Уинтер Реншоу

P.S. I Dare You. Я бросаю тебе вызов

И я падаю к твоим ногам,

словно капли дождя.

Павана Реддс, «Как возник океан»

Посвящается тебе.

Да-да, тебе.☺

Пролог

Дорогая Аэрин!

Прежде чем это нелепое соглашение вступит в силу, хочу, чтобы ты знала: я в курсе, что мой отец нанял тебя, я знаю, зачем он это сделал. Но, что самое главное, я не нуждаюсь в чьих-либо услугах.

По сути, $100-миллиардная империя моего отца мне совершенно не нужна, и тот факт, что он «дарит» мне «одну из лучших ассистенток округа», этого не изменит. Он зря тратит свои деньги. А ты зря тратишь время.

Однако поскольку я вижу, что ты по глупости подписала крайне невыгодный контракт с оговорками насчет «непреодолимой силы», а мой отец убеждает меня занять эту позицию, похоже, что нам придется какое-то время провести вместе. По крайней мере, пока в следующем месяце не истечет срок договора.

Если брать все это во внимание, мы относительно безболезненно переживем совместное пребывание в «Уэллс-Тех». Однако не обманывай себя, полагая, будто я не замечаю, что твой прекрасный взор слишком часто задерживается на мне. Я чувствую, как у тебя перехватывает дыхание, когда наши руки соприкасаются. Ты пленилась мною, и это дается тебе нелегко, поскольку ты едва-едва способна выдержать пребывание рядом со мной в одном офисе.

Ты считаешь, что я – твоя проблема, достойная того, чтобы ее решить? Невероятная загадка, которую нужно разгадать? Как угодно, приступай. Реши наше уравнение. Разгадай шифр. Это может оказаться даже забавным (скорее для меня).

Колдер Уэллс II

P. S. Я бросаю тебе вызов.

Глава 1

Аэрин

– При всем моем уважении к вам, мистер Уэллс, я не понимаю сути этого контракта. – Спина у меня прямая, словно стрела, ноги сомкнуты, руки лежат на коленях, хотя мы беседуем по «Скайпу», и мой визави не видит ничего ниже моих плеч, прикрытых кардиганом. Справа от меня аккуратной стопкой лежит распечатка пятистраничного соглашения, которое его ассистент сегодня утром прислал мне по электронной почте. – Вы хотите, чтобы я исполняла обязанности личной ассистентки вашего сына? Но чем именно он занимается? Я просто пытаюсь понять, какого рода услуги от меня потребуются.

Вчера вечером я несколько часов гуглила Колдера Уэллса и его двадцативосьмилетнего сына, тезку, Колдера Уэллса II. В какой-то момент в моем браузере было открыто тридцать вкладок.

Если верить такому общепризнанному источнику, как «Википедия», старший Колдер Уэллс – президент и генеральный директор «Уэллс-Тех», технологического концерна, который владеет также новостной сетью и одним из самых популярных потоковых сервисов, предоставляющих видео по запросам.

Но его никому не известный сын? Похоже, все, что можно найти о нем в интернете, сводится к паре строчек в биографии его отца на сайте «Уэллс-Тех». Он все равно что выдуман. Я не смогла даже найти ни одной его фотографии за последние годы, на которой его изображение не было бы размыто.

У него черные, как вороново крыло, волосы.

Это все, что мне удалось узнать за целых два часа сетевого поиска.

Мистер Уэллс, сидящий в рабочем кресле с рыжевато-коричневой обивкой, подается вперед и откашливается.

– Мой сын… в некотором роде… вольная душа. С чрезвычайно сложными… наклонностями. Если формулировать это вежливо.

Я все еще в замешательстве.

– Он работает с вами? В «Уэллс-Тех»?

Я уже знаю ответ. Согласно спискам руководящего персонала «Уэллс-Тех», единственный Колдер Уэллс, который работает там, – это тот, кого я вижу сейчас на экране.

Его губы растягиваются в безупречной улыбке, которая резко контрастирует с его загорелым морщинистым лицом.

Виниры.

Определенно виниры.

– Не совсем, – отвечает он с легким смешком, который переходит в судорожный кашель. – Но цель именно такова. Вот почему я нанимаю вас.

За последние три года я предоставляла услуги консьерж-сервиса[1] важным шишкам из Кремниевой долины, руководителям крупнейших мировых компаний из списка «Fortune 500», голливудским знаменитостям и богатым калифорнийским домохозяйкам – людям самого различного происхождения и с самыми разными личными прихотями. Однако у всех было одно сходство: они во мне нуждались. Им было необходимо, чтобы я выполняла свою работу. Меня нанимали для того, чтобы сделать их хаотичную, нелегкую жизнь проще. Все мои работодатели знали, что если они мне платят, то им совершенно не о чем волноваться. Я действую самостоятельно. Если им нужен ответ на какой-то вопрос, я нахожу его, не беспокоя их. Я инициативна и легка на подъем. Самая ответственная женщина, какую они могут встретить в своей жизни.

Меня называли «лучшим персональным ассистентом для маньяков контроля», и по этой причине – и только по этой причине – список моих потенциальных клиентов насчитывает десятки и сотни имен.

– В следующем году я ухожу на покой. – Он прижимает к своим тонким губам кулак, исчерченный венами, и хрипло дышит, пока ему не удается сделать глоток воды из высокого стакана, стоящего перед ним. – И я хотел бы, так сказать, привести все свои дела в порядок.

– Значит, он наследует вашу компанию, и вы нанимаете меня для того, чтобы облегчить ему жизнь, пока вы обучаете его? – спрашиваю я, подавляя в себе желание расставить ручки в своей карандашнице по цвету и длине. Вместо этого я сдвигаю карандашницу в сторону от монитора.

С глаз долой, из сердца вон.

Это всегда работает.

– Он не согласен. Пока еще нет, – поясняет мистер Уэллс. – Давайте скажем просто: мы с ним почти не разговариваем.

Он сумасшедший.

Этот человек – сертифицированный безумец.

И мне следовало понять это уже после прочтения его биографии в «Вики». Мистер Уэллс был женат четыре раза, владеет одиннадцатью домами по всему миру, целой стаей винтажных итальянских спорткаров, огромной яхтой по имени «Мой путь», золотым айфоном за двадцать четыре тысячи баксов и локоном самого Элвиса Пресли. Конечно, он думает, что сможет уломать своего сына возглавить компанию путем назначения ему личной ассистентки.

Совершенно закономерное действие… если в голове не хватает винтиков.

– Мне очень жаль, мистер Уэллс, – говорю я человеку, который явно привык получать все, что он захочет. – Сомневаюсь, что я – это то, что вам нужно.

Если бы он внимательно прочел мое портфолио, он понял бы это.

Я предоставляю персональные услуги для привередливых типов. Я улаживаю дела. Я подбираю гардероб. Я организую поездки. Я координирую проекты. Я даже делаю массаж стоп, готовлю гипоаллергенное печенье для школьных ярмарок и однажды летала на частном реактивном самолете в Париж, чтобы забрать сумочку от «Биркин» по специальному заказу жены сенатора США. Моя работа далеко не престижна и не гламурна, но я хорошо знаю свое дело. Поправка: великолепно знаю свое дело.

Но быть нанятой эксцентричным миллиардером, дабы помочь его блудному сыну сделать… не знаю, что именно… это во-первых. Его сын явно не нуждается во мне и моих услугах, и я предпочту заниматься полезной и продуктивной деятельностью, а не бегать за кем-то, словно ненужный домашний питомец, ожидая, пока он бросит мне косточку.

– Конечно, вы – это именно то, что мне нужно. – Он выпячивает грудь, уголки его рта опускаются. Он оскорблен моими словами.

– Я уверена, что в Нью-Йорке найдутся тысячи персональных ассистентов, – отвечаю я, краем глаза поглядывая на висящие на стене часы. Меня ждут еще три интервью по «Скайпу» подряд и забитая доверху папка входящих писем, требующих моего внимания. Число 38 в красном кружочке в окне моего почтового клиента просто вопит о том, что я нужна и тут, и там.

– Мне сказали, что вы лучшая. – Мистер Уэллс хмурит брови.

Мое польщенное самолюбие мурлычет внутри, словно довольный котенок, но я не теряю сдержанности.

– Я ценю, что вы так разборчивы в выборе сотрудников, мистер Уэллс, но боюсь, что мой список потенциальных вакансий слишком велик, и на данном этапе своей карьеры я с особенной тщательностью подхожу к выбору предложений.

– Сто тысяч в месяц, – говорит он.

Если бы у меня во рту был кофе, я бы сейчас подавилась им. Это в четыре раза выше моего самого большого гонорара на данный момент.

Он совершенно рехнулся.

Я ничего не отвечаю, мой разум слишком занят быстрыми подсчетами того, что я могу сделать с такими деньгами. Кредит на учебу? Выплачен. Первоначальный взнос за жилье? Как два пальца об асфальт. Настоящий отпуск? Коста-Рика, вот куда я поеду.

– Триста тысяч, – говорит он, явно неверно поняв причину моего потрясенного молчания.

– Мистер Уэллс…

– Мисс Кин, – обрывает он меня. – Наверное, мне следовало выразиться конкретнее: я умираю. У меня осталось не так много времени. Мой сын со мной не разговаривает. Мне нужен посредник. Кто-то, кто поможет мне достучаться до него.

«Этого я и боялась…»

– Мне жаль это слышать, мистер Уэллс. Простите, что спрашиваю, но если вы с ним не разговариваете, откуда вам знать, что ему нужна личная ассистентка и что он вообще этого хочет? – спрашиваю я. Мысленно я рисую себе картину, как отклоняю все остальные предложения, впрыгиваю с самолет, лечу в Нью-Йорк – а Колдер Уэллс Второй смеется мне в лицо и отказывается от моих услуг.

И у него есть на то полное право.

– Пусть вас это не волнует, мисс Кин, предоставьте это мне. – Он вскидывает подбородок и разглаживает свой галстук в изумрудно-зеленую полоску. – Так что вы скажете? Триста тысяч в месяц?

– А что если я не понадоблюсь ему на целый месяц?

– Вам заплатят указанную сумму независимо от того, проработаете ли вы один день или тридцать.

Я не могла бы ответить «нет» на такое предложение, даже если бы захотела.

Облизав губы, я сажусь немного прямее, делаю глубокий вдох, потом выдыхаю и говорю:

– Хорошо, мистер Уэллс. Я принимаю ваше предложение.

Мой послужной список безупречен, что поспособствовало головокружительному взлету моей карьеры, слухи о котором быстро распространились в последние несколько лет.

Я перфекционистка и трудоголик, я никогда не совершаю ошибок.

Но что-то подсказывает мне… что это вот-вот изменится.

Глава 2

Колдер

– У тебя телефон разрывается, – шепчет мне на ухо женский голос, после чего нежная рука проскальзывает мне под локоть. Мгновение спустя об основание моей шеи трется изящный носик, теплое дыхание обдает мое плечо.

Обычно я умело отсеиваю всяких липучек с присосками, но, очевидно, вчера вечером этот механизм дал сбой.

– Милый, тебе кто-то звонит… – снова шепчет она мне на ухо, и я содрогаюсь.

«Милый?»

Мы познакомились только накануне вечером.

Я уже приоткрываю рот, слова «Не смей больше меня так называть» уже готовы сорваться с моего языка, но ее длинные худые пальцы скользят вниз по моей груди и мгновение спустя обвиваются вокруг моего утреннего стояка.

– Хочешь, я выключу твой телефон?

Я слышу в ее мягком голосе игривую усмешку, и хотя я не особый любитель «подогретых остатков вчерашнего ужина», сейчас эта девица застала меня врасплох: мою позицию можно назвать чрезвычайно уязвимой.

– Мне нужно посмотреть. Я жду важный звонок, – лгу я. Ее теплая ладонь отпускает мой член, и сама она отползает на свою сторону широченной кровати. Краем глаза я различаю в полутьме, как она подтягивает покрывало к груди и подтыкает его под мышки, словно заворачиваясь в полотенце.

«Вот как, теперь она изображает из себя скромницу?»

Я тянусь за своим телефоном и переворачиваю его, чтобы посмотреть, кто беспокоит меня утром в двадцать одну минуту седьмого, но на экране высвечивается вовсе не номер.

Это два слова. Заглавными буквами.

НЕ ОТВЕЧАТЬ!

Девушка, лежащая в моей постели, смотрит на меня, наши взгляды встречаются, потом она быстро отводит глаза. Я уверен, что ей любопытно. У женщин всегда включается любопытство, особенно когда они распробуют вкус обещания, выражающийся в сексуальном интересе и множественных оргазмах. Вероятно, она гадает, кто мог оказаться настолько важным, что я ради этого упускаю еще одну возможность насладиться ее идеальной грудью третьего размера и ротиком, которому позавидует сама Анджелина Джоли.

Я не могу отрицать, что вчера вечером между нами возникла определенная химия, но эта девушка была бы полной дурой, если бы поверила, что хоть чем-то отличается от любой другой женщины, с которой я когда-либо делил постель.

Вопреки голосу рассудка – и потому, что я уже сказал своей секс-партнерше, что приму этот звонок, – я прижимаю большой палец к зеленому кружку на экране и выдыхаю.

Секунду спустя я резко и холодно произношу:

– Алло?

– Колдер? – Это женский голос. Совсем не тот, который я ожидал услышать.

– Кто это? – Я снова смотрю на идентификатор контакта на своем телефоне, наполовину гадая, не приснилось ли мне это предупреждение.

– Марта, – она выговаривает свое имя наполовину вопросительно. – Марта Макдэниэл.

«А-а-а, понятно».

Помощница моего отца.

Я видел ее имя под теми письмами, которые он присылал мне. Что за человек будет диктовать свои личные послания секретарше?

Колдер Уэллс-старший, вот кто.

Я отстраняю стекло экрана от своего уха, испытывая соблазн нажать красную кнопку, дабы мгновенно избавить нас обоих от этого позорища.

Я уже четыре года не получал никаких вестей от старого ублюдка – после того, как я в девятый раз сказал ему отстать от меня. Десятый и последний раз я приберегаю на тот день, когда это жалкое подобие человека будет лежать беспомощным, одиноким и никем не любимым грузом на смертном ложе – и я уверен, что это ложе будет представлять собой роскошный ортопедический матрас, покрытый тончайшей простыней, потому что человек, у которого есть все, желает «только самого лучшего».

– Извините, что беспокою вас, но вашему отцу нужно как можно скорее встретиться с вами, – говорит Марта.

«Нужно». Слово с глубоким смыслом.

«Мне тоже много что нужно, Марта, – хочу сказать я ей. – Но мое «нужно» никогда не значило ни хрена для этого самовлюбленного борова, назвавшего единственного сына в свою честь, а потом десятилетиями делавшего вид, будто этого сына вовсе не существует. И это не считая прочих прегрешений».

– Боюсь, что я занят, – отвечаю я.

И это не ложь. У меня есть своя жизнь. Та, в которой нет места этому эгоистичному старику, его блестящей лысине, крошечным глазкам и иссохшим морщинистым рукам, которые он никогда не был способен держать при себе дольше пяти минут.

Просто спросите мою няню – бойкую студентку колледжа, которая понятия не имела, на что она подписывается, соглашаясь работать на семейство Уэллсов.

Или потрясающую горничную-пуэрториканку с бронзовой кожей, которую он нанял.

Или медсестру из хосписа, где умирала моя мать. Медсестру звали Бриттани, и впоследствии она стала второй (но не последней) миссис Уэллс, хотя этот брак продлился всего двести сорок шесть дней.

– Разумеется, – отвечает Марта, и в ее голосе звучит мягкая настойчивость. Я никогда не встречался с ней лично (и не намеревался этого сделать), но ее жизнерадостный голос рисует перед внутренним взором образ упитанной приятной старушки со Среднего Запада, с волнистыми седыми волосами и массивными украшениями, которые она носит поверх пушистого свитера. Мне представляется ее рабочий стол, уставленный фотографиями ее обширного семейства, и каждый снимок достаточно неоднозначен, дабы у людей возникал вопрос: а как же сама бабушка вписывается в это семейство? – и все ради того, чтобы она могла начать рассказ о своих родных.

Если я прав на этот счет, то Марта – первая за десятки лет секретарша моего отца, не обладающая вставными сиськами и не жаждущая удовольствий.

Но все это – лишь мои предположения, кто знает.

Я ни разу не видел этого самовлюбленного эгоиста после того, как мне исполнилось восемнадцать лет, и его тогдашняя жена настаивала на том, чтобы устроить выпускную вечеринку – больше подходящую для ребенка, закончившего детский садик, чем для восемнадцатилетнего юнца. Тем более для юнца, который изрядную часть своей жизни считал дни до того момента, как ему стукнет восемнадцать и он сможет убраться ко всем чертям из Бриджфортской Военной академии – дорогого частного заведения, напоминающего колонию для несовершеннолетних преступников.

Единственное преступление, какое я когда-либо совершил, – это родился первым, последним и единственным сыном Колдера Херефорда Уэллса.

Виновен. Но не по собственной воле.

Несколько лет назад в Риме в каком-то баре красивая женщина, похожая на цыганку, отвела меня в сторону, сказав, что «повидала всякое», а потом сообщила мне, что я – реинкарнация принца, жившего в пятнадцатом веке, и что я выбрал ту жизнь, которую веду сейчас, потому что мне нужно отомстить тем, кто несправедливо обошелся со мной в прошлой жизни.

Я решил, что это полная чушь, но мне понравилась сама идея того, что она сказала.

– Понимаю, – Марта задумчиво хмыкает, как будто мои слова заставили ее нервничать, потом снова обращается ко мне: – Но, как я уже сказала, это чрезвычайно срочно. В противном случае он не побеспокоил бы вас.

Верно.

Девушка, лежащая в моей кровати, – ее имя вдруг выпадает из моей памяти – смотрит стеклянными глазами в экран своего телефона. Яркий свет озаряет ее лицо, когда она пролистывает страницы, методично и механически, словно робот.

Я почти ничего не знаю о ней, не считая того, что она рассказала мне за выпивкой вчера вечером в баре отеля. Она представитель наркоконтроля из Миннесоты, приехала сюда на медицинскую конференцию, и она младшая из семи детей в семье. Если я правильно помню, ее родители – католики. Она упомянула об этом, рассказывая, что ее отец и мать не признают контрацептивы. Должно быть, при этих ее словах мое лицо вытянулось, потому что она сразу же залезла в свою сумочку и достала бледно-розовую пилюльницу с противозачаточными таблетками. В ответ я открыл свой бумажник и показал пачку презервативов в упаковке.

– Колдер? – Голос Марты возвращает меня к настоящему. – Вы еще на связи?

– Да. – Я сжимаю переносицу двумя пальцами, протираю заспанные глаза, а потом осознаю, что в трубке слышится тяжелое дыхание. – Я попрошу мою помощницу связаться с вами. Придумайте что-нибудь.

Марта некоторое время молчит.

– Вы… у вас нет помощницы.

– За четыре года многое изменилось, Марта, – без запинки отвечаю я.

Она негромко откашливается.

– Ну что ж, хорошо. Могу я узнать ее номер? Я предпочту сама позвонить ей.

– Я перешлю вам ее контакты. Она будет на связи.

В телефоне слышится нервное хмыканье Марты – что-то среднее между смешком и двумя нотами из песни. Если бы она была моей ассистенткой, я заставил бы ее отучиться от этого хмыканья. Но мне не придется об этом беспокоиться: у меня действительно нет и никогда не будет помощницы. Мысль о том, что мне день за днем придется видеть одну и ту же персону и разговаривать с ней, привлекает меня ничуть не больше, чем перспектива вырвать себе глаза ржавыми плоскогубцами.

Я жажду перемен.

Я жажду разнообразия.

Я жажду свободного существования, когда я смогу полагаться только на себя самого.

Все остальное для меня равнозначно тюремному сроку.

– Я хотела бы, по крайней мере, узнать ее электронную почту, – слегка дрожащим голосом говорит Марта. – Если вы не против.

Я представляю, как мой отец нависает над ней, вслушиваясь в каждое ее слово, трясущейся рукой делает записи на клейких листочках своей тяжелой золотой ручкой. Как он жестами подсказывает ей каждую фразу, которую потом произносят ее тонкие губы, потому что этот человек одержим моим одобрением…

Только от меня, единственного из всего человечества, он не может добиться уважения – ни деньгами, ни силой, ни хитростью. Даже тогда, когда его ссохшееся безжизненное тело будет гнить в семейной гробнице в Бедфорде, он не получит моего почтения.

Но я приду к его смертному ложу.

Я приду туда, чтобы в тот момент, когда он будет испускать свой последний вздох, напомнить ему, какое он ничтожество Я приду, чтобы плюнуть на его гроб, прежде чем тот замуруют в склепе.

Горьковато-сладкое и справедливое завершение, достойное такого мерзавца, каким является мой отец.

– Колдер… я просто не знаю, как вам это сказать, поэтому скажу прямо, – Марта на секунду умолкает – возможно, выдерживает драматическую паузу, срежиссированную моим папашей. – Ваш отец умирает.

Девушка в моей постели все еще листает свой «Инстаграм». Мне кажется, за последние две минуты она даже ни разу не моргнула.

Ханна.

Вот как ее зовут. Не то, чтобы это имело какое-то значение.

– Колдер, ваш отец… – повторяет Марта, теперь уже на октаву выше и на йоту громче.

– Я с первого раза услышал вас, – перебиваю я ее, повысив голос настолько, что Ханна вскидывает на меня блестящие глаза и едва не роняет свой телефон.

– Он хотел бы встретиться с вами, чтобы обсудить вопросы наследства, – говорит она.

– Я уверен, что он уже составил завещание. – Не то, чтобы я чего-то от него хотел. Его деньги – и имя Уэллсов – всего лишь тяжкая обуза. – И я уверен, что когда придет время, его нотариус свяжется со мной.

– Есть кое-какие вопросы, которые он хотел бы обсудить с вами лично – пока еще в силах, – настаивает она. – Эта встреча не займет много времени. Вероятно, не более десяти или пятнадцати минут в целом. Не могли бы вы приехать сегодня после полудня? У вашего отца есть свободное время между одним часом пятнадцатью минутами и одним часом сорока пятью минутами.

– Я не успею, – говорю я. Сейчас я в Теллерайде, в Колорадо, наслаждаюсь импровизированным отдыхом, катанием на лыжах и сноуборде. Или, по крайней мере… наслаждался всем этим.

Я сажусь на краю постели, согнувшись и опираясь лбом на раскрытую ладонь. На прикроватном столике лежат ключи от моей «Сессны»[2]. Я мог бы сегодня прилететь обратно в Нью-Йорк, если бы хотел этого.

Если бы хотел этого…

Желание моего отца «обсудить вопросы наследства» – всего лишь уловка, за которой прячется его подлинное стремление: хитростью заставить меня сделать то, чего хочет он… Выиграть хоть в чем-то, поскольку это его желание преобладает над всеми остальными, даже сейчас, когда он на пороге смерти.

Насколько я знаю, сейчас у него нет надо мной никакой власти, и это дает мне ощущение свободы. У старого Уэллса нет столько денег, чтобы заставить меня передумать.

Девушка, лежащая в моей постели, выскальзывает из-под покрывала и шарит по полу в поисках своего вечернего платья – облегающего и ажурного, если я правильно помню.

– Колдер… у тебя есть зарядка для телефона? – шепчет она, морщась, словно сожалея, что ей приходится беспокоить меня во время важного звонка.

– Марта, мне придется сейчас проститься с вами, – говорю я. Помощница моего отца начинает возражать, но уже слишком поздно. Я уже нажимаю красную кнопку.

Должен признать… во мне зажглось любопытство, и я не против еще разок сказать своему отцу, чтобы он убирался к черту, прежде чем он уйдет в мир иной, однако я не хочу, чтобы эта победа досталась ему слишком легко.

Если я решу приехать, то сам выберу для этого время. И только если сам захочу этого.

Я бросаю свой телефон на сбитые простыни и одеяла, потом провожу рукой по заспанному лицу. Потом поднимаю с пола свои трусы-боксеры и натягиваю их.

– Все в порядке? – спрашивает девушка.

– Да. – Я упираю ладони в бедра и размышляю, как сказать Ханне, что она не может воспользоваться моей зарядкой для телефона, потому что ей пора уходить.

– Позавтракаем вместе внизу? – Девушка протягивает руку к себе за спину с потрясающей гибкостью и застегивает «молнию». Должно быть, она занимается йогой. – В здешнем кафе лучшие черничные вафли в стране.

– Я не завтракаю, – лгу я. На самом деле я завтракаю, просто не с каждой незнакомой женщиной, которую я подцепил в баре отеля. У каждой свиданки есть своя цель, и эта девушка сделала то, ради чего я ее позвал.

Надев туфли на каблуках, она одергивает свое помятое платье, пытаясь разгладить ткань.

– Плохо.

Я жду, пока она закончит одеваться, потом провожаю ее к двери.

– Я пробуду здесь до пятницы, – сообщает она с ноткой надежды в голосе, упираясь рукой в дверной косяк. – Номер двести одиннадцать.

Ханна улыбается мне застенчивой улыбкой, которая полностью противоречит всем тем страстным и необузданным трюкам, которые она проделывала вместе со мной всего несколько часов назад. Я чувствую себя почти виноватым.

В ней ощущается какое-то провинциальное добродушие. В ее светлых глазах мерцает надежда, когда она смотрит на меня с такой по-детски наивной нежностью, чуть приоткрыв губы в полуулыбке.

Но не надо усложнять все.

Я – акула. Она – кета.

Природа следует своим законам, и так и должно быть.

– Это было весело, Колдер. Спасибо тебе за все. – Она открывает дверь номера, и яркий свет из коридора бьет мне прямо в глаза, заставляя меня отвернуться. – Очень надеюсь, что до твоего отъезда мы сможем это повторить.

Я отвечаю сдержанной улыбкой, хотя уверен, что подлинные эмоции отчетливо читаются на моем лице. В подобные моменты я никогда не умел блефовать.

– Я собираюсь вернуться в город, – говорю я. – Вероятно, мы больше не увидимся.

И под «вероятно» я подразумеваю «определенно».

Ханна уже стоит по ту сторону порога, зажав под мышкой сумочку и сложив ладони перед собой, словно собирается принять причастие.

– Ты даже не запомнил мое имя, верно? – спрашивает она, избегая смотреть мне в глаза.

– Мне нужно принять душ, и…

– Меня зовут Грейс, – перебивает она. – Не то чтобы для тебя это что-то значило. Я просто подумала… мы провели вместе ночь, и ты мог бы, по крайней мере, запомнить мое имя, даже если не собираешься снова увидеться со мной.

Я пытаюсь не засмеяться над своей оплошностью. Я все перепутал.

Откуда, черт побери, взялось это «Ханна»?

Боже, я уже скучаю по нью-йоркским девушкам. Они не пытаются клеиться к тебе. Они не воспринимают одноразовые перепихоны как начало теплых отношений. Утром они уходят по своим делам, и, когда ты натыкаешься на них в городе, делают вид, будто знать тебя не знают, а ты притворяешься, будто не знаешь их. Все мирно расходятся, жизнь продолжается.

– Ты часто так делаешь, да? – спрашивает Грейс-не-Ханна, в упор глядя на меня светлыми глазами, потом заправляет за ухо прядь сексуально растрепанных белокурых волос.

Я прислоняюсь к дверному косяку.

– Очевидно, у нас были разные ожидания относительно… минувшей ночи.

С чего она решила, что наше ночное секс-рандеву может перейти в нечто большее?

– Ты просто… показался другим. – Она прикусывает пухлую нижнюю губу. – Наверное, я просто не думала, что буду чувствовать себя… использованной.

«О господи!»

– Я не использовал тебя, Грейс, – возражаю я. – Я отлично потрахался с красивой блондинкой, которую встретил в отеле в Теллерайде. И я этого никогда не забуду. Обещаю.

Она резко втягивает воздух, чуть приоткрыв розовые губы.

– До следующей блондинки в следующем отеле.

– На самом деле, я предпочитаю брюнеток, но смысл не в этом. – Я усмехаюсь. Она нет. – Всего тебе хорошего, Грейс. Ладно?

Я делаю шаг назад и аккуратно прикрываю дверь, но Грейс упирается в нее ладонью.

– Мне тебя жаль. – Ее голубые глаза кажутся темнее, чем секунду назад. – Когда-нибудь ты встретишь невероятно потрясающую девушку: ту, которая заставит тебя забыть обо всем, о чем ты всегда хотел забыть. И я надеюсь, что она разобьет тебе сердце.

С этими словами Грейс-не-Ханна отпускает дверь, и та со стуком захлопывается.

Я направляюсь в душ.

Она может проклинать меня сколько угодно, но нельзя разбить сердце тому, у кого сердца нет.

Глава 3

Аэрин

– Спасибо, что разрешил поселиться здесь. – Я поднимаюсь на цыпочки и закидываю руки на плечи брата, хотя он только что вернулся с ночной смены в отделении неотложной помощи и, вероятно, принес на себе сто тысяч микробов и вирусов. Но я слишком рада ему, чтобы беспокоиться об этом – мы не виделись уже восемь месяцев.

– Мне нравится твое новое жилье.

Я отстраняюсь от Раша и выглядываю в огромное окно гостиной, из которого открывается частично загороженный другими домами вид на Бруклинский мост. Раш только недавно въехал в новую квартиру и еще не до конца выплатил кредиты, но он вполне неплохо зарабатывает на должности врача-терапевта в «неотложке».

– Удивлена, что у тебя целых две спальни, – говорю я ему.

– Я хотел поселиться здесь с соседом, но он в последнюю минуту завербовался во «Врачи без границ», – Раш сбрасывает теннисные туфли и кладет ключи на столик у двери. Он, естественно, выглядит старше, чем в прошлый раз, когда я видела его, но скорее на некий неуловимый манер. Что-то в нем изменилось, но я не могу сказать точно, что именно.

Мне в некотором роде трудно думать о брате, как о человеке, в чьем облике нет уже того костлявого подростка, который когда-то наливал молока в мою чашку с хлопьями и каждое утро провожал меня на детсадовский автобус.

– Так на кого ты работаешь в Нью-Йорке? Ты так и не сказала. – Он достает из кармана ручку – в фиолетовом корпусе с логотипом какой-то фармацевтической компании – и кладет ее рядом с ключами.

– А, ну… – Я не хочу вдаваться в подробности. Для начала, Раш мне не поверит. А если поверит, то еще полчаса будет читать мне лекцию о том, насколько плохая это была идея. Мои прагматические стремления в его глазах всегда выглядят детской игрой.

Мне кажется, мы похожи на двух хиппи, не верящих во что-либо организованное (включая учебу), которые сходятся и начинают плодиться. Если бы не Раш, не знаю, как бы я окончила старшую школу, и уж точно не поступила бы в колледж. Хотя он старше меня на десять лет, он всегда играл для меня роль скорее отца, чем старшего брата.

Мои родители однажды попытались забрать меня из пятого класса, чтобы вместе со мной попутешествовать по стране в трейлере[3]. Они уверяли, что в этом путешествии я смогу усвоить куда больше, чем сидя весь день в «скучном классе». Они отказались от этой идеи только потому, что не смогли наскрести денег на автодом, который хотели купить (и причиной тому – отсутствие работы), а Раш угрожал позвонить в службу защиты несовершеннолетних и пожаловаться на них.

– Да как обычно – на важную шишку, владельца одной крупной технологической компании. Довольно скучное дело.

Я задерживаю дыхание и скрещиваю пальцы, молясь, чтобы мой ответ удовлетворил его любопытство.

– Круто, круто. Что ж, было приятно встретиться, но мне нужно поспать, – говорит Раш, протискиваясь мимо меня. – Вечером мне опять на смену, еще на двенадцать часов.

– Я пробуду тут месяц, у нас еще будет время на то, чтобы поболтать. – Я тоже устало улыбаюсь. Мне пришлось лететь ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, потому что мистер Уэллс желал, чтобы я приступила к своим обязанностям «настолько быстро, насколько это возможно».

– В гостевой ванной должно быть все необходимое. Может быть, тебе придется заказать продукты. В холодильнике сейчас шаром покати. Номер доставки на само́м холодильнике. – Раш зевает, щуря черные глаза и приглаживая обеими руками столь же темные волосы.

Он всегда напоминал мне Эштона Кутчера, только не такого бестолкового и более серьезного. Как если бы Эштон играл Стива Джобса, а не Келсо.

Раш был бы отличной парой для какой-нибудь везучей девицы, и я говорю это не только потому, что я сужу предвзято. Раш невероятно умный, целеустремленный, и он – один из самых больших альтруистов, кого я знаю.

Но он женат на своей работе и не разменивается на мелочи.

В этом мы похожи – он и я.

Оба трудоголики, оба одержимы своей карьерой.

Мелроуз, одна из моих лучших подруг в Лос-Анджелесе, однажды выдвинула теорию, что поскольку мы с Рашем выросли в такой хаотичной семейной обстановке, то наше образование и карьера были единственным, что мы могли тогда держать под контролем.

И я была вынуждена согласиться.

Личные отношения всегда будут для нас, словно зыбкая почва, чем-то совершенно не предсказуемым, что мы не сможем контролировать при всем желании.

Втащив свой чемодан на колесиках в гостевую комнату, я закрываю за собой дверь и вылезаю из дорожной одежды, чтобы принять душ. После перелетов я всегда чувствую себя ужасно грязной и с наслаждением предвкушаю, как буду отмокать в безупречно-белой ванне.

Это еще одна наша с Рашем отличительная черта. Мы оба – маньяки чистоты. Скорее всего, это еще одно последствие образа жизни наших родителей, которые не особо любили мытье и уборку, потому что «всякая химия вызывает рак».

Как ни иронично, наш отец едва не умер от рака легких пять лет назад, и для меня это свидетельство: ты можешь верить во что угодно, но в конечном итоге что-нибудь просто берет и случается – и, честно говоря, меня это ужасает.

Раздевшись, я начинаю наполнять ванну горячей водой, потом распаковываю и расставляю в должном порядке свои гигиенические принадлежности и косметику.

Дневные средства для кожи.

Средства макияжа.

Вечерние средства для кожи.

Маски для лица и все прочее.

Я погружаю кончики пальцев в воду, потом закручиваю краны и залезаю в ванну.

Я погружаюсь в горячую влагу, которая обжигает мое тело, пар наполняет мои легкие. Я дышу чаще обычного, и это намекает мне на то, что я испытываю беспокойство, которое мешает мне сделать полный, глубокий вдох.

Так всегда происходит, когда я приступаю к новой работе. Я просто хочу, чтобы все прошло хорошо. Лучше, чем хорошо, на самом деле. Идеально.

Сегодня я изо всех сил постараюсь устроиться на новом месте жительства и расслабиться. Завтра в десять часов утра мне предстоит явиться в штаб-квартиру «Уэллс-Тех» в деловой части города.

Я все глубже погружаюсь в воду, моя спина скользит по белому акрилу, я закрываю глаза и заставляю себя дышать как можно глубже, полнее и сильнее.

Я могу справиться с этим.

Я могу справиться с чем угодно – даже с такими задачами, хотя искренне считаю всю эту затею неправильной и глупой.

Глава 4

Колдер

Вопреки всем доводам рассудка, я нажимаю кнопку пятнадцатого этажа на панели лифта.

Собственная кровь ощущается мной то огненной, то ледяной.

В лифт набиваются пять белых воротничков в строгих костюмах с галстуками, и я отхожу к стене, чтобы освободить место. Двое из них беседуют между собой, потом выходят на своем этаже, еще один окидывает взглядом мои рваные джинсы и хлопчатобумажную водолазку. Их жизнь в костюмах от «Армани» скучна мне до зевоты. Они, по сути, узники – их деловые костюмы подобны тюремной униформе, а крошечные кабинеты – камерам-одиночкам.

Но если они довольны такой жизнью…

Лифт останавливается на пятнадцатом этаже, который выглядит точно так же, как почти десять лет назад, когда я был здесь в прошлый раз. Тот же самый журчащий фонтанчик. Те же самые мраморные полы. Правда, кресла и диваны в вестибюле новые – коричнево-оранжевая кожа вместо дизайнерской клетки – и еще добавился маленький забавный кофе-бар с настоящим бариста и тому подобное.

– Здравствуйте, чем я могу вам помочь? – Девушка немногим старше меня привстает из-за стола, хлопая ресницами.

Я подхожу ближе и смотрю на часы, а когда перевожу взгляд на нее, то наблюдаю в реальном времени, как на ее лице мелькает узнавание.

– О, так вы же… да, минутку. – Она склоняется над столом, сдвигает бумаги, находит радиотрубку и нажимает три кнопки ноготком, окрашенным в бежево-коричневый цвет. – Сын мистера Уэллса пришел, чтобы увидеться с ним. Да, хорошо. – Она кладет радиотрубку обратно. – Если вы пройдете по этому коридору налево, вас встретит Марта и проводит вас в… кабинет вашего отца.

Я вижу, как она сглатывает, горло ее инстинктивно подергивается, она смотрит на меня так, словно я сказочный единорог, в существование которого она до сих пор не верила.

Я киваю в знак благодарности и направляюсь по коридору налево.

Два дня назад я был в Теллерайде и занимался своими делами, пока не получил известие о том, что мой отец умирает, и вот я здесь, дабы исполнить просьбу умирающего.

Это до невозможности приближает меня к святости, я в этом уверен.

В конце холла находится полукруглый стол цвета густого эспрессо, над ним склонилась чья-то платиново-белокурая голова.

Должно быть, блондинка слышит мягкий звук моих шагов, потому что поднимает голову, улыбается мне и встает из-за стола.

– Вы, наверное, Колдер, – говорит она, обходя стол и протягивая правую руку. – Я Марта.

И я понимаю, что ошибался, принимая ее по голосу за пожилую женщину.

Очень ошибался.

Марте максимум тридцать пять лет. Платиновые волосы подстрижены под градуированное каре, она одета в узкую темно-синюю юбку-карандаш и белую блузку на пуговицах – расстегнутую в достаточной степени, чтобы чуть-чуть приоткрыть ложбинку ее пышного бюста, слишком идеального, чтобы быть настоящим. В ушах покачиваются бриллиантовые серьги. Готов держать пари, что это подарок моего отца на «День помощника директора».

Он явно нанял ее не только за приятный голос.

Я зря полагал, будто мой отец хотя бы на старости лет способен отказаться от своих привычек.

Не могу не гадать, что думает его нынешняя жена – Лизетта – относительно такой помощницы. Предположений у меня не много, я никогда не встречал Лизетту лично, но я видел ее на фотографиях, и она именно такая, какой я представлял себе четвертую жену моего папаши.

– Очень рада, что вы смогли приехать. – Марта широко улыбается, и я замечаю, что ее зубы частично испачканы красной помадой, однако не хочу указывать ей на это и смущать ее – голос ее и так дрожит и прерывается. – Ваш отец все утро готовился к этому визиту. Он предвкушает встречу с вами и очень волнуется. Хотите кофе? Я могу попросить принести чашечку.

– Нет, спасибо. – Я откашливаюсь и смотрю вдоль коридора, где виднеются знаменитые двойные двери высотой в двенадцать футов – когда-то отец выписал их из Италии. В центре каждой створки красуется логотип «Уэллс-Тех Медиа» – вырезанный вручную каким-то парижским мастером – а на золотых дверных ручках оттиснут семейный герб Уэллсов.

– Конечно, хорошо. – Марта снова улыбается, и красные пятнышки помады размазываются, становясь розовыми. – Я провожу вас.

Я иду в нескольких шагах позади нее, держа руки в карманах. Я ступаю по мраморному полу, проходя мимо висящих на стенах портретов моего отца, написанных маслом в былые годы.

Ничего менее пафосного я и не ожидал.

Марта на ходу привычно-уверенно покачивает бедрами, и это выглядит иронично, учитывая, что, судя по голосу, ей сейчас требуется хорошая порция успокоительного.

Мы подходим к дверям, и Марта три раза стучит по створке, а потом заглядывает в кабинет.

– Мистер Уэллс, ваш сын здесь, – говорит она, потом широко распахивает дверь и жестом приглашает меня войти. – Сообщите мне, если вам что-либо потребуется.

Отец, сохраняя бесстрастное выражение лица, рассматривает меня. Он не встает из-за стола, и это хорошо. Мы не из тех людей, которые любят объятия, да и все равно обниматься друг с другом мы не стали бы.

– Ко-Джей, – говорит он, приподнимаясь и поправляя свой красный галстук.

Уже добрых десять лет никто не называл меня Ко-Джей.

Колдер-джуниор, Колдер-младший… это прозвище отец дал мне в детстве. Мать тоже называла меня Ко-Джей. Она говорила, что так проще всего отличить, к кому обращаются – ко мне или к отцу.

К тому же это казалось ей милым.

– Может быть, присядешь? – Он указывает на одно из гостевых кресел с оливково-зеленой замшевой обивкой, стоящих напротив его стола.

Сжав губы и резко выдохнув, я сажусь, желая, чтобы этот поганый спектакль поскорее закончился.

Я здесь только потому, что мне любопытно: какие же такие насущные вопросы наследства он хочет обсудить со мной лично?

Может быть, это подстава. Может быть, он забросил удочку, а я схватил наживку. Но это неважно, потому что он по-прежнему не может заставить меня сделать ничего, что я не захочу.

– Рад видеть тебя, сын, – говорит он, садясь обратно в свое кресло.

Под глазами у него мешки, словно от усталости, кожа на руках тоньше, чем мне помнилось, видны все фиолетово-синие вены, но, не считая этого, он выглядит так же, как в прошлую нашу встречу – как старый богатый американец. Я убежден, что к концу жизни все они выглядят одинаково.

Но на умирающего он не похож. Лицо у него не особо бледное, взгляд ясный. И он здесь, верно? У него хватает сил на то, чтобы работать.

– Спасибо за то, что пришел. Я знаю, что для тебя это было нелегко, – говорит он. Мой отец не глуп. Он считает, будто если поблагодарит меня и признает, что решение прийти сюда сегодня я принял совершенно самостоятельно, это смягчит меня. Но он ошибается.

– Что тебе нужно со мной обсудить?

Он на миг кривит тонкие губы, потом его лицо принимает прежнее выражение.

– Правильно. Полагаю, нам нужно сразу перейти к этому. Я уверен, что у тебя есть иные дела, другие встречи.

– Есть.

Он смотрит на меня поверх столешницы, покрытой стеклом, его маленькие голубые глаза подмечают каждую мелочь.

– Я хотел поговорить с тобой о том, чтобы ты взял на себя руководство «Уэллс-Тех Медиа».

– Ни за что. – Я сжимаю зубы.

– Ко-Джей. – Он склоняет голову набок и хмыкает, но это не шутка. – Я построил эту… империю… для тебя.

– Вранье.

– Это и есть мое наследие, о котором мы говорим. То, что принадлежит тебе по праву рождения. Марта сказала тебе, что я…

– Да, но это ничего не меняет. – Я понимаю, что злобно смотрю на него, не в силах расслабить сведенные напряжением мышцы лица.

Отец откидывается на спинку своего кресла, кожаная обивка скрипит. Он поглаживает морщинистой рукой подбородок и изучающе разглядывает меня.

– Вот какое дело, Ко-Джей, – говорит он. – Если ты не хочешь принять «Уэллс-Тех» – отлично. Но тогда я буду вынужден продать эту компанию. И, как ты знаешь, она сто́ит миллиарды долларов, так что, естественно, выбор потенциальных покупателей не особо велик.

– Я уверен, что ты без проблем найдешь кого-нибудь.

– Понимаешь, в том-то и штука. Я уже нашел. – Он подается вперед, опершись локтями на столешницу. Справа от него стоит стаканчик с его любимыми золотыми ручками, слишком плотно набитый – видимо, недавно пополненный. – Это «Самуэльсон-Барнс Групп».

Я больше не вижу своего отца.

Перед глазами у меня красная пелена.

Вскочив, я отталкиваю кресло и направляюсь к выходу, но, дойдя до двери, я резко останавливаюсь и сжимаю кулак.

Повернувшись, я спрашиваю отца:

– Почему? Как тебе такое вообще могло прийти в голову?

– Они уже много лет хотят купить нас, – отвечает он.

«Нас».

Как будто «Уэллс-Тех» имеет ко мне какое- то отношение.

– И к тому же они сделали невероятно щедрое предложение, – добавляет он. – Я был бы глупцом, если бы отверг его.

– Тогда зачем ты приволок меня сюда? Чтобы поставить мне ультиматум? Или я возглавляю «Уэллс-Тех», или ты продаешь его компании, которая единолично в ответе за смерть моей матери?

– Я знаю, это выглядит ужасно, но ты должен понять, я…

Взмахнув рукой, я поворачиваюсь к нему спиной.

– Мне плевать, какие у тебя причины.

Я хватаюсь за ручку двери, втягиваю воздух и задерживаю его в легких, пытаясь осознать, что все это значит и что мне делать в такой ситуации.

Если я возглавлю компанию, я могу продать ее, кому захочу. Но это означает, что я вынужден буду научиться тому, как управлять ею, ознакомиться с повседневной рутинной работой на руководящей должности, и так далее, и тому подобное. Мне придется тратить все время на то, чтобы превзойти своего отца – просто воплощенный кошмар.

Но если я этого не сделаю… если я откажусь от этого предложения… «Уэллс-Тех» уйдет к «Самуэльсон-Барнс Групп», и когда мой отец умрет, я унаследую их гребаные кровавые деньги.

Этот бессердечный мерзавец манипулирует мной.

– Я подумал: возможно, ты сможешь обучиться тому, как руководить компанией. – Его голос звучит мягче, чем прежде. – Я могу научить тебя всему, Ко-Джей. Пока я еще в силах. Кто знает, сколько времени…

– Хватит, – прерываю я его, снова поворачиваясь к нему лицом. – Если ты думаешь, будто, напоминая мне каждые две секунды о том, что ты умираешь, ты сможешь завоевать мое сочувствие, уважение или даже прощение, то ты ошибаешься.

Он вскидывает ладони и выпячивает подбородок.

– Весьма честно.

– Мне нужно… нужно подумать об этом. – Я зажмуриваюсь и сжимаю переносицу двумя пальцами. Поверить не могу, что размышляю над этим. Несколько минут назад я намеревался высказать своему папаше очень многое.

Но не это.

– Если ты решишь занять эту должность, я позабочусь обо всем, я даже найму тебе персонального ассистента, дабы облегчить твою жизнь. Ты будешь сильно занят делами, и будет очень кстати, если кто-то позаботится о твоих покупках и остальных вещах. Тогда тебе не придется ни о чем беспокоиться.

– Мне не нужно, чтобы кто-то делал для меня покупки. Мне нравится то, как я одеваюсь. – Я окидываю взглядом темно-синюю рубчатую ткань своей водолазки.

– Кто-то должен иногда готовить для тебя еду, – продолжает отец.

– Я могу заказать доставку. И я не люблю, когда посторонние распоряжаются на моей кухне…

– Кто-то должен улаживать для тебя формальности, бронировать билеты.

– У меня есть «Сессна», мне не нужно бронировать билеты, – парирую я.

– В крайнем случае она может просто составить тебе компанию. Ассистенты нужны для того, чтобы облегчить ношу, и иногда для этого требуется удостовериться, что тебе… комфортно, что все твои… потребности удовлетворены.

– Поверь, у меня нет проблем с удовлетворением моих потребностей, – резко отвечаю я этому отвратительному человеку, сидящему за столом. – И я никогда не поставлю свою подчиненную в подобное положение.

– Конечно, нет, – слишком поспешно отзывается он. – Ты хороший человек, Ко-Джей. Лучше, чем я когда-либо был. Не думай, что я этого не понимаю.

Нет необходимости так подлизываться ко мне. Он позорит себя и даже не осознает этого.

Я сжимаю в кулаке дверную ручку, которую так до сих пор и не отпустил, на моих пальцах наверняка уже остались вмятины от рифленого металла.

– Я знаю, что не заслуживаю твоего хорошего отношения. – Голос его прерывается, но мое сердце остается жестким. – Я просто хотел оставить тебе лучшее, что у меня есть. Это самое меньшее, что я могу сделать после… всего.

«После всего».

Мне нравится, как он способен вложить в два коротких слова годы дерьмового отцовства.

Я медлю, все слова, которые я хотел бы сказать ему, теснятся у меня в глотке, но сейчас не время.

– Мне нужно идти.

Я не жду, пока он попрощается со мной. Рывком распахнув дверь, я делаю два шага… и налетаю на симпатичную невысокую брюнетку, несущую стакан кофе со льдом – очевидно, из кофе-бара «Уэллс-Тех».

Точнее, этот кофе был в стакане.

Теперь он на ней. На ее белой блузке.

Но, скажем честно, это ведь она врезалась в меня. Какого черта она подошла так близко к двери, которая в любой момент может резко распахнуться? Почему бы ей не идти в центре коридора?

Ее розовый ротик округляется, медово-карие глаза яростно сверкают. Промокшая ткань, ставшая полупрозрачной, прилипает к ее коже, обрисовывая цветочный узор ее кружевного лифчика. Крошечные капли бурой жидкости медленно стекают в ложбинку между грудями.

Не могу не признать, что, невзирая на кофейную ванну, девушка эта чрезвычайно привлекательна: остренький носик, точеный подбородок, густые темные ресницы. Блестящие темные волосы до плеч расчесаны на косой пробор, тщательно приглажены и заправлены за ухо – ни одной выбившейся пряди.

Похоже, она не только красива, но и чем-то встревожена, и готов поспорить, что отец нанял ее по одной-единственной причине – она отвечает его весьма специфичным вкусам: фигура в форме песочных часов, сияние молодости, сверкающие глаза, полные губы… и вдобавок она достаточно молода, чтобы пока еще не лишиться желания исполнять требования руководства.

– Смотрите лучше, куда идете, – бросаю я, намереваясь пройти мимо.

Девушка приоткрывает розовые губки, чтобы что-то сказать, но я уже иду прочь, на краткую секунду остановившись у стола Марты и достав из бумажника пятидесятидолларовую купюру.

– На химчистку, – говорю я, указывая себе за плечо. – Для девушки с кофе.

Марта медленно протягивает руку за купюрой, сведя брови на переносице.

– Х-хорошо.

Она еще узнает, что это означает.

Но мне уже пора идти. Мне и так есть, о чем поразмыслить.

Глава 5

Аэрин

«Скотина!»

Я подставляю под кран еще одно бумажное полотенце, потом комкаю его и капаю на него ярко-оранжевым цитрусовым мылом. Вспенив его, я прижимаю полотенце к пятнам на своей прежде безупречно-белой блузке и безмолвно возношу молитву всем богам-пятновыводителям.

«Скотина!»

Пятна не спешат сходить с ткани, и, кажется, даже расплылись еще сильнее, а это означает, что мне придется мчаться домой, чтобы переодеться – все это в мой первый день в «Уэллс-Тех».

«Скотина!»

Это он врезался в меня. Как он посмел сказать мне, чтобы я смотрела, куда иду?

Я знаю, что жители Нью-Йорка – народ грубоватый, но это уже вышло за свои пределы.

Этот человек был не грубоватым.

Он был хамом.

Большая разница.

Могу лишь надеяться и молиться, чтобы мне не пришлось работать с этим наглецом во время моего пребывания здесь – хотя я вообще не уверена, что он работает здесь. Он был в джинсах и кроссовках, что совершенно не подходит для работы в таком месте.

Дверь женского туалета распахивается и входит девушка в лиловом платье прямого покроя, ее каблуки цокают по полу, выложенному круглой плиткой. Рыжевато-белокурые волнистые волосы спадают ниже плеч, глаза у нее изумрудно-зеленые, и я инстинктивно ожидаю, что такая красотка окажется заносчивой и насмешливой, но, увидев меня, она резко останавливается и ахает, прижав ладонь к груди.

– Ой, как вам не повезло! Все плохо? – спрашивает она и подходит к раковине, встав рядом со мной. Поставив на стойку свою крошечную сумочку от «Прада», она роется в ней и достает оттуда карандаш-пятновыводитель «Тайд». – Не знаю, сильно ли это поможет, но попробовать можно. – Она улыбается. – Кстати, меня зовут Лилли. Я работаю в отделе выплат.

Я беру карандаш, хотя мы обе, похоже, понимаем, что от него будет мало толку. Несколько минут назад самое большое пятно было размером с тарелку для салата, но из-за моих попыток замыть его увеличилось в диаметре почти вдвое.

– Я постоянно проливаю на себя то одно, то другое, – продолжает Лилли, посмеиваясь над собой. – Я ужасно неуклюжая.

– Увы, но я совершенно не виновата в том, что произошло, – вздыхаю я, прижимая карандаш к пятну поменьше, чтобы проверить, подействует ли он. – Какой-то нахал налетел на меня.

– Он, по крайней мере, хотя бы купил вам другой кофе?

Я закатываю глаза и протягиваю карандаш обратно его владелице – самой дружелюбной жительнице Нью-Йорка, которую я встречала в жизни. Я не хочу зря расходовать его.

– Нет, – отвечаю я. – Он сказал, что я должна смотреть, куда иду, а потом просто прошел мимо.

Челюсть у нее отвисает, наши взгляды встречаются в зеркале. Но носу у нее прелестная россыпь веснушек, а таких ярко-зеленых глаз я еще никогда не видела.

Честное слово, все в этом офисе могли бы в свободное время подрабатывать моделями в «Fashion Week». Никогда не видела, чтобы в одном месте было собрано столько красивых людей. Такое ощущение, что я оказалась в «Сумеречной зоне».

Лили, прищурившись, спрашивает:

– Это был Хавьер из бухгалтерии? Могу поспорить, это был Хавьер. Он был похож на Энрике Иглесиаса, только без родинки?

Я смеюсь в нос.

– Нет…

– А волосы у него темные? Если он был блондином, то это Брендан, замначальника отдела маркетинга.

– У него были темные волосы… и он был в джинсах. – Теперь, размышляя об этом происшествии, я понимаю, что плохо рассмотрела его лицо. Я была слишком потрясена случившимся и чересчур беспокоилась о том, сильно ли просвечивает моя промокшая блузка.

– А-а, ясно. – Она выдыхает и смотрит куда-то влево. – Если он был в джинсах, значит, он здесь не работает. Мистер Уэллс никогда не позволит человеку, одетому в джинсы, присутствовать в офисе. Наверное, это был какой-нибудь ремонтник, или торговец вразнос, или что-нибудь в этом роде.

– Да, но это неважно. Так получилось, все уже сделано. Мне даже все равно, кто он такой. – Я рассматриваю свое отражение, одергивая мокрую блузку, липнущую к телу.

– Ой, кстати, подождите здесь, никуда не уходите! Я сейчас вернусь. – Лилли разворачивается на каблуке, вылетает за дверь и полминуты спустя возвращается, неся в руках черный кардиган. – Я всегда держу его у себя в шкафу в кабинете. Уэллс круглый год врубает кондиционеры на полную мощность.

Я беру мягкий кашемировый кардиган.

– Вы уверены?

– Да, на сто процентов. Берите. – Лилли широко распахивает глаза.

– Вы поразительная девушка. Спасибо. Я потом отдам его в чистку и верну вам, как только смогу. – Я всовываю руки в рукава и застегиваю пуговицы. Испачканная эспрессо блузка под ним остается холодной и мокрой, но, по крайней мере, теперь ее не видно, и мне не придется мчаться домой, чтобы переодеться.

Я усвоила, что в любой ситуации важно находить нечто хорошее, даже если это кажется невозможным. Это единственный способ сохранять здравый рассудок в мире, где все постоянно идет не так.

– Ничего себе первый день, – говорю я, застегивая последнюю пуговицу.

– О, это ваш первый день? Я так и поняла, что вы новенькая, потому что раньше я вас не видела. По крайней мере, хуже уже вряд ли будет, верно? – Лилли залезает в сумочку и достает золотистый тюбик, потом наносит на губы слой помады – самого безупречного офисно-розового оттенка, какой я видела. Хотя я сомневаюсь, что на моих губах этот цвет выглядел бы и вполовину так же хорошо, учитывая, что мы с Лилли относимся к совершенно разным цветотипам. – Не хотите сегодня вечером выпить? Ну, то есть я знаю, что сегодня вторник, но это ваш первый день, и мне кажется, что нужно отметить его чем-нибудь приятным – если вы, конечно, не заняты.

Раш сказал, что вечером у него снова смена, и я ничего не планировала – кроме как заказать готовый ужин из какой-нибудь китайской кафешки. Рекламные листовки этих кафе прилеплены на магнитиках к боковой стенке холодильника в кухне брата. Но выпивка – это звучит куда заманчивее. И будет неплохо обзавестись здесь друзьями, раз уж мне предстоит провести в этом офисе месяц.

– Да, на самом деле было бы хорошо. Давайте, – отвечаю я.

Изумрудные глаза Лилли загораются, на губах появляется широкая улыбка.

– Отлично. Тут на углу есть бар с самым лучшим землянично-базиликовым мартини, какое вы пробовали в жизни. Встретимся у лифтов в пять?

Я киваю, и Лилли, цокая каблуками, проходит в одну из кабинок. Я в последний раз оглядываю себя в зеркале, убедившись, что пятна не видны, и направляюсь обратно к столу помощницы мистера Уэллса. Между телефонными звонками и исполнением приказов босса она ввела меня в курс дел – мне пришлось заполнить несколько бланков из отдела кадров, просмотреть получасовое видео о сексуальных домогательствах на рабочем месте (стандартная процедура, сказала она), после чего последовал пятнадцатиминутный перерыв. Именно тогда я приняла роковое решение взять и принести кофе со льдом из кофе-бара для работников, размещенного в холле.

– А, вот и вы, – говорит Марта, когда я сворачиваю за угол и подхожу к ее столу. – Я думала, что вы, наверное, заблудились.

У нее самые длинные ресницы, которые я когда-либо видела – я уверена, что они наращенные, но ей они к лицу. Они такие же блестящие и черные, как ее фирменные кожаные «лабутены».

– Прошу прощения. Некоторое время назад я налетела на кого-то и залила свою блузку кофе, поэтому…

Марта вскидывает наманикюренные руки, потом взволнованно сжимает их перед собой.

– Теперь все понятно! – восклицает она, нервно улыбаясь.

– Извините, кажется, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

Она машет рукой перед лицом, тихонько посмеиваясь.

– Несколько минут назад тут проходил Колдер, он сунул мне пятидесятидолларовую бумажку для «девушки с кофе». Я сначала не поняла, о чем он говорил…

– Колдер? – переспрашиваю я. Мой желудок сжимается так сильно, что внутри образуется холодная пустота.

– Колдер-младший, – поясняет она. – Мистер Уэллс называет его Ко-Джей. Честно говоря, не знаю, какое обращение он сам предпочитает…

Она покусывает нижнюю губу, хмуря брови.

– В общем, вот. – Марта кладет на свой стол новенькую банкноту в пятьдесят долларов. – Полагаю, это на химчистку.

– Не понимаю… – начинаю я, потом прикусываю язык. С чего он решил вдруг возместить мне ущерб – после того, как нахамил мне?

Марта моргает, рассматривая меня.

– Что вы не понимаете?

Я заставляю себя улыбнуться.

– Неважно. Надо сказать, я просто не знала, с кем столкнулась в коридоре.

– Это плохо. Я знаю, что мистер Уэллс хотел поскорее представить вас двоих друг другу, но, похоже, Колдер слишком спешил уйти отсюда. – Телефон на ее столе звонит, она многозначительно поднимает палец и отвечает на звонок. По телефону она говорит слащавым, почти материнским тоном. Она напоминает мне мою воспитательницу из детского сада в Риверсайде, хотя внешнего сходства, конечно, нет. Марта не носит косу, доходящую до поясницы, и от нее не пахнет пачули и шалфеем.

Завершив звонок, Марта смотрит на золотые часы, украшенные бриллиантами, у себя на запястье, потом снова обращает взгляд на меня.

– Осталось несколько минут до вашей личной встречи с мистером Уэллсом, – говорит она. – Если хотите, можете за это время выпить кофе.

– Спасибо, но нет, – отвечаю я. – Где я могу подождать?

Сегодня утром она упоминала что-то о моем личном кабинете, но, очевидно, пока он не готов: техники еще не установили для меня телефон и компьютер. Я не понимаю, почему ко мне относятся так, словно мне предстоит работать здесь длительное время. У меня есть собственный ноутбук, и мне не требуется другой телефон, кроме моего мобильника. И если в мои обязанности входит постоянное выполнение личных поручений в городе, то не понимаю, зачем мне вообще может понадобиться кабинет.

Марта указывает на несколько кожаных кресел, стоящих в углу, и я направляюсь туда, чтобы присесть. Кувшинчик с огуречной водой стоит сбоку от рядка аккуратно расставленных хрустальных стаканов. На стеклянном кофейном столике рядом со мной лежит стопка официальных журналов «Уэллс-Тех», на обложке красуется фото самого мистера Уэллса, рядом с заголовком: «Наследие, собранное почти за тридцать лет».

Я беру верхний экземпляр и листаю, пока не дохожу до соответствующей статьи о моем эксцентричном нанимателе.

Примерно тридцать лет назад Колдер Уэллс делал карьеру в одной из множества дистрибьюторских точек «Шевроле» в маленьком городке на севере штата Нью-Йорк, когда получение ссуды от его тестя изменило все…

– Аэрин? – Марта окликает меня из-за своего стола, и когда я поднимаю взгляд, одаривает меня теплой улыбкой. – Вас уже ждут.

Закрыв журнал, я кладу его поверх остальной стопки, потом поднимаюсь и провожу ладонью по юбке, разглаживая случайные морщинки. Откашлявшись, я расправляю плечи и направляюсь к двойным дверям в конце коридора, стены которого увешаны картинами, написанными маслом.

Человек, который украшает свой офис собственными портретами, вероятно, относится к наименее желательной для меня категории работодателей. Но он сделал мне предложение, от которого я не смогла отказаться, и я прилетела сюда ближайшим же рейсом, и все это время в глазах у меня прыгали долларовые значки.

Я стучу в дверь три раза, как это делала Марта. А потом еще раз негромко откашливаюсь.

– Входите, – раздается из-за двери несколько секунд спустя.

Я поворачиваю ручку тяжелой деревянной створки и вхожу в кабинет, стараясь не глазеть на вид, открывающийся из панорамных окон. Дневной свет вливается сквозь стекла, озаряя рабочий стол и подсвечивая фигуру сидящего за ним человека, придавая ему почти нереальный вид. Почти ангельский. Но когда я подхожу ближе, то вижу, что ничего ангельского в облике мистера Уэллса нет. Обычный старый и богатый манхэттенец белой расы в костюме с галстуком.

– Мисс Кин, я очень рад, что вы приехали, – говорит он, выходя из-за стола и протягивая правую руку. Морщины вокруг его глаз делаются глубже, ладонь у него мягкая, явно непривычная к физическому труду.

– У меня не было выбора, – отвечаю я, подмигивая. – Вы весьма убедительны, мистер Уэллс.

Он хмыкает, отпуская мою руку.

– Почему бы вам не присесть? – Он указывает на изумрудно-зеленый диван от «Честерфильд», стоящий в углу офиса между двумя пухлыми кожаными креслами: позади дивана высится книжный стеллаж, от пола до потолка.

Я сажусь в одно из кресел, и мистер Уэллс занимает место напротив меня.

– Как проходит ваш первый день здесь? Марта ввела вас в курс дела? – спрашивает он, но прежде, чем я успеваю ответить, добавляет: – Мне жаль, что у вас не было возможности встретиться с Колдером. Он был здесь некоторое время назад, но, к несчастью, у него есть другие дела, и он не смог задержаться надолго.

– На самом деле, мы встретились. – Я плотно ставлю ноги, голень к голени, и складываю руки на коленях, словно чопорная английская герцогиня.

Он склоняет голову набок.

– Встретились?

– Неофициально… мы столкнулись в коридоре. Я пролила кофе. Он сказал, что мне следовало смотреть, куда я иду.

Свет в глазах мистера Уэллса слегка тускнеет, он вздыхает.

– Прошу вашего прощения за это, мисс Кин.

– Вам не нужно извиняться за него.

– Ко-Джей… он несколько сложный человек. Упорный и мятежный. Боюсь, он унаследовал это от меня. – Мистер Уэллс дергает за лацкан своего пиджака и ерзает в кресле. Такое впечатление, что эта тема доставляет ему физический дискомфорт.

Так вот почему он платит мне такие деньги. Он знает, что это будет трудная работа, и хочет сделать все, чтобы у меня не было возможности отказаться.

– Давайте перейдем к делу, хорошо? – предлагаю я. – По моим догадкам, ваша с ним встреча сегодня утром имеет некоторое отношение к смене власти, верно? Он согласился принять руководство вашей компанией?

Мистер Уэллс смотрит мне в глаза, и складки под его подбородком становятся глубже, он хмурится.

– Официально он еще не согласился. Пока – нет. Он говорит, что ему нужно обдумать это, но я знаю своего сына. Он примет правильное решение, – после короткой заминки говорит мистер Уэллс и кивает. Его тон наводит меня на мысль о том, что он пытается убедить скорее не меня, а самого себя. – Я дал ему два варианта на выбор. Если он умен – а Ко-Джей чертовски умен, – он выберет правильный.

– А если не выберет?

– Я велю Лилли Тредуэлл выписать вам чек, а Марта забронирует вам билет на ближайший же рейс домой. – Теперь в его голосе звучит самоуверенная веселость, потом он кашляет, прикрывая рот морщинистым кулаком. – Я был для него не самым лучшим отцом. У него есть множество причин не желать этой должности, противиться визиту сюда. Но, не считая всего этого, я все еще остаюсь его отцом. И я знаю, что лучше для него, даже если он не желает этого признавать. А он не желает – по крайней мере, вслух.

Его складчатые веки на миг смыкаются, словно он о чем-то вспоминает, и несколько секунд мы сидим молча.

Мне почти жаль его.

Он явно продал когда-то свою душу, а теперь, когда его жизнь подошла к концу, оглядывается назад и пытается как-то уладить то, о чем жалеет больше всего – об отсутствии близких отношений с единственным сыном.

Может быть, я и не согласна с его жесткими методами, но могу найти в своей душе немного невысказанного сочувствия к его печали и отчаянию.

– Он вернется. – Мистер Уэллс выпячивает подбородок и кивает. – У меня нет сомнений. – Он обводит глазами кабинет и поднимает указательный палец. – Ваше присутствие благотворно повлияет на него, я это знаю. Вы – человек практичный. Ему необходимо нечто в этом роде. Он по натуре слегка хаотичен и не терпит ограничений, но ему нужна некоторая упорядоченность, некая повседневность. Именно это вы и сделаете. Вы будете следить за его распорядком, приучать его к организованности и покажете ему, что Корпоративная Америка – вовсе не седьмой круг ада.

Он говорит о своем сыне точно о каком-то маленьком дикаре, нуждающемся в приручении. Я могу следить за его распорядком. Но приучить его к практичности? Это за пределами моих возможностей.

– Я с радостью займусь расписанием его дел, мистер Уэллс, но если вы ожидаете, что я, так сказать, подрежу ему крылья, то боюсь, на это моей квалификации не хватит. – Я расправляю плечи, выпрямляю спину и высоко поднимаю голову.

– Я не прошу от вас ничего, кроме как быть самой собой, мисс Кин. – Его светлые глаза искрятся, он постукивает пальцами по подлокотнику зеленого дивана. – Я уже сказал вам: я знаю своего сына. И я знаю, что делаю. – Мистер Уэллс встает и поправляет свой красный атласный галстук. – Теперь прошу меня простить, мне нужно провести видеоконференцию. Я попрошу Марту чем-то занять вас, пока мы ждем, что мой сын соберется с мыслями. Обещаю вам, что это не займет много времени.

Я выхожу из кабинета и возвращаюсь к столу Марты в еще большем замешательстве, чем после первого разговора с мистером Уэллсом.

Полагаю, что он стал одним из самых успешных бизнесменов в истории нашего государства не только потому, что ему повезло. Он умен. Он убедителен. Он умеет красиво говорить. И он не принимает ответа «нет».

Колдер Уэллс-старший воплощает собой философию поговорки «Было бы желание, а способ найдется».

Просто я не понимаю, почему он выбрал меня в качестве этого способа.

Но, наверное, скоро узна́ю.

Глава 6

Колдер

Я погружаюсь в тишину своей гостиной, словно в воду, держа в руке фотографию в рамке. На ней моя красивая улыбающаяся мама обнимает обеими руками меня, своего костлявого двенадцатилетнего сына. На щеках у матери румянец, глаза сияют, шелковистые темные волосы, достигающие плеч, завиваются внутрь, к шее.

Картина, олицетворяющая крепкое здоровье и счастье.

Портрет женщины, у которой было это все и многое еще сверх того.

Это было последнее лето, когда мы по-настоящему были вместе, последнее лето, когда на ее лице играл мягкий румянец, когда у нее хватало энергии водить меня на прогулки по берегу моря в нашем хэмптонском поместье – она притворялась, будто верила мне, когда я заявлял, будто ненавижу эти прогулки.

Я совсем не ненавидел их.

Я радовался времени, проведенному с матерью.

Гвинет Уэллс была святой. Она воплощала в себе все самое доброе и правильное в этом мире, и мне повезло, что она была моей матерью, – пусть даже мое везение продлилось чуть дольше десяти лет.

Я все еще помню ее знаменитые приморские пикники, на которые приходили все наши соседи. Помню, как она напевала себе под нос, когда мыла посуду. То, как она убирала волосы у меня со лба и целовала меня в нос, когда думала, что я сплю.

Не проходит ни дня, чтобы я не думал о ней. Я готов отдать что угодно, лишь бы снова услышать ее заразительный грудной смех, услышать, как она напевает одну из этих привязчивых мелодий, которые навсегда застряли у меня в голове. Еще хоть раз ощутить сияющее тепло, исходящее от нее, – она была больше, чем сама жизнь.

Моя мать не только дала мне жизнь – она вдыхала жизнь во все, что окружало ее. Она могла осветить самый тусклый день, найти серебристую изнанку у самой темной грозовой тучи.

А потом она заболела.

Какой-то врожденный порок сердца, о котором она не знала, пока в один теплый воскресный вечер не рухнула в обморок в своем любимом саду среди чайных роз.

Едва ей поставили диагноз, как отец, не теряя ни секунды, позвонил своему лучшему другу, Рою Самуэльсону, который владел компанией медицинского оборудования, специализировавшейся на сердечно-сосудистых заболеваниях.

В течение месяца, пока моя мать то приходила в себя, то снова теряла сознание, постепенно слабея, мой отец подписал документ, позволявший врачам имплантировать ей экспериментальное устройство, разработанное компанией Роя. Оно все еще было на стадии исследований и не получило пока допуск Министерства здравоохранения. До этого оно всего два раза успешно сработало и три раза не помогло пациентам.

Пока я жив, я никогда не забуду, как сидел у постели спящей матери, глядя на блестящие черные полуботинки отца и тускло-серые теннисные туфли врача за задернутой белой занавеской. Там шло обсуждение вариантов.

– Мы не должны использовать это устройство, – сказал врач. – Есть другие способы, дающие меньший риск…

Я до сих пор не знаю – то ли отец настолько верил Самуэльсону… то ли хотел убрать мою мать, чтобы унаследовать богатства ее семьи и вести жизнь, свободную от семейных уз, одновременно создавая свою технологическую империю.

Он женился повторно (на медсестре из хосписа) менее чем через шесть месяцев после похорон моей матери, так что я могу лишь строить догадки.

Проведя пальцем по гладким краям рамки, я смаргиваю ощущение жжения в глазах и ставлю фотографию обратно на каминную полку.

Сегодня отец смотрел мне в глаза и вынуждал меня принять невыносимое решение – решение, которое станет нарушением всех обещаний, которые я давал своей матери у ее смертного ложа.

Если бы я склонен был беседовать с неодушевленными предметами, то сейчас я просил бы прощения у этой фотографии и у памяти моей доброй матери.

Я не могу позволить, чтобы Самуэльсон купил «Уэллс-Тех».

Не могу.

Я уверен, мать поняла бы это. Но от этого мне ничуть не легче.

Дойдя до барной тележки, стоящей у стены, я наливаю себе на два пальца виски, не обращая внимания на каплю, упавшую на стеклянную поверхность столика.

Я никогда не был неряхой, но я оставляю эту каплю высыхать на стекле в знак своего безмолвного бунта.

Мне едва исполнилось тринадцать лет, и я все еще пытался на свой манер справиться с потерей матери – и именно тогда я начал влипать в неприятности. Началось все с того, что я угнал любимый винтажный «Корветт» отца для небольшой развлекательной поездки вокруг поместья; потом я стал воровать водку из отцовского бара и удирать из дома по ночам. Закончилось все тем, что отец закатал меня в закрытую военную школу-интернат.

Я всего лишь желал его внимания.

Но вместо этого он дал мне совершенно обратное.

Бриджфортская академия была дорогостоящей тюрьмой, обнесенной кирпичными стенами с железными воротами, с регулярными телесными наказаниями для тех, кто не желал подчиняться всем этим строгим ограничениям.

Мы даже в сортир не могли сходить, не испросив сначала разрешения.

Оставил постель незаправленной перед тем, как пойти на занятия? Неделю моешь туалеты.

Слегка помятая форма? Три дня ареста.

Любой балл, кроме высшего, на контрольной? Две недели запрета на телефонные разговоры.

Последнее меня, впрочем, не расстраивало. Я никогда не звонил отцу. Он никогда не звонил мне.

Я делаю глоток виски, сунув свободную руку в карман джинсов, и останавливаюсь у окна, выходящего на улицу, на которой стоит дом, где расположена моя квартира.

Отсюда не открывается вид на Центральный парк – наоборот, я вижу индийский ресторан, химчистку и крытую стоянку.

Однако я не променял бы этот вид ни на что другое.

Моя квартира уютна, но скромна, она оплачена теми деньгами, которые я заработал сам. Я неизменно отказывался взять хоть один цент из огромного трастового фонда, который мой отец учредил несколько лет назад, пытаясь купить мои чувства.

Я даже не могу сказать, сколько сейчас в этом фонде денег.

Не знаю и знать не хочу.

Я предпочитаю свободу, а не показное богатство. И свои деньги предпочитаю тратить на впечатления, а не на вещи.

Я смотрю на дешевый стеклянный стакан с недопитым виски, выливаю напиток в раковину и ставлю стакан к остальной посуде, которую собираюсь помыть, когда у меня будет настроение.

По какой-то необъяснимой причине я больше не хочу оставаться наедине со своими мыслями. Тишина здесь слишком громкая. Комната слишком тесная.

Посмотрев на часы, я прикидываю, что к тому времени, как я доберусь до «Лоури», будет уже пять часов вечера, и я, наверное, еще смогу найти свободное местечко возле барной стойки, прежде чем их все займет местный офисный планктон, работающий с девяти до пяти.

Я ходил в «Лоури» задолго до того, как его показали в каком-то реалити-шоу по телевизору, задолго до того, как он стал «крутым местечком».

Я иду умываться, попутно заказывая такси через приложение. Окинув себя взглядом в зеркале в полный рост, я замечаю на подоле своей водолазки бурое пятно. Спустя секунду я понимаю, что оно, вероятно, появилось в результате столкновения с той девушкой, несшей кофе, в офисе моего отца.

Стянув водолазку через голову, я беру чистую футболку из гардероба, натягиваю ее и спускаюсь вниз, чтобы сесть в такси.

Проходя мимо доски для общественных объявлений, я замечаю листок, исписанный от руки. Кто-то рекламирует услуги персональных ассистентов, только «персональные» написано почему-то с двумя «н».

Честно говоря, мне любопытно, почему отец нанял для меня ассистентку еще до того, как я согласился хотя бы обдумать его предложение. Либо с годами он растерял последние мозги, либо уже не может логически мыслить из-за болезни.

Я не понимаю, почему он считает, будто мне нужна «персональная ассистентка» – или что я хочу этого.

Выйдя из подъезда, я вижу такси, припаркованное на углу с включенной «аварийкой», и направляюсь туда.

Двадцать минут спустя я стою перед «Лоури», обдумывая, какую выпивку закажу первой; вечер обещает быть долгим.

Голова моя битком набита проблемами, которые мне нужно обдумать, задачами, которые мне нужно решить. Я должен как-то смириться с тем фактом, что я скорее умру, чем позволю Самуэльсону купить компанию моего отца – и это значит, я должен смириться с тем, что моя жизнь вот-вот изменится во всех отношениях.

Я прохожу через двустворчатую дверь высотой в двенадцать футов. Звяканье колокольчика едва слышно сквозь музыку и гул голосов, наполняющий бар.

Взгляд мой падает на пустой табурет в углу возле стойки. Не мое любимое место, но тоже сойдет.

Я встречаюсь взглядом с барменом, он поднимает левой рукой бутылку «Maker’s Mark» и приветственно кивает мне.

Маневрируя между высокими столиками и группами манхэттенцев, я пробираюсь к выбранному месту, но за секунду до того, как я дохожу до цели, какая-то наглая миниатюрная брюнетка занимает табурет прямо перед моим носом.

Глава 7

Аэрин

Я пишу Лилли сообщение, извещая, что я уже в «Лоури», потом откладываю телефон и внимательнее оглядываюсь по сторонам. Я никогда прежде не слышала об этом заведении, но, очевидно, оно стало модным с тех пор, как в этом году его показали в каком-то реалити- шоу.

Возможно, во мне говорит урожденная калифорнийка, но, на мой вкус, этот бар слишком темный и мрачный. Стены обшиты панелями из темного дерева, и вообще такое впечатление, что заведение это вышло из какого-то фильма про сороковые годы двадцатого века.

Однако на свой лад он очарователен – в духе тех самых годов.

Отдаю ему должное.

Ко мне подходит бармен – мужчина средних лет с сединой на висках и длинными ресницами, за которые любая женщина отдала бы немало денег. Он не улыбается – типично для жителя Нью-Йорка – и если бы я была чересчур мнительной, то решила бы, что его раздражает мое присутствие здесь.

– Что будем пить? – спрашивает он, едва разжимая губы.

– Джин и тоник, будьте добры. – Я скрещиваю ноги в лодыжках и проверяю свой телефон. Ответа от Лилли еще нет.

Я заходила к ней в кабинет сразу после пяти, но она сказала, что ей нужно заполнить несколько ведомостей, так что она присоединится ко мне, как только закончит.

Бармен бросает передо мной бумажную подложку для стакана, поворачивается к бару и берет бутылку «Bombay Sapphire». Возвращаясь к моему столику, чтобы поставить передо мной стакан, он смотрит куда-то поверх моего плеча. Я инстинктивно кошусь туда же краешком глаза – потому что мне чудится, будто кто-то недобро взирает на меня со спины.

«О черт. Нет…»

Я как можно быстрее устремляю взгляд на свой стакан, горло мое сжимается, пульс ускоряется.

Насколько велик шанс, что наглец, который налетел на меня и облил меня кофе и который при этом должен стать моим боссом… насколько велик шанс, что он в это самое мгновение окажется у меня за спиной в этом самом баре?

Мне нужно было сегодня купить лотерейный билет. Похоже, что звезды сошлись для меня странным образом.

– Пятнадцать баксов, – говорит бармен, указывая на мой напиток.

Я лезу в сумочку, достаю блестящую черную дебетовую карту из третьего слева кармашка в моем бумажнике и тут ощущаю на своем плече чью-то теплую ладонь.

– Запиши на меня, – говорит стоящий позади меня наглец. Он убирает руку и показывает двадцатидолларовую бумажку, зажатую между большим и указательным пальцами. – В том случае, если она уступит мне это место.

Я разворачиваюсь на табурете и пытаюсь подобрать правильные слова для ответа этому напыщенному скоту – несмотря на то, что я слишком профессиональна, чтобы даже мысленно произнести их.

– Мне очень жаль, – неубедительно извиняюсь я, хлопая ресницами и стараясь сделать свой тон как можно более слащавым, – но, боюсь, это место не продается.

На его скулах появляются желваки, и под его пристальным взглядом я едва не теряю нить мыслей.

Он сейчас одет немного по-другому – не в водолазку из рубчатого трикотажа, а в белую футболку с треугольным вырезом, красиво облегающую его мускулистый торс.

Сглотнув комок, по непонятной причине образовавшийся в горле, я расправляю плечи и вскидываю голову.

Я не могу позволить, чтобы чрезвычайная, неуместная и явная привлекательность этого наглеца сбила меня с толку. Во время утреннего инцидента я этой привлекательности не заметила – потому что холодная жидкость, текущая по моей блузке, заставляла меня сосредоточиться на куда более насущных проблемах.

– Вопрос исчерпан? – Я поднимаю бровь.

– Нет, – ухмыляется он. – Вы все еще занимаете мое место.

Он пытается изображать милашку? Предпринять другую тактику, поскольку двадцатидолларовая бумажка не сработала?

Краем глаза я замечаю, как какая-то блондинка оживленно машет руками, и, посмотрев внимательнее в ту сторону, я понимаю, что это Лилли. Увидев меня, она широко улыбается и указывает в сторону свободного столика.

«Черт побери».

Я не хочу уступать этому нахалу. Очень не хочу. Я хочу дать понять, что я не из тех, о кого можно вытирать ноги (пусть даже он еще не знает, кто я такая).

Но Лилли ждет.

Взяв свою выпивку – за которую он просто обязан будет заплатить, – я соскальзываю с табурета.

– Как угодно, лишь бы отделаться от вас… – Я делаю шаг в сторону, притворяясь, будто не вижу и видеть не хочу того, что он все это время не сводит с меня взгляда. Должно быть, он решил, что я одна из тех девушек, которых можно купить, заплатив за их коктейль – из тех, у которых слабеют колени при виде привлекательного незнакомца, удостоившего их вниманием.

Нет. Я совершенно не из таких.

Отпив глоток, я машу Лилли рукой, и она занимает столик для нас обеих.

– Почему мне кажется, будто я уже где-то видел вас? – спрашивает этот наглец, когда я направляюсь прочь. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Вам не кажется.

Табурет все еще остается свободным. Нахал не торопится его занимать. Он продолжает рассматривать меня из-под нахмуренных темных бровей, явно роясь в своей памяти и ожидая, пока что-то у него в мозгу щелкнет.

– Серьезно? – спрашиваю я. С недовольным вздохом я ставлю свой стакан на барную стойку и расстегиваю пуговицы на кардигане, который одолжила мне Лилли – чуть-чуть, чтобы показать блузку в кофейных пятнах. – Теперь вспомнили?

Лилли слегка приподнимается со своего места, машет мне рукой и гримасничает. Забавно. Она не производила на меня впечатления нетерпеливого человека.

Я беру свой стакан со стойки, не намереваясь торчать здесь и ждать ответа от мистера Мачо-Наглеца. Я весь день вертела это происшествие в голове, вопрошая себя, не была ли на самом деле виновата в столкновении и не отреагировала ли слишком резко на его комментарий. Но теперь я понимаю, что была права. Он просто скотина. Явно и несомненно. И он не заслуживает больше ни секунды моего внимания.

Я, лавируя между группами посетителей, иду к месту, занятому для меня Лилли.

– Привет, – говорю я, проскальзывая к столику и усаживаясь на диванчик напротив нее. В баре тепло, и мне хочется снять кардиган, но сами понимаете…

Улыбка Лилли практически погасла, лицо у нее слегка побледнело. Она протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь.

– С чего ты вдруг решила унизить сына мистера Уэллса? Мне казалось, вы с ним еще не знакомы.

Я морщу нос и усмехаюсь.

– Я его не унижала. Просто не дала ему унизить меня.

Взгляд ее зеленых глаз устремляется к стойке на напыщенного баловня судьбы, только что заплатившего двадцать баксов за мое место в баре.

– Оказывается, это он врезался в меня сегодня утром, – поясняю я. – Он оставил Марте денег на то, чтобы я сдала блузку в чистку. Типично для богатеньких личностей, верно? Они думают, будто могут уладить все проблемы, помахав купюрами.

Обычное веселье Лилли уступает место тревоге.

– Не знаю, Аэрин. Вряд ли я стала бы так поступать. Если он такой же, как мистер Уэллс…

Она не договаривает, но этого и не нужно.

Мой желудок падает.

Нет – взлетает куда-то к горлу. Резко и жестко.

Я разжимаю пальцы и отодвигаю стакан.

– О боже… – Я сутулю плечи и прикладываю пальцы к вискам. – Я потеряю работу.

– А может, и нет. Может, ему понравилось?

– Я обошлась с ним, как высокомерная сучка. – Сжав губы, я смотрю на свой джин с тоником. «Но надо сказать, он это заслужил».

– Добрый вечер, девушки, что будем пить? – Официантка, одетая в черное с головы до ног, прерывает нашу беседу, и я улучаю секунду, чтобы сделать несколько глубоких вдохов. Но это не помогает.

– Мне «Лимонную каплю»[4], пожалуйста, – заказывает Лилли, мрачное выражение на ее лице сменяется заученной улыбкой.

– У меня есть, спасибо. – Я указываю на свой почти нетронутый коктейль.

– Не оборачивайся пока, он смотрит сюда. – Лилли тянется за ламинированным барным меню, стоящим на столике, и притворяется, будто читает его.

– Завтра меня уволят. – Я беру свой стакан. Меня еще никогда в жизни не увольняли. – Но знаешь что? Это к лучшему. Я все равно не желаю работать с таким, как он.

Я делаю большой глоток, чтобы запить горечь от крушения тех планов, которые я строила на этот гонорар. Похоже, кредит за учебу все же останется со мной до конца моих дней.

– Не думай так. Ты же не знаешь точно, – возражает Лилли, хотя я не верю ее словам – слишком неуверенно звучит ее голос. – Еще есть шанс…

– Я ценю твой оптимизм, но не думаю, что из этого положения есть другой выход. Как только он поймет, что я – его новая личная ассистентка…

– Погоди, погоди, погоди! А он не знает? – Ее бледные наманикюренные пальцы упираются в поверхность стола. Я качаю головой.

– Нет.

Официантка возвращается со стаканом солнечно-желтого коктейля для Лилли, на его краешек нанизаны полукруглые лимонные дольки. Лилли протягивает ей двадцать долларов.

– Серьезно, я считаю, что все будет в порядке. Это просто мелкое недоразумение, – говорит Лилли.

Если бы Лилли была напитком, она, несомненно, была бы «Лимонной каплей». Веселой, яркой, оживленной. Мне кажется, она своим оптимистичным настроем притягивает к себе все хорошее в жизни. Это объясняет, почему она всегда улыбается.

Мне бы поучиться у нее этому – наверняка тогда моя жизнь изменилась бы. Но, опять же, она слишком сильно напоминает мне мою мать – она чересчур милая и живет в своем маленьком мирке, где никогда не случается ничего плохого.

Я слишком прагматична, чтобы переселяться в эту страну розовых пони.

– Он только что снова посмотрел сюда. – Лилли отпивает глоток, заученно глядя прямо перед собой. – Теперь мне ужасно любопытно – что же ты сказала ему там, у бара? Ты так странно на него смотрела!

– Я просто сказала, что уступлю ему место, если он от меня отвяжется, – отвечаю я, вскинув голову. – А когда он сказал мне, что, кажется, где-то уже видел меня, я показала ему пятна на моей блузке, а потом просто ушла.

Все это звучит намного приятнее сейчас, когда я проговариваю это вслух, но в тот момент я была раздражена так, что у меня буквально кипела кровь, и я на сто процентов уверена: он почувствовал эту злость, исходящую от меня, подобно радиации.

– В этом нет ничего такого уж плохого, – заверяет меня Лилли. – Может быть, тебе нужно было представиться – ну, как полагается? Может быть, тогда вы просто посмеялись бы над этим и забыли?

Я сижу к Колдеру спиной, но не могу не заметить, что всякий раз, когда мимо проходит какая-нибудь женщина, ее взгляд неизменно обращается на него. Это черт знает что. Он притягивает к себе взгляды точно магнитом, и каждая девушка, едва увидев его, считает своим долгом повыше вскинуть голову, расправить плечи и прибавить своей походке соблазнительности.

Если бы они знали, насколько поверхностна его привлекательность! Все его приятные качества сводятся к одной лишь внешности.

Полагаю, представиться действительно не повредит. Насколько я знаю, он пока еще даже не принял предложение своего отца. Может быть, нам и не придется работать вместе. Но если придется, то не помешает слегка загладить эту ситуацию, пока она не сделалась еще более уродливой и неприятной. Может быть, мне удастся сохранить эту работу и избежать пятна на моей профессиональной репутации.

Ухватив свой стакан, я отпиваю глоток.

– Ты права. Мне нужно подойти к нему и прояснить этот вопрос.

Лилли, конечно же, улыбается и поднимает вверх большой палец.

Откашлявшись, я выскальзываю из-под своего столика, держа в руке джин с тоником, и пробираюсь через набитый народом бар обратно к стойке. Божественное провидение словно желает помочь мне – мужчина, сидящий рядом с Колдером, встает и уходит.

Заняв освободившееся место, я ставлю свой стакан на стойку и сразу же ощущаю на себе пристальный взгляд Колдера.

– Я знал, что вы вернетесь, – говорит он, сжимая в руке стакан с какой-то янтарно-золотистой жидкостью.

– То есть? – Мне требуется вся выдержка, чтобы не отвесить челюсть от удивления.

– Я не заигрывал с вами. – Он делает глоток, отводит от меня взгляд и смотрит куда-то в глубь бара.

– Я и не думала, что вы со мной заигрываете.

Он дергает уголком рта.

– Конечно.

– Поверьте, вы совершенно не в моем вкусе. А даже если бы были в моем… – Я обрываю фразу, напоминая себе о том, что этот высокомерный наглец, возможно, станет моим боссом.

Колдер наполовину поворачивается ко мне. Я думаю: действительно ли он слушает меня? Кажется, он все-таки хочет услышать то, что я скажу.

– А вот вы полностью в моем вкусе, – заявляет он.

Если бы я в эту секунду пила свой джин с тоником, то наверняка подавилась бы и закашлялась бы. Я совершенно не ожидала услышать от него подобные слова.

– То есть? – переспрашиваю я, гадая, верно ли я его расслышала.

– Я сказал: вы полностью в моем вкусе.

Взгляд его темных глаз сковывает меня, я не могла бы пошевелиться, даже если бы захотела, и я не знаю, почему. Это совершенно на меня не похоже.

Все это на меня не похоже.

– Увы, но вы всего лишь закуска, – говорит он и тянется за своим стаканом. – А я не голоден.

Он отворачивается.

Мне кажется, что мое дыхание становится огненным, как у дракона, в руках нарастает дрожь.

«Козел!»

– А вот в этом вы ошибаетесь, – возражаю я и делаю паузу, чтобы полностью завладеть его вниманием. – Я – обед из пяти блюд в ресторане, куда вам даже заглянуть не позволено. И, кстати сказать… я также ваша новая персональная ассистентка.

Я ухожу прежде, чем он успевает что-то ответить.

Завтра меня обязательно уволят.

Глава 8

Колдер

Что.

За.

Хрень?

Это та самая женщина, которую нанял мой отец? Девушка, которая облила свою блузку кофе, столкнувшись со мной в коридоре?

Ну, просто какое-то комбо! Сейчас я даже не могу злиться.

Все обретает смысл.

Он привлек к делу ассистентку, наделенную всеми качествами, которых у меня, по его мнению, нет. Она вежлива, тактична, пунктуальна и чертовски стильна.

Зуб даю, он считает, будто она хорошо на меня повлияет – как будто она может приручить меня и превратить в лояльного адепта Корпоративной Америки.

Бедняжка. Она даже не понимает, что вошла в клетку со львом, имея при себе только хлыстик и табуретку. Меня не так-то легко выдрессировать.

Помимо всего сказанного, я пока не знаю, как ее зовут, но я уже впечатлен. Она не боится постоять за себя. Мне это нравится. Если бы она дала мне шанс объясниться, я бы сказал, что именно я имел в виду, говоря, что она полностью в моем вкусе.

Я не болван. Я знаю, что она не думала, будто я с ней заигрываю. Я знаю, что она вернулась не потому, что хотела меня. Совсем наоборот. Я видел неприязнь в ее карамельно-карих глазах.

Я также ощутил, как между нами возникает настоящее, неприкрытое влечение – потому я сказал об этом вслух и назвал ее «закуской».

Это было правильно.

Я пришел сюда сегодня вечером не ради поиска постельных развлечений. Мне нужно подумать о куда более важных и масштабных проблемах.

Я смотрю, как миниатюрная красавица-брюнетка хватает свою сумочку, лежащую на диванчике у одного из столиков, и стремительно выходит из бара; ее белокурая подруга следует за ней. Я одним глотком допиваю свой «Хеннесси».

Положив деньги на стол, я выхожу и направляюсь обратно домой, на этот раз пешком.

Свежий воздух.

Глубокие раздумья.

Крепкий алкоголь в крови.

Если мне повезет, все это, вместе с хорошим ночным сном, сработает как надо и поможет мне смириться с тем, что я должен сделать утром.

Шагая по тротуару, я прохожу мимо одной из этих тошнотворно милых парочек, идущих рука об руку и глядящих друг на друга сияющими влюбленными глазами.

Подобные вещи меня никогда не привлекали, и если говорить честно, долгосрочные отношения с кем-то одним кажутся мне ничуть не лучше тюремного заключения. За каким чертом нужен кто-то, перед кем тебе придется отчитываться? Кто-то, кто постоянно будет знать, где ты находишься? Кто-то, кто ожидает, что ты будешь отвечать на любой звонок? Кто-то, у кого есть доступ ко всем аспектам твоей жизни?

Это опять будет Бриджфортская академия, только в личных отношениях.

Нет уж.

Я сую руки в карманы, опускаю голову и всю оставшуюся дорогу до дома думаю о своем. По пути мне попадается группа туристов-подростков в одинаковых красных футболках с эмблемой их школы, пожилая пара, рассуждающая о том, какое из бродвейских шоу наименее популярно, и длинноволосый пацан на скейтборде – рукава красной фланелевой рубашки повязаны вокруг пояса, сама рубашка развевается на ветру, а ее владелец, не сбавляя скорости, набирает на телефоне какое-то сообщение.

В этом весь Нью-Йорк.

Ты здесь один ровно настолько, насколько хочешь быть.

Дойдя до своего дома, я поднимаюсь по лестнице на третий этаж и погружаюсь в тишину и одиночество моего личного убежища.

Уже стемнело, и в моей квартире царит полный мрак. Я сбрасываю обувь и направляюсь в спальню, чтобы раздеться и залезть в незаправленную постель.

Еще рано, нет даже восьми часов, поэтому я беру с прикроватной тумбочки пульт и включаю телевизор.

Левую часть экрана занимает изображение дикторши. Когда камера обращается прямо на нее, я вижу блеск в ее карамельно-карих глазах – в точности как у той девушки в баре.

У моей новой персональной ассистентки.

Я закатываю глаза при мысли о том, что буду посылать кого-то выполнять для меня черную работу – как будто я какая-то важная персона. Насколько же напыщенным козлом нужно быть, чтобы даже самому не сделать себе кофе?

Мне придется сказать своему отцу «Спасибо, но нет» относительно этой девушки. Не считая того, что мы вообще не сошлись характерами, и она, вероятно, хочет дать мне пощечину при следующей встрече, я не смогу сосредоточиться на делах «Уэллс-Тех», если по моему кабинету будет порхать эта сексуальная ассистенточка, оставляя повсюду свой притягательный запах.

В мире и так достаточно того, что отвлекает меня от дел.

Не хватало мне еще учиться руководству многомиллиардной корпорацией, одновременно размышляя о том, как бы трахнуть свою ассистентку.

На экране вспыхивает реклама средства от облысения, и я тянусь за своим телефоном, захожу на новостной сайт и просматриваю заголовки главных новостей дня.

СУПРУЖЕСКАЯ ИЗМЕНА БОЛЬШЕ НЕ СЧИТАЕТСЯ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ В ИНДИИ

РЕСПУБЛИКАНСКАЯ ПАРТИЯ ТРЕБУЕТ РАССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСКУ ДЖОНСА

NIKE РАЗРЫВАЕТ КОНТРАКТ С БО КАРТЕРОМ

НОВОЕ ДЕЛО ПРОТИВ РОЯ САМУЭЛЬСОНА

Я щелкаю по четвертой статье.

Этот мерзавец постоянно появляется в новостях по той или иной причине. Месяц назад это была отсылка просроченной вакцины против малярии в Уганду – но крутой адвокат нашел отмазку для Самуэльсона. Два месяца назад его полоскали за то, что он записал свои оффшорные предприятия на шестнадцатилетнего сына, чтобы уйти от налогов, – еще одна ситуация, из которой его вытащил все тот же юрист.

Скользкий сукин сын этот Самуэльсон.

Чудо, что он не сидит за решеткой – пока еще.

И тем больше у меня причин сделать все, чтобы «Уэллс-Тех» не попала в лапы Самуэльсону. Я не могу позволить, чтобы он запятнал имя Уэллсов или наследие моей матери. В конце концов, эта империя была построена на деньги ее семьи.

После ее смерти все деньги, которые она унаследовала от своих родителей, – миллионы долларов, вложенные в акции и трастовые фонды, – перешли к моему отцу, а тот использовал их для расширения своей компании, превратив в то, чем эта компания стала сегодня.

Этого не случилось бы, если бы Самуэльсон не убил мою мать своим непроверенным медицинским прибором.

Реклама по телевизору заканчивается, и я бросаю телефон на покрывало.

Хорошо. Я приму руководство этой долбаной компанией.

Но как только мой отец умрет, я продам ее кому-нибудь честному. Кому-нибудь, у кого есть моральные принципы и простая человеческая порядочность.

На руках Самуэльсона – кровь моей матери. Будь я проклят, если ее деньги попадут в эти руки.

Глава 9

Аэрин

Я наливаю на ладони очищающее масло и стираю макияж с лица – немного чересчур энергично. Закончив, я как следует чищу зубы и полощу рот, чтобы избавиться от привкуса джина с тоником.

С того момента, как я вышла из «Лоури», я не могу заставить себя забыть слова Колдера.

«Закуска»?

«Закуска»?!

Да кем он себя возомнил?

Я смываю масло с лица и промокаю кожу мягкой салфеткой. Щеки мои покраснели из-за излишнего трения, но увлажняющий тоник уберет эту красноту, и наутро лицо будет как новенькое.

«Тьфу!»

Мысль о том, что утром мне придется идти в офис, разговаривать с мистером Уэллсом и, возможно, встретиться с Колдером, заставляет мой желудок сжиматься от отвращения.

Ну да. Я, конечно, нагрубила ему, и, вероятно, это было не слишком профессионально, но этот ублюдок заслужил подобное обращение.

И, по правде говоря, это ему нужно стыдиться, а не мне.

Он заявил, будто я решила, что он со мной заигрывает, сказал мне, что я в его вкусе, а потом обозвал меня закуской.

Это ж надо быть таким самодовольным скотом!

Я закрываю флакон с очищающим маслом, стираю с него салфеткой пролившиеся капли, потом тянусь за увлажняющим тоником. Потом крем для кожи вокруг глаз. Потом маска для губ. Все это нужно наносить в правильном порядке, и я следую ему каждый вечер. По сути, я не могу отправиться в постель, не проделав этот ежевечерний ритуал; после него я расставляю всю свою косметику на раковине в особенном порядке.

Кто-то может решить, что у меня ОКР[5].

Я называю это – жить с целью. Сознательно. Должным образом.

А еще я называю это последствием детства, проведенного среди полного беспорядка.

Полотенца вместо наволочек, потерявшихся во время стирки. Вчера арахисовое масло стояло в холодильнике, сегодня – в шкафу. Жидкое мыло вместо средства для мытья посуды. Паштет для собак, намазанный на бутерброды. Никакого четкого времени для отхода ко сну. Никакого распорядка дня. Никто никогда не учил меня заправлять постель – я научилась этому только в двенадцать лет, посмотрев обучающий ролик на «YouTube».

Нет ничего неправильного в том, чтобы бороться против хаоса посредством порядка.

Я забираюсь в постель в половине девятого. В комнатах брата тихо, слишком тихо – он на очередном ночном дежурстве. Если кто-то в мире и посвящает себя работе с бо́льшим рвением, чем я, то это Раш.

Взяв свой телефон, я исполняю еще один свой ритуал, предшествующий отходу ко сну: сначала читаю новости на «theSkimm» потом слушаю «National Public Radio» и завершаю все это десятиминутной вдумчивой медитацией.

Почти невозможно очистить сознание, когда в нем крутятся воспоминания о коротких и неприятных столкновениях с Колдером, но я очень стараюсь.

Закончив, я дважды проверяю будильник, потом ставлю телефон на зарядку.

Я не имею права опоздать завтра к своему увольнению.

Глава 10

Колдер

Кто-нибудь не знающий моего отца может действительно поверить в то, что он – человек, преданный семье.

На его столе стоит моя фотография в рамке, и это вызывает у меня два вопроса: где он раздобыл ее? И почему я не заметил этот снимок в прошлый раз?

Фото сделано на благотворительном мероприятии, которое я посетил несколько лет назад, – сплошные знаменитости и красные ковровые дорожки. Не люблю такие штуки. Но организовывал и финансировал это мероприятие один из моих друзей по колледжу, а я ценю дружбу, поэтому взял напрокат фрак, заплатил тысячу долларов за угощение и явился туда.

Должно быть, отец приобрел это фото на стоковом сайте, распечатал и вставил в рамку.

Поправка: приказал Марте приобрести фото на стоковом сайте, распечатать и вставить в рамку.

Я проверяю время на своем телефоне. Я сижу здесь уже почти двадцать минут, пока мой отец проводит какое-то совещание в конференц-зале дальше по коридору; его помощница уверяла, что это займет всего лишь несколько минут.

Поднявшись из гостевого кресла, я сую руки в карманы и направляюсь к книжному шкафу, занимающему всю стену от пола до потолка – ту стену, где, конечно же, нет окон. На каждой полке торчат фотографии моего отца с его нынешней женой – она, должно быть, на пару лет моложе меня.

Думаю, он хочет похвастаться ею, и не могу отрицать, что она великолепна. Подтянутое тело бегуньи. Полные губы. Светлые волнистые волосы ниспадают на плечи и чуть-чуть не доходят до высокой груди.

Мой отец – человек неглупый. Я гадаю, тревожит ли его тот факт, что она явно трахается с ним лишь из-за его непомерного богатства.

Вероятно, ничуть не тревожит.

Я отхожу к следующему ряду полок и замираю на месте, увидев небольшую фотографию, на которой я стою вместе с отцом. Схватив снимок в серебряной рамке, я подношу его ближе к лицу и внимательно изучаю. Фотография кажется мне знакомой, несмотря на то, что я никогда в жизни не видел ее.

Должно быть, на тот момент мне было восемь лет. Или девять?

На моем тощем теле болтается бейсбольная форма – помню, у меня был одиннадцатый номер в команде, – а отец возвышается рядом со мной, обнимая меня одной рукой за плечи, и на его загорелом лице сияет гордая отеческая улыбка.

Тогда у него еще были волосы.

И неподдельный блеск в глазах.

И невероятно заразительный смех, совсем как у мамы.

Странно видеть его в джинсах и футболке, с пышной темной шевелюрой. Это почти как смотреть на незнакомца. Или на человека, который умер давным-давно. И в некотором смысле именно так и есть. Мужчины, изображенного на этом снимке, больше не существует.

Несмотря на то что у нас тогда не было ничего ценного – ни особняка, ни кучи роскошных импортных машин, ни водителей и охранников, ни ежегодного отдыха на Мальдивах и круизов на яхте – у нас было все, что нужно: мы были друг у друга.

– Ко-Джей, – голос отца эхом раскатывается по огромному кабинету, возвращая меня в настоящее. – Я не надеялся увидеть тебя сегодня.

Я отрываюсь от созерцания фотографии и расправляю плечи.

– Я так понимаю, ты принял решение? – спрашивает он, потом кашляет в сжатый кулак. Запах его одеколона – он пользуется этим одеколоном с пряным стариковским ароматом всю свою жизнь – наполняет мои легкие. На миг это возвращает меня обратно в прошлое, но я резким усилием выталкиваю себя обратно в реальность и тут замечаю на полке еще одну фотографию.

Он и моя мать.

На этом снимке они молоды – должно быть, фото было сделано еще до моего появления на свет. Волосы у матери длинные и гладкие, они расчесаны на прямой пробор. Огромные солнечные очки в стиле восьмидесятых годов наполовину закрывают ее прекрасное лицо, но видно, что она улыбается – точнее, смеется, приоткрыв рот, и смотрит на отца, который в этот момент корчит глупую физиономию.

Я не знаю, почему именно это фото, а не какое-то другое, стоит на полке у него в кабинете, почему отец столько десятилетий хранит такую фотографию… но я не собираюсь задавать таких вопросов.

Я не хочу, чтобы отец решил, будто в наших отношениях наступает потепление.

Мы еще не пришли к этому – и сомневаюсь, что когда-либо придем.

– Принял, – отвечаю я и добавляю: – Но не потому, что хочу этого.

Отец сжимает тонкие губы и кивает. Он знает. Знает, что загнал меня в угол угрозой продать компанию Самуэльсону – потому что спланировал все это с самого начала.

Он не улыбается, но гордость этой крошечной победой буквально сочится из всех пор его кожи.

– Очень рад слышать это, Ко-Джей. Я знаю, что это решение было для тебя нелегким, – говорит он, и голос его звучит невнятно, пока он не откашливается. – Но я полагаю…

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он избавил меня от выслушивания всей этой чепухи, но тут звонит его телефон. Отец поднимает палец, потом отходит к столу и нажимает кнопку.

– Да, Марта? – произносит он.

– Мисс Кин хотела бы поговорить с вами. Направить ее к вам? – спрашивает Марта.

Отец смотрит на часы.

– Я жду ее только через час. Попросите ее немного подождать.

Марта несколько секунд молчит, потом издает нервное хмыканье.

– Э-э… сэр, она говорит, что это срочно. И что разговор займет всего несколько секунд.

Отец вздыхает, прислонившись к столу.

– Ладно. Хорошо, направьте ее в мой кабинет. – Он завершает звонок, откупоривает бутылку Evian, стоящую на столе, и поворачивается ко мне. – Полагаю, тебе все равно так или иначе нужно познакомиться с твоей новой ассистенткой.

Секунду спустя двустворчатая дверь распахивается, и в кабинет входит вчерашняя миниатюрная брюнетка. Сегодня на ней строгое темно-синее платье и открытые туфли на невысоком каблуке, волосы уложены на темени в идеально гладкий узел.

– Аэрин, – говорит отец, в один момент преобразившись из ворчливого старика в дамского угодника. – Все в порядке? Марта сказала, что вам…

Достав белый конверт, она протягивает его моему отцу.

– Мне очень жаль, сэр, но я вынуждена отказаться от контракта.

Он переводит взгляд с нее на конверт и обратно, потом берет конверт в руки, но не спешит вскрывать. Насколько я знаю своего отца, он постарается отговорить ее от этого. Если он чего-то не желает, то никогда с этим не согласится.

– Не понимаю, – говорит он. В дыхании его отчетливо проявляется свистящий хрип. Отцу не нравится происходящее.

Стоя в углу, я наблюдаю, как передо мной разворачивается этот дурацкий спектакль. Она все еще не заметила меня, и я внимательно слушаю – мне интересно, какие доводы она выдвинет.

Мне все равно. Ассистентка мне совершенно не нужна.

– Мисс Кин, прежде чем мы продолжим, хочу напомнить вам, что отказ на этой стадии будет грубым нарушением контракта, – говорит мой отец, с усилием втягивая воздух в тощую грудь. – Если говорить точно – пункт о форс-мажоре.

– На самом деле, вчера вечером я еще раз внимательно прочла контракт, и в нем есть пункт, допускающий экстренный разрыв – случай неоправданного поведения и крупных нарушений. – Она держит руки по швам, но я не могу отвести взгляд от ее округлых ягодиц, плотно обтянутых тканью платья.

Отец хмыкает.

– Неоправданное поведение? Крупные нарушения? Вы проработали здесь всего один день. Не потрудитесь ли прояснить этот момент, мисс Кин? Потому что я, честно говоря, ничего не понимаю.

– Вчера между нами произошел… небольшой инцидент, – вмешиваюсь я. Мой отец – мастер вносить в договоры пункты и подпункты, и бедная девочка останется в крупном убытке, если хотя бы подумает разорвать дурацкое соглашение, которое она по глупости подписала.

Я не могу допустить этого.

Я, конечно, бессердечен, но не настолько.

Она резко разворачивается, ее прелестный ротик округляется, потом она резко сглатывает.

– Но все улажено, – добавляю я. – Не так ли, мисс Кин?

Я практически не знаю эту женщину и ничего ей не должен, но это не помешает мне обломать моему папочке-миллиардеру очередной хитрый план.

– Вот как? – Он приподнимает бровь. – Вы уже познакомились?

– Формально – нет. – Я делаю шаг к ней и протягиваю правую руку: – Колдер Уэллс.

Я намеренно не добавляю «Младший» или «Второй». И уж точно не намерен представляться как Ко-Джей.

Она пожимает мне руку с явной неохотой, сверля меня неприязненным взглядом.

– Аэрин Кин.

Наши ладони остаются сомкнутыми на несколько мгновений дольше, чем это необходимо, но едва я начинаю ухмыляться, как она отдергивает руку. Она ненавидит меня, и это хорошо. Это даже мило. Я не знаю женщин, которые по-настоящему возненавидели бы меня до того, как я их трахнул.

– Мне жаль, мисс Кин, но я не могу позволить вам так легко разорвать этот контракт. – Тон у отца мягкий, но за ним прячется бритвенно-острая решимость. – Такой разрыв может быть оправдан только обстоятельствами непреодолимой силы. В буквальном смысле. Очень советую вам внимательно прочесть то, что напечатано мелким шрифтом.

– Можешь, конечно, если захочешь, – вмешиваюсь я. – Ты составил этот контракт, значит, ты можешь и аннулировать его.

Отец подходит ко мне, кладет руку мне на плечо и сжимает пальцы, посмеиваясь.

– Сын мой, тебе многому нужно научиться, – говорит он. – Правило номер один: если хочешь стать успешным человеком, держи свое слово. Чти любые соглашения, большие и малые.

Аэрин устремляет на меня взгляд.

Имею ли я право думать, что в нем читается… мольба?

– Я уверен – что бы ни случилось между вами двоими, это можно уладить. Мы все взрослые люди, профессионалы, – продолжает отец, снова протягивая руку за минералкой. – Аэрин – одна из лучших в своем деле, и она останется с нами только на ближайшие двадцать девять дней. Я хотел, чтобы в переходный период кто-то занимал эту должность. Потом ты можешь взять к себе Марту или нанять кого-то, кого выберешь сам.

«А, так она тут только временно?»

– При всем уважении, я с тобой не согласен. Если мисс Кин хочет уйти, мы должны позволить ей это. И нельзя допустить, чтобы она при этом столкнулась с нежелательными препятствиями. – Я бросаю на нее взгляд, который, как я знаю, разозлит ее – но только потому, что она хочет меня ненавидеть, а я выступаю тут в ее защиту, словно рыцарь в сияющих доспехах. – Я уверен, что ты сможешь найти другую временную ассистентку. В городе полным-полно агентств.

– Ты не понимаешь, – возражает отец. – Она – одна из лучших. Ты бы видел ее резюме! Черт, да у нее столько рекомендаций, что любая папка треснет.

Похоже, что эта девушка воспринимает свою работу – и саму себя – чересчур серьезно.

– Это, конечно, очень похвально, но я все еще не понимаю, почему мы должны заставлять ее соблюдать этот контракт, – говорю я. – Это всего лишь бумажка, которую легко сунуть в шредер.

Я смотрю на отца, желая увидеть, доходит ли до него подлинный смысл моих слов, но он лишь откашливается и привстает на цыпочки.

– Извини, Ко-Джей, – говорит он, – но я считаю, что мисс Кин будет нам очень полезна в переходный период. Я настаиваю на соблюдении контракта – и на этом точка.

Он отходит, поворачивается к нам обоим спиной, и я пожимаю плечами, глядя на девушку.

Я попытался.

И это всего лишь двадцать девять дней.

Я постараюсь свести наши контакты к минимуму, а потом отправить ее восвояси. Это единственное, что я могу сделать, раз уж этот крючкотвор считает необходимым подтвердить свою репутацию эгоистичной скотины.

Самая большая сложность, которую я ожидаю от нашей совместной работы с мисс Кин, не имеет никакого отношения к эффективности этой самой работы – просто мне придется постоянно выкидывать из головы пошлые мыслишки.

– Мисс Кин, вы вчера обустроились в своем кабинете? – Отец резко меняет тему разговора. Аэрин кивает. – Если у вас нет больше аргументов, я посоветовал бы вам отправиться на свое рабочее место.

Она смотрит на меня, потом на него и разворачивается на каблуках. Мгновение спустя она выходит, двустворчатая дверь захлопывается за ней, и мой отец рвет пополам ее заявление об увольнении.

– Что бы ни произошло, ты должен это исправить, – говорит он мне и усаживается в свое огромное кожаное кресло. – Я не хочу знать подробности. Я просто хочу удостовериться, что в это дело не вмешаются юристы.

– Извини, но я не совсем понимаю, что такого особенного в этой женщине? Несомненно, на ее место найдутся тысячи других.

Он дергает мышкой своего компьютера и щурится, глядя в экран.

– Тебе выбирать, на чем ездить – на блестящем «Роллс-Ройсе» или на ржавом «Плимуте». Так и с персональными ассистентами. И поверь, я не зря говорю, что хорошая ассистентка ценится буквально на вес золота. Или даже на вес бриллиантов.

Я прикусываю язык.

С дураком не спорят, сумасшедших логикой не прошибешь.

– Через сорок минут у меня видеоконференция, и я хочу, чтобы ты на ней присутствовал, – продолжает он, клацая пальцами по клавиатуре. – А пока что я приказал технической службе обустроить тебе кабинет рядом с кабинетом мисс Кин. – Он указывает на дверь. – Отсюда свернуть налево, пятая дверь справа. Я полагаю, что тебе понравится.

О, я ужасно рад получить кабинет в офисном небоскребе.

Именно то, чего я всегда хотел.

Глава 11

Аэрин

Я как раз пишу сообщение брату, когда раздается стук в дверь. Он застает меня настолько врасплох, что я едва не роняю телефон на пол.

Когда я поднимаю взгляд от стола, то вижу в дверном проеме непростительно мужественную фигуру Колдера Уэллса Второго со стаканом кофе в руке – таким же, какой я несла вчера.

– Да? – спрашиваю я.

– Мирное предложение.

Он ставит запотевший пластиковый стакан прямо на стол, и я тут же переставляю посудину на пластиковую подложку с надписью «I©NY», которую купила сегодня утром в киоске по пути на работу.

Вытирая мокрый кружок с деревянной столешницы, я бросаю краткое «спасибо», гадая, какого черта Колдер все еще торчит здесь.

Мой взгляд падает на его белые кеды. Я знаю довольно мало мужчин, которые смотрелись бы хорошо в узких серых штанах полувоенного стиля и белых кедах, но он смотрится не просто хорошо – он выглядит так, словно сошел с рекламного щита на Таймс-сквер, однако полностью в своем стиле.

Колдер садится напротив моего стола, скрестив ноги в лодыжках, и рассматривает меня. Рукава его ярко-голубого джемпера закатаны до локтей, и я не могу не заметить, что он не носит часов. Я уверена, что он может позволить себе любой «Брегет», «Ролекс» или «Шопард», какой захочет, но на запястье у него пусто. Может, он и скотина, но он, вероятно, самая приземленная скотина, какую я когда-либо встречала, – если судить по виду.

Но это только внешнее.

Богатенький сынок, живущий за этим фасадом, по-прежнему остается самодовольной и сытой скотиной.

– Чем могу быть вам полезна? – спрашиваю я, приподнимая брови и делая глоток принесенного им напитка. Кофе вкусный.

Быстро взглянув на наклейку на боковой стороне стаканчика, я удостоверяюсь, что это именно тот сорт, который я заказала вчера утром. Двойной эспрессо, карамельный сироп без сахара. Кокосовое молоко, одна порция сахарозаменителя, дополнительные кубики льда.

– Откуда вы узнали…? – спрашиваю я.

– Бариста запомнила вас со вчера, – отвечает он. – Очевидно, вы произвели на нее впечатление.

– Вот как?

Ах, да. Я расставила все по порядку в подставке с сахаром и сливками, пока бариста делала напиток для меня. Но я ничего не могла с собой поделать. Маленькие цветные пакетики торчали во все стороны в полном беспорядке, некоторые были засунуты вверх ногами, розовые перемешаны с голубыми. А молоко и сливки нужно было расставить по порядку жирности – от самых легких к самым насыщенным. Эта подставка буквально взывала ко мне, и когда я уходила оттуда, она выглядела просто идеально.

– Вы это умеете, верно? – спрашивает он. – Производить впечатление.

– Не знаю. Я не хожу и не расспрашиваю людей, что они обо мне думают. – Я снова ставлю кофе на подложку и сажусь ровнее. – Что бы вы хотели поручить мне для начала?

– Да, верно, – кивает он. – Я собирался переслать вам несколько отчетов. Поскольку у меня нет времени внимательно их читать, я хотел бы, чтобы вы сделали это за меня, а потом составили краткое резюме.

Сплетя пальцы и опершись локтями о стол, я отвечаю:

– Конечно. Когда вам требуется это резюме?

Он хмурит брови.

– Как можно скорее, мисс Кин. Как вы знаете, у нас осталось всего двадцать девять дней на совместную работу.

Колдер указывает на маленький календарик, стоящий под монитором моего компьютера – я уже отметила идеально ровным крестиком соответствующую дату. Хорошо, может быть, подобный отсчет – это немного чересчур, но сегодня утром, выйдя из кабинета мистера Уэллса, я просто не могла сохранять должное спокойствие и собранность. Для того чтобы немного подбодриться, мне требовалось зачеркнуть ручкой этот крошечный квадратик – крест-накрест.

Но теперь мне уже лучше.

Особенно потому, что Колдер, похоже, пытается начать все с чистого листа. Если эта тенденция продолжится, и его намерение действительно окажется искренним (а у меня пока нет причин считать иначе), может быть, следующие четыре недели будут не такими уж плохими?

– Верно, – говорю я. – Хорошо, я буду ждать, пока вы перешлете мне эти отчеты.

Я не могу отделаться от ощущения, что он хочет сказать еще что-то. Он не стал бы приходить сюда и рассиживаться здесь только ради того, чтобы сказать мне, что пришлет мне несколько отчетов для подведения итогов, верно?

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я, дергая мышкой своего компьютера.

– О, вот вы где, сэр, – в дверях возникает изящная фигурка Лилли. – Марта ищет вас. – Она смотрит на меня и с интересом прищуривается. Колдер встает.

– Я скоро перешлю вам эти документы.

Лилли ждет, пока он удалится, потом врывается в мой кабинет и закрывает за собой дверь.

– Почему ты все еще здесь сидишь? Я думала, ты собираешься уволиться сегодня.

Я опираюсь подбородком на основание ладони.

– Я пыталась.

– В каком смысле – пыталась?

Мрачно вздохнув, я качаю головой.

– В моем контракте есть соответствующие пункты на этот счет. В общем, полагаю, я застряла здесь еще на четыре недели, так что… вот.

Она смеется в нос.

– Это не так уж плохо, верно? Я имею в виду, по крайней мере на него приятно посмотреть.

– Ну да. И это, конечно, искупает все.

Лилли закатывает глаза.

– Я просто пытаюсь найти во всем этом светлую сторону. Ну, хоть какую-то.

– И спасибо тебе за это.

Она постукивает по белому циферблату своих наручных часов, потом резко выдыхает через уголок рта.

– Эх, через пять минут у меня конференция с Лондоном по «Скайпу». Выпьем сегодня вечером? Мне кажется, ты что-то недоговариваешь. Ты же терпеть не могла этого типа, а теперь сидишь тут, как будто тебе не важно, что тебя не отпускают.

– В общем-то и не важно. – Или, по крайней мере, не настолько важно, как мне казалось. В этом вся закавыка с эмоциями: когда они зашкаливают, то все вокруг предстает в искаженном виде. Теперь я немного остыла, а Колдер показал, что он способен сделать что-то хорошее для другого человека, а значит, у меня есть надежда, что все не так плохо.

– И все же… выпьем? – повторяет Лилли. – В «счастливый час» в «Лоури»?

Я киваю, и как только Лилли уходит, мне на почту падает сообщение. И еще одно, и еще. Я дважды щелкаю по первому вложению. На первый взгляд документ читается словно инструкция для магнитофона – не то чтобы я когда-нибудь действительно читала эти инструкции. Я просто помню, что мой отец всегда использовал это выражение, если что-то ставило его в тупик. Хотя, если вспомнить, его постоянно что-нибудь приводило в замешательство, скорее всего потому, что он почти никогда не давал себе труда думать и учиться.

Я пролистываю первый отчет. Полных двадцать семь страниц. Я достаю из ящика стола блокнот и ручку и приступаю к работе, мысленно ведя отсчет времени до «счастливого часа».

Глава 12

Колдер

Выйдя из офиса отцовской компании сразу после шести часов вечера, я чувствую себя так, словно вырвался из огненных врат преисподней. Бетонные джунгли никогда еще не казались мне такими приятными, а загрязненный воздух – таким освежающим.

Собрания. Стратегия развития. Введение в курс дела. Квартальные отчеты. Не знаю, кто, будучи в здравом уме, мог бы наслаждаться подобными вещами настолько, чтобы заниматься ими каждый день.

Мое утро началось с незапланированного знакомства с моей новой ассистенткой и продолжилось тем, что отец таскал меня из кабинета в кабинет, представляя меня главам различных департаментов – все они оказались пожилыми белыми мужчинами в дорогих костюмах, с редеющими волосами, при каждом наличествовала убийственно красивая ассистентка. И это доказывает, что отец застрял рассудком в том мире Безумно Богатых Людей, который так любят описывать беллетристы.

Но все это уже не здесь и не сейчас, потому что я намереваюсь заскочить в «Лоури», выпить двойной виски и отправиться домой.

Должен сказать, что я наконец-то постиг концепцию «счастливого часа». Не то чтобы я не понимал этого раньше – у меня просто не было ни необходимости, ни желания ее понимать. Но теперь я от всей души сочувствую этим бедолагам в деловых костюмах.

Богиня Удачи улыбается мне: едва войдя в бар, я замечаю свое любимое местечко в дальнем конце стойки. Сбросив пиджак и перекинув его через локоть, я пробираюсь через полупьяную толпу. Сегодняшняя барменша мне незнакома – должно быть, новенькая, – но плеснуть на два пальца «Макаллана» не так уж и сложно.

– Привет, красавчик, – немедленно здоровается она со мной, чуть наклоняясь вперед, так, что верхняя часть ее груди выглядывает из свободного выреза-лодочки ее блузки. Сиськи у нее пышные, словно подушки. Глаза у барменши накрашены слишком сильно, а волосы взбиты на макушке в некое подобие вороньего гнезда – но я здесь не затем, чтобы судить о внешности других людей.

– Двойной «Макаллан», пожалуйста. – Я отвожу взгляд и озираюсь в поисках знакомых лиц. С тех пор как в начале года это место показали в каком-то дурацком реалити-шоу, состав посетителей сильно изменился. Теперь это в основном туристы. Местные перебрались куда-то, и я все еще пытаюсь определить, куда именно. Месяц назад хозяин бара сказал мне, что ни за что не подписал бы соглашение и не позволил бы телевизионщикам снимать здесь эту передачу, знай он все это заранее. Его семья владеет этим заведением с тридцатых годов двадцатого века, а он продал свою душу дьяволу за несколько минут громкой славы.

Мы все делаем ошибки.

Барменша возвращается со стаканом – похоже, виски она налила не на два пальца, а на все три, – и я протягиваю ей двадцать долларов. Нет смысла открывать счет, я не просижу здесь долго.

Взяв стакан и отпив глоток, я снова оглядываюсь по сторонам.

– Ни хрена себе, – бормочу я, не отводя край высокого стакана от губ. Я делаю большой глоток обжигающей янтарной жидкости и неотрывно смотрю на столик в углу.

Аэрин кивает сидящей напротив нее блондинке, убирая за ухо выбившуюся прядь волос. Ведя разговор, она активно жестикулирует. Выражение ее лица плавно меняется – от широкой улыбки до нахмуренных бровей: очевидно, то, о чем она говорит, заставляет ее испытывать самый широкий спектр эмоций. Девушку, сидящую напротив нее, я видел уже вчера вечером, а сегодня мне ее представили как Лилли Тредуэлл из отдела выплат. Рядом с ней примостился мужчина, который, похоже, не может сидеть прямо и постоянно наваливается на нее.

Жалкое и неприятное зрелище.

Женщины действительно могут воспринимать такое всерьез?

Я делаю еще один глоток, на этот раз слишком щедрый, так, что я едва не давлюсь, но мне все равно. Чем быстрее я допью, тем быстрее смогу убраться отсюда ко всем чертям.

Снова переведя взгляд на стойку, я облокачиваюсь на поцарапанную деревянную столешницу и изо всех сил стараюсь игнорировать их присутствие, что не особенно сложно, учитывая, сколько народа набилось сюда за последние пять минут. В баре шумно, как в аду, из колонок гремит голос Дина Мартина.

Какая-то пьяная девица налетает на меня, и я едва не проливаю свой виски.

– О бо-о-уже, простите, пожалуйста! – говорит она, упираясь ладонями мне в спину. Запах ее духов забивает мне глотку, а ее излишне подчеркнутый лонг-айлендский акцент терзает мои барабанные перепонки. – Вы в порядке? Я не пролила вашу выпивку? Могу купить вам другую.

Я выпрямляюсь, уклоняясь от ее прикосновений и практически не глядя на нее.

– Все в порядке.

Мгновение спустя она уходит, и я проверяю время на своем телефоне. За сегодня я проверил его, наверное, тысячу раз – с ума сойти, обычно я делаю это не чаще двух раз в день, а иногда не проверяю вообще. Но этот день тянулся слишком долго, и я постоянно поглядывал на часы, чтобы понять, можно ли уже уйти. Учитывая, сколько дел навалил на меня отец, я ожидал, что день пролетит в мгновение ока, но все получилось совсем наоборот.

Очевидно, время летит только тогда, когда тебе весело и интересно.

Прикончив остатки своего «Макаллана», я поднимаюсь с табурета и встаю в очередь к туалету. Впереди меня три женщины и двое мужчин. Я могу прождать пять минут или весь вечер, но до дома мне идти добрых двадцать минут, так что я попробую дождаться.

– Колдер. – Женский голос, раздавшийся позади меня, сопровождается тычком пальца в плечо.

Повернувшись, я оказываюсь лицом к лицу с мисс Кин собственной персоной.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, и голос ее звучит слегка замедленно. Плечи ее расправлены, голова высоко вскинута, она изо всех сил старается сделать вид, будто трезва, однако не может скрыть того, что ее слегка пошатывает.

– Сколько ты выпила, Кин? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Она хмурит темные брови.

– Могу сказать точно – это не твое дело.

– Ты пьяна.

– Хватит уже об этом, – заявляет она, рубя воздух ребром ладони, но движение это выглядит, словно в замедленной съемке.

Я подавляю смех. Эта малышка с прекрасными сверкающими глазами не способна меня напугать, даже если ее нахмуренные брови и могут устрашить маленьких детей и домашних животных.

– Мне нужно кое-что узнать, – продолжает она.

– И что же?

– Почему ты сегодня утром был ко мне так добр? – Очередь сдвигается, и Аэрин делает шаг ко мне, прежде чем я успеваю сместиться вслед за стоящим передо мной мужчиной. Расстояние между нами сокращается, и пространство вокруг меня наполняется запахом лимона и мяты, к которому примешивается легкий цветочный аромат духов.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. – Я наконец-то отхожу, но она следует за мной. Состояние опьянения явно сказывается на ее способности точно оценивать и признавать личное пространство. Ей повезло, что меня это забавляет. И еще ей повезло, что она такая горячая цыпочка.

– Ты защищал меня, – поясняет она. – Я имею в виду – именно это ты и сделал. В кабинете твоего отца. Ты пытался убедить его разорвать мой контракт.

– А, ты имеешь в виду, что я тогда вел себя как обычный порядочный человек?

– Именно.

– А зачем мне заставлять работать со мной девушку, которая явно этого не хочет? – спрашиваю я. Пусть поймет меня правильно. Я пытался сделать так, как было бы лучше нам обоим… если бы мой отец не оказался настолько глух к голосу разума.

Она кривит розовые губки и опускает взгляд в пол. Только при этом освещении я замечаю россыпь веснушек у нее на носу. Должно быть, за день ее макияж слегка стерся. Я полагаю, что она прячет эти веснушки, потому что с ними выглядит моложе своего возраста, почти девчонкой. Аэрин Кин – из тех женщин, которые хотят, чтобы их воспринимали всерьез, но она ошибается, если думает, будто добьется этого, маскируя свои веснушки.

Волна тепла прокатывается по моему телу, словно виски ждало этого момента, чтобы начать действовать.

– Тебе не следует так сильно краситься. – Я начинаю жалеть об этих словах, едва они срываются у меня с языка.

«Чертов болтун!»

Это прозвучало совершенно неправильно – во многих отношениях, на многих уровнях.

– Я не имел в виду то… – добавляю я.

– …что оно должно было означать? – Она упирает руки в бока и приоткрывает рот в возмущении. – То, как я выгляжу, совершенно не твое…

– Я просто хотел сказать… – обрываю я ее, когда она делает шаг ко мне, но теряю нить рассуждений – ее лицо слишком близко к моему, настолько, что я почти ощущаю вкус этих розовых губ.

Очередь снова сдвигается на шаг.

Я тоже делаю шаг.

И Аэрин делает шаг.

«Соберись с мыслями, Уэллс. Будь разумен».

– Я не мог не заметить, что ты прячешь веснушки, – говорю я, не будучи уверен в том, что это как-то исправит положение.

Она морщит нос и склоняет голову набок:

– И?

– Чтобы тебя воспринимали всерьез, тебе не нужно скрывать свою молодость.

– Я не скрываю свою молодость. – Лицо ее вытягивается, словно мои слова имеют горький вкус. – Но даже если бы и скрывала, то с чего я должна выслушивать твое мнение по этому поводу? Ты когда-нибудь слышал слово «тактичность»?

– Я очень тактичен, – возражаю я. «Просто не в эту минуту».

Очередь снова смещается – слава богу.

– Это просто макияж, – говорит Аэрин, пожимая плечами и опуская руки. Господи боже, она не собирается оставлять этот вопрос в покое. Должно быть, я затронул больное место. – Ты в курсе, что существуют сотни видов основы под макияж? Прозрачная, средняя, полностью закрывающая. BB-кремы. CC-кремы. Тональные увлажнители. Органические продукты. Растительные продукты. Минеральные средства для макияжа. И у каждого бренда есть своя палитра цветов и оттенков с разными подтонами – холодными, нейтральными, теплыми. Ты представляешь, как сложно найти ту основу, которая подходит тебе по типу кожи, выглядит натурально и идеально совпадает с твоим цветотипом? Представляешь?

Я прикрываю рот ладонью, пряча усмешку, потом прикусываю нижнюю губу.

– Я… никогда не думал о таких вещах, Кин.

– И теперь мне любопытно: какие еще предположения ты сделал на мой счет?

– Почему ты об этом спрашиваешь? Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве ты сегодня утром не сказала, что не спрашиваешь у людей их мнение о тебе?

– Это было тогда. До того, как ты обвинил меня в том, что я стыжусь своих веснушек.

– А теперь ты просто приписываешь мне то, чего я не говорил. – Я сую руки в карманы и опускаю плечи, показывая, что этот разговор меня скорее развлекает, чем злит.

– Если мы собираемся работать вместе следующие четыре недели, я хотела бы сразу прояснить любые твои возможные ошибки на мой счет.

Очередь сдвигается. Мы сдвигаемся.

Впереди меня остался только один человек, потом придет мой черед, и я смогу убраться отсюда ко всем чертям.

– Честно говоря, Кин, я не настолько много думал о тебе, – лгу я.

Сегодня я думал о ней больше, чем следовало бы. Я думал о ее попке, туго обтянутой юбкой. Я думал о том, как круто она выглядела бы, если бы на ее блузке была расстегнута еще одна пуговица. Я думал о том, каково было бы, если бы ее ноги обвились вокруг меня. Или что она сделала бы, если бы я поцеловал ее прямо в эти жаркие розовые губки.

Забавно, как далеко могут забрести твои мысли, если тебе совершенно не хочется сидеть в офисе, созерцать старческие лица отцовских подчиненных и слушать, как мой папочка втирает им, будто мы все эти годы продолжали общаться, просто я был слишком занят.

– Можешь быть уверена: у меня нет больше никаких догадок или замечаний относительно твоей личности, – говорю я и отворачиваюсь.

– Я не покупаюсь на такие штучки.

Я оглядываюсь на нее.

– Тебе и не нужно покупаться.

– По тому, как ты смотришь на меня, я точно могу сказать, что ты думаешь… разное. Я не знаю, что именно, но ты явно о чем-то думаешь…

Я проверяю время на своем телефоне.

– Как я уже сказал, Кин, ты пьяна. Честно говоря, тебе следует пойти домой, прежде чем ты скажешь или сделаешь что-то, о чем пожалеешь наутро. Нам предстоит снова встретиться примерно через тринадцать часов. Я уверен, что нам следует воспользоваться этим временем и отдохнуть друг от друга.

– Я не пьяна. – Голос ее становится настолько резким, что перекрывает даже царящий в баре шум. Она перекатывается с носков на пятки.

– Ты и не трезва.

– Неважно. Просто скажи мне, что ты видишь, когда смотришь на меня, – требует она.

«Она сумасшедшая. Ну, или просто с придурью».

Стоящий передо мной мужчина оглядывается на нас через плечо. Я совершенно уверен, что он подслушивал весь наш разговор, но не могу винить его за это.

– Ты хочешь услышать это здесь? Сейчас? – спрашиваю я.

Сжав губы, она кивает с энтузиазмом, на который способна только женщина, в крови которой струится пара порций крепкого джина с тоником.

– Кин, прошу тебя. Я не…

– Ты считаешь меня чопорной? – вопрошает она.

– Я не собираюсь на это отвечать.

– Нет ничего такого в том, чтобы ответить. Большинство людей именно такой меня и считают. И они не ошибаются.

Резко вдохнув, я на секунду задерживаю воздух в груди.

– Ну, ладно. Ты действительно выглядишь чопорной.

«И это еще мягко сказано».

– А разве ты не предпочел бы чопорную ассистентку какому-нибудь тормозному ленивцу?

– А разве не все ленивцы тормозные?

– Смысл не в этом. – Она сжимает руки в кулаки.

Черт побери, этой женщине срочно нужно в постель. В том или ином смысле.

– Ты смеешься, – заявляет она, наставляя на меня указательный палец. – Я пытаюсь вести с тобой серьезный разговор, а ты смеешься.

– Разве?

Она закатывает глаза и потом примерно секунду пытается снова сфокусировать взгляд на мне.

– Один раз скотина – всегда скотина. Я так и знала, что вся эта доброта была лишь притворством.

– Мы закончили? – спрашиваю я, когда стоящий впереди меня мужчина входит в туалет. Я много лет твердил владельцу бара, что нужно сделать здесь еще один сортир, но он отказывается, заявляя, будто модернизация лишит это заведение очарования и истории. Черт побери, литая чугунная раковина тут та же самая, которая стояла в пятидесятые годы – та самая, в которой Синатра однажды смывал брызги мартини со своей отутюженной рубашки в канун Нового года целую вечность назад.

– Не знаю, а мы закончили? – переспрашивает она.

– У тебя это плохо получается.

– Что? Что у меня плохо получается?

– Ругаться, – я смотрю поверх ее плеча. Лилли Тредуэлл и тот тип продолжают пить, сидя за своим тесным столиком. Полагаю, нам всем нужно слегка расслабиться после работы. – Ты чопорная, Кин. Но вдобавок ты мягкая и неуверенная в себе. Будь иначе, тебе было бы плевать, что я думаю о тебе. Но ты хочешь мне нравиться. Ты хочешь, чтобы я тебя уважал. Хочешь моего одобрения. – Она начинает возражать, но я обрываю ее: – И это нормально. Нам всем это до какой-то степени нужно. Я просто хочу сказать, что тебе лучше было бы последовать моему примеру и начхать на все это.

– Ты просто что-то с чем-то, Колдер.

Я всматриваюсь в ее лицо, пытаясь определить, сказано это в хорошем смысле или…

– Я всего-навсего спросила, почему ты был сегодня ко мне так добр… а потом ты сказал мне, что я слишком сильно крашусь, а теперь заявляешь мне, что я не уверена в себе.

– Ты искажаешь и упрощаешь мои слова, однако по смыслу это достаточно близко.

– Во мне нет никакой неуверенности. Есть перфекционизм, есть аналитическое мышление. Это разные вещи. Совсем разные.

– Ну, ладно.

– И меня менее всего беспокоит, что ты думаешь обо мне, – добавляет она. – Я просто хотела бы, чтобы мы пришли к взаимному уважению и пониманию, иначе в следующие двадцать девять дней нам обоим придется трудно.

Двадцать девять дней.

Конечно же, она ведет отсчет.

– Единственный способ добиться этого – общение. Вдумчивое. Открытое. Честное, – продолжает она.

Мужчина выходит из туалета. Наконец-то. Я вхожу в заветное помещение. И только оказавшись внутри, я понимаю, что я не один. Она продолжает говорить, продолжает указывать на меня наманикюренным пальчиком, ее веснушчатое лицо гримасничает, когда она пытается донести до меня смысл своих слов.

Мой член пульсирует.

По какой-то совершенно безумной и необъяснимой причине все это заставляет его встать, и с каждым мгновением он делается все тверже. И – о чудо! – я больше не ощущаю необходимости уйти.

Она продолжает рассуждать о важности перфекционизма и о том, что это позволяет ей быть лучшей в ее работе, о том, что она подмечает все мелочи и нюансы, которые упускает из виду большинство людей. На секунду я перестаю следить за ее словами, потому что не могу не пялиться на то, как подрагивают груди под ее безупречно отглаженной блузкой, но когда Кин начинает рассуждать о том, что никогда не совершает ошибок, я заглушаю ее разглагольствования поцелуем.

«Какого. Хрена?»

Мои губы ощущают ее тихий полустон, возможно, выражающий протест, но ее тело, прижимающееся ко мне, вдруг обмякает – безмолвная капитуляция? Я поднимаю руку, касаюсь ладонью ее щеки, поддевая большим пальцем подбородок – и эта хитрая мелкая зараза целует меня в ответ.

И продолжает целовать.

Мой член болезненно напряжен, он трется об изнанку моих трусов-боксеров, и я обхватываю обеими руками талию Кин. От ее поцелуев у меня на языке остается резкий холодок мяты, и я подхватываю ее и усаживаю на стойку возле раковины.

– Колдер… – бормочет Кин между поцелуями. На секунду мне искренне кажется, что она сейчас возразит, но ее ладони ложатся мне на плечи, ногти впиваются в мою кожу, она привлекает меня ближе. – Зачем… это… так нельзя…

Я отрываюсь от ее губ.

– Если ты хочешь, чтобы я прекратил, скажи это сейчас. Скажи это прямо сейчас, Кин.

Наши взгляды встречаются, она всматривается в мои глаза, но не говорит ничего, только сглатывает, не убирая ладоней с моих плеч.

– Так я и думал. – Я задираю подол ее юбки выше бедер, и кончики моих пальцев скользят по нежной коже, покрытой мурашками, пока не добираются до кружевной ткани трусиков.

Она резко втягивает воздух сквозь зубы, когда мой палец заползает под кружево, скользит между складок промежности и глубоко проникает в нее. Ее тело напрягается, потом обмякает, она сжимает колени – ее тело и разум сейчас явно действуют вразнобой.

– Либо ты этого хочешь, либо нет, – шепчу я. – Решай сейчас, Кин. Я уже решил.

Я запечатываю ей рот поцелуем, мои пальцы становятся скользкими от ее возбуждения, наши языки сплетаются.

– Живее там! Я тоже хочу ссать! – раздается грубый мужской голос, за которым следует стук в дверь.

Кин вздрагивает всем телом от неожиданности, потом ее губы, прижатые к моим, изгибаются в единой на двоих усмешке, и она тянется к моему поясу.

– Ужасно, но я хочу этого, – говорит она.

– Знаю.

– Но это в первый и последний раз. – Она расстегивает пряжку моего ремня и тянет вниз язычок «молнии».

– Знаю. – Я достаю из своего бумажника презерватив, разрываю упаковку зубами – и все это не отводя взгляда от лица Кин. Я не хочу говорить ей – ни сейчас, ни когда-либо еще, – но перепихон с девушкой, которая от всей души ненавидит меня, похоже, стои́т первым пунктом в моем списке сексуальных наслаждений, хотя прежде я и не подозревал, что у меня есть такой список.

Мужчина снаружи снова принимается барабанить в дверь.

– Быстрее, – говорит Кин, разводя ноги в стороны и кладя руки мне на бедра. – Если мы заставим его ждать, он высадит эту дверь.

Я ухмыляюсь, надевая презерватив.

– Ему придется отлить где-нибудь в переулке. Я намерен сделать все как надо и насладиться на полную катушку.

Аэрин закатывает глаза.

– Я ожидала от тебя подобных высказываний.

Я коротко целую ее, потом беру в руку свой член и провожу им по ее промежности, дразня. Она стонет, крепко вцепляется мне в плечи, ожидая, пока я войду в нее – медленно, дюйм за дюймом.

– Тебе никогда не надоедает? Заставлять мир крутиться вокруг тебя? – спрашивает она.

Несколько секунд спустя я ловлю ритм и веду ладонью по спине Кин, ерзающей на стойке. Пробежавшись пальцами по ее позвоночнику, я останавливаюсь у основания шеи и сгребаю в горсть ее шелковистые темные волосы. Потом мягко тяну за них, заставляя ее откинуться затылком на зеркало. Я вижу, как она кусает полную нижнюю губу, и, клянусь, это возбуждает меня еще сильнее.

– Никогда, – отвечаю я. – Потому что я не заставляю мир, и он не крутится вокруг меня.

– Наглец. – На этот раз она затыкает мне рот поцелуем, губы у нее теплые, а язык горячий, ее мягкие ладони обхватывают мою шею с боков.

Мужчина за дверью стучится все сильнее.

– Надо заканчивать. – Дыхание Аэрин касается моего уха, и это действительно заставляет меня ускориться, хотя я готов заниматься этим всю ночь – если бы была такая возможность. Там у нее все так плотно, влажно, пронизано сексуальным возбуждением… Если бы только мы сейчас были в моей квартире!

Но она права.

– А как же ты? – спрашиваю я, обхватывая ее бедра и сильнее толкаясь в нее, чтобы приблизить финал.

– Не волнуйся обо мне… просто… кончай. – Она смотрит на дверь.

Я никогда за всю свою взрослую жизнь не слышал таких слов из уст красивой женщины.

– Ты боишься, что он вломится сюда и увидит нас? – смеюсь я. Она не смеется. Похоже, я попал в «яблочко». – Я думал, тебе плевать, что подумают люди.

– Мне и плевать. – Она обхватывает ногами мои бедра, словно пытаясь ускорить процесс. – Просто не хочу оказаться на виду… в такой ситуации.

– Я тоже. – Если она продолжит говорить, это только задержит развязку – и я не против. Я мог бы делать это всю ночь. Но ее слишком беспокоит тип по ту сторону двери.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – говорит она, вздрагивая и кусая губы. Прежде чем она успевает снова затеять беседу, ее тело выгибается, рот открывается в беззвучном крике, глаза закатываются. На миг мне кажется, что у нее приступ какой-то болезни – но нет.

Просто Аэрин Кин достигла оргазма.

И видеть это просто невероятно… это случается ни с того ни с сего. Только что она спорила со мной, и тут – бац.

Она широко раскрывает глаза. Похоже, она потрясена не меньше, чем я, и это действительно о многом свидетельствует.

Жаркий пульс в паху говорит мне, что близится моя очередь – и спустя несколько быстрых рывков я тоже кончаю.

Она не смотрит мне в лицо, просто соскальзывает со стойки, приводит себя в порядок со всей тщательностью, на какую только способна женщина, только что занимавшаяся сексом в туалете, натягивает трусики и встает у двери спиной ко мне.

– Кин, – окликаю я ее, желая убедиться, что все в порядке.

– Все нормально. Со мной все нормально. Просто… мне надо идти.

Я споласкиваю руки, застегиваю штаны и берусь за ручку двери, но прежде чем я успеваю ее открыть, Кин кладет ладонь мне на запястье.

– Это не должно повториться, – говорит она, словно я нуждаюсь в напоминаниях.

Есть десятки причин, по которым это не должно повториться, не может повториться – и не повторится. Какие именно причины? Ну, во-первых, я ее босс. Но что-то подсказывает мне, что это заботит ее менее всего.

– Знаю, – отзываюсь я. – И не повторится.

Глава 13

Аэрин

– Ее зовут Брунгильда? – спрашиваю я вечером в пятницу у брата, пока он поправляет свой галстук перед зеркалом, стоящим на комоде. Очень странно видеть его в галстуке. Сколько я его помню, он носил либо джинсы с футболкой, либо врачебную униформу.

Время как будто повернуло вспять, у меня возникает ощущение дежа вю. Как будто я снова девочка, у которой только-только начинают выпадать молочные зубы, и я наблюдаю, как мой старший брат собирается как следует оторваться вечером пятницы со своими школьными друзьями или с девушкой, или с кем-нибудь еще.

– Да, но она обычно предпочитает, чтобы ее называли Гилли. И ты не совсем поняла, – объясняет он, глядя на меня через отражение в зеркале. – Она рентгенолог. Чертовски умная и крутая. И, Аэрин… этот акцент…

Я закатываю глаза.

– Ты хоть понимаешь, насколько глупо все это прозвучало? А ты можешь сказать – хороший ли она человек? Стала бы она, скажем, спасать попавших в беду котят? Читает ли она книги? И какие фильмы любит?

– Не знаю, Аэр. Я спрошу ее сегодня и принесу тебе ответы. – Он тянется за своим одеколоном. – А сама-то ты чем собираешься заняться сегодня? Тебе кто-нибудь уже назначил свидание?

Я подтягиваю колени к груди, поудобнее усаживаясь в изножье его кровати.

– Я останусь здесь только на ближайшие четыре недели.

– Это не значит, что ты не можешь развлекаться. Ты с кем-нибудь встречалась дома, в Лос-Анджелесе?

– Я слишком занята, чтобы развлекаться.

– Ты понимаешь, насколько глупо это прозвучало? – Он подмигивает мне.

– Туше[6].

– И все же, серьезно, – продолжает он. – Неужели мне нужно подбивать тебя на развлечения, чтобы ты занялась ими?

– Перестань. – Я бросаю в него подушку и промахиваюсь. Он ни на что меня не подбивал с тех пор, как я была девчонкой, боявшейся темноты, пауков да и вообще всего страшного и неизвестного. Я всегда была немного трусишкой, но трусишкой, которая любит принимать вызов. Это моя ахиллесова пята, и Раш знает об этом.

Брат выходит из комнаты, и я следую за ним в прихожую, где он берет с подставки у входной двери пару ботинок.

– Нормально выглядят? – спрашивает он, указывая на них.

Я еще раз окидываю его взглядом и киваю. У моего брата никогда не было проблем с тем, чтобы привлечь внимание прекрасного пола. Он мог бы одеться в мешок из-под картошки, но девушки все равно продолжали бы вешаться на него. И с тех пор, как он стал врачом, эта ситуация только усугубилась.

– Может быть, тебе скачать какое-нибудь приложение для знакомств? «Свайпер» или что-то вроде того? Найдешь кого-нибудь, с кем можно сходить в кино или просто погулять.

– Ты имеешь в виду «Тиндер»? – Я притворяюсь, будто сую два пальца в глотку. – И сейчас не говорят «сходить в кино или погулять». Боже, ты ужасно старомоден. Выметайся уже, а то опоздаешь на свидание с Брумхильдой.

– С Брунгильдой, – поправляет он меня, рассовывая по карманам бумажник и ключи. – Гилли.

– Да-да-да, – я подталкиваю его к двери и смотрю, как он переступает порог. Заперев за ним дверь, я направляюсь обратно в свою комнату, чтобы наконец-то стянуть рабочую одежду, заказать доставку ужина из китайского ресторанчика и посмотреть третий сезон «Девочек Гилмор» – что угодно, лишь бы не думать о том, что прошлым вечером я занималась сексом со своим боссом в туалете какого-то бара.

Сегодня утром я явилась в офис в полной боеготовности, ожидая, что первая встреча после такого спонтанного перепихона будет ужасно неловкой. Накрасив губы красной помадой и высоко держа голову, я все утро терпеливо ждала за своим столом, пока Колдер зайдет в кабинет или скинет мне какую-нибудь работу.

Ничего.

Даже ни единого письма – за весь день.

Я занялась составлением краткой выжимки по тем отчетам, которые он прислал мне вчера, переслала их ему, потом спросила Марту, не нужна ли ей моя помощь в чем- либо.

Я видела, как Колдер трижды прошел мимо моего кабинета.

Три раза – и он даже не бросил взгляда в мою сторону.

Трусливый свин.

Но я не могу даже злиться на него.

Я позволила ему поцеловать меня. Я хотела этого. Я поднесла ему себя на серебряном блюде с ярко светящейся надписью «Съешь, сколько сможешь», и он поступил именно так, как поступают такие мужчины.

И в итоге… я получила самый сильный, долгий и всеобъемлющий оргазм за всю свою взрослую жизнь.

Честно сказать, я, наверное, смогла бы кончить еще раз, если бы тот человек за дверью не продолжал стучаться.

Кто мог знать, что секс по ненависти – это мой спусковой крючок?

Натянув через голову трикотажную пижамную майку и влезши в штаны от той же пижамы, я беру из ванной флакончик лака для ногтей, выпуск журнала «Elle» за этот месяц и свой телефон, а потом направляюсь в гостиную брата.

Пять минут спустя я включаю серию «Девочек Гилмор» и делаю через интернет заказ на курицу с кешью и суп с помидорами и яйцом в одном из тех заведений, которые так хвалил мой брат.

Нажав на пульте кнопку воспроизведения и открутив колпачок на флаконе с лаком, я ставлю ногу на край кофейного столика.

На телефон приходит сообщение из службы доставки, извещая меня, что заказанный ужин прибудет примерно через двадцать одну минуту.

Убрав с кисточки излишки лака, я начинаю красить ноготь на большом пальце левой ноги, и тут мой телефон жужжит снова.

ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ В СУББОТУ?

Номер мне незнаком, но, судя по коду 212, это Нью-Йорк, а значит, неплохо бы прояснить этот момент.

КТО ЭТО? – набираю я в ответ.

На экране всплывает синий овал с тремя точками.

ЭТО КОЛДЕР. ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЗАВТРА?

Едва не подавившись слюной, я сажусь прямо и убираю ногу со столика. Не в силах отвести взгляда от нахального сообщения, высвечивающегося на экране, я пытаюсь завинтить флакончик, глядя на него только краем глаза… но сейчас я в таком странном состоянии, что опрокидываю флакончик набок, и розовый лак растекается по деревянной столешнице.

«Черт, черт, черт!»

Вскочив, я мчусь на кухню, хватаю горсть бумажных полотенец и первое же моющее средство, какое нахожу под раковиной («Виндекс»), а потом пытаюсь убрать уродливое пятно, впитывающееся в столешницу.

– Нет, нет, не-е-е-ет! – стенаю я, отказываясь сдаваться. Схватив телефон, я лезу в «гугл», но прежде, чем я успеваю узнать, безопасен ли ацетон для нелакированных поверхностей, на экране вспыхивает очередное сообщение от Колдера.

???

«Три знака вопроса? Серьезно?»

Я спешно набираю ответ:

СЕЙЧАС Я ОЧЕНЬ ЗАНЯТА. ИЗВИНИ.

Он пишет минуту спустя, после того, как я завершаю поиск по своему запросу.

ТЫ СВОБОДНА ЗАВТРА? ДА ИЛИ НЕТ?

Вот ведь ненасытный! Если он думает, что я стану его девочкой по вызову, пусть подумает еще раз.

Я СКАЗАЛА ТЕБЕ – ЭТО НА ОДИН РАЗ, – пишу я, потом откладываю телефон в сторону и бегу в ванную, чтобы схватить жидкость для снятия лака и ватные диски. Когда я возвращаюсь, меня уже ждет новое сообщение.

СЛИШКОМ МНОГО ПРЕДПОЛАГАЕШЬ, КИН, – пишет он. Потом присылает еще одно сообщение: Я СОБИРАЛСЯ С УТРА НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ ЗАЙТИ В ОФИС. МНЕ МОГУТ ПОНАДОБИТЬСЯ ТВОИ УСЛУГИ.

Я прикладываю руку ко лбу и опускаюсь на колени. Мне почти удается отчистить пятно и, если верить поиску в «гугле», проведенному мною несколько минут назад, ацетон испарится, и столешница будет, как новая.

Но вот это уже не исправить.

Я думала, что он ведет себя, как скотина, но вместо этого сама показала себя дурой.

ВСТРЕТИМСЯ В ВОСЕМЬ? – пишет он.

Я отвечаю коротким «да».

Глава 14

Колдер

Сегодня утром я работаю в отцовском кабинете – но только по логистическим соображениям. Все его материалы находятся здесь, а мне совершенно не улыбается все утро бродить туда-сюда с папками.

– Опаздываешь, Кин, – говорю я, когда она наконец-то находит меня и возникает на пороге кабинета с двумя стаканами кофе в руках. Клянусь, она едва не роняет их, услышав мои слова. – Ладно, шучу, шучу.

На самом деле Аэрин пришла даже раньше назначенного срока, как обычно делают такие люди, как она. Но мне хотелось увидеть ее реакцию.

Поставив передо мной оба стаканчика – один с холодным кофе, другой с горячим, – она говорит:

– Я не знала, какой ты пьешь, поэтому принесла по одному…

– Я не пью кофе, – обрываю я ее и тянусь за бутылкой с водой. Хватит уже того, что я тружусь в офисе в небоскребе и всю неделю вынужден носить костюм. Я не собираюсь превращаться в офисный планктон, который в течение дня подпитывает себя восемью чашками кофе, кубинскими сигарами и предоплаченными бизнес-ланчами. – Но, тем не менее, спасибо.

– Извини, что неправильно поняла твои сообщения вчера вечером. – Она говорит так быстро, как будто это недоразумение беспокоило ее с того самого момента.

Это была невинная ошибка. И забавная. И, скорее всего, ужасно унизительная для такой самоуверенной перфекционистки, как она.

– Я уже и забыл об этом, – лгу я. На самом деле я думал об этом всю ночь. И думал о ней весь вчерашний день. Я собирался поговорить с нею в пятницу, убедиться, что с ней все в порядке, но отец постоянно гонял меня так, что мне практически некогда было даже заскочить в туалет. Я сдвигаю по направлению к Кин стопку отчетов, лежащих на столе. – Вот тебе новая пачка на резюмирование. Сделай сегодня столько, сколько сможешь. Самые важные я положил сверху.

Я перевожу взгляд на монитор компьютера и краем глаза наблюдаю, как она медлит возле стола, пытаясь как-то уместить в руках толстую стопку отчетов, подшитых в папки или скрепленных степлером.

В понедельник состоится ежемесячное собрание совета директоров, на котором будет официально объявлено о смене руководства. Сегодня я хотел провести небольшое исследование относительно тех, кто там будет. Вчера поздно вечером я велел Марте собрать все их личные дела, однако просмотреть каждый из них я явно не успею.

Основную часть времени это место представляет собой сумасшедший дом. Кто-то постоянно отрывает тебя от дел, звонят телефоны, приходят сообщения по электронной почте. И все делают вид, как будто работать на «Уэллс-Тех» – это невероятное везение.

Но, опять же, это может быть притворством. Они знают, что я вот-вот стану их боссом. В их интересах выглядеть довольными и продуктивными.

Большинство людей – а под большинством я подразумеваю 99,999 % из них – фальшиво до мозга костей.

Кроме Аэрин.

И самое забавное – мне кажется, она даже не осознает этого.

– Вероятно, я почти весь день буду работать здесь, – говорю я, жестом приказывая ей идти. Эти отчеты сами себя не проверят. – Так что, если я буду тебе нужен…

Она приоткрывает рот, но лишь на секунду, а потом уходит.

Я уверен, что она хочет поговорить о том вечере, но какой смысл? Она сама сказала, что не желает повторения, и это все.

Мы оба взрослые люди. Между нами был секс. И на этом история завершается.

Я беру первую папку из стопки, подготовленной для меня Мартой. Ричард Бревин. Родился и вырос на острове Нантакет. Хирург и владелец частного хирургического центра. Четверо детей. Хобби – трейдинг. Его автобиография занимает долбаных семь страниц.

И еще одиннадцать осталось…

О боже, это займет весь день.

Я сгрузил бы эту задачу на Аэрин, но она уже и так по уши в другой дерьмовой работе, которой я не желаю заниматься, а учитывая, что в понедельник мне предстоит встретиться со всеми этими старыми уродами, я не могу препоручить это кому-то другому.

Я дочитываю нудные мемуары Бревина и перехожу к Джеку Роджерсу, затем к Банни Колфилду, затем к Арми Амундсону. О, гляньте, тут есть Рокфеллер и Вандербильт. Забавно.

Практически закончив с последним личным делом, я смотрю на часы.

Два часа пролетели как одна минута.

Поднявшись, я потягиваюсь, чтобы размять спину и плечи, потом обхожу пустой офисный этаж. Сегодня здесь нет никого, кроме Аэрин и дежурного охранника, который расселся за столом Марты, вооружившись портативным игровым устройством, стопкой комиксов, большой бутылкой «Маунтин Дью» и огромным пакетом печенья с арахисовым кремом.

Проходя мимо кабинета Аэрин, я замечаю, что дверь широко распахнута, но рабочее кресло за столом пустует. Телефон Аэрин лежит рядом с монитором, значит, она не ушла из офиса.

Неважно.

Все равно встретимся позже.

Направляясь обратно, я проверяю свой телефон и вижу пару сообщений от друзей, желающих знать, не хочу ли я в эти выходные встретиться с ними в Уайт-Бэр-Лейк. Мне больно – физически больно – отвечать им «нет».

Дойдя до отцовского кабинета, я вижу, что двойные двери открыты, а переступив порог, обнаруживаю Кин, которая стоит рядом с книжным шкафом, держа в руках фотографию – ту самую, где изображены мои отец и мать, смеющиеся от всей души.

– Кин, – я откашливаюсь.

Она вздрагивает и едва не роняет снимок.

– Ты меня напугал, – говорит она с коротким смешком. – Это твоя мама? Она красивая. И мне нравятся эти очки. Кажется, у моей мамы тоже были такие.

– Была, Кин. Это была моя мать.

Ее улыбка угасает.

– Ох, извини, пожалуйста.

Я выхватываю фотографию у нее из рук и ставлю обратно на полку. Кин молчит, лишь изучает меня пристальнотяжелым взглядом.

– Неважно. Полагаю, тебе что-то нужно? – Я возвращаюсь к отцовскому столу и усаживаюсь в огромное кожаное кресло. Плечи мои так напряжены, что боль простреливает вдоль шеи к углам челюсти.

– И вовсе не нужно было вырывать у меня это фото.

Я вскидываю взгляд.

– В смысле?

– Ты просто… выхватил его, – ее руки сложены на груди, щеки слегка порозовели. – Это было грубо.

– Грубо хватать вещи, которые тебе не принадлежат.

– Это же фотография…

Фотография, которая представляет собой мое прошлое. Прошлое, которое совершенно не касается этой женщины.

– Будь так добра, больше никогда не спрашивай меня о моей матери, – голос мой ровен, но серьезен.

Аэрин вскидывает руки, преувеличенно-выразительно выдыхает сквозь сжатые розовые губы, потом снова бросает на меня пристальный взгляд, как будто пытается вычислить меня.

Если бы она знала, сколько людей пыталось это сделать! Сколько людей думало, будто существуют какие-то древние тайны, которые нужно раскопать, какой-то шифр или ключ, который надо расшифровать, чтобы добраться до сути того, кто я такой. Не могу даже сосчитать, сколько женщин пыталось провести дилетантский психоанализ моей личности, полагая, будто я не замечаю, на что направлены все их вопросы.

В мире, где вся информация в буквальном смысле находится у нас под руками, где мы можем найти все, что желаем знать, посредством нажатия нескольких клавиш, я предпочитаю держаться в тени. Я дошел даже до того, что нанял компанию, которая прочесывает и чистит интернет. Любые упоминания обо мне, любые фотографии, статьи или записи должны получить мое одобрение, прежде чем я позволю их опубликовать. Любые ресурсы, где встречается мой адрес или номер телефона, автоматически удаляются.

Как сын одного из самых богатых людей в стране, я могу понять, почему люди так любопытны. Но я всегда хотел лишь быть кем-то другим. Я не хочу быть человеком, о котором пишут в желтой прессе. Я не хочу быть Самым Желанным Холостяком Америки. Я не хочу быть лицом фирмы или знаменитостью.

Знаменитости не свободны. Они – законная добыча.

– Возвращайся к работе, Кин, – приказываю я, заметив, что она задержалась на лишние две секунды.

Я не буду оказывать ей поблажек из-за того, что мы потрахались. Это не дает ей права стать исключением из моих правил.

Глава 15

Аэрин

«Скотина!»

Поправка – сентиментальная скотина.

Осталось четыре недели.

Меньше месяца.

Откуда мне было знать, что его мать умерла? Когда я на прошлой неделе изучала информацию, мое внимание было сосредоточено исключительно на двух Колдерах. Его мать ни разу нигде не упоминалась. И я запомнила бы, если бы наткнулась на некролог.

Зарывшись в работу, я просматриваю следующий отчет, который, похоже, станет самым интересным из всех. «Уэллс-Тех» пытается обойти «Нетфликс». Обойти «Нетфликс»!

На это я могу сказать только одно: «Удачи!»

С глубоким вдохом я завершаю набирать резюме по отчетам, нажимаю отправку на печать и беру свой телефон, осознав, что на нем два пропущенных звонка – оба от Раша. Оба поступили примерно час назад, когда я была в офисе мистера Уэллса и получила по рукам за то, что взяла фотографию. Я нажимаю на значок телефонного звонка и молюсь, чтобы мое дыхание успело выровняться, прежде чем брат ответит.

– Аэр, – он берет трубку на первом же гудке. – Ты где?

– На работе, а что? Что-то случилось?

– По-моему, мы договорились пойти пообедать вместе, нет? В «Кайо» на Хаустон-стрит – помнишь? Мы должны быть там через сорок пять минут, а тебя нет. – На заднем плане слышно, как открываются и закрываются двери.

«Оба-на…»

– О черт, я совершенно забыла об этом! Прости, пожалуйста! А нельзя перенести бронирование?

– Столики здесь бронируют за несколько месяцев, – он пытается скрыть разочарование в голосе, но я слишком хорошо его знаю. – Я добыл это резервирование у своего коллеги. Выменял на билеты на Гамильтона… которые изначально купил, чтобы позвать Гилли на свидание.

– Мне очень жаль, – я опираюсь локтем на стол и утыкаюсь лицом в ладонь. – Как я могу возместить тебе это?

– Это… неважно, – он вздыхает.

– Ты ведь все равно можешь поесть там один, верно?

Он молчит. Я знаю, что это совсем не одно и то же. Я знаю, что он ждал этого обеда целую неделю. Он сказал, что еда там точно такая же, как в том маленьком японском кафе, куда он водил меня, когда я была маленькой, а он получал деньги за свою подработку в доме престарелых.

– Прости, прости, – я могла бы извиниться еще сто раз, но этого все равно не было бы достаточно.

– Ладно… э-э… наверное, я просто поеду туда, – брат вздыхает в трубку.

Отлепившись наконец лицом от ладони, я бросаю взгляд через всю комнату и вижу в дверном проеме знакомый силуэт.

Колдер.

– Слушай, я позвоню тебе позже, – говорю я Рашу, прежде чем завершить звонок. – Извини.

– Иди домой, Кин, – говорит Колдер.

И давно он тут стоит?

– Правда? Но мне нужно составить еще пять резюме, – я указываю на отчеты, аккуратной стопкой лежащие на углу моего стола, все листы выровнены, словно по линеечке.

– Ты сегодня сделала достаточно. Иди домой, – он поворачивается, чтобы уйти.

– Подожди, – говорю я, потом хватаю свой телефон, сумочку, распечатку заключения – прямо из принтера, еще теплую, – и бегу за ним.

Он останавливается прямо у меня за дверью, и я едва не налетаю на него.

– Вот отчет по «Уэллс-Фликс», – говорю я, надеясь, что он не назовет его так в действительности, когда этот проект будут запускать.

Колдер берет у меня листы, наши руки на миг соприкасаются, и я могу поклясться, что время останавливается, хотя я не понимаю в чем причина. И еще я не могу понять, почему в коридоре вдруг становится адски жарко, а во рту у меня пересыхает.

– Спасибо, Кин, – бросает он самые вежливые слова, какие я слышала от него за весь день. А потом идет прочь.

– Колдер…

Он останавливается и оборачивается.

– Послушай, я не очень хорошо умею притворяться, будто ничего не случилось, или заметать мусор под ковер.

Он почесывает боковую сторону своего носа, потом складывает руки на груди. Могу поклясться, что в его глазах искрится смех, хотя в остальном его лицо выражает неизменную мрачность.

– Это так необходимо, Кин? Разве тебе не нужно никуда ехать? Вроде у тебя что-то где-то забронировано?

Значит, он подслушивал.

– Да, но…

– Я провожу тебя до лифта, – он ускоряет шаг, потом сверяется со своим телефоном и прячет его в карман. Когда мы доходим до лифтового холла, Колдер нажимает кнопку вызова и неотрывно смотрит на стальные двери.

– Я всего лишь хотела сказать, что поступила неправильно… мы поступили неправильно, и хочу заверить тебя, что это не повторится. По крайней мере, с моей стороны.

– Ты права, – отзывается он, все еще глядя прямо перед собой. – Это была ошибка. И она не повторится.

– Верно. Большая ошибка.

Он поворачивается ко мне.

– Ты слишком много об этом говоришь. Это был лишь туалетный перепихон между двумя взрослыми людьми, согласными на это – пусть, возможно, оба выпили лишка. И это не повторится. Так? Это ты хочешь от меня услышать?

Он говорит коротко, резко. Не знаю, из-за чего он злится – может быть, из-за того, что я трогала ту фотографию? Глупо.

Звякает сигнал о прибытии лифта, секунду спустя двери открываются. Я вхожу в кабину, и Колдер прижимает ладонь к раме, мешая дверям закрыться. Мое сердце колотится – наверное, причиной тому небольшой выброс адреналина, вызванный древесным запахом его бальзама после бритья, наполняющим маленькую кабину. И еще осязательная память, которая не дает мне забыть, как мои пальцы зарывались в его гладкие темные волосы.

– Ты хочешь знать, Кин, почему я так уверен, что это не повторится? – спрашивает он. Я сглатываю и киваю. – Потому что я не трахаю женщин, которых обязан видеть каждый день. Если бы я этого хотел, я женился бы на своей подружке из колледжа. – Колдер отпускает дверь и отступает назад в холл.

Двери закрываются.

Я еду вниз, на первый этаж, и в голове у меня царит полная неразбериха.

Я не понимаю, зачем ему понадобилось устраивать такое шоу ради того, чтобы сказать мне, что это не повторится. Ему нужно было лишь сказать, что он со мной согласен, и на этом закрыть вопрос.

Если он намеревался сделать так, чтобы я его возненавидела, то, должна признать, это сработало.

Глава 16

Колдер

Это было… интересно.

Должен признать, я ожидал, что сегодня она на меня набросится. Я ожидал, что напряжение станет слишком сильным, и нам придется дать ему выход – особенно потому, что в пятницу мы не перемолвились ни единым словом, поскольку отец загрузил меня сверх предела. Но в итоге получилось так, что Аэрин пришла в офис, сделала именно то, что я ей поручил, и не вспылила, не накричала на меня.

Я не привык к подобному – к женской сдержанности.

Но это и к лучшему.

За последнюю неделю моя жизнь изменилась до неузнаваемости. И если бы в этот коктейль добавились лишние сложности, стало бы только хуже. А кроме того, если я стану трахать свою ассистентку, это покажет, что я ничуть не лучше того человека, наследство которого вынужден принять.

Но это недостойно меня.

И недостойно ее.

И я имел в виду именно то, что сказал: я не трахаю девушек, которых должен видеть каждый день.

– Закрываетесь? – спрашивает охранник, поднимая взгляд от комикса про Человека-паука. Я киваю и направляюсь обратно в отцовский кабинет, чтобы забрать распечатку заключения и запереть дверь. Пять минут спустя я выхожу из здания, решив вернуться домой пешком. Я всю неделю не имел возможности пробежаться, и мои мышцы ноют от постоянного сидячего положения. Мое тело не приспособлено к такой работе.

Заглянув в маленькую восточную аптеку на Хаустон-стрит, я покупаю тот чудо-бальзам, о котором рассказал мне один из моих приятелей, лыжник-олимпиец. Я не знаю, что намешано в этом бальзаме, я знаю только, что он классно пахнет и волшебным образом действует сразу, как только я втираю его в свою кожу.

Выйдя из аптеки, я сворачиваю влево и прохожу мимо модного японского ресторанчика под названием «Кайо», где все столики забронированы на много месяцев вперед – вероятно, потому, что блинчики, свернутые в виде роллов, сейчас считаются крутой закуской. Несколько столиков, стоящих снаружи, заняты посетителями, еще больше людей терпеливо ждет на широких скамьях, уткнувшись носами в свои телефоны.

Переходя улицу, я еще раз оглядываюсь на ресторанчик – и что-то привлекает мое внимание. В патио, за столиком на двоих, сидит Аэрин Кин и вместе с ней, какой-то невероятно красивый мужик в зеленой медицинской форме.

Я смотрю на них достаточно долго, чтобы увидеть, как он улыбается, а она смеется, потом тянется через стол и хлопает его по руке. Он закатывает глаза.

Они выглядят так, словно знают друг друга уже давным-давно и им вполне комфортно вместе. Оба сидят в расслабленной позе – она опустила обычно напряженные плечи, он закинул ногу на ногу.

Так вот почему она так настаивала на том, что нам больше не следует спать друг с другом – у нее есть мужчина.

Я ухмыляюсь, сворачиваю за угол и уматываю ко всем чертям прежде, чем мне начнут лезть в голову разные мысли. Но, сделав примерно десять шагов, я натыкаюсь на невероятно восхитительную блондинку, которая бежит ко мне, размахивая руками.

– О боже! Колдер? Колдер Уэллс, это ты? – Тессали Томас, звезда светского реалити-шоу, которой я по глупости присунул, когда мне было чуть за двадцать, практически обвивается вокруг меня, едва не роняя при этом наземь свою мятно-зеленую сумочку от «Биркин». – Поверить не могу, что это ты! Как жизнь? О-о, ты так круто выглядишь, это просто нечестно. Клянусь, ты смотришься еще лучше, чем тогда, когда мы встречались, и это о многом говорит, потому что…

«Встречались?»

У нас с ней было максимум пять свиданок, и я вряд ли назвал бы это «встречаться».

Я помню, что их было пять, только потому, что в честь нашего «месячного юбилея» Тессали наняла какую-то малоизвестную музыкальную группу, дабы они устроили для нас частный концерт на крыше бильярдного клуба, принадлежащего ее отцу, – в «Мясницком квартале» на западе Манхэттена.

– И чем ты сейчас занимаешься? – спрашивает она, упирая ладонь в бедро и улыбаясь во весь рот. Лоб у нее гладкий, словно стекло, а губы куда больше, чем мне запомнилось. – Что новенького?

Она спрашивает так, как будто ей есть до этого дело. Но я вижу в ее глазах этот жадный взгляд. Отвержение делает с людьми странные штуки, оно заставляет их желать того, что они не могут получить – того, чего они недополучили.

– Выглядишь отлично. Занимаешься кроссфитом? – Она проводит ладонью по моему плечу.

Тессали знает, что не может заполучить меня, но все еще желает этого, даже спустя столько лет.

– Я как раз рассказывала Райе – ты же помнишь Райю? – о том, как на третьем нашем свидании ты возил меня в Вермонт покататься на лыжах. У тебя все еще есть тот самолет? – спрашивает она. – «Сессна», если я правильно помню.

Ее телефон дважды звякает, она поднимает палец, читает короткое сообщение и набивает еще более короткий ответ.

– Извини. – Она смотрит на меня сквозь наращенные ресницы полночно-черного цвета и улыбается все той же дурацкой улыбкой. – Поверить не могу, что налетела на тебя прямо на Хаустон-стрит. Ты живешь где-то поблизости? А я все еще на Лексингтон-авеню.

Она закатывает глаза, словно стыдится того, что проживает в шестикомнатной квартире площадью в две тысячи квадратных футов, купленной ее родителями в честь окончания дочерью Нью-Йоркского университета.

Тессали продолжает болтать, но я ее практически не слушаю. Что-то об общих друзьях, которые будто бы видели меня в Париже прошлым летом. Но сейчас – как бы безумно это ни было – я могу думать только об Аэрин, улыбающейся тому долбаному Доктору Совершенство. О том, как она касалась его руки. О том, как сияли ее глаза. О том, какой непринужденной была ее поза.

Боже, как же с ней хорошо – даже если она ненавидит меня каждой частицей своей души.

Она не похожа на Тессали или других женщин, которые вешаются мне на шею. У этих женщин в глазах читается отчаянная жажда, в улыбках – неуверенность, а в поведении – робость.

Они просто хотят нравиться мне.

А Аэрин этого не хочет.

И я солгал бы себе, если бы стал отрицать, что это вызывает у меня определенные чувства.

– Надо как-нибудь пообедать вместе или хотя бы выпить кофе, – говорит Тессали, отряхивая мой рукав. Она как будто ищет удобный предлог, чтобы прикоснуться ко мне. – Чем ты занят? Какие у тебя планы на сегодня?

– Сегодня у меня куча дел.

Она надувает свои искусственно накачанные губы.

– У тебя прежний номер телефона?

«Ну, конечно».

– Да.

Выражение ее лица меняется, она привстает на цыпочки.

– Отлично. Я напишу тебе, и мы что-нибудь придумаем. Круто, что я вот так наткнулась на тебя, Колдер. Я рада, что у тебя все хорошо.

Откуда ей об этом знать? Я ни словом не обмолвился об этом.

Тессали еще раз проводит ладонью по моей руке, потом поправляет сумочку, висящую на ее левом предплечье, мило машет мне рукой и поводит плечом.

Я машу ей в ответ и иду дальше своей дорогой.

Господи, это было неприятно.

Почти так же неприятно, как видеть Аэрин на свидании с другим.

Глава 17

Аэрин

– Ого, ты выглядишь так… по-другому. – Я прищуриваюсь, рассматривая лицо своей лучшей подруги Мелроуз на экране телефона. Она сидит в номере отеля – сейчас она в Луизиане на съемках какого-то фильма Гильермо дель Торо, и мы не общались с ней с тех пор, как на прошлой неделе столкнулись в аэропорту Лос-Анджелеса.

Она проводит по щеке салфеткой для снятия макияжа.

– Знаю. Каждый вечер я трачу минут двадцать на то, чтобы смыть все это, а потом, перед сном, мажусь тремя разными увлажняющими кремами, чтобы кожа не пересыхала. Но это ничего. Завтра гримерша обещала показать мне, как рисовать подводкой широкие стрелки.

– Круто.

– Нью-Йорк хорошо обходится с тобой? – спрашивает она, протирая салфеткой правый глаз. Я пожимаю плечами.

– Для Нью-Йорка – да.

– Как твой контракт? – интересуется она. – Ты всегда находишь интересных клиентов.

Я точно знаю, что она имеет в виду под «интересными». Эксцентричные, денежные, необычные. Но это нормально. Я обслуживаю клиентуру особого рода – тех, кто не хочет иметь дело с агентствами по найму или брать к себе кого попало.

– Ты выглядишь так, как будто тебе нужен отдых, – замечает она. – Я вижу складки у тебя на лбу.

Я кончиком пальца массирую участок между бровями, разглаживая «складки».

– Выкладывай, – говорит Мелроуз. – У меня еще минут двадцать, а потом мне будет звонить Саттер.

Сделав глубокий вдох и подавив пристыженную улыбку, я пожимаю плечами. Изложить все это непросто, поэтому я намерена сказать все, как есть.

– Я переспала со своим боссом. Позавчера. В барном туалете. После того, как потребовала от него объяснений, почему он в тот день был так добр ко мне.

Мелроуз роняет салфетку.

Я продолжаю:

– Но, честно говоря, до того все мое общение с ним было…

– Погоди, погоди, – обрывает меня Мелроуз. – Ты с кем-то переспала в туалете бара?

– Не просто с кем-то. С моим боссом.

Она закатывает глаза.

– Меня беспокоит не это. Мне трудно вообразить себе, как ты, мисс Чистюля, даешь кому-то в грязном общественном сортире.

– Знаю, это отвратительно, – мой желудок сжимается при одной мысли о миллиардах микробов, которые я, должно быть, притащила домой после этого. Но в тот вечер, если так подумать, это беспокоило меня меньше всего. – В общем, я никогда прежде не спала с клиентом. Я имею в виду, технически мой клиент – его отец, надо полагать. Но все равно я подчиняюсь ему, а не его отцу.

– Радость моя, на дворе двадцать первый век. И если это происходит по обоюдному согласию, кому какое дело? – Она отбрасывает салфетку в сторону, отпивает воды из бутылки и достает другую салфетку. – Это же было по обоюдному согласию?

– Да, – я вздыхаю. – Слишком обоюдному.

– И что это значит?

– Этот человек просто скотина. То он горячий, то холодный, как лед. Из тех, кто заботится только о себе, ну, понимаешь? То, что он говорит и делает, сбивает меня с толку. Но то, как смотрит на меня… – На мгновение мои мысли утекают куда-то в сторону, я вспоминаю тот вечер, когда мы впервые поцеловались.

– Звучит так, словно ты влюбилась.

– Я бы это так не назвала.

– Тогда как бы ты это назвала?

– Я предпочла бы никак это не называть, – отвечаю я. – К сожалению, чем сильнее я его ненавижу, тем сильнее мое тело хочет его. Такое ощущение, что моя голова настроена на одно, а тело – совсем на другое. Такого никогда раньше не было. Мел, я не знаю, что мне делать.

До меня вдруг доходит, что я так и не додумалась узнать, что за история с его матерью. То, как он отреагировал тогда, практически выхватив фотографию у меня из рук и бросив на меня убийственный взгляд, обескуражило меня. И это многое говорит об истоках этого поведения.

Я придвигаю поближе ноутбук, стоящий на кровати, и перевожу на него звонок.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Мелроуз.

– Так, поискать кое-что по-быстрому.

– Да нет. – Она открывает баночку с увлажняющим кремом и наносит его на кожу. – Нет, я имею в виду – что ты собираешься делать со своими чувствами?

Я пожимаю плечами и лезу в «Википедию» на страницу о Колдере-старшем. В левой части страницы перечислены имена его жен. Судя по всему, он состоит сейчас в четвертом браке. Его первую супругу, умершую ровно шестнадцать лет назад, звали Гвинет.

На ее имя не ведет никакая ссылка, а запрос по имени Гвинет Уэллс выдает мне короткий некролог, из которого явствует, что она скоропостижно скончалась в возрасте тридцати шести лет, оставив безутешного мужа и двенадцатилетнего сына.

На этом все.

От чего бы она ни умерла, Колдер-младший тогда был еще ребенком. Для него это должно было стать бедой, травмой, катастрофой. А если добавить к этому отца – трудоголика и эгоцентрика? Колдер зол не на меня, он зол на весь мир.

– Ты собираешься и дальше спать с ним? – спрашивает Мелроуз.

– Я бы этого совершенно не хотела. – Но прилив жара между моими бедрами свидетельствует об обратном.

Глава 18

Колдер

– Тук-тук…

Я поднимаю взгляд от стола и обнаруживаю, что передо мной стоит Кин, держа в руках керамическую кружку, из которой свисает ярлычок от чайного пакетика.

– Я помню, что ты не пьешь кофе, но подумала, что могу заинтересовать тебя чашкой «Эрл Грея».

Она ставит кружку на бумажную подложку, лежащую у меня на столе, и поворачивает так, чтобы ручка оказалась у меня по правую руку.

– Выходные прошли хорошо? – спрашивает она.

– Серьезно, Кин?

– Что? – Она делает шаг назад.

– Ты собираешься тратить мое и свое время на болтовню ни о чем? Ты же в курсе, что через пятнадцать минут у меня начнется совещание директоров, – я чувствую себя виноватым за то, что рычу на нее. Честное слово, чувствую. Но нужно сохранять дистанцию между нами, поставить стену. Мне нужно, чтобы она ненавидела меня. Мне нужно, чтобы она держалась подальше от меня, потому что больше всего на свете я хочу быть рядом с нею.

Кажется, ни единого мгновения за все выходные я не мог заставить себя не думать об Аэрин. О ее мягких губах, о ее изящной походке. О том, как ритмично она раскачивалась в такт моим движениям тогда, в туалете бара, когда ее ногти впивались в мои плечи. Выражение ее лица, когда она кончила… Но всякий раз, когда я воспроизводил в памяти эти мгновения, перед моим внутренним оком всплывала картина того, как она смеялась вместе с тем красавчиком-доктором в униформе, и я жестко напоминал себе, что Аэрин Кин – это то, чего я не могу заполучить.

Она упирает ладонь в бедро.

– Ты серьезно? Я просто принесла тебе чая и спросила, как прошли выходные, а ты реагируешь на это вот так?

– Мы не стали друзьями только из-за того, что переспали друг с другом, Кин, – отвечаю я.

Она разворачивается на невысоком каблуке, отходит к двери и прикрывает ее.

– И ты не обязана приносить мне чай, – добавляю я.

– Это был жест доброй воли.

– Отмечено. И спасибо тебе за это. Но я считаю, чем меньше мы будем видеться, тем лучше, – говорю я.

Она сводит брови и явно хочет что-то сказать.

– Почему ты ведешь себя так, как будто хочешь послать меня – несмотря на то, что мы даже не встречались?

– Я не посылаю тебя, Кин. Просто говорю, что я хочу, чтобы на то время, которое ты еще будешь работать здесь, между нами сохранялись как можно более профессиональные отношения.

– Знаешь, чем сильнее ты пытаешься делать вид, будто намерен впредь держаться в рамках, тем меньше я тебе верю, – заявляет она. – Это выглядит как чрезмерные старания.

Она меня раскусила.

Аэрин делает шаг ко мне и складывает руки на груди так плотно, что кажется, будто верхняя перламутровая пуговица ее серого кардигана вот-вот расстегнется.

– На здоровье, можешь считать так, как тебе хочется считать, – говорю я.

– И прямо сейчас ты хочешь меня поцеловать, – ее губы складываются в улыбку – но это недобрая улыбка. И слова ее звучат тоже недобро.

Она бросает мне вызов.

– Опять же, можешь верить во все…

– Ты ведь этого хочешь, верно? – повторяет она. – Просто признай это.

– С чего бы? И какое это имеет значение? Какая разница, чего я хочу?

Она пристально смотрит на меня, ее грудь вздымается и опадает от учащенного дыхания.

– Я… не знаю. Просто полагаю… это все же имеет значение.

Аэрин устало опускает руки.

– Ты пробуждаешь во мне то, о существовании чего я никогда не знала, – говорит она, – и я все выходные пыталась понять, почему так?

– И ты поняла это, Кин?

Она пожимает плечами, потом качает головой.

– Нет.

– Если тебя это утешит, я могу сказать то же самое о тебе. – Я проверяю время на своем телефоне. Через несколько минут мне нужно идти в конференц-зал. И менее всего мне требуется перед совещанием отвлекаться на подобные вопросы.

Ее медово-карие глаза широко раскрываются, как будто мое признание что-то меняет, как будто оно ее успокаивает.

– Как бы то ни было, разве тебе не следовало бы сейчас, допустим, переписываться со своим парнем? – спрашиваю я.

– С парнем?

– Да. Разве ты не ходишь на свидания с врачом?

Аэрин склоняет голову набок.

– Ты… ты ревнуешь, Колдер?

Я так и знал. Я был прав. Она встречается с ним.

– У меня нет причин ревновать девушку, которую я трахнул в туалете бара, к какому-то незнакомому типу, – мои слова звучат резко, они стирают с лица Аэрин веселое удивление.

– Какой же ты урод! – Она поворачивается, чтобы уйти.

– Аэрин, – произношу я, когда она доходит до двери. Это первый раз, когда я называю ее по имени вслух.

Она по-прежнему стоит спиной ко мне, с силой сжимая дверную ручку. Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы догадаться, что в ее глазах, вероятно, стоят слезы.

– Мой брат работает в отделении неотложной помощи. На самом деле, это единственный мой знакомый врач. Так что если ты видел меня с мужчиной в докторской униформе, то это был мой старший брат. Его зовут Раш. И если бы ты проявил хоть каплю интереса к моей жизни или относился бы ко мне по-человечески, ты уже знал бы это.

– Ты права, – выпаливаю я. – Сейчас я больше всего хочу тебя поцеловать.

Она поворачивает ручку и распахивает дверь.

– Ты опоздаешь на свой совет директоров.

Глава 19

Аэрин

– Привет, там кто-то принес кексы из «Магнолии». Они в… О боже, ты в порядке? – Лилли врывается в мой кабинет. – Ты плачешь?

Я не плакса.

Я не плачу. Никогда.

Но меня никогда еще не били словами так больно, как это сделал Колдер.

– Что случилось? Ты в порядке? – Она садится в кресло по другую сторону моего стола, и я промокаю уголки глаз скомканной туалетной бумагой, которую ухватила в женском туалете по пути назад в свой кабинет. – Тебя уволили?

Я смеюсь, глядя на нее мокрыми глазами.

– Если бы меня уволили, я бы сейчас праздновала это, а не горевала бы.

– Хорошо, тогда скажи мне, что случилось, – она подается вперед и накрывает ладонью мою руку. – Это из-за Колдера, да?

Я не сказала ей, что сошлась с ним в «Лоури» на прошлой неделе. Лилли была слишком увлечена разговором с каким-то самозваным музыкальным продюсером, приехавшим в Нью-Йорк из Филадельфии и сыпавшим громкими именами, словно безумный. Но следует сказать в ее защиту, что он был ужасно милым и забавным. Она могла выбрать собеседника и похуже.

– Что? Ты переспала с ним? – Она хлопает ладонью по столу. – Ну ты и развратница!

– Пожалуйста, не говори никому. Я не хочу, чтобы это всплыло.

– Солнышко, ты правда думаешь, что кому-то есть до этого дело? Все слишком заняты тем, что лижут ему задницу, с тех пор как узнали, что он наш новый босс. Никто не пытался переспать с ним, не обижайся уж, – Лилли смеется. – Мне кажется, мы все просто пытаемся попасть в милость к нему, на тот случай, если он решит сократить штат или произвести замены. Но все равно я никому не скажу об этом, обещаю.

– Спасибо.

– Но почему ты плачешь?

Я снова промокаю глаза – с того момента, как Лилли вошла в кабинет, слезы почти унялись. Я полагаю, ее присутствие так действует на всех. Маленькая Мисс Солнышко.

– Потому что он сделал именно то, чего я от него ожидала, – объясняю я.

– Ой, да ладно. Признай честно, на нем прямо крупными буквами написано «сердцеед», – говорит она. – Сын миллионера, красивый, как какой-нибудь греческий бог. – Она подмигивает и приподнимает руки, изображая рельефные бицепсы статуи. – Ходит тут, играет мышцами, смотрит на всех холодным взглядом. Это дико соблазнительно. И можешь считать, что тебе повезло отведать это лакомство.

Слышала бы Лилли себя сейчас!

Такие девушки, как она, отчасти виновны в том, что парни, подобные Колдеру, таковы, каковы они есть. Мы позволяем им считать, будто они везунчики, и убеждаем себя, что мы должны расценивать как везение и знак отличия то, что они соизволили нам присунуть.

– Надеюсь, у тебя все хорошо? – спрашивает Лилли, снова беря меня за руку. – Парни – это отстой, а такие парни, как он, вообще полный отстой. И ни одна женщина на свете не заставит их стать другими.

– Аминь, – я комкаю туалетную бумагу и выбрасываю в мусорную корзину.

– Мне нужно идти. Сообщи мне, если тебе что-нибудь понадобится, ладно? – Лилли поднимается из кресла, взмахивает рукой и выходит из кабинета, постукивая высокими каблуками.

Взяв верхний отчет из стопки, лежащей на моем столе, я приступаю к работе, и к тому времени, как я заканчиваю читать два следующих документа, уже приближается время обеда. В желудке у меня урчит. Достав из ящика стола свою сумочку, я встаю из-за стола и даю себе тридцать секунд на то, чтобы выбрать между индийским ресторанчиком на углу или чем-нибудь отвратительным в пару к моему настроению.

Но не успеваю я выйти из своего кабинета, как натыкаюсь на мистера Уэллса.

– Аэрин, я надеялся перехватить вас до того, как вы уйдете. У вас есть пара минут? – спрашивает он. Под мышкой у него кожаная папка – должно быть, он только что вышел с совещания.

– Конечно.

Мы направляемся обратно в мой кабинет. Мистер Уэллс закрывает за собой дверь. Я сажусь к своему столу.

– Все в порядке? – спрашиваю я. Если мне повезло, Колдер дернул кое за какие ниточки или сотворил какое-нибудь чудо, и его отец пришел сказать мне, что я свободна.

– О да, да. – Мистер Уэллс улыбается и садится в то же кресло, которое прежде занимала Лилли. – На самом деле, все идет отлично. Я просто хотел узнать – как дела у вас с Ко-Джеем?

Так странно слышать, как кто-то называет Колдера-младшего «Ко-Джей». Это ему совершенно не подходит. Он не похож на какого-то «Ко-Джея».

Он выглядит совсем как Колдер. Мрачный, себе на уме, таинственный и не похожий ни на кого из тех, кого я знала прежде.

– Хорошо, – отвечаю я, стараясь не сказать лишнего. Я понятия не имею, что рассказал ему Колдер – или чего не рассказал.

– Отлично, отлично. – Он складывает ладони домиком перед лицом. – Тогда у меня есть одна дополнительная… задача, которую я хотел бы возложить на вас, пока вы здесь.

– Понятно.

– Мне нужно, чтобы вы присматривали за ним, – говорит он.

«Это только начало».

– В каком смысле? – спрашиваю я. Я не смею сказать ему, что только сегодня утром Колдер настоятельно потребовал, чтобы в следующие несколько недель мы видели друг друга как можно реже. – Просто дело в том, что он очень занят – вы же знаете. Я, по сути, вижу его не так уж часто.

– Знаю, – говорит мистер Уэллс, взмахивая морщинистой рукой. Он откашливается, это переходит в настоящий кашель, который быстро прекращается, но тем не менее мистер Уэллс запускает руку в карман и достает вишневый леденец от горла. – Понимаете, я пропустил последние десять лет жизни моего мальчика. И не хочу пропускать больше ни минуты. Он по-прежнему не желает иметь ко мне никакого отношения. Он не разговаривает со мной ни о чем, кроме дел. И сегодня утром до меня дошло, что мой сын – совершенно посторонний для меня человек, который просто носит мое имя. Я хочу узнать его, Аэрин. Я хочу узнать, кто он, какой он, что ему нравится, что его раздражает, что его радует.

Мистер Уэллс коротко сверкает улыбкой.

– Вы единственная, у кого есть к нему доступ, – продолжает он. – Мне нужно, чтобы вы рассказали мне все, каким бы обыденным или странным это ни было.

– Мистер Уэллс… я не знаю.

– Что-то есть в том, чтобы оказаться вплотную к завершению своей жизни, в осознании собственной смертности. Это меняет человека, – говорит он. Его взгляд устремлен куда-то поверх моего плеча, в окно за моей спиной. Миллиардер делает паузу, словно потерявшись в раздумьях. – Заставляет желать ухватить все, что только возможно. Так скоро, как только возможно. Как автомат, в котором деньги кружатся в потоке воздуха вокруг тебя, и ты хватаешь, хватаешь, хватаешь… Даже если ты получишь считаные доллары, это лучше, чем ничего.

Мне горько это говорить, но я должна быть честной.

– Прошу прощения, но мне не по себе от подобных задач.

Меланхоличное выражение на его лице сменяется мрачностью, темные с проседью брови сходятся на переносице.

– Я не требую от вас ничего незаконного, мисс Кин. И за триста тысяч я мог бы стребовать с вас намного больше.

Мистер Уэллс встает и проводит ладонью по своему темно-красному галстуку. Лицо его раскраснелось, уши пылают. Насколько я понимаю, он не привык к тому, чтобы кто-то возражал ему, отказывался выполнить его требования.

– Вы просили меня стать ассистенткой вашего сына, – напоминаю я. – Именно ради этого вы наняли меня – а не для того, чтобы шпионить за ним. Мне не нравится, когда меня разыгрывают втемную. Я привыкла держать свое слово и полагала, что вы – тоже.

Я понимаю, что проявляю неслыханную дерзость, разговаривая подобным образом с этим человеком, но самое худшее, что он может сделать, – это уволить меня, и, как ни иронично, это также самое лучшее, что он может сделать.

– Я хочу знать все, – говорит он, едва ли не скрипя зубами. – Что он делает, куда он ездит, что он любит, сколько долбаных сигар выкуривает за чашкой кофе.

Колдер не пьет кофе, но я не раскрываю этот маленький секрет.

Как ни противно мне защищать его отпрыска, но мне каждый день приходится смотреть на себя в зеркало, каждую ночь приходится оставаться наедине со своими мыслями, и куда проще бодрствовать и засыпать, если моя совесть останется чиста.

– Не забывайте об этом, мисс Кин, – говорит мистер Уэллс, наставляя на меня палец. Он идет к двери и останавливается у самого порога. – И могу ли я посоветовать вам еще раз перечитать ваш контракт, когда у вас выдастся свободная минута?

«Конечно».

Вероятно, там сокрыт какой-нибудь расплывчато сформулированный пункт, не подлежащий обжалованию.

– Да, сэр.

Я прячу сумочку обратно в ящик стола. Мой голод, похоже, бесследно рассеялся.

Глава 20

Колдер

Когда наша машина вливается в общий поток автомобилей на дороге, отец поднимает перегородку, отделяющую нас от водителя. Мы на пути в «Tavern on the Green» на бизнес-ланч, где будут присутствовать и несколько участников совета директоров, которые, по странному совпадению, считаются хорошими друзьями отца.

Вот уже пятый день отец водит меня повсюду, словно циркового слона, показывая меня всем своим приятелям, и я стараюсь не ежиться, когда он отпускает комментарии, подразумевающие, что мы с ним не чужие друг другу и что таким отношениям между отцом и сыном можно только позавидовать.

Если с возрастом ты начинаешь верить таким иллюзиям, то я не хочу стареть.

Я не перебросился и парой слов с Аэрин с самого понедельника – после того, как сказал ей, что она всего лишь почти чужая мне девушка, которую я просто трахнул в барном туалете. А если говорить точнее, она не сказала мне и пары слов.

Едва сделав то жестокое заявление, я пожалел о нем.

Пытаясь отстранить ее, я слишком сильно и грубо ее оттолкнул, метафорически говоря. И это было неправильно. В середине недели я пытался извиниться, но она оборвала меня прежде, чем я успел это сделать, и перевела разговор на исключительно деловую тему.

– Как у тебя дела с твоей ассистенткой? – спрашивает отец.

– Что это ты вдруг? – Я смотрю в окно, считая проезжающие мимо машины и наблюдая, как люди стремительно шагают под дождем, прикрываясь огромными зонтиками. Молодая мать пустила ребенка топать по луже, и он визжит, когда капли грязной воды окропляют его желтый полиэтиленовый дождевик. – С мисс Кин все нормально. Почему ты спрашиваешь?

Я на миг оглядываюсь на него и улавливаю в его глазах блеск.

– Да, понимаешь, я просто подумал, что тебе нужно осторожнее вести себя с ней, – отвечает он. – Мне кажется, ты ей нравишься.

«Если бы этот старый козел только знал!»

– И это даже хорошо. Ты этого не видишь, но я вижу. И я живу достаточно давно, чтобы замечать признаки того, что мужчина нравится женщине. – Он похлопывает себя по ноге, словно гордясь собой, или радуясь своей наблюдательности. Но я уверен: до него не доходит, что большинство женщин, встречавшихся с ним когда-либо, интересовались им отнюдь не из душевных побуждений.

– Не знаю, почему ты говоришь мне это, – бросаю я. Он хихикает.

– Я просто заметил эти признаки, вот и все. Наверное, я просто пытаюсь наверстать кое-что, что мы упустили когда-то.

Могу заверить: он последний человек, к которому я в молодости (да и сейчас тоже) пошел бы за советом касательно любовных отношений.

– Аэрин во многом напоминает мне твою мать…

Подавшись вперед, я стучу по перегородке.

– Остановите машину.

– Ко-Джей…

Водитель опускает стекло.

– Вам что-нибудь нужно, сэр?

– Да. Мне нужно, чтобы вы выпустили меня из этой чертовой машины.

Я не допущу, чтобы Уэллс-старший говорил о моей матери. Я не допущу, чтобы он лирично рассуждал о том, что заставило его полюбить ее, о том, чем она была так хороша. Я не допущу, чтобы он наслаждался ностальгией по женщине, чью жизнь он намеренно оборвал – чтобы самому жить лучше.

Не говоря уже о том, что Аэрин Кин и Гвинет Уэллс – совершенно разные. Моя мать была жизнерадостной и беспечной. Аэрин – чопорная и собранная. Единственное, что у них общего, – это цвет волос и глаз, да и то с натяжкой.

– Ко-Джей, – голос отца звучит тише, подбородок опущен к самой шее. Я заставил его стыдиться – но кто-то должен сделать это хотя бы сейчас.

Водитель оглядывается через плечо и сворачивает к краю дороги, хотя там нет знака остановки, и я без промедления выскакиваю на тротуар.

– Куда ты идешь? – кричит мне вслед отец. – Что я такого сказал?

Я не отвечаю.

– Вернись немедленно! У нас забронирован стол в ресторане!

С неба доносится раскат грома, капли воды с каждой секундой все сильнее бьют мне в лицо, но скоро я уже буду дома.

Я иду прочь, стараясь затеряться в мокрой толпе, и через пару кварталов останавливаюсь, чтобы проверить, не заставил ли он водителя ехать следом за мной. Свернув под навес какого-то кафе, я набираю сообщение Аэрин: мой адрес и просьба взять документы с моего стола и подвезти их мне через полчаса.

Глава 21

Аэрин

Его жилье совсем не такое, как я ожидала.

Это квартира на третьем этаже, куда нужно подниматься по лестнице. Никакого швейцара, никакого лифта. Сама квартира скромная и современная, на кухне сплошной гранит и нержавеющая сталь, везде деревянные полы, мебель от «West Elm» расставлена достаточно продуманно, но никакой навороченной кухонной техники, никакого углового бара с подсветкой и коллекцией хрустальных бокалов.

На самом деле это впечатляюще скромная квартира, она совершенно противоречит образу того человека, на которого я работала всю прошлую неделю.

– Можешь положить все вон туда, на стол. – Он указывает в угол, где действительно стоит стол, заваленный чем попало. Волосы у Колдера мокрые – то ли он вышел из душа, то ли прогулялся под дождем. Он облачен в темные джинсы и белую рубашку, выгодно подчеркивающую его мускулистый торс.

Пачки писем. Корзина для выстиранных вещей. Пустая обувная коробка с надписью «Nike».

– Под всем этим действительно прячется стол? – ухмыляюсь я. Сегодня пятница. Несмотря на то, что на этой неделе мы почти не разговаривали, я позволяю себе эту легкую насмешку, чтобы разрядить обстановку.

Я кладу стопку папок на стул и начинаю разгребать стол, хотя, окинув быстрым взглядом жилище Колдера, я не совсем понимаю, зачем я это делаю. Похоже, порядка здесь нет и никогда не было. Я не назвала бы его неряхой, но он, похоже, просто… кладет вещи куда придется.

По коже у меня бегут мурашки, но я изо всех сил пытаюсь отогнать это ощущение.

Помимо этого я борюсь с огромным желанием привести в порядок каждый квадратный дюйм этой квартиры, начиная с груды обуви у входной двери.

Как кто-то может жить в такой обстановке?

Я аккуратно размещаю вещи на одном из стульев, старательно складывая их так, чтобы ничего не упало.

– Вот так. Полагаю, мы увидимся в понедельник? – спрашиваю я, закидывая ремень сумочки на плечо.

– Сейчас только два часа дня, – отвечает он. – У тебя еще три часа до конца смены.

– Верно. Я собиралась вернуться в офис, – медленно говорю я и неопределенным жестом указываю куда-то на север.

– Тебе понадобится полчаса, чтобы добраться туда. Логичнее будет остаться здесь, – произносит Колдер. – Мне, возможно, понадобится помощь в составлении маркетинговой презентации на следующий год.

В его словах есть резон. Мне действительно понадобится полчаса на возвращение в офис, а Раш живет не так уж далеко отсюда. Полагаю, мне действительно разумнее остаться здесь.

– Конечно, – говорю я, усаживаясь и вешая сумку на спинку стула.

Колдер садится рядом со мной и, не теряя времени, принимается просматривать папки с распечатками презентаций. В следующем фискальном году маркетинговый отдел хочет увеличить затраты на рекламу на 35 %, но им нужно обосновать это требование большим количеством данных и прогнозов.

Полагаю, кто угодно может найти обоснование для чего угодно, если как следует постарается.

Ноздри Колдера раздуваются, дыхание с каждой минутой становится все громче, и когда я время от времени поглядываю на него, то вижу, как на его челюсти перекатываются желваки.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, осмелившись переступить черту, которую мы провели для себя на этой неделе.

– Что? – едва ли не рычит он, подняв на меня взгляд, хотя, похоже, сам этого не замечает.

– Ты выглядишь… ну, я не знаю, так, как будто чем-то раздражен.

– Откуда тебе знать, как я выгляжу, когда раздражен? – спрашивает он.

– Неважно, – говорю я, убеждая себя, что надо закончить этот диалог, пока еще можно. Я беру новую папку и бесцельно пролистываю ее. Сейчас я не могу сосредоточиться на чтении, мои мысли слишком заняты тем, что же гложет моего собеседника. – Забудь, что я об этом спросила.

Я не ожидаю, что реверсивная психология[7] сработает, но попробовать не помешает.

Колдер переворачивает очередную страницу маркетинговой презентации, и я снова вижу желваки в углах его челюсти. Он подпирает щеку рукой, сжатой в кулак, делая вид, будто читает, однако я не уверена, что это действительно так.

– Извини. – Он выдыхает, закрывает папку и откидывается на спинку стула. – Мой отец кое-что сказал сегодня, и я никак не могу от этого отделаться. Ты можешь идти. Не думаю, что за остаток сегодняшнего рабочего дня я смогу что-то сделать.

Я закрываю свою папку и кладу ее поверх той, которая была у него, аккуратно совместив края.

– Семья – это сложно, верно?

Он фыркает.

– Все это за пределами того, что ты хотя бы отчасти могла понять, Кин.

Встав, я беру сумку со спинки стула и закатываю глаза.

– Откуда тебе это знать? А, Колдер? Откуда тебе знать подобное обо мне?

– Твои родители все еще женаты?

– Что? Какое это имеет отношение?

– Просто отвечай: да или нет.

– Да, но…

– Твой отец когда-нибудь пытался убить твою мать? – прерывает он меня вопросом, от которого мое сердце сжимается в груди. – Любит ли твой отец деньги больше всего остального на свете?

Я не отвечаю.

– Я так понимаю, это ответ «нет», – продолжает он. – И да, ты даже отдаленно не можешь понять, насколько все сложно в наших с ним отношениях.

– Мне не нужно понимать, чтобы сочувствовать, – парирую я. – И это не соревнование. Ты не получишь медаль за то, что тебе пришлось хуже, чем другим.

– Ни фига себе заявочки!

– В прошлом году мои родители забыли позвонить мне и поздравить меня с днем рождения, потому что были под кайфом и развлекались на фестивале в Коачелле, с ног до головы раскрасившись аквагримом, – говорю я. – Однажды мой отец словил приход от наркотиков длиной в неделю, и ему повсюду мерещились змеи. Маме пришлось на все это время запереть его в ванной, словно дикого зверя, пока он не пришел в себя. А как-то раз мои родители решили отправиться в вояж по всей стране в трейлере, чтобы дать мне «настоящее образование». Слава богу, мой брат помешал этому. Пока я была маленькой, у нас в доме никогда не было нормальных продуктов, не могу даже подсчитать, сколько лет я питалась чипсами и зефирками. А стирка? Ты знаешь, каково это в восемь лет стирать свою одежду руками в ванне, потому что дети в школе не хотят больше играть с тобой, заявляя, что от тебя плохо пахнет? А еще до девяти лет у меня не было ни одной пары обуви по размеру. Ты знаешь, что я завидовала детям, которых заставляли соблюдать режим дня? Это означало, что их родителям на них не наплевать.

Мой голос прерывается, в горле встает ком.

Я никогда прежде не говорила об этом – ни с кем, кроме Раша.

– Ты хотя бы можешь представить, как сильно… я задыхаюсь… просто от того, что я нахожусь здесь, в твоей квартире? – Я смеюсь, потому что ничего больше не могу сделать. – Весь этот хаос и беспорядок…

Он оглядывается по сторонам, как будто думает, что у меня галлюцинации. Он не видит того, что вижу я.

– Эта беспорядочная куча журналов на кофейном столике – мне невыносимо хочется рассортировать их, сложить по порядку. А твоя обувь… ради бога, тебе нужна подставка для обуви или что-то в этом духе. И эта корзина с выстиранной одеждой – как долго она стоит здесь, ожидая, пока все это сложат и уберут в шкаф?

– Ты что, предлагаешь…?

– Нет. – Я бросаю на него быстрый взгляд. – Я просто хочу сказать… наверное, я хочу сказать, что у всех нас есть проблемы. Внутри у каждого свои тараканы, свои раны и обиды. И мы все просто стараемся что-то сделать с ними. – Я снова кошусь на него. – Ну, может быть, и не все. Некоторым следовало бы стараться немного усерднее.

– Моя мать… – начинает он, сделав глубокий вдох. – У нее было больное сердце, но это выяснилось только тогда, когда ей было уже за тридцать. В общем, было несколько разных схем лечения, каждый со своими рисками, но мой отец был знаком с типом, запатентовавшим экспериментальный имплант. Он даже не был пока одобрен Министерством здравоохранения, но мой отец заставил врачей применить этот имплант. Я тогда был еще ребенком. Двенадцать лет. Я все время сидел возле маминой постели, пока врачи и медсестры не выгоняли меня. Я знаю, что отец выбрал экспериментальный прибор вместо других, уже проверенных способов. И знаю, что после того, как мама не пережила это «лечение», он унаследовал многомиллионный траст, который ей оставили ее родители. После ее смерти не прошло и года, как он отправил меня в закрытую школу-интернат и женился на другой. Боже, когда я говорю это вслух, это звучит ужасно банально.

Я качаю головой.

– Это вовсе не банально. Все это нанесло тебе глубокие раны, и шрамы не сгладились и по сей день.

– Я никогда никому раньше не говорил этого.

– Я тоже. О том, что мои родители сидят на наркотиках, – отзываюсь я. – Но, кажется, когда я это высказала, мне стало чуть легче.

– Ладно, – он встает и направляется на кухню. – Хочешь выпить что-нибудь? У меня ощущение, что после всего этого мне определенно это нужно. Тут у меня есть пиво и виски.

– Не стоит. Наверное, мне нужно идти.

Дождь, барабанивший снаружи по оконным стеклам, сделался реже и слабее за то время, что я провела здесь.

– Серьезно? – Он поворачивается ко мне, приподняв бровь. – Я только что вывернул перед тобой душу, а ты просто собираешься уйти?

– Это лучше, чем альтернатива.

– Какая альтернатива?

– Сидеть здесь и обманывать себя, веря, будто нам действительно есть какое-то дело до прошлого друг друга – только потому, что мы показали друг другу скелеты, прятавшиеся у нас в шкафах.

– Да, но не думаю, что это ничего не значит.

Мое сердце неистово колотится, к щекам приливает жар, а потом медленно стекает вниз и скапливается между бедер. Колдер неотрывно смотрит мне в глаза, и я могла бы утонуть в запахе его тела, если бы он позволил мне. Но какой смысл? Мы уже миновали этот пункт, и к тому же сейчас мы оба слишком взвинчены, чтобы справиться с ситуацией так, как положено двум разумным взрослым людям.

В этом-то и проблема с такими надломленными личностями, как мы: для нас давно стало второй натурой избегать сложностей, особенно сердечных вопросов, а особенно тех вещей, которые нас пугают.

Таких, как похоть, желание, страсть… любовь.

– К чему ты клонишь, Колдер? – спрашиваю я, сглотнув твердый комок в горле. Впрочем, этот комок тут же вернулся снова.

– Ты заставляешь это казаться таким простым, – он отводит прядь волос с моей щеки, игнорируя этот вопрос.

– Что именно?

– То, каким образом можно спрятать свои шрамы, – он касается моего подбородка, приподнимает мою голову навстречу своим губам, но пока не целует меня. Мои губы горят от предвкушения, и этот жар разгорается все сильнее с каждой секундой ожидания. Колдер проводит большим пальцем по моей нижней губе и скованно улыбается, выдыхая через нос. – Что мы делаем, Кин? Что это за чертово наваждение?

– Не знаю, – отвечаю я. – Но я знаю, что это за чувство. Как будто ты собираешься поцеловать меня, и мы намерены сделать то, о чем можем пожалеть или не пожалеть утром.

Он запускает пальцы в мои волосы и приникает губами к моим губам.

Если бы он знал, сколько ночей я лежала без сна, грезя о том, каково было бы еще раз сблизиться с ним! Но на этот раз наше пламя – или, по крайней мере, мое пламя – не подпитывается ненавистью или враждебностью. По сути, я даже не могу сказать точно, какое топливо питает этот огонь. Я знаю лишь, что вот-вот произойдет взрыв, и его последствия могут быть разрушительными. А могут и не быть.

Колдер тянет вниз язычок «молнии» на спине моего платья, я стряхиваю рукава, и платье сползает к моим ногам. Я расстегиваю джинсы Колдера и стягиваю их с него, потом сдираю его футболку через голову.

В считаные секунды мы остаемся совершенно нагими. Мы стоим посреди неприбранной кухни, но почему-то сейчас это совершенно меня не волнует.

Он обхватывает меня за талию и целует снова, его губы – огонь и лед, и мое сердце колотится так сильно, что этот стук отдается у меня в ушах. Миг спустя Колдер подхватывает меня на руки, несет к дивану и усаживает к себе на колени.

Я прижимаюсь губами к его обнаженной груди, к его горячей плоти. Тело Колдера словно вырублено из камня. Он прихватывает двумя пальцами мой сосок и слегка подергивает за него, а потом начинает дразнить его языком.

Член Колдера задевает мою промежность, когда я придвигаюсь ближе. Запустив руку между своими бедрами, я обхватываю пальцами толстый ствол его члена и начинаю водить ладонью туда-сюда. Колдер стонет, покрывая поцелуями мою шею.

Протянув руку к кофейному столику, он берет презерватив из агатовой вазочки с крышкой. Я заставляю себя не удивляться его предусмотрительности и забыть о том, что он вообще неизменно готов к подобным ситуациям.

Мои губы скользят все ниже, по его груди, потом по животу, к члену с проступившими венами. Соскользнув с дивана, я опускаюсь на колени, беру кончик члена в рот и описываю языком круги. Колдер со стоном откидывает голову назад и вцепляется в собственные волосы.

Несколько секунд спустя я беру из его руки фольговый пакетик, разрываю зубами и натягиваю «резинку» на пульсирующий член.

Колдер снова привлекает меня к себе на колени, целуя чувствительную зону между моими грудями. Потом берет свой член в руку и медленно, дюйм за дюймом, позволяет мне принять его. Я кладу руки ему на плечи и ловлю правильный ритм, коротко и часто целуя его мягкие полные губы.

Эти поцелуи заставляют его улыбнуться.

На долю секунды в моей памяти всплывает разговор, состоявшийся между мною и его отцом на этой неделе, но я выбрасываю это воспоминание из головы.

Я хочу по-настоящему насладиться происходящим.

Я хочу быть здесь и сейчас.

С Колдером.

Покачивая бедрами взад-вперед и из стороны в сторону, я чувствую, как приближается финал, и взлетаю на гребне этой волны, а когда Колдер кончает, буквально падаю ему на грудь. Мы оба задыхаемся, пот склеивает наши тела там, где они соприкасаются.

– Это было… – начинаю я.

– Ничего не говори, Кин. Просто будь здесь. Со мной.

Я прижимаюсь щекой к его нагой груди, прислушиваясь к стуку его сердца – которое, быть может, сейчас стало чуть-чуть теплее, чем было раньше.

Я поднимаю взгляд на Колдера, он отвечает мне короткой полуулыбкой и смахивает прядь волос с моей щеки.

– Ты единственная из всех, кого я встречал, взяла на себя смелость признать вслух, что внутренне чувствуешь себя так же хреново, как и я, – говорит он и целует меня в макушку, его теплое дыхание шевелит мои волосы. – То, что я сказал в понедельник… я прошу прощения. Ты не просто какая-то девушка, которую я трахнул в барном сортире. Ты гораздо больше этого.

Глава 22

Колдер

Утром в субботу я просыпаюсь от звука воды, льющейся на кухне. На долю секунды я забываю о том, что эту ночь провел не один, но только на долю секунды. Не для того я три раза за ночь поимел красивую женщину, чтобы забыть об этом на всю оставшуюся жизнь.

Одеяло на другой стороне постели уложено ровно, по линеечке, отгибаясь возле самой подушки, и перед тем, как встать, я нарочно сдвигаю его.

Натянув трусы и взяв из ящика шкафа спортивные штаны и футболку, я выхожу в коридор. Воздух наполнен запахами лимона, лаванды и моющих средств, в раковине плещется мыльная вода.

– Доброе утро. – Темные волосы Аэрин собраны на макушке в неаккуратный пучок, руки до локтей погружены в воду. Она одета в мою белую футболку, которую, должно быть, подобрала с пола, и край футболки свисает чуть ниже ее великолепных ягодиц.

– Ты давно встала?

Я осматриваюсь по сторонам. Журналы на кофейном столике сложены идеальной стопкой и, держу пари, разложены по году выхода. Обеденный стол полностью расчищен, не считая стоящей посередине свечи – словно центр какой-то дурацкой композиции. Моя обувь расставлена в углу возле входной двери – по парам в цветовом порядке, от светлых к темным.

– Кин, – произношу я негромко, гортанным голосом, картины из жизни Бриджфортской академии проносятся в моей памяти, словно череда фотографий.

– Не хочу, чтобы ты понял меня неправильно, – говорит она, споласкивая стакан. – Я не пытаюсь изображать домохозяйку. Я просто не могла уснуть, мне хотелось сделать что-то полезное, и я подумала…

Гранитные столешницы по всей кухне искрятся и блестят.

– Тебе нужно идти, – заявляю я холодным тоном.

Она смеется, словно думает, что я шучу.

– И я серьезно, – я отворачиваюсь от нее и ухожу из кухни в гостиную, где и останавливаюсь перед окном.

– Колдер, что не так? Я просто пыталась быть полезной.

– Увидимся в понедельник, – я не оборачиваюсь, и секунду спустя ее шаги затихают в коридоре.

Я отреагировал излишне резко, и я это знаю. Сделав глубокий вдох, я считаю до пяти. Мои лицевые мышцы так и остаются напряженными, но я намерен попытаться начать заново.

Когда Аэрин входит в комнату, одетая во вчерашнее платье, она не смотрит на меня.

– Извини, – говорю я. – Мне не следовало на тебя огрызаться.

Ответа нет – она отыскивает под диваном свою туфлю и присаживается, чтобы надеть ее.

Я подхожу и опускаюсь рядом с ней.

– Тебе не сто́ит уходить.

– Нет, сто́ит, – в конце концов говорит она. Встав, она окидывает взглядом мою прибранную квартиру, пока не замечает свою сумочку, висящую на спинке стула.

– Это все военная школа, куда отправил меня отец, – объясняю я. – Там были суровые порядки. И эти годы были худшими в моей жизни. Полагаю, что любой порядок и организованность выводят меня из себя. Мне не следовало огрызаться на тебя, Кин. Извини.

Она идет к двери, оставив меня тонуть в мелкой луже жалости к самому себе. Я никогда не чувствовал себя таким жалким и уязвимым.

Обратив на меня самый мягкий взгляд из всех, какие я видел в жизни, она произносит:

– Должно быть, для тебя это было ужасно: расти, думая, что ты никому не нужен. А теперь ты стал взрослым мужчиной, которому не нужен никто. Это порочный круг, и я надеюсь, что когда-нибудь ты найдешь кого-то, кто сумеет ради тебя его разорвать.

Я молчу, переваривая ее слова.

– Увидимся в понедельник, Колдер.

И я начинаю тосковать по ней еще до того, как она выходит за дверь.

Глава 23

Аэрин

Восемь часов тридцать минут утра. Восемь часов тридцать одна минута.

Девять часов. Девять часов одна минута.

К десяти часам утра в понедельник от Колдера все еще ни слуху ни духу, поэтому я обхожу кабинеты, словно бы случайно заглядывая в каждый, и ищу этого красавчика шестифутового роста с фигурой греческой статуи, густыми темными волосами и неизменно угрюмым выражением лица.

Дойдя до кабинета мистера Уэллса, я обнаруживаю, что двойные двери уже открыты, поэтому останавливаюсь в дверном проеме и дважды стучу.

– Входите, мисс Кин, – говорит мистер Уэллс, заметив меня. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Я просто хотела узнать, не сообщал ли Колдер вам что-нибудь сегодня утром? Я писала ему, но он не отвечает.

Мы с Колдером не общались с субботнего утра, когда я прибралась в его квартире, а он в ответ велел мне уходить. Я понимаю, что у него есть заскоки. У всех нас они есть. Но его проблемы, возможно, куда глубже, чем мне изначально казалось. Не хочу подвергаться этой постоянной смене жара и холода – мне ведь осталось всего восемнадцать дней жить в этом городе.

Мистер Уэллс проверяет свой телефон.

– Я не вижу пропущенных звонков. Но, опять же, от меня он не в восторге.

Он усмехается, как будто неприязнь сына к отцу – это просто глупая мелочь.

– В пятницу мы ехали на обед, и я отпустил комментарий, который по какой-то причине вывел его из себя, – мистер Уэллс закатывает глаза. – Мой сын ужасно вспыльчив. Я думал, что с возрастом у него это пройдет, но, похоже, эта черта только усугубилась. И я никогда не понимал, почему он стал таким. У него было прекрасное детство. Он мог получить все, чего захотел бы, – и что он сделал? Постоянно влипал в неприятности. Мне пришлось отослать его прочь. Я работал с утра до ночи и не мог присматривать за ним. А перехитрить свою няню он умел без проблем. Поэтому я подобрал ему одну из лучших закрытых школ в стране, думая, что это немного обуздает его, научит дисциплине, которой не смог научить я. Но иногда мне кажется, что это принесло больше вреда, чем пользы.

«Если бы он только знал, насколько!»

– Неважно. Что-то я разболтался, – он встает и сует руки в карманы пиджака. – Я надеюсь, что когда-нибудь он встретит какую-нибудь милую девушку, которая сможет смягчить его нрав. Я знаю, что он способен быть не таким резким.

– Я в этом уверена, – я киваю и направляюсь к двери. Как только я вернусь в свой кабинет, я возьму вещи и отпрошусь поработать из дома. – Я сообщу вам, когда получу от него сообщение.

Прежде чем выйти из офиса, я еще раз пишу Колдеру:

ТЫ ГДЕ?

Тридцать минут спустя я стою перед его квартирой.

– Колдер! – зову я сквозь деревянную дверь, прежде чем постучать. – Ты дома?

Ответа нет.

Глава 24

Колдер

– Что ты здесь делаешь, Кин? – Я выдергиваю из ушей наушники и оставляю их болтаться на проводе, свисающем с плеча. Волосы у меня спутанные и влажные от пота, футболка прилипла к спине, но чувствую я себя на миллион баксов. Потрясающе, как пробежка помогает проветрить голову.

– Почему ты не на работе?

Я сую ключ в замок и поворачиваю.

– Потому что… я взял отгул.

– И когда ты собирался сообщить мне об этом?

– Я прислал тебе письмо по электронной почте. Сегодня, в шесть часов утра, – я распахиваю дверь. Кин продолжает стоять на площадке, словно вросла в пол.

– Нет, ты ничего не присылал. Я много раз сегодня утром проверяла почту.

Я выпячиваю подбородок.

– Странно, – достав телефон из-под резиновой ленты на бицепсе, я вижу кучу пропущенных звонков и эсэмэсок – все от нее. – Как мило, Кин, что ты беспокоилась обо мне, – замечаю я, прежде чем проверить почту. Спустя секунду я нахожу письмо, которое набрал сегодня утром в полусне – и забыл отправить.

– Почему ты взял отгул? – спрашивает она.

– Ты тут ни при чем, – лгу я, – если ты именно на это намекаешь.

На самом деле, она тут очень даже при чем.

Сегодня утром я встречался со своим юристом, чтобы обсудить ее контракт. Юрист почти все утро изучал этот документ в поисках лазеек – чего-то, что даст мне возможность освободить ее.

Глава 25

Аэрин

– Ты собираешься входить или так и будешь продолжать там стоять? – спрашивает он. Кожа его блестит от пота. Я думала, что Колдер Уэллс II уже не сможет выглядеть еще сексуальнее, но вот он отправляется на пробежку и возвращается в такой отличной форме… А я даже после фитнес-зала выгляжу как пришибленная кошка.

– Наверное, мне следует вернуться в офис, – отвечаю я. – Я знаю, что случится, если я войду. Ты пойдешь в душ, а мне снова захочется навести порядок. Между нами будет жаркий, яростный секс, и я уйду, испытывая пятьдесят оттенков замешательства. У нас с тобой, Колдер, уже выработалась некая привычка, и мне кажется, что она только вредит нам обоим.

– И что же тебя вводит в замешательство? – спрашивает он, уперев руки в бока. Край его пропотевшей футболки задирается, приоткрывая «кубики» на животе.

– Не знаю, может быть, все. То, что мы делаем. То, как я отношусь к тебе. То, что ты чувствуешь ко мне, – я могу продолжать этот список, но останавливаюсь, потому что это не имеет значения. – По истечении этого месяца я уеду. Ты унаследуешь империю стоимостью в сотни миллиардов долларов. Как только срок моего контракта истечет, я поднимусь по трапу самолета, и наши жизненные приоритеты в одночасье станут совершенно разными.

– И кто об этом сказал?

– Ты это знаешь. Я это знаю. Мы должны реалистично относиться к ситуации.

– Я скучал по тебе в эти выходные, – он пожимает плечами. – У меня нет ответов на твои вопросы, но я знаю, что я скучал по тебе, и это самое реальное, что я чувствовал за долгое-долгое время.

Мои глаза на мгновение увлажняются. Я опускаю взгляд, ожидая, когда это ощущение пройдет. Такие слова в устах этого мужчины значат очень многое, и я отчаянно желаю, чтобы они оказались правдой, потому что если это не так, если он говорит это лишь под влиянием момента… это не просто сломит меня. Это разобьет меня на миллион кусочков.

– Мне нужно возвращаться, – говорю я.

– И что ты будешь там делать? Ты сделала всю работу.

– Я что-нибудь придумаю. Может быть, Марте нужна какая-нибудь помощь. Или, может быть, я наведу порядок в твоем кабинете, – я вскидываю на него свой пытливый взгляд.

– Сделай это – и ты будешь уволена, Кин.

– Э-э, давай не будет об этом шутить, – возражаю я. – У меня есть планы на эти деньги. Они могут изменить мою жизнь. И я отработала уже почти половину срока.

Он смотрит на меня изучающе – уже без той игривой усмешки, которая сверкала в его глазах пару минут назад.

– Ты все еще ведешь свой отсчет?

– Восемнадцать дней, – я стою в дверном проеме, прислонившись головой к косяку и гадая, какой стала бы моя жизнь, если бы я задержалась немного подольше.

Может ли это сработать – и сработает ли?

Но, что еще важнее, следует ли нам вообще пытаться?

Идея того, чтобы связать всю свою жизнь с мужчиной, которого я знаю всего две недели, идет против всех принципов, установленных мною для себя. Легкомыслие и фривольность никогда не входили в мой стиль.

– Твой отец хочет узнать тебя получше, – говорю я.

– С чего ты это взяла? – спрашивает он.

– Но он хочет сделать это через меня, – продолжаю я. – Он хочет, чтобы я рассказывала ему о тебе все. Что тебе нравится, что тебя радует, что тебя смешит.

Он морщит нос.

– Что? Зачем?

– Думаю, он осознал, что работа отняла у него всю его жизнь.

– Извини, но я ни на минуту не могу пожалеть этого мерзавца. Дай угадаю: он толкнул тебе какую-то речь, какую-то трогательную сопливую историю?

Я смеюсь.

– Да.

Колдер закатывает глаза.

– Тогда будь добра, скажи мне, что ты раскусила его.

– Раскусила, – подтверждаю я. – Но смысл не в этом. Я сказала ему, что мне от этого не по себе, а он ответил, что, по сути, это входит в мой контракт. И я снова прочитала этот контракт. Он прав. Я попросила юриста, друга моего брата, просмотреть эту бумажку. Я действительно дала согласие делать все, о чем меня попросят, если это легально и входит в круг моих обязанностей.

Колдер молчит.

– Я ни за что не предала бы тебя, Колдер, – говорю я, – но если я не скажу ему что-нибудь, он уволит меня, и я потеряю кучу денег. – Зажмурившись, я добавляю: – Я знаю, что он эгоистичный и злой человек. Но, может быть, ради меня ты сможешь подкинуть ему косточку? Может быть, можно сказать ему, какой у тебя любимый цвет или что-то в этом роде, не знаю…

Когда я открываю глаза, Колдер почесывает висок и смотрит куда-то в сторону, явно размышляя. Я не осмеливаюсь спросить его, о чем он думает. Вернувшись к реальности, он сдирает с себя футболку и направляется ко мне.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он берет меня за руку, втягивает в квартиру и закрывает за мной дверь. Не успеваю я воспротивиться, как он впечатывает меня спиной в стену и приникает губами к моим губам. На его языке вкус соли и мяты; пальцы Колдера смыкаются на моем затылке.

– За что? – спрашиваю я.

– За то, что ты верна мне, – отвечает он и снова целует меня, потом обнимает за плечи и ведет в спальню. – Снимай это платье.

Колдер уходит в ванную, и пару секунд спустя я слышу, как включается душ. Он возвращается совершенно нагой, а я еще даже не расстегнула ни одну пуговицу.

– Тебе помочь? – он прижимается ко мне всем телом, жаркие губы скользят по моей шее, а пальцы расстегивают боковую «молнию» моего узкого платья.

Мое тело уже сдалось, сердце колотится где-то в горле, между бедрами нарастает жар, легкие втягивают воздух крошечными порциями, сжимаясь от предвкушения.

Я снимаю платье и аккуратно складываю на край постели, потом расстегиваю лифчик. Когда я полностью раздеваюсь, Колдер снова берет меня за руку и ведет в душевую.

Горячие капли стекают по моему телу, оставляя потеки между грудями. Колдер опускается на колени, и я прислоняюсь к выложенной плиткой стене, когда его палец начинает дразнить мой клитор – а за пальцем следует бархатистая влажность языка.

Забавно, как далеко мы зашли.

Я буду скучать по этому. Я буду скучать по времени, проведенному с ним…

Глава 26

Колдер

Я оборачиваю полотенце вокруг талии, а Аэрин ищет в шкафчике под раковиной фен. Ее прическа развалилась, макияж полностью смылся, но она не жалуется, и я уверен: если бы я ее спросил, она согласилась бы, что оно того стоило.

Проходя мимо прикроватного столика, я по привычке бросаю взгляд на свой телефон.

Шесть пропущенных звонков. И все – от Марты.

Вероятно, она ищет Аэрин по поручению отца, так что я нажимаю кнопку, чтобы перезвонить.

– Колдер? – отвечает она с первого же гудка. – О господи, вашего отца только что увезли в больницу Ленокс-Хилл. У него инфаркт.

По голосу ее понятно, что она вся дрожит.

– Спасибо, что сообщили мне, Марта, – я завершаю звонок, понимая, что не чувствую совершенно ничего.

– Это была Марта? – спрашивает Аэрин слишком беспечным для такого момента тоном. – Кстати, я не смогла найти фен, так что к тому времени, когда это все высохнет, я буду похожа на пуделя, а значит, не смогу выйти на люди, и это значит…

– У моего отца только что случился инфаркт.

Она ахает и прижимает ладонь к губам.

– Колдер…

Аэрин подходит ко мне, обнимает меня за плечи и прижимается щекой к моей груди. Я не шевелюсь, не пытаюсь обнять ее в ответ.

– Пойдем оденемся. Я поеду с тобой, – говорит она, запуская пальцы в свои влажные волосы и пытаясь их расчесать.

Я знал, что отец хронически болен, но не видел признаков надвигающегося инфаркта.

– Чего ты ждешь? Одевайся, – она натягивает трусики. – Колдер, ты же едешь, да?

– Не знаю.

– Ты должен поехать. Если не ради него, то ради себя, – она кладет руку мне на плечо, в ее глазах читается сочувствие, даже сострадание, которого, как мне кажется, я недостоин. – Ты не пожалеешь о том, что поехал, но можешь пожалеть о том, что ничего не сделал. Выбирай, о чем сожалеть, Колдер. Выбирай разумно.

Не говоря ни слова, я беру свои джинсы и футболку, а она заканчивает одеваться.

– Я заказала такси через «Убер». Оно приедет через три минуты.

Две минуты спустя мы быстро сбегаем вниз по лестнице. Еще через минуту садимся на заднее сиденье красной «Тойоты». Через двадцать минут мы сидим в приемном покое отделения интенсивной терапии, и Аэрин, не говоря ни слова, берет меня за руку.

Светлые больничные стены. Медсестры в теннисных туфлях на толстой подошве. Зловещее спокойствие, нарушаемое лишь отдаленным писком аппаратов. Все это разом обрушивается на меня, я словно бы снова становлюсь двенадцатилетним мальчиком, сидящим в приемном покое и ожидающим, что медсестра придет и сообщит: все в порядке, можно снова идти в палату к маме.

Я выныриваю из этих воспоминаний и возвращаюсь в настоящее.

Я больше не один. На этот раз у меня есть Аэрин.

Глава 27

Аэрин

Он ушел почти два часа назад. Должно быть, это хороший знак. Могу только представлять, какие мысли крутятся сейчас у него в голове, как он размышляет над дальнейшей своей жизнью, начиная с этого момента.

– Мэм, у вас телефон звонит, – пожилой мужчина, ожидающий напротив меня в приемном покое, указывает на столик, перед которым сидел Колдер до того, как медсестра позвала его в палату.

Должно быть, он забыл свой телефон.

Звонок переходит на автоответчик, но я все равно беру телефон и кладу к себе на колени, радуясь тому, что могу присмотреть за ним до возвращения Колдера.

Устремив взгляд на телевизор, закрепленный на кронштейне в углу, я пытаюсь сосредоточиться на шоу «Let’s Make a Deal»[8], хотя я никогда не понимала, чем эта игра привлекает людей. С другой стороны, мои родители пересматривали записи старых выпусков больше десяти раз и некогда хвастались тем, что были кандидатами в участники изначальной версии игры.

Короткая вибрация заставляет меня, вопреки всем привычкам, взглянуть на телефон, но когда я вижу высветившуюся на экране надпись, то сразу же жалею о том, что сделала это.

Глава 28

Колдер

Тело отца укрыто больничными одеялами, из-под которых тянутся провода, трубки и электроды – за него дышат пикающие аппараты. Врачи смогли снова запустить его сердце, но к этому моменту его мозг слишком долго пробыл без притока кислорода.

Теперь он в буквальном смысле овощ. Просто оболочка человека, лишенная содержимого.

Иронично.

– Я надеюсь лишь, что ты осознаешь, насколько счастлив был твой отец, когда ты согласился принять «Уэллс-Тех», – говорит Лизетта, жена отца, когда мы усаживаемся в гостевые кресла в палате интенсивной терапии. Она на несколько лет младше меня, однако постоянно называет меня «милый» и «дорогой».

Глаза у нее красные, и все то время, которое она провела здесь, она не переставала плакать. Я все еще пытаюсь осознать тот факт, что она, возможно, действительно любит его.

– Давай говорить прямо: не то, чтобы у меня был особый выбор, – отвечаю я. – Он собирался продать компанию Самуэльсону, если я скажу «нет».

– Кому?

– Рою Самуэльсону, – поясняю я. Конечно же, она должна знать о нем. Он был одним из лучших друзей моего отца со времен учебы в Рутгерском университете.

Лизетта хихикает, утирая нос бумажным платочком.

– Ты в этом уверен? Твой отец никогда не упоминал мне об этом. И вообще, он помогал Рою уладить дело с банкротством. Самуэльсон только на прошлой неделе объявил об этом. Разве ты не знаешь? В CNN была целая статья об этом. Сейчас, я попробую ее найти…

Она достает свой телефон, и пару минут спустя я уже читаю статью, которая доказывает, что мой отец как был, так и остался лживым, мерзким манипулятором.

Он точно знал, что он делает.

Палата на мгновение меркнет перед моим взором, а когда я прихожу в себя, мои кулаки сжаты так крепко, что ногти врезаются в ладони.

– И слава богу. Он постоянно просил твоего отца о займах, и в последние несколько лет тот отказывал ему, хотя это было горько. Но Рой продолжал запрашивать все больше и больше… – выкладывает Лизетта. – В общем, твой отец хотел уже некоторое время назад уйти на покой и снять со своих плеч руководство «Уэллс-Тех». Но ты же знаешь его, он маньяк контроля. Он не мог доверить компанию кому попало, в особенности потому, что этот бренд выстроен вокруг имени Уэллсов. Вот почему он хотел, чтобы ты принял его наследство.

– И это, конечно же, его оправдывает, – цежу я сквозь зубы.

– Не понимаю… – она моргает. Конечно же, она не понимает.

– Неважно, – я упираю локти в колени. Теперь я не могу заставить себя даже смотреть на него. – У него не было никакой хронической болезни, верно?

Лизетта несколько секунд смотрит на меня.

– Милый, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Он сказал мне, что умирает, – бросаю я.

«Поверить не могу, что попался на эту чушь!»

Она касается креста на цепочке, висящего в ее декольте, на фоне загорелой кожи. Огромный бриллиант на ее пальце сверкает даже в тусклом освещении больничной палаты.

– Почему он тебе это сказал? – спрашивает она. – Он вовсе не умирал. Или если умирал, то чертовски хорошо скрывал от меня это.

«Ложь. Все это была сплошная ложь».

Мне нужен свежий воздух. Крепкая выпивка. Аэрин.

– Тебе принести что-нибудь, Лизетта? – спрашиваю я, вставая. – Я хочу немного пройтись.

– Нет, спасибо, – она промокает платочком свой идеально прямой носик.

– Скоро вернусь, – говорю я, выходя из палаты. Сунув руку в карман, я пытаюсь нащупать свой телефон, но его там нет. Должно быть, я оставил его в приемном покое и – с ума сойти! – не заметил этого.

Последние два часа кажутся мне нереальными: почти все это время я смотрел на едва живое тело отца и пытался подсчитать, сколько хороших воспоминаний я смогу нашарить в своем прошлом.

Я дошел до шести, прежде чем исчерпал весь запас, но, я полагаю, это лучше, чем ничего.

Пройдя через двустворчатую дверь, ведущую в приемный покой, я обнаруживаю, что Аэрин сидит на том же месте, где сидела, когда я уходил.

– Слушай, ты не поверишь… – начинаю я.

Она встает, забрасывает ремешок сумочки на плечо и протягивает мне мой телефон.

– Аэрин? – спрашиваю я.

Ее нижняя губа дрожит; Аэрин опускает голову и идет прочь, маневрируя между другими посетителями больницы и шепча «прошу прощения».

– Аэрин! – шепотом окликаю я, следуя за ней.

Но лишь взглянув на свой телефон и увидев сообщение от своего друга-юриста, я понимаю, насколько сильно я облажался.

ПЕРЕЧИТАЙ КОНТРАКТ. ОНА НЕ МОЖЕТ УЙТИ, НО ТЫ МОЖЕШЬ УВОЛИТЬ ЕЕ ПОД ЛЮБЫМ ПРЕДЛОГОМ.

– Аэрин, подожди! – я бегу за ней, но она входит в лифт за секунду до того, как дверь закрывается.

Это все сплошное недоразумение.

Я собирался уволить ее – и лично финансировать выплату ей остатков гонорара, – потому что хотел встречаться с ней. Я собирался сделать это официально, достойно, этично – Аэрин заслуживает всего этого. Она слишком умна и работоспособна, чтобы день за днем составлять резюме по отчетам. И ей совершенно не нужно впутываться в мои сложные отношения с отцом. Она не должна быть прикована к этой дурацкой работе из-за какого-то поганого контракта.

Она заслуживает того, чтобы быть свободной.

Глава 29

Аэрин

Вечером Раш стучит в дверь моей комнаты, и я захлопываю крышку ноутбука и откладываю его в сторону.

– Входи, – приглашаю я.

– Смотрится нормально? – Раш указывает на свой свитер с кожаными «заплатами» на локтях и клетчатый галстук.

– Косишь под профессорский шик? Если да, то тебе удалось.

– А что не так?

– Все так, – я подмигиваю. Раш проходит в комнату и изучает свое отражение в зеркале.

– Спасибо большое, Аэр. Теперь я точно обзаведусь комплексами.

– Ты спросил, я ответила, – я вскидываю руки. – Убери свитер, и все будет отлично. Или замени его на другой, менее достойный кандидата наук.

Брат задерживается еще на несколько секунд, рассматривая меня так, как будто что-то подозревает. Он спросит меня, все ли в порядке, через 3… 2… 1…

– У тебя все хорошо? – спрашивает он. – И прежде, чем отвечать, вспомни, что тебе не удастся соврать мне.

Это правда.

Он знает все мои невербальные знаки. Подергивание носа. Постукивание пальцами. То, как я слегка сжимаю губы.

Раш смотрит на часы.

– У меня еще десять минут. Выкладывай.

Я отмахиваюсь.

– Не-а. У тебя есть более важные дела. Например, снять этот уродский свитер.

Я искренне удивлена, что у медиков нет курса под названием «Что носить, когда ты не в униформе».

Раш на свой обычный манер игнорирует мои слова. Он стоит, скрестив руки на груди и прислонившись к стене, и взирает на меня встревоженно-врачебным взглядом, который отточил за последние несколько лет.

– Моя работа здесь… не была одобрена, – говорю я. – Я очень расстроена.

– Боже, Аэр. Ты не безупречна. Когда-нибудь ты должна была провалиться.

Я не хочу вдаваться в подробности. Я уже зла на себя и не хочу поверх этого наваливать еще недовольство Раша.

– В общем, я собираюсь вернуться в Лос-Анджелес на этой неделе, – заключаю я.

– Вот как? Тебя там ждет другая работа?

– Пока нет. Я могла бы о ней договориться, но я, наверное, отдохну пару недель. Может быть, съезжу куда-нибудь. Мелроуз сказала, что я могу навестить ее на съемках фильма. Или, может быть, поеду в Фоллбрук и помогу бабушке Джейн управляться с гостиницей.

– Она будет рада, – говорит Раш. – Этот Уэллс заплатил тебе за первые две недели?

Я киваю.

– Первый чек уже пришел, второй придет в эту пятницу… думаю. То есть надеюсь.

В любом случае, у меня достаточно денег, чтобы взять сколь угодно долгий перерыв.

Раш пожимает плечами.

– По крайней мере, это не оказалось полным провалом, так?

Финансово – нет. Эмоционально? Профессионально? ДА.

– Верно, – говорю я, выдавливая улыбку. – Наверное, тебе пора идти. Не заставляй Гилли ждать.

– Не принимай сегодня никаких поспешных решений, – предупреждает он, направляясь к двери.

– Когда это я принимала поспешные решения?

– Именно, – он машет рукой, выходит из моей комнаты, через минуту дверь квартиры открывается, потом закрывается.

Подняв крышку своего ноутбука, я захожу на сайт по продаже билетов. Каждый день в течение суток из Нью-Йорка в Лос-Анджелес вылетает множество рейсов. До дома мне всего один клик мышкой и один полет на самолете. Но сейчас я должна решить, собираюсь ли я попрощаться с «Уэллс-Тех» и рискнуть тем, что на меня подадут в суд за нарушение контракта, – или ждать, пока меня уволят.

Мысль о том, что придется снова явиться в этот офис и увидеть Колдера, заставляет мой желудок тошнотворно сжиматься. Потом я вспоминаю, что ничего не ела целый день. Но все же…

Учитывая тот факт, что он тайно искал способ уволить меня, и то, что компания вот-вот окажется у него в руках, я не думаю, что он будет против, если я опережу развитие событий и уйду сама.

Я выбираю субботний рейс и достаю из бумажника дебетовую карту.

Я рискну.

Глава 30

Колдер

Весь вчерашний вечер она игнорировала мои сообщения. Мои звонки сразу же перекидывались на автоответчик. Я пытался звонить в офис в безумной надежде, что Аэрин убежала из больницы и решила отправиться на работу, но Марта сказала, что ее с обеда не было ни видно, ни слышно.

Но сейчас я стою перед квартирой 4F в здании довоенной постройки в Сохо и молюсь, чтобы Аэрин была здесь.

Сегодня утром я позвонил в офис сразу после восьми и добыл этот адрес у Паулы из отдела кадров. Я понятия не имел, где поселилась Аэрин, – за все это время я так и не подумал спросить, а в наших разговорах это не всплывало. Я решил, что она остановилась в какой-нибудь гостинице в Мидтауне, но все эти дни она жила в десяти минутах ходьбы от меня, в квартире своего брата.

Постучав в дверь, я зову ее по имени:

– Аэрин, ты дома? Открой.

Я хочу просто объясниться. Я мог бы написать это текстовым сообщением, но кто бы поверил такому объяснению? Она просто подумала бы, что я пытаюсь прикрыть свою задницу. Я хочу сказать все лично. Мне нужно, чтобы она слушала мой голос и видела мои глаза.

Я стучу снова, но никто не отвечает. Третья попытка оказывается такой же тщетной.

Ничего. Я буду пытаться снова и снова. Я найду ее. Я все объясню.

Впервые в жизни я знаю, что все будет хорошо.

Когда я выхожу из подъезда, экран телефона начинает светиться: мне звонит Лизетта.

– Здравствуй, Лизетта, что произошло? – спрашиваю я, приняв звонок.

Она отвечает, всхлипывая и шмыгая носом:

– Ему стало хуже…

Я не уверен, что может быть хуже, чем «нулевая активность мозга».

– Наверное, тебе нужно приехать, – продолжает она. – Они сказали, что я должна принять решение, но мне кажется, ты тоже должен участвовать. Он твой папа, ты же понимаешь?

«Папа».

Я ни за что не назвал бы его так.

Папа – это тот, кто играет с тобой в бейсбол, никогда не пропускает ни единого матча с твоим участием и учит тебя, как менять масло в машине.

Колдер Уэллс всегда был мне только отцом. Официальным и далеким. Он правил своим королевством, зажав в руке черную карту «American Express», в то время как секретарша принимала его звонки.

– Еду, – я кладу трубку и заказываю такси.

Все эти годы я хотел в последний раз высказать ему все. Но теперь я чувствую лишь… онемение. И отсутствие целостности. И впервые это происходит по причинам, никак не связанным с моим отцом.

Я направляюсь в больницу, потому что так надо, и когда я приеду туда, я скажу то, что нужно сказать, и сделаю то, что нужно сделать.

А после этого я намерен умчаться оттуда на всех пара́х.

И найти ее.

Глава 31

Аэрин

Тротуары уже опустели после утреннего часа пик, и я возвращаюсь в квартиру Раша, держа в одной руке стакан кофе, а в другой – пакет с шоколадными круассанами. То, что я сейчас не в офисе, ощущается как-то неправильно. Я никогда в жизни не пропускала ни одного рабочего дня. Сама мысль об этом почти вызывает у меня тошноту.

К тому времени, как я добираюсь домой, я уже выпиваю половину кофе. На экране моего телефона высвечивается имя Лилли. Я складываю свои ключи, сумочку и коричневый бумажный пакет на стойку, ставлю туда же стаканчик с кофе и отвечаю на звонок.

– Привет, – говорю я.

– Ты слышала…?

Мой желудок сжимается.

– Нет.

– Сегодня они отключили мистера Уэллса от аппаратов, – говорит она, тяжело вздыхая. – Так печально!

Я опускаюсь на стул рядом со стойкой. Сейчас я могу думать только о Колдере и о том, что ему пришлось испытать сегодня. Он не делал тайны из того, что отношения между ним и его отцом были сложными, но все равно – для него это не могло пройти легко.

– Похороны будут в пятницу, – продолжает Лилли. – По крайней мере, нам так сказали. Наверное, завтра сообщат еще что-нибудь.

Как бы зла я ни была на Колдера, каким бы грязным дельцом ни был его отец, я должна быть там. Это будет правильно.

Я должна сама выбирать, о чем мне сожалеть.

Глава 32

Колдер

Утром в четверг я сижу за отцовским столом, прижав перо одной из его любимых золотых ручек к желтой странице дизайнерского блокнота.

Вчера его отключили от аппаратов поддержания жизни.

Лизетте хватило духу попросить меня написать надгробную речь. Очевидно, она пробыла в браке с ним недостаточно долго, чтобы узнать нашу запутанную историю, а я, похоже, не настолько силен духом, чтобы сказать плачущей женщине, с которой я едва знаком, что она просит невозможного.

Что можно сказать о человеке, который симулировал загадочную хроническую болезнь, дабы заманить своего сына обратно в свою жизнь? О том, кто променял свою жену на мирские богатства и умер, не имея ничего по-настоящему ценного?

Чем больше я размышляю об этом старом мерзавце, тем отчетливее понимаю, что не смог бы горевать по нему, даже если бы попытался. И не потому, что я холодный и бесчувственный, а потому, что уже отгоревал по нашим с отцом отношениям более десяти лет назад.

В жизни Колдера Уэллса было три великих любви: к женщинам, к деньгам и к «Уэллс-Тех». Классический нарцисс, Колдер по-детски потворствовал своим желаниям и гордился тем, что взял верх над слабыми. Он мог получить все, чего хотел, и ради этого он не гнушался даже симулировать смертельную болезнь и лгать о предстоящей продаже бизнеса. Будучи умелым лжецом, Колдер хорошо притворялся заботливым отцом и мужем…

Я останавливаюсь и откладываю ручку.

Я не могу сказать этого. Хотел бы, но не могу. Я должен сочинить какое-нибудь вранье, которое выставит его в самом лучшем свете, чтобы мы могли вспоминать его во всем блеске его чрезмерно раздутого самолюбия.

Вырвав страницу из блокнота, я сминаю ее и бросаю в мусорную корзину.

Если бы Кин была здесь, она, наверное, знала бы точно, что можно написать, дабы снизить до минимума количество ругательств в моей речи и представить в сиянии славы человека, который не заслуживает даже света одной- единственной лампочки.

Сняв трубку стационарного телефона, я набираю номер Марты.

– Здравствуйте, Колдер, – говорит она сдавленным голосом. Она непрерывно плачет с того момента, как в начале недели у отца случился инфаркт. Я предложил ей взять несколько выходных дней, но она настаивала на том, чтобы остаться на работе, потому что «он хотел бы этого».

– Аэрин сегодня не появлялась?

Я собирался сегодня снова зайти к ней домой и еще раз попытаться убедить ее выслушать меня, но решил, что сначала нужно проверить, не пришла ли она в офис.

– Нет, сэр, я ее не видела, – отвечает Марта. – Вы не против, если я буду называть вас «сэр»? Вашему отцу всегда это нравилось, поэтому…

– Вы не знаете, где она? – перебиваю я. Марта нервно хмыкает.

– Не знаю. Но сегодня рано утром она заезжала и передала через ночного охранника письмо. Я положила его в ваш ящик с корреспонденцией. Если хотите, я принесу его вам.

– В этом нет необходимости, Марта, но тем не менее спасибо, – я кладу трубку и направляюсь к ящику с корреспонденцией. Беру из него простой белый конверт, на котором убористым почерком написано мое имя. Вскрыв боковую сторону, я вытряхиваю аккуратно сложенное письмо, и пока я его читаю, сердце сжимается у меня в груди.

Заявление об увольнении.

Она знает, что не может уйти сама, – не то, чтобы я стал обращаться с этим в юридический отдел компании, но тем не менее. Она отлично знает. Почему же она это делает?

Сунув письмо в карман, я направляюсь к лифтам, по пути остановившись возле стола Марты.

– Мне нужно уйти на весь остаток дня, – говорю я. Она приподнимает брови и прижимает наманикюренную руку к груди.

– Конечно. На столько времени, на сколько вам будет нужно.

Все считают, что я сумасшедший, раз явился в офис на следующий день после смерти отца, но их мысли – не мое дело. По сути, мне совершенно плевать на это.

Спустившись на первый этаж, я заказываю такси до дома, где живет брат Аэрин.

* * *

– Аэрин. – Я стучу в дверь три раза, громко и сильно, но не настолько агрессивно, чтобы соседи приникли к дверным глазкам. – Аэрин, я знаю, что ты здесь.

На самом деле я этого не знаю. Я не знаю, где она вообще. Я блефую.

Я стучусь снова, но не успевает мой кулак в третий раз удариться о дверь, как она распахивается. За дверью стоит та самая девушка, которая во всех смыслах сводит меня с ума. Она недовольно хмурится.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она. Узкие черные лосины обтягивают ее бедра, завершает образ сиреневая футболка с широким полукруглым вырезом ворота. Волосы у Аэрин собраны на макушке в небрежный пучок, свисающие пряди обрамляют ее веснушчатое лицо.

Жаль, что я не могу сказать ей, как чертовски сексуально она сейчас выглядит.

– Что это? – я протягиваю ей ее письмо. Она пожимает плечами.

– Я ухожу. Ты все равно собирался меня уволить.

– Ты одна из самых умных женщин, которых я когда-либо знал, – говорю я. Уперев ладонь в бедро, она пристально смотрит на меня. – И должен признать, в большинстве случаев ты оказываешься права. Но ты никогда еще в жизни так сильно не ошибалась, как сейчас.

– Я видела сообщение, Колдер. Там было сказано, что ты можешь уволить меня.

Я отвечаю скептической улыбкой и качаю головой.

– Может быть, позволишь мне объясниться?

– А почему ты считаешь, будто заслуживаешь возможности объясниться? – она вскидывает руки, потом упирает их в бока и повышает голос. – Я ничего не сделала, я просто старалась во всем помогать тебе. Из верности тебе я отказала твоему отцу в предсмертном желании. И чем ты отплатил мне?

Я ухмыляюсь. Очень мило наблюдать, как она сетует на мою неблагодарность, но придется ее разочаровать в ее предположениях.

– Я рада, что ты считаешь это забавным, – рявкает она. – Серьезно, Колдер, с чего ты решил меня уволить – после того, как я сказала тебе о своих планах на этот гонорар? – она поднимает руки и массирует виски кончиками пальцев. – Меня никогда в жизни никто еще не предавал так вероломно. И знаешь, что самое худшее? Я уже начала влюбляться в тебя. Сильно. Прежде мне казалось, что ты ничуть не похож на своего отца, но теперь я не так…

– Не говори этого, Кин. Не смей этого говорить.

Она расправляет плечи и плотно сжимает губы.

– Мой отец лгал, – говорю я. – О своей болезни. И о предложении Самуэльсона – а это единственная причина, по которой я вообще согласился занять это место. Он эгоистичная сволочь, и если ты считаешь, что я в чем-то похож на него, скажи мне сейчас, чтобы я мог прояснить все это.

– Он не был болен? – она озадаченно морщит нос.

– Ни в малейшей степени. Вся эта случайность с инфарктом была… ироничной, наверное. Но и Лизетта, и его врачи сказали мне, что у него не было никаких проблем со здоровьем – ни хронических, ни временных. Ему не требовалось какое-либо лечение.

– Ничего себе, – Аэрин опускает взгляд и некоторое время стоит так. – Ну, ладно, ты собираешься отвечать на мой вопрос?

– Я собирался уволить тебя, Кин, потому что хотел встречаться с тобой, – говорю я. Она молчит в течение нескольких секунд.

– Ладно. Но я не понимаю.

– Я знаю, насколько тебе от всего этого было неловко, насколько непрофессионально ты себя чувствовала, – объясняю я. – И я не хотел быть очередным главой «Уэллс-Тех», шпилящим свою ассистентку по выходным. Я хотел чего-то настоящего, Аэрин, потому что ты самое настоящее, что было в моей жизни.

– И ты не мог подождать еще две недели?

– Нет, не мог, настолько я от тебя без ума.

Аэрин сохраняет дистанцию, упираясь плечом в открытую дверь. Нас разделяет пара футов, но с тем же успехом это мог бы быть океан.

– Я собирался заплатить тебе вторую половину гонорара за контракт, – продолжаю я. – Может быть, взять на твое место временную ассистентку. Я знал, что ты адски скучаешь, Аэрин. Для тебя эта работа была пыткой. После всего, что ты сделала для меня в последнюю пару недель, я решил, что тебе нужно отдохнуть