать то же самое. В случае исполнения вас ожидает большая радость, при неисполнении постигнет несчастие».

Не столько самая бумажка, сколько непонятный способ её хранения остановил на себе внимание моего помощника и показался ему подозрительным. Михайлов объяснил его простой случайностью. Не удовлетворившись, однако, таким объяснением, помощник мой решил арестовать Михайлова и доставил его в Сыскную полицию.

Когда Смирнов, приехавший на несколько дней в Москву для личного доклада мне результатов своего наблюдения в лавре, услышал об этой находке, он сильно заволновался и доложил, что именно такая молитва с рекомендацией её распространения среди девяти других лиц очень в ходу у них в лаврской просфорне. Там, говорят, она впервые и появилась. Поэтому она свидетельствует, что Михайлов имеет какое-то касательство к лаврской просфорне, но считает необходимым почему-то тщательно это скрывать. Если бы он получил её от Фролова, то, разумеется, сейчас же при первом опросе об этом бы заявил. Однако он этого не сделал, утверждая, что получил молитву от неизвестного лица по почте, конверт бросил, а молитву засунул за сапог, предполагая как-нибудь удосужиться исполнить то, что в ней требовалось.

Я со своей стороны придал серьёзное значение этим соображениям и не счёл возможным освободить Михайлова. Приказав снять с его пальцев дактилоскопический снимок, я распорядился навести справку в нашем архиве. Это дало неожиданные и весьма важные результаты: Михайлов оказался бежавшим с каторги крестьянином Московской губернии Иваном Степановым, осуждённым на 20 лет за убийство.

Он был родом из той же деревни, откуда происходил и келейник убитого Амвросия. При допросе, лично мною произведённом, Михайлов после продолжительного запирательства сознался, наконец, что он действительно Иван Степанов, бежал год тому назад с каторги и проживал по «липовому» паспорту, купленному у неизвестного ему лица на Сухаревке. Келейник убитого иеромонаха ему земляк, но он не имел с ним никаких сношений и не видел его уже многие годы. Формовщик тоже его земляк из той же деревни. Он вовсе не Иван Фролов, а Семён Лаврентьев, двоюродный брат келейника. Почему Семён живёт по подложному паспорту, он не знает. Это обстоятельство стало ему известно только якобы с моих слов, так как он паспорта у Лаврентьева не требовал, не предполагая его прописывать в течение тех нескольких дней, которые тот намеревался прожить у него на квартире.

Дело об убийстве иеромонаха Амвросия было поручено следователю по особо важным делам Г. Это был весьма либеральный человек, чуть ли не открытый социалист по своим убеждениям, почитавший своим долгом во всяком административном распоряжении разыскать какую-либо незаконность и несправедливость. К полиции он относился высокомерно и тех чинов её, которые это ему позволяли, прямо третировал. В полицейских дознаниях он прежде всего искал противоречия, искажения свидетельских показаний и т. п. и все свои следственные действия вёл в направлении уличить полицию в подобных прегрешениях. Опрос свидетелей и обвиняемых, например, он непременно начинал с того, что прочитывал записанные в полицейском протоколе их показания и настойчиво допытывался, не имело ли тут место принуждение.

Такая манера допроса вела прежде всего к тому, что преступники сплошь и рядом брали своё показание обратно, заявляя, что при опросе в полиции их били, пытали и вынудили тем показать на себя напраслину. Всё это, конечно, осложняло дело и замедляло следствие. Получив от преступника такое показание, следователь торжествовал и звонил на всех перекрёстках о «недопустимых злоупотреблениях» полиции, которым местная администрация, мол, мирволит[112], нисколько не конфузясь тем, что в дальнейшем им же ведёное следствие устанавливало лживость этих обвинений и правильность записанного в дознании показания.

Высшие судебные власти Москвы прекрасно знали эту особенность господина Г., конечно, с ней нисколько не считались, но терпели её потому, что этот следователь хорошо знал своё дело и был по закону несменяем.

Найденная при обыске у беглого каторжника молитва вызвала у господина Г. взрыв негодования. Он, не стесняясь, стал высказывать повсюду, что эту молитву Сыскная полиция подбросила и заставила арестованного дать показание, что она ему была прислана по почте. Как опытный следователь Г., конечно, понимал значение в деле этой улики, и ему почему-то хотелось её опорочить. При свидании со мной он не посмел прямо заявить о «подбросе», а стал говорить, что не может представить себе, как столь опытный преступник мог совершить подобный детский промах и держать при себе без всякой надобности такой важный документ. Это было сказано соответствующим тоном и с такой улыбочкой, что для меня стало понятным что, в сущности, он хотел сказать.

Разумеется, я не счёл нужным входить с ним в какие бы то ни было пререкания. Прямо от него я проехал к прокурору окружного суда Брюн-де-Сент-Ипполиту[113] и рассказал ему о произошедшем разговоре. Брюн слишком хорошо знал манеру Г. и сразу же принял надлежащие меры, чтобы парализовать следовательские ухватки: он немедленно назначил товарища прокурора К. для наблюдения за ведением следствия и предложил ему присутствовать лично при всех опросах.

Между тем вызванные на очную ставку с называющим себя Фроловым его мать и сестра явились. Хотя ввиду признания беглого каторжника эта очная ставка была уже излишней, раз люди явились, следовало их опросить. Тут меня ждал сюрприз, который я прямо отказываюсь объяснить.

Как мать, так и сестра при первой встрече с мнимым Фроловым заявили, что они его не знают. Но последний стал им выкладывать такие семейные подробности о своей совместной с ними жизни, что те прямо оторопели и стали пристально в него всматриваться.

Старуха мать настолько поддалась этому внушению, что, обращаясь ко мне, стала как бы оправдываться в даче показания о смерти сына.

– Да я, ваша милость, на похоронах сына не была, сама в гробу его не видела, а меня известило о том начальство. А вот смотрю теперь в него, – с этими словами она указала на мнимого Фролова, – вижу, будто он и в самом деле похож на моего сыночка. Уже не знаю, что и думать. Ведь я больше трёх лет не видела сынка, что же мудрёного, что за это время он так изменился, что сразу я и не признала.

Такое же приблизительно заявление сделала и сестра.

Скорее всего, мнимый Фролов действительно походил на настоящего Фролова, так как чувствовалась полная искренность показаний обеих свидетельниц, и на лицах их к концу очной ставки вырисовалось очевидное волнение и какая-то даже растерянность.

Я поскорее окончил очную ставку, отпустил свидетельниц, ничего не сказав им о показании беглого каторжника, и остался наедине с мнимым Фроловым. Обратившись к нему, я сказал:

– А ловко ты околпачил этих баб, ведь они чуть было не поверили твоим словам!

– Никак нет, ваше высокородие, я не околпачивал их, а говорил истинную правду.

– Эх, Сенька, Сенька! Какой ты, гляжу я, дурак! Ведь я уже знаю, что ты Семён Лаврентьев из деревни Колосово Клинского уезда, а ты своим враньем для чего-то хочешь увеличить только свою вину.

Мнимый Фролов страшно побледнел и с ужасом уставился на меня глазами, но не произнёс ни слова.

– Раз ты всё-таки продолжаешь тянуть свою канитель, придётся тебя отправить в Колосово и показать твоим землякам. Но помни, что тебе зачтётся это запирательство. Ну, в последний раз тебя спрашиваю: ты всё-таки утверждаешь, что ты Иван Фролов?

– Никак нет, ваше высокородие, я действительно Семён Лаврентьев, – еле слышно произнёс он.

– Для чего же ты назвался Фроловым и откуда добыл его паспорт?

– Да и сам не знаю для чего. Так, баловство одно. А паспорт я купил у какого-то человека в ночлежном доме.

Сколько я не урезонивал, он продолжал стоять на своем, и мне пришлось отправить его в камеру, не добившись больше никаких результатов.

Таким образом, дело об убийстве Амвросия в смысле улик стояло скверно, и, кроме несомненной уверенности, основанной на ряде совпадений и необъяснимых странностей в поведении каторжника и формовщика, у меня ничего не было.

Я решил тогда взяться за келейника. Лично приехал в лавру, целый день посвятил самому тщательному обыску в вещах и в помещении, где жил келейник. Увы, это не дало ни малейших результатов. Родство своё с формовщиком и проживание последнего по подложному паспорту он признал, но цели такого, так сказать, маскарада объяснить не пожелал, отговариваясь незнанием.

Всё же я его арестовал и увёз с собой в Москву, поместив в одну из камер при Сыскной полиции.

Недели через две после обыска я получаю вдруг по почте таинственную записку: «Эх, сыщички-дурачки, возле искали, а в окошечко-то и не посмотрели». Никакой подписи, штемпель на конверте – «Москва». К какому делу записка эта относилась – указаний не было. Но так как в это время всё моё внимание было сосредоточено на убийстве Амвросия, то я и решил, что записка касается обыска у келейника. Я полагал, что имею дело с какой-нибудь мистификацией, тем не менее решил опять съездить в лавру и внимательно осмотреть «окошечко» в помещении, где жил келейник. При первом обыске мы действительно на него не обратили внимания. На этот раз мы выстукали стены, ощупали рамы, пробовали подымать подоконник – ничего.

Вдруг один из агентов, став на колени, стал осматривать снизу выступ подоконника и заметил какую-то узенькую планочку, приложенную вплотную под выступом к стене. Он ковырнул её стамеской – планочка выскочила. Оказалось, что она прикрывала выдолбленное под подоконником отверстие в стене, где лежали помятая искусственная челюсть и золотые часы с цепочкой, принадлежавшие убитому иеромонаху.

Кто написал мне таинственную записку – неизвестно. Должно быть, у преступников был ещё какой-нибудь сообщник или просто посвящённый в дело человек среди живущих в лавре, который по каким-то соображениям решил выдать преступников. Скорее всего, тут дело было в неподелённой добыче. Самые тщательные розыски и настойчивые допросы причастных к преступлению лиц не дали и тени указаний, и загадку эту мне так и не удалось расшифровать.

Когда при новом допросе келейника ему были показаны найденные часы и челюсть, он не стал более запираться и принёс повинную.

Уже давно келейник подсмотрел, что иеромонах Амвросий носит на груди сумочку с бумагами и, ложась спать, кладёт себе её под подушку.

По лавре шла молва, что у покойного имеются значительные деньги, да и сам он не скрывал, что имеет процентные бумаги и выигрышные билеты. У келейника тогда зародилась мысль убить и ограбить Амвросия. С этой целью он выписал из деревни своего племянника Семёна Лаврентьева, давно уже сбившегося с пути и постоянно вращавшегося среди преступного мира Москвы, заставил его прийти в лавру под видом паломника с чужим паспортом и пристроил его в качестве формовщика в просфорню. Лаврентьев посвятил в дело беглого каторжника Ивана Степанова, своего давнишнего знакомого. В ночь убийства Степанов незаметно проникнул в лавру и по указанию келейника и формовщика, будучи человеком колоссальной силы, подтащил от сарая тяжёлую лестницу к окну кельи Амвросия.

По лестнице они все трое взобрались в келью, убили монаха, ограбили его и скрылись. Процентные бумаги взял себе Степанов и продал их в Москве, а выигрышные билеты, часы и золотую челюсть келейник спрятал в заранее устроенный тайник под подоконником.

Все трое были приговорены к каторжным работам.

Встреча с корнетом Савиным{24}

Кто не слышал в своё время имени корнета Савина[114], известнейшего авантюриста, именовавшего себя обычно графом Тулюз де Лотрек. Этот бывший корнет прославился на всю Европу своими невероятными проделками. Немало лет своей жизни провёл он по европейским тюрьмам; свободное же, так сказать, от них время он употреблял на втравливание людей в самые невозможные авантюры и в заведомо дутые предприятия. Размах и масштаб этого человека был грандиозен: он надувал людей на миллионы и собирался даже увенчать свою главу албанской короной[115]. Однажды мне пришлось встретиться с этим знаменитым авантюристом в совершенно неожиданной обстановке. В 1915 году я был крайне озабочен хлопотами по обмену моего раненого сына[116], находившегося в немецком плену, на германского пленного офицера, захваченного нами. И вот как-то по этому делу я направился к Певческому мосту в Министерство иностранных дел[117].

– Подождите секунду! – крикнул я, снимая пальто, одному из швейцаров, собиравшемуся захлопнуть за кем-то дверцы лифта, и, быстро подойдя к машине, вошёл в кабинку. Кинув взгляд на моего случайного попутчика, я застыл в изумлении: передо мной стоял корнет Савин, хорошо мне знакомый по ряду прошлых мошенничеств и давно лишённый права въезда не только в столицы, но даже в губернские города Империи.

– Вы, Савин, что тут делаете?

– Да я, помилуйте, так случайно, проездом!

– Полно врать! Опять какое-нибудь мошенничество задумываете!? Опять раздобываете себе албанский престол или корону Мадагаскара кому-либо обещали?

– Ни боже мой! Довольно! Прежнего Савина нет, он умер навсегда и никогда не воскреснет!

– Всё это прекрасно. Но что вы здесь в министерстве делаете?

– Ах, тут меня одна графиня просила похлопотать относительно её ценного багажа, оставленного в Германии, при бегстве её оттуда в связи с объявлением войны.

– Тааак! А всё же я должен буду вас арестовать.

Савин взмолился:

– Ради бога, ради Христа, не делайте этого! Я, честное слово, честное слово, сегодня же покину столицу!

Взглянув на раскрасневшегося и взволнованного старика (ему было лет 60), я почувствовал жалость и сказал:

– Ну ладно! На этот раз так и быть, исчезайте, и чтобы духу вашего не было не только здесь в министерстве, но и в столице вообще! Но помните, Савин, если вы обманете меня, то будете каяться в этом.

Савин не заставил себя просить и с лёгкостью, решительно не шедшей к его возрасту, вспорхнул с места и скатился по лестнице. Покончив свои дела, я навёл справку и о деле Савина. Оно оказалось на мази, и вещи графини N. ожидались на днях. Я записал её адрес и через несколько дней заехал к ней.

– Скажите, графиня, Вы предпринимали хлопоты относительно вещей, оставленных Вами в Германии?

– Да как же! И этот вопрос меня сильно тревожит, так как человек, взявший на себя хлопоты, вот уже две недели как не показывается. Между тем он обещал всё время держать меня в курсе дела.

– Вы хорошо знаете этого человека?

– Нет, я случайно познакомилась с ним. Это некий граф Тулюз де Лотрек. Вы понимаете, что имя само за себя говорит.

– Говорит и очень даже говорит, графиня, так как этот фантастический Тулюз де Лотрек никто иной как корнет Савин, известнейший международный мошенник и авантюрист.

– Что вы говорите? Ах, Боже мой! Да ведь он мог меня зарезать!

– Да, мог и зарезать.

– Он мог и убить меня!

– Мог и убить.

– Какой ужас, какой ужас! – повторяла в волнении графиня, усердно нюхая флакон английской соли.

– Вы на расходы большой аванс ему дали, графиня?

– Нет, так что-то тысячи три.

– Ну с этими деньгами проститесь.

– Да Бог с ними! Хорошо ещё, что жива осталась! Каково? Савин, корнет Савин! Непременно сегодня же расскажу графу. Воображаю, как и Лили будет изумлена и напугана!

И по глазам графини я понял, что изумление и испуг Лили заслонили в ней все прочие соображения. А потому я раскланялся и вышел. По наведённым мною справкам Савин в самый день встречи со мной выехал из Петербурга.

На чужбине{25}

Зарождение мысли о возобновлении розыскной деятельности за границей произошло у меня при весьма своеобразных и трагических условиях. Прижавшись к дымовой трубе на палубе «Риона»[118], на котором я бежал из Крыма при врангелевской эвакуации, я меланхолически покачивался на волнах Чёрного моря. Запасы угля и продовольствия давно иссякли, аппарат радиотелеграфа не действовал. Если Робинзон томился в тоске от безлюдья, то я переживал обратное, на пространстве всего лишь нескольких сот квадратных саженей[119] со мной было девять тысяч человек. 18 тысяч глаз тревожно обшаривало горизонт, чая случайной помощи. Не буду описывать подробно всё, пережитое за эти дни, скажу лишь, что помощь свалилась буквально с неба – мы были взяты на буксир американским крейсером и доставлены к Константинополю. Вот тут-то, узнав о предстоящем месте назначении и не имея в дальнейшем представления о способе существования с семьёй на чужбине, я на «Рионе» же поделился с несколькими эвакуировавшимися москвичами, по преимуществу служившими в прошлом по судебному ведомству, своим проектом об организации в Константинополе розыскного бюро.

В первые дни я попал, в числе многих других беженцев, на остров Халки, а затем, напуганный слухами о предстоящей якобы новой эвакуации в Сербию, дал скрепя сердце подписку об отказе на будущее время от помощи союзников и перебрался в Константинополь.

Я начал хлопоты об открытии частного детективного бюро. Оккупированный город был разбит на зоны – английскую, итальянскую, французскую, но истинными хозяевами положения являлись англичане. К ним я и обратился.

В сопровождении жены моего старшего сына[120] в качестве переводчицы явился я в управление английской полиции, где и изложил своё ходатайство. Приняли нас кисло-сладко, заявив, что уже более десяти аналогичных прошений поступило за эти дни от русских. Очевидно, попутчики по «Риону» опередили меня. Моя невестка принялась, однако, судорожно доказывать мои якобы преимущества, указав, в частности, что в Англии доныне применяется моя система регистрации дактилоскопических оттисков[121]. Это обстоятельство как будто бы несколько поколебало англичан, и нам обещали прислать через несколько дней извещение о том или ином принятом решении. Действительно, вскоре мы снова были приглашены в управление. На этот раз любезно принятые самим начальником, мы получили в письменной форме просимое разрешение и копию с него.

Из соображений простой вежливости с тем же ходатайством отправились мы и к турецким властям. Там нам заявили, что подобная просьба настолько необычна для Турции, что вопрос этот может решить лишь сам Великий Визирь[122]. Не без труда удалось попасть к нему на приём. Нас встретил благообразный старичок в чёрном европейском сюртуке и красной феске. Не стану говорить о приёме, оказанном нам в чисто турецком духе; приседаниям и поклонам не было конца. В результате наша мысль была названа гениальной, и Великий Визирь, всячески приветствуя её, пожелал успеха новому делу и выразил надежду, что мы будем дружно работать с турками. В конце беседы он попросил оставить у него выданное нам англичанами разрешение, но я из осторожности передал лишь копию и, как оказалось, хорошо сделал.

От турок я не только не получил разрешения, но и переданная им копия исчезла бесследно.

Пренебрегши турецким разрешением, я бюро всё-таки открыл. Вот что сохранила моя память об этих трагикомических днях. Помещение для бюро было снято на Пера в пассаже[123]; состояло оно из одной комнаты, разделённой пополам перегородкой. Первая половина изображала приёмную для посетителей, вторая – мой директорский кабинет. Обстановка была соответствующая: большой кухонный стол, служивший мне письменным, пара соломенных стульев, и опрокинутый ящик, покрытый какой-то хламидой, изображавший бюро моего секретаря.

Служебный персонал был немногочисленный: мой компаньон и второй директор, владетель половины «акций» нашего предприятия, бывший начальник Московского Жандармского Управления полковник Мартынов[124], мой старший сын – бывший гвардейский офицер, ставший ныне моим чиновником особых поручений, его жена – моя племянница в роли секретаря. Из посторонних к делу были привлечены три бывших московских моих агента да переводчик. Была повешена вывеска, даны объявления в газетах, и мы с нетерпением принялись ожидать клиентов.

Для большего веса первая выданная клиентам квитанция носила сразу № 177.

Первый клиент был нами встречен не без торжественности. Я восседал за своим письменным столом, секретарь спешно что-то строчил за своим ящиком. Просьба, с которой обратилась к нам наша первая посетительница (это была француженка), оказалась несложной: надо было разыскать её пропавшую собаку. Взяв с неё аванс в 20 лир, я позвал к себе десятка два уличных мальчишек, дал им по 20 пиастров каждому и обещал лиру тому, кто принесёт по точно описанным приметам собаку. Часа через два последняя была уже найдена.

Помню также одну гречанку, просившую проследить за изменявшим ей мужем. Мы взяли с неё гонорар в 15 лир из расчёта по 5 лир за день. На следующий день она уже явилась в бюро вместе с мужем, радостная и примирённая, и попросила вернуть ей 5 лир за неиспользованный третий день.

Вследствие бедности вначале приходилось пробавляться подобными делами, но, в общем, судьба нам покровительствовала. Даже случаи, грозившие, казалось, неприятностями, неожиданно нам благоприятствовали. Так, в первые же дни пьяные американские матросы сорвали вывеску с нашего бюро и не нашли ничего лучшего, как прогуливаться по всему городу, неся её высоко над головами и горланя песни. Эти добровольные «сэндвичи» сослужили нам большую службу – и реклама получилась сногсшибательная, американские же власти заплатили с лихвой стоимость пропавшей вывески.

Наши объявления в турецких газетах произвели почему-то на турок большое впечатление. Целыми днями бродили они около нашего бюро, с любопытством заглядывали в окна и усиленно о чём-то шептались. Наконец, как-то трое из них вошли к нам в приёмную. Радуясь клиентам, мы поспешили принять деловые позы. Но турки, любезно улыбаясь и кланяясь, осмотрели приёмную, мой «кабинет» и, не переставая говорить «чок-и», «гюзель» (хорошо, прекрасно), также с поклонами мерно удалились. Разочарованию нашему не было пределов.

Впоследствии бюро моё завоевало себе некоторую репутацию, и к нам стали обращаться всё с более и более крупными делами. О некоторых из них, наиболее сенсационных, я постараюсь рассказать при случае.

Подделка пятидесятилирных кредиток{26}

Через несколько месяцев после того, как было открыто мною частное розыскное бюро в Константинополе, я получил, наконец, возможность применить свой опыт в деле, стоящем внимания.

По Константинополю стали усиленно распространяться поддельные билеты в 50 турецких лир довольно искусной выделки.

Полная никчёмность турецкой сыскной полиции и дилетантская постановка этого дела у союзников побудили последних, в частности англичан, испробовать и мои силы, так как уже к этому времени моё бюро успело завоевать себе в городе кое-какую репутацию.

Ко мне обратился английский лейтенант Кенеди, стоявший во главе английской полиции Стамбула, заявив, что располагает для розысков подделывателей 500 лир, отпущенными для этой цели «Dette Ottomane» (Международная Контрольная Комиссия в Константинополе).

Не без колебания согласился я на предложение лейтенанта. С одной стороны, 500 лир по тем бедственным временам представляли для меня заманчивую сумму, с другой – примитивность моего розыскного аппарата, чуждые мне условия быта, малое знакомство с народом не подавали большой надежды на успех. Но, в конце концов, понадеясь на свою счастливую звезду и рассчитывая, так сказать, на интернациональность преступной психологии, я изъявил своё согласие и взялся за дело. Для этого я распылил своих агентов по всему городу, и через неделю примерно им удалось приметить двух турок, не раз сплавлявших то в ресторанах, то в магазинах при расчёте поддельные пятидесятилирные бумажки. Установив наблюдение за ними, удалось выяснить, что турки эти часто посещают небольшое грязненькое кафе на улице Диван-Иойла близ мечети, где похоронен султан Абдул-Гамид. Там они встречались с красивым высоким турком, одетым по-европейски, но в феске и почему-то в высоких лакированных русских сапогах. Выяснилось, что встречи эти происходят довольно странным образом: турок быстро подходит к столику, занятому одним из выслеживаемых нами сбытчиков, спешно бросает ему на стол какой-то свёрток, сбытчик ещё скорее прячет его в карман, затем высокий турок, не обменявшись со своим сообщником ни одним словом, не оглядываясь, выходит из кафе, а его, по-видимому, сообщник, выпив медленно чашку кофе, минут через 10-15 следует его примеру. После таких свиданий деятельность сбытчиков каждый раз усиливалась.

Конечно, моё внимание было сосредоточено на высоком турке. Я приставил к нему лучших своих агентов Леонова и Зайцева, которые выяснили, что турок мой встречается ещё с какими-то тремя подозрительными черкесами, назначая им свидания в самых укромных уголках Стамбула.

Между тем, он ведёт чрезвычайно рассеянный и широкий образ жизни, швыряет деньги направо и налево и, по-видимому, ни в чём себе не отказывает. После долгой слежки удалось установить его местожительство за городом, в Кадыкёй[125] по улице Джебеджи-баши. Это было сопряжено с немалыми перипетиями. Помню тревогу, которой я был охвачен, когда двое моих агентов, всё те же Леонов и Зайцев, исчезли бесследно и пропадали целые сутки. Люди, пришедшие им на смену, не застали их в заранее условленном месте. Я успокоился лишь на следующее утро, когда Леонов и Зайцев, живые и невредимые, предстали передо мной. Леонов рассказал мне следующее:

– С раннего утра следили мы за нашим высоким турком, который проявил почему-то в этот день особенно лихорадочную деятельность, носясь по всему городу. Переведался он с множеством людей, передал обоим сбытчикам по пакету и долго совещался со своими тремя черкесами. Не желая для пользы дела ни на минуту упускать его из вида, мы не имели возможности явиться к месту смены. Поздним вечером мы сели за ним на пароход и добрались до Кадыкёй, где, выйдя на берег, он направился в улицу Джебеджи-баши и вошёл в довольно большой чисто турецкой постройки богатый дом. Прождав час-другой и видя, что турок не выходит, тогда как ночь давно уже наступила, мы решили было прервать нашу слежку до утра и вернуться, тем более что усталость сильно сказывалась, но в последнею минуту мне захотелось попытаться добиться более точных сведений. Оставив Зайцева невдалеке, я обогнул дом, влез на почти вплотную к дому прилегавшее дерево и с него перемахнул на крышу. Я по опыту уже знал своеобразность турецких построек, а потому не без основания надеялся обнаружить где-нибудь на крыше щель, которая позволила бы мне заглянуть вовнутрь помещения, тем более что яркий свет лился из окон во двор. Найдя подходящее отверстие и распластавшись на животе, я прильнул к нему глазом.

Тут мне представилась картина в чисто восточном духе, и мне вспомнились вдруг коробки турецкого табаку, продававшиеся у нас в России, где на крышках изображались турки в пёстрых шёлковых шальварах, красных, загнутых кверху сафьяновых туфлях, в разноцветных чалмах, с длинными трубками, усыпанными бирюзой и янтарями. Нечто подобное увидел я и здесь: довольно большая, устланная восточными коврами комната, вдоль стен – широкие оттоманки, и на одной из них, скрестив ноги по-турецки, в ярком халате сидел наш турок с длиннейшей до полу трубкой; у ног его лежала молодая полуобнажённая женщина и костяной палочкой пошевеливала золу его трубки. Справа и слева от него на оттоманке восседали ещё две восточные красавицы. Очевидно, наш турок благодушествовал в своём собственном гареме. Вдруг он хлопнул в ладоши. Сидевшая слева от него женщина быстро вытащила из шальвар какой-то инструмент, похожий на нашу флейту, и, приложив его к губам, начала издавать невероятно унылые и однообразные звуки. Лежавшая у его ног баядерка не спеша встала, вышла на середину комнаты и лениво начала танец живота. Редкому европейцу выпадало на долю созерцать это восточное времяпрепровождение, так сказать, в подлиннике. А потому я, забыв о времени и месте, не отрываясь, глядел на это зрелище, как вдруг кто-то сильно ударил меня по затылку, чье-то тело тяжело навалилось на меня, и в один миг мои руки оказались скрученными за спиной. Я с ужасом узрел здоровеннейшего турка самого свирепого вида. Он, ни слова не говоря, схватил меня за шиворот, поднял на воздух и, подойдя к краю крыши, свесил меня вниз и разжал руки. Я слетел и упал во двор на ноги, к счастью, было не особенно высоко. Турок нагнал меня, сгрёб меня в охапку и, притащив в дом, бросил на пол в какой-то тёмной комнате. Связав мне ноги, он удалился. Меня охватил ужас. Что будет теперь со мной? Как спастись? Я остановился, наконец, на решении изобразить из себя голодного иностранца, тайно пробравшегося в дом в чаянии куска хлеба.

Вскоре дверь моей комнаты раскрылась, и в неё вошли преследуемый мною турок и связавший меня на крыше человек. Я немного понимаю по-турецки, а потому кое-что разобрал из их разговора.

Мой красивый турок, оказавшийся хозяином дома, проявлял свирепость и не раз хватался за корявый кинжал, очевидно, собираясь со мной покончить. Другой же, видимо, отговаривал его, принимая меня за простого воришку и рекомендуя иной способ воздействия. В конце концов, хозяин отдал ему какое-то приказание, и последний, взвалив меня на спину и вынеся во двор, сбросил в отдалённый угол не то в помойную яму, не то в какой-то грязный погреб, буркнув мне по-турецки: «лежи здесь, христианская собака».

Я остался один, тревожно ожидая, что будет со мной дальше. Не приходилось думать, чтобы эти молодцы обратились в полицию, – у них было слишком много оснований всячески её избегать. Тогда что же сделают они со мной?

Я терялся в догадках и предвидел самое худшее, как вдруг услышал неподалёку громкий шёпот: «Леонов, а Леонов». Я тихо ответил: «Я здесь, я здесь». Это Зайцев, видавший всю сцену, разыгравшуюся на крыше, пришёл ко мне на помощь. Он быстро перерезал связывавшие меня верёвки, мы выбрались со двора через лазейку, открытую Зайцевым, и быстро пошли к морю. С первым пароходом мы вернулись в Константинополь.

Прежде всего, надо было задержать главаря шайки, то есть всё того же высокого красивого турка. Но я желал арестовать не на дому, а где-либо в городе, для того чтобы не дать ему, с одной стороны, времени для уничтожения следов и доказательств его преступной деятельности, которые могли храниться в его обиталище, а с другой – найти при нём компрометирующий его товар. Чтобы бить наверняка, я решил усилить наблюдение за плохеньким кафе близ мечети Абдул-Гамида и произвести арест в момент передачи высоким турком фальшивых денег одному из сбытчиков.

Оповестив лейтенанта Кенеди о предстоящих арестах, я просил его помощи. Мои скромные кадры агентов были пополнены англичанами, и согласно выработанному плану слежка за всеми была усилена. Целые сутки я лично в обществе лейтенанта просидел в авиационном клубе, почти напротив наблюдаемого кафе, и лишь на вторые сутки наши люди дали нам знать, что в кафе появились два известных нам сбытчика. Надо было думать, что и высокий турок явится скоро. Едва мы с лейтенантом Кенеди вышли из клуба, как ожидаемый турок вошёл в кафе и, как всегда, быстро приблизился к столику сбытчиков. По данному нами сигналу все трое были немедленно арестованы и очутились в наручниках.

В Стамбуле в «Красном доме» – главном английском полицейском управлении – высокий турок, назвавшийся Ишим-Ханом, был доведён до сознания. Он долго и упорно отрицал очевидную вину и, лишь припугнутый немедленным арестом его любимых жен, наконец признался и назвал два адреса в Кадыкёй, где, по словам его, проживали двое граверов по камню, изготовлявшие ему поддельные кредитки.

Наступившей ночью я с моим помощником Мартыновым и лейтенант Кенеди с несколькими агентами и английскими капралами пробирались к Галатскому мосту, куда нам были поданы два небольших турецких паровых катера – старых и сильно потрёпанных. В первый уселись я с Кенеди, забрав с собой Ишим-Хана под эскортом трёх капралов и трёх моих агентов. Во второй катер сел Мартынов с четырьмя агентами и тремя капралами. В полночь мы отчалили и поплыли в Кадыкёй.

Доехав до Кадыкёй, мы вышли на берег и разбились на две группы, соответственно тому, как сидели в катерах. Наша группа с Ишим-Ханом и по его указанию отправилась к дому одного гравера, Мартынов со своими людьми – к дому другого.

Подойдя к намеченной цели, мы стали стучаться. Долго никто не открывал, но наконец в дверях показался какой-то турок. Завидя его, Ишим-Хан упал на колени, высоко подняв над головой скованные руки, и залопотал что-то по-турецки. Захваченный нами с собой переводчик быстро перевёл: он просил не проклинать его и простить за невольную и вынужденную крайностью выдачу. Стоявший в дверях турок ответил что-то по-турецки. Оказалось, он молил Аллаха и великого пророка Магомета лишить Ишим-Хана рая. Мы вошли в дом и произвели тщательнейший обыск. Но напрасно выстукивали мы стены, поднимали плиты пола, вытряхивали мангалки – нигде малейшего следа фальшивых денег и каких-либо приспособлений для их выделки не оказалось.

Разочарованные, мы собирались было уже уходить, как вдруг переводчик наш, близко знакомый с турецким бытом, сказал:

– В каждом турецком доме где-либо должна находиться цистерна или колодезь с водой, без этого необходимого приспособления турки не строят домов.

Мы спросили хозяина о цистерне, но он заявил, что у него таковой не имеется.

Мы вновь тщательно принялись выстукивать полы помещения и, наконец, приметили, что одна из каменных плит у самого входа как-то шевелится. Приподняв её, мы увидели нечто вроде колодца. Осветив внутренность его сильными электрическими фонарями, имеющимися у английских капралов, мы обнаружили ряд железных прутьев, вделанных в стену колодца и образующих собою лестницу. Один из капралов, обвязав себя верёвкой вокруг пояса и передав конец её товарищам, стал медленно спускаться по прутьям. К восьмому пруту оказалась привязанной какая-то верёвка, которую капрал принялся вытягивать и на конце её обнаружил железный ящик. Разбив его, мы нашли в нём два клише верхнего и нижнего рисунка пятидесятилирного билета. Тут же лежало сорок свежеизготовленных фальшивых кредиток.

Поручив арестованных Мартынову, мы с Кенеди погрузились на катер, захватив с собой Ишим-Хана, и поплыли обратно. Наши небольшие и нагруженные катера глубоко сидели в воде, борта возвышались не более полуаршина над водой. Ишим-Хан в наручниках помещался на продольной по борту скамейке, между двумя капралами, против него сидел третий капрал. Преступник казался сильно удручённым, часто поднимал глаза к звездному небу, словно молился. Когда мы были на широте «Девичьей башни», в том самом месте, где Босфор достигает наибольшей широты и глубины и особенно изобилует водоворотами, Ишим-Хан совершенно неожиданно вскинул руки и ноги к верху и быстро перекинулся за борт. В одно мгновение оба капрала, как по команде, прыгнули за ним, и в воде завязалась отчаянная борьба. Между тем наш катер по инерции успел отлететь на несколько десятков саженей. Мы захотели круто повернуть и подплыть к утопающим, но этим несчастным на роду была написана смерть именно в эту ночь в Босфоре. Руль нашего старого катера неожиданно испортился, и мы не смогли проделать нужного маневра. Между тем у катера, шедшего за нами, случилась какая-то поломка, и он отстал от нас больше чем на версту. Мы дали задний ход машине, бросили утопающим спасательный круг, но, когда один из капралов хотел ухватиться за круг, Ишим-Хан, подняв высоко руки, сильно ударил его стальными наручниками по голове. Вскоре вся эта трагическая группа погрузилась в море.

Крайне взволнованные, с болью в сердце, продолжали мы наш путь. Ужасной казалась гибель этих людей: этого преступника и этих героев служебного долга. Столь блестяще начатое дело вдруг закончилось ужасной катастрофой. Мне казалось, что английские власти не простят нам этих смертей, и встревоженное воображение рисовало уже закрытие моего бюро и связанных с этим новых лишений и бедствий.

Моё беспокойство разделял и лейтенант Кенеди, не ожидавший для себя ничего доброго.

Но опасения наши, к счастью, не оправдались. Полковник Баллар трезво взглянул на дело и не только не выразил никакого неудовольствия по нашему адресу, но поблагодарил меня за блестяще ликвидированное дело, и, расхвалив лейтенанта Кенеди за уменье воспитать столь блестящих исполнителей служебного долга, он доложил о нас командующему английской оккупационной армией, который выразил нам благодарность в особом приказе. Местные английские власти отслужили торжественную панихиду по погибшим капралам, широко обеспечив материально старушку-мать одного из утонувших.

Всего по этому делу было арестовано двадцать восемь человек, которые и предстали перед судом.

Страдивариус{27}

Этот рассказ относится к константинопольскому периоду моей деятельности.

После крымской эвакуации в Константинополь прибыло около шестидесяти тысяч русских. Большинству беженцев пришлось существовать в самых тяжёлых условиях на грошовый заработок. Отдельные лица, неустойчивые в моральном отношении, шли на компромиссы с совестью и искали более лёгкой наживы в различных «комбинациях», эксплуатируя подчас восточное суеверие. Так, например, какой-то капитан во время рамадана, раздобыв какими-то судьбами подзорную трубу, за 5 пиастров разрешал каждому правоверному взглянуть на луну и узреть на её теневых поверхностях не то образ шайтана, не то давно умерших своих предков.

Другой предприимчивый субъект, обзаведясь человеческим скелетом и выставив эту эмблему смерти вместе с чёрным гробом и зажжёнными свечами на самом бойком месте Пера, тут же плакатами на разных языках давал свой адрес, обещая за лиру раскрыть настоящее, будущее, просто прошедшее и давно прошедшее всякому «любознательному» уму. К предсказателю потянулись вереницы гречанок и мусульманских женщин, и изобретательный автор этой выдумки заработал недурной куш монет.

Но царящая нужда не могла не породить и преступлений. К тому же в эмигрантскую массу затесалось, надо думать, и немало профессиональных мошенников. По крайней мере, на «Рионе», на котором я совершил переход из Крыма, мне бросились в глаза несколько человек моих бывших «клиентов», что меня немало удивило, ибо я считал их либо сидящими по тюрьмам, либо отбывавшими каторгу, а тут вдруг увидел их во френчах, с погонами и со скорбными лицами политических жертв.

Вот почему, когда мне после ряда хлопот удалось получить через английские власти разрешение на открытие в Константинополе частного детективного бюро, в мои сети часто попадали как старые уголовные профессионалы, так и новички, павшие под давлением крайней нужды.

Много на моих глазах в России прошло разных мошенничеств, но по совести должен сказать, что венец изобретательности в этой области принадлежит моим константинопольским клиентам.

Вот один из ярких примеров врезавшейся мне в память своей почти гениальной простотой, в своём роде настоящий chef-d'ouevre[126].

На улице Брусса помещался богатый греческий колониальный магазин некоего, кажется, Эвандопуло (за точность фамилии не ручаюсь).

Вот этот самый Эвандопуло обратился как-то за помощью в моё розыскное бюро и рассказал мне, почти впадая в истерику, о постигшем его несчастии следующее.

Как-то раз днём приходит в его колониальный магазин хоть и скромно, но всё же прилично одетый русский беженец, неся в руках великолепной старинной работы футляр со скрипкой. Купив на несколько лир товаров, посетитель этот обращается к хозяину магазина, понимавшему и кое-как говорившему по-русски, как и большинство константинопольских греков, с такими словами:

– Мне необходимо ещё сделать другие покупки, а таскать по городу футляр со скрипкой так неудобно. Не позволите ли мне оставить покамест у вас футляр, а потом я за ним зайду?

– Пожалуйста, оставьте. Вот я поставлю его сюда на полку.

– Только, ради бога, не позволяйте его никому трогать. Эта старинная скрипка большой ценности. Досталась она мне от отца, и мне стоило огромных усилий её вывезти из России и еле-еле удалось взять её с собой на пароход.

– Будьте покойны, никто не тронет!

И посетитель отправился по своим делам.

Через несколько времени в тот же магазин входит элегантно одетый молодой человек, делает на несколько десятков лир покупок, платит за них и просит отправить ему купленное в гостиницу «Палас» князю Д. Выбирая товар, князь обратил внимание на лежащий на полке футляр со скрипкой и спросил:

– Что это у вас за футляр от скрипки? Какая великолепная старинная работа!

– Это оставил какой-то русский, он скоро за ним зайдёт. Говорит, что в нём дорогая старинная скрипка, просил её поберечь.

– Это интересно! Я знаток старых скрипок. Нельзя ли её посмотреть?

– Отчего же? Только, пожалуйста, осторожнее!

Грек снял с полки футляр и поставил его на прилавок перед князем.

Последний, внимательно разглядев футляр, раскрыл его и вынул скрипку. Когда князь осмотрел футляр со всех сторон снаружи, лицо его стало как-то напряжённо серьезно, и он быстрыми шагами направился со скрипкой к окну, приподнял её на высоту глаз и стал что-то пристально разглядывать через прорезы на деке. Долго продолжалось это разглядывание, скрипка поворачивалась во все стороны, и, наконец, князь выговорил, как бы отвечая самому себе:

– Да, это так! Это бесспорно!

Затем, обращаясь к хозяину магазина, он сказал:

– Знаете, эта скрипка стоит целого состояния! Это, несомненно, настоящий Страдивариус! – и князь стал показывать греку на какую-то плохо разбираемую надпись на внутренней стороне деки, на какую-то значащуюся на ней дату, на потемневший, видимо, от времени цвет дерева и прочие подробности. Говорил он всё это взволнованным голосом, видимо, ужасно поражённый своим открытием. После некоторого раздумья он спросил:

– Скажите, пожалуйста, не знаете ли вы случайно, не продаётся ли эта скрипка?

Грек ответил:

– Я в сущности этого не знаю; но, думаю, что раз скрипка принадлежит русскому беженцу, он, вероятно, будет не прочь её продать, если ему предложат хорошие деньги. Ведь все русские так нуждаются!

– Ну так вот что: я готов купить её за 10 тысяч лир. Не возьметесь ли вы предложить эту сделку вашему покупателю, когда он вернётся? А за ваше посредничество я предлагаю вам десять процентов с покупной суммы. Если владелец согласится, то не откажите меня известить в гостиницу, и я сейчас же приеду с деньгами и возьму скрипку. Пока же позвольте оставить вам хоть 100 лир задатку.

Глаза жадного грека разгорелись, воображение рисовало ему, что он тут может заработать крупный куш помимо комиссионного вознаграждения; ведь он не дурак, чтобы предлагать нуждающемуся русскому 10 тысяч лир; тот согласится, может быть, и на пятую часть этой суммы, если не на меньшее, и тогда остальное достанется ему. Князь собственника скрипки не знает, а, следовательно, не узнает, за сколько в действительности скрипка будет куплена. Словом – Бог послал ему очень счастливый случай!

Когда вернулся собственник за скрипкой, грек небрежно спросил его:

– Что вы будете делать с этой скрипкой? Вы играете на ней сами?

– Нет, не играю. Я думаю её продать, но надо будет подождать подходящего случая, так как скрипка дорогая и надо напасть на любителя.

– Сколько же вы предполагаете за неё взять?

– Право и сам не знаю. Думаю, что она стоить много тысяч лир.

– Ну уж и много тысяч?! Хорошо, если и тысячу дадут.

– Нет, как ни нужны мне деньги, а за тысячу лир не отдам.

В таком роде разговор продолжался несколько времени, и, наконец, сговорились на двух с половиной тысячах лир, грек поскорее тут же уплатил эту сумму и спрятал скрипку.

Отправляя товар князю Д. в гостиницу «Палас», грек одновременно послал и письмо к князю, приглашая его приехать за скрипкой, сделку, мол, удалось осуществить.

В «Паласе» никакого князя Д. не оказалось. По справке стоимость скрипки далеко не достигала 100 лир.

Грек кинулся в полицию, где ему посоветовали обратиться за помощью в моё бюро.

Очень скоро мне удалось установить личности «авторов» этой проделки. Но жулики, оказывается, в самый день продажи сели на пароход и уехали в Болгарию. Дальнейших поисков грек не пожелал оплачивать, и, таким образом, на этом дело и кончилось.

Сноски

1

В современные сборники произведений И.Д. Путилина иногда включают рассказ его сына Константина «Покушение в поезде» и фантазийные рассказы Романа Доброго (Р.Л. Антропова). Подробнее о биографии И.Д. Путилина и его рассказах – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.1.1.

2

Подробнее о биографии А.Ф. Кошко и его рассказах – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.3.2.

3

Подробнее о биографии М.Ф. Чулицкого – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.2.3.

4

Ныне улица Пестеля. Здесь и далее, если особо не оговорено, примечания составителей.

5

Василий Никитич Егарёв(1826–1897).

6

Щедрый.

7

Ныне Кантемировская улица.

8

Коломна – одна из окраин Петербурга (примечание автора).

9

Находился по адресу: Перевозная, 1 на Матисовом острове. Предприятие изготавливало пароходы и паровые машины, художественное литьё, пролётные конструкции для мостов.

10

Описываемое в рассказе преступление было раскрыто 3 марта 1871 года.

11

До предела.

12

Василий Иванович Собольщиков(1813–1872).

13

Алоис Пихлер(1833–1874), баварский доктор теологии и католический священник, в своих работах выступал с критикой папской непогрешимости, обвинял римскую церковь в церковном расколе между Востоком и Западом, защищал позицию православной церкви в споре с римским престолом. В 1869 году был приглашён в Петербург и с высочайшего разрешения назначен сверхштатным старшим библиотекарем в Публичную библиотеку с оплатой жалования, значительно превышавшего оклады штатных сотрудников, из бюджета Министерства внутренних дел.

14

4478 книги и 427 гравюр.

15

Суд приговорил А. Пихлера к ссылке в Тобольскую губернию сроком на 1 год с последующим поселением в Сибири ещё на 2 года, а также к взысканию с него 1703 рублей за повреждение переплётов книг. В январе 1874 года по ходатайству принца Леопольда Баварского А. Пихлер был помилован и вернулся в Баварию, где вскоре скончался.

16

Кабинетам.

17

Плис – разновидность хлопчатобумажного бархата с несколько большей, чем у последнего, длиной ворса.

18

Выяснять.

19

1 сажень равна 2,13 метра.

20

Ныне набережная Кутузова.

21

Ныне Витебский.

22

Франты.

23

Коньяки из двух наиболее престижных регионов: Grande Champagne и Petite Champagne.

24

Гнойных нарыв, чирей.

25

Предположительно: кабаки.

26

Шутки.

27

Адвокат.

28

Шнурок, продёрнутый в верхней части штанов.

29

Ханжа(фр.).

30

Проторенной.

31

Закучивать – кутить.

32

Убийство в деревне Поповщина вблизи станции «Дно» случилось в ночь на 24 января 1907 года. Официальная версия расследования приведена в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции» в разделе 6.3.1, Дело № 31.

33

Евгений Францевич Мищук (1864–?) – чиновник для поручений петербургской Сыскной полиции. Подробнее о его судьбе и его роли в деле Бейлиса – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.3.6.

34

Воровские притоны (примечание автора).

35

Убийства (примечание автора).

36

Марвихеры или маровихеры – карманные воры, специализирующиеся на кражах в транспортных средствах.

37

Вокзальные воры (примечание автора).

38

Магазинные воры (примечание автора).

39

Всегда орудуют вдвоём, причем один – непременно щупленький: он пролезает в форточки и разбитые окна, другой дежурит и подаёт сигналы (примечание автора).

40

Воры, обкрадывающие гостей своих «марух», т. е. сожительниц (примечание автора).

41

Панельные альфонсы (примечание автора).

42

Малолетние, начинающие воры (примечание автора).

43

Крадущие бельё с чердаков (примечание автора).

44

Донос(примечание автора).

45

Нож в бок и смерть (примечание автора).

46

Удача, деньги (примечание автора).

47

Арестует (примечание автора).

48

Бежавшим с каторги (примечание автора).

49

Подложный паспорт (примечание автора).

50

Прижимистый человек.

51

Сожительница (примечание автора).

52

Вероятно, описка у А.Ф. Кошко – ранее в тексте дважды упоминается, что Поляков ходил в хорьковой шубе, похищенной им в деревне близ станции «Дно».

53

Рассказ посвящён убийству, случившемуся в ночь на 18 февраля 1912 года в «Харламовской» аптеке по адресу: Екатерингофский проспект, 12. В то время А.Ф. Кошко был начальником московской сыскной полиции, участия в расследовании не принимал, поэтому его повествование изобилует ошибками: перепутан адрес, неправильно указано количество жертв и количество преступников и т. д. Подробный рассказ о расследовании и судебном процессе – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 4.4, дело № 12.

54

Василий Иванович Лебедев(1868-1930) – руководитель 8-го делопроизводства Департамента полиции.

55

Михаил Константинович Адамов (1855-1937).

56

Явная описка автора, который далее в рассказе представится «исправляющим обязанности начальника петербургской полиции». А.Ф. Кошко не служил в столичной сыскной полиции после переименования Петербурга в Петроград.

57

Аршин равен 71 см.

58

Пуд равен 16 кг.

59

Вершок равен 4,45 см.

60

Двадцать пять рублей.

61

Либо шутка агента Михайлова, либо описка автора – в петербургской сыскной А.Ф. Кошко служил сначала в чине коллежского асессора, затем – в чине надворного советника. Форма титулования к обоим чинам – «ваше высокоблагородие». Титул действительного статского советника, к которому полагалась обращаться «ваше Превосходительство», А.Ф. Кошко выслужить не успел, закончив службу статским советником (титулование «ваше высокородие»).

62

Ныне улица Союза Печатников.

63

А.Ф. Кошко перепутал номер дома или его местоположение – дом № 12 по Торговой улице расположен в другой её части, на углу с Большой Мастеровой улицей (ныне Лермонтовский проспект).

64

Эфирное масло, добываемое из кустарника пачули (Pogostemon cablin).

65

В здании на Офицерской, 28 размещалась петербургская Сыскная полиция; помощник начальника сыскной А.Ф. Кошко проживал вблизи от места службы по адресу: Екатерининский канал, 93.

66

Максимилиан Иванович Трусевич (1863 – не ранее 1937).

67

Николай Павлович Гарин (1861 – не ранее 1935).

68

А.Ф. Кошко опять подвела память – петербургский градоначальник Владимир Фёдорович фон дер Лауниц (родился в 1855 году) был убит 21 декабря 1906 года, за год до описываемых событий. В начале 1908 года градоначальство возглавлял Даниил Васильевич Драчевский (1858–1918).

69

12 августа 1906 года на даче председателя совета министров Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911) на Аптекарском острове было совершено покушение на его жизнь. В результате взрыва бомбы погибло двадцать четыре человека, однако сам Столыпин не пострадал. Для обеспечения безопасности с января 1907 года председателя совета министров поселили во дворце императорской семьи на Елагином острове.

70

С 1890 года и до внедрения дактилоскопии основным методом идентификации задержанных был бертильонаж (иначе называвшийся антропометрией), основанный на одиннадцати измерениях человеческого тела. Подробнее – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 4.4.

71

Под музеем тогда понимался (в современной терминологии) научно-методический кабинет для обучения сотрудников и проведения экспертиз.

72

Александр Александрович Адрианов (1861–1918(?)).

73

Степан Петрович Белецкий (1873–1918).

74

Владимир Федорович Джунковский (1865–1938).

75

Анатолий Анатольевич Рейнбот (1868–1918).

76

Тверская, 28.

77

Складывающаяся крыша экипажа.

78

Мальчишка-воришка, кравший вещи с возов и экипажей.

79

Описка автора – к исполнению обязанностей начальника Московской сыскной полиции А.Ф. Кошко приступил в конце февраля 1908 года, официально был назначен на эту должность 3 мая 1908 года. В рассказе «Страничка из личной жизни», опубликованном в этом сборнике, А.Ф. Кошко подтверждает, что предложение о переходе в Москву поступило ему только в 1908 году.

80

Степан Степанович Хрулев (1860–1913).

81

Дмитрий Иванович Филиппов держал на Тверской улице несколько заведений.

82

Моисей Соломонович Урицкий (1873-1918) – председатель Петроградского ВЧК.

83

Воскресенская (ныне Революции) площадь, 1.

84

Тет-а-тет.

85

Свидание.

86

В комедиях и водевилях – весёлая, плутоватая горничная.

87

Хлыст.

88

Тело одиннадцатилетнего Андрея Ющинского было найдено 20 марта 1911 года в предместье Киева. В его убийстве был обвинён Мендель Бейлис, однако на судебном процессе он был оправдан. Истинный убийца так и не был установлен. Подробнее – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.3.6, дело № 38.

89

Московская сыскная полиция размещалась по адресу: Малый Гнездниковский переулок, 5. В этом же здании находилась квартира начальника сыскной полиции.

90

1 фунт – 410 граммов.

91

Чезаре Ломброзо(1835-1909) утверждал, что преступные наклонности являются врождёнными и что вычислить преступника можно по особенностям его внешности: так, у типичного вора – маленький удлинённой формы череп и прямой нос; у типичного убийцы – большой череп, длинный нос, объёмные скулы и т. д.

92

Частная опера С.И. Зимина давала спектакли в доме Солодовникова по адресу: Большая Дмитровка, 6.

93

Ошибка у А.Ф. Кошко – номер кредитного билета в Российской империи состоял из двух букв и шести цифр.

94

Площадь, существовавшая в Москве до 60-х годов ХХ века, на пересечении Кречетниковского, Дурновского, Борисоглебского, Собачьего, Малого и Большого Николо-Песковских переулков и улицы Большой Молчановки.

95

Такого переулка в Москве нет. Возможно, имелся в виду Староконюшенный переулок.

96

Козырев получил в банке сто шестьдесят пятисотрублевых билетов. Если их осталось сто сорок восемь, значит, убийца потратил не одну, а шесть тысяч. Либо А.Ф. Кошко ошибся в числительных – вместо «сто пятьдесят восемь» написал «сто сорок восемь».

97

Красивая ёлка(нем.).

98

Тверская улица, 5.

99

Знаменитый московский ресторан по адресу: Петербургское шоссе, 40. Ныне на его месте – гостиница «Советская».

100

Тверская улица, 36.

101

У Арбатских ворот, 2.

102

Слава.

103

Иван Францевич Кошко (1859–1927) занимал пост пензенского губернатора в 1907-1910 гг.

104

Александр Михайлович Лбов (1876-1908), участник 1-й русской революции. Весной-летом 1907 года организованная им банда провела ряд громких экспроприаций в Пермской губернии. Опасаясь ареста, осенью он был вынужден уехать в Вятку, где в феврале 1908 года был арестован, а в мае – повешен.

105

Сбыть.

106

Хозяин ночлежки (примечание автора).

107

Авторитетными ворами.

108

Большой глиняный или чугунный горшок. Составители предполагают, что автор имел в виду корягу – вряд ли по дремучему лесу были раскиданы горшки – но в результате ошибки корректора или наборщика «коряга» была заменена на «корчагу».

109

1 десятина равняется 1,092 гектара.

110

Низменность напротив Кремля между правым берегом Москвы-реки и Водоотводным каналом. В начале ХХ века – крупнейший торговый центр Москвы.

111

Опять неправильное титулование.

112

Попустительствует.

113

Валентин Анатольевич Брюн-де-Сент-Ипполит (1871–1918).

114

Николай Герасимович Савин (1855-1935). Кроме Российской империи, промышлял мошенничеством также в европейских странах и США.

115

Ошибка у А.Ф. Кошко. Н.Г. Савин в 1911 году действительно претендовал на трон, но не на албанский, а на болгарский.

116

Иван Аркадьевич Кошко (1891-1942).

117

Дворцовая площадь, дом 6.

118

31 октября 1920 года корабль «Рион» покинул Севастополь с 8500 беженцами на борту.

119

1 квадратная сажень примерно равна 4,5 квадратным метрам.

120

Ольга Ивановна Кошко (1889-1983) – дочь Ивана Францевича Кошко. Вышла замуж за своего двоюродного брата Ивана, старшего сына Аркадия Францевича Кошко от второго брака с Зинаидой Александровной Михеевой. Ольга и Иван эмигрировали вместе с А.Ф. Кошко из Севастополя в Стамбул и участвовали в создании розыскного бюро. Надо заметить, что формально старшим сыном Аркадия Францевича являлся ребёнок от первого брака с Елизаветой Михайловной Бугровой – Александр. Подробнее о семье Кошко – в книге В. Введенского, И. Погонина, Н. Свечина «Повседневная жизнь петербургской сыскной полиции», раздел 6.3.2.

121

Первым (в 1899 году) дактилоскопическую идентификацию начал использовать английский чиновник Эдвард Генри, служивший генеральным инспектором полиции Бенгалии. В Российской империи её стали применять с 1906 года, позаимствовав метод у англичан.

122

Ахмед Тевфик-паша (1845-1936) – последний Великий Визирь Османской империи.

123

Cité de Péra (Цветочный пассаж) находится на улице Истикляль в стамбульском районе Бейоглу.

124

Александр Павлович Мартынов (1875-1951).

125

Район Стамбула, расположенный в азиатской его части на северном берегу Мраморного моря. А.Ф. Кошко именует его на английский манер «Кади Кей», составители заменили его в тексте на общепринятый.

126

Шедевр (фр.).

Комментарии

1

Печатается по: Шевляков М.В. Из области приключений: по рассказам бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции И. Д. Путилина. М., 1901. С. 174–198.

2

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Убийство портнихи // Петербургская газета. 1907(?).

3

Печатается по: Дом Вяземского (Из судебной хроники) // Неделя. 1895. № 21. С. 668–670. Подпись: М.

4

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Картинки из Петербургской жизни (Типы преступников) Старый товарищ // Петербургская газета. 1907(?).

5

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Сапоги // Природа и жизнь. 1904. № 16. С. 483–489.

6

Печатается по: Умирающая (уголовный рассказ) // Петербургский листок. Год неизвестен. № 26. С. 222–223. Подпись: Старик.

7

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Уголовные очерки. Вор // Петербургская газета. 1907(?).

8

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Уголовные очерки. Пиф-Паф // Петербургская газета. 1907(?).

9

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Живые и мертвые (Из области таинственного) // Василеостровская газета. 1909.

10

Печатается по: Петербургские силуэты. Паспорт(картинки с натуры) // Неизвестный источник. 1911 г. Подпись: Иогарь.

11

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Уголовные очерки. Портфель // Петербургская газета. 1907(?). № 323.

12

Печатается по: Петербургские силуэты. Гипнотизерка (картинки с натуры) // Неизвестный источник.

13

Печатается по Хищница. (Уголовный роман из Петербругской жизни) // Петербургская газета. 1907(?). № 111–116, 118–123, 125–126. Подпись: М. Чуц-кий.

14

Печатается по Чулицкий М.Ф. Живой скелет (Уголовный рассказ) // Петербургская газета. 1907(?).

15

Печатается по: Чулицкий М.Ф. Картинки из Петербургской жизни (Типы преступников) Искра Божья // Петербургская газета. 1907(?). № 268.

16

Печатается по: Кошко А.Ф. Сашка-студент // Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 15. С.7–9.

17

Печатается по: Кошко А.Ф. Убийство на станции Дно // Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 16. С. 12–15, № 17. С. 12–16.

18

Печатается по Кошко А.Ф. Кража краденого // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 37. С. 11.

19

Печатается по Кошко А.Ф. Елка (Из Рождественских воспоминаний) // Иллюстрированная Россия. Париж, 1928. № 52. С. 18–20.

20

Печатается по Кошко А.Ф. Убийство Смольяниновой // Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 41. С.16–18, № 42 С.13–17.

21

Печатается по Кошко А.Ф. «Талант» // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 21. С.14–20.

22

Печатается по Кошко А.Ф. Атаман «Серьга» // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 47. С.12–16, № 48 С. 9–11.

23

Печатается по Кошко А.Ф. Убийство иеромонаха Амвросия // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 19. С.12–13, № 20 С. 10–12.

24

Печатается по Кошко А.Ф. Встреча с корнетом Савиным // Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 2. С. 4.

25

Печатается по Кошко А.Ф. На чужбине // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 28. С.18–20.

26

Печатается по Кошко А.Ф. Подделка пятидесятилирных кредиток // Иллюстрированная Россия. Париж, 1927. № 29. С.14–15, № 30. С.10–12.

27

Печатается по Кошко А.Ф. Страдивариус // Иллюстрированная Россия. Париж, 1926. № 43. С.14–16.

Content

Неизвестные рассказы сыщиков Ивана Путилина, Михаила Чулицкого и Аркадия Кошко
Составление и комментарий: Валерий Введенский, Иван Погонин, Николай Свечин

Предисловие

Из области приключений. По рассказам бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина

Психология

Подарок на память

Петербургские «ужасы»

1. Таинственный гость

2. Тень помещика

3. Чёртова музыка

4. Коломенский звонарь

5. Вольтер

Роковое совпадение

Жена и муж

Михаил Флорович Чулицкий. Рассказы бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции

Убийство портнихи

Дом Вяземского (Из судебной хроники)

Старый товарищ

Сапоги

Умирающая

Вор

Пиф-Паф

Живые-мёртвые (Из области таинственного)

Паспорт. Петербургские силуэты (Картинки с натуры)

Портфель

Гипнотизёрка

Хищница (уголовный роман из петербургской жизни)

I. Страшная находка

II. Выводы Иванова

III. Холостяк

IV. Красавица

V. Знакомство

VI. Влюблённый

VII. Жених

VIII. Перед свадьбой

IX. Свадьба

Х. По следам

XI. Тяжёлое прошлое

XII. Старая знакомая

XIII. Птичка улетела

XIV. За границей

Живой скелет (уголовный рассказ)

Искра Божья

Аркадий Францевич Кошко. Воспоминания русского Шерлока Холмса

Сашка-студент

Дерби

Убийство на станции «Дно»

Чёрная неблагодарность

Тайна Авенариуса

Страничка из личной жизни

Незаслуженные лавры

Вакханалия железнодорожных краж

Кража краденого

Тихий омут

Тонкая махинация

Кража с музыкой

Жуткая простота

Жертва любви запоздалой

Ёлка (Из рождественских воспоминаний)

Убийство Смольяниновой

«Талант»

Атаман Серьга

Убийство иеромонаха Амвросия

Встреча с корнетом Савиным

На чужбине

Подделка пятидесятилирных кредиток

Страдивариус

Сноски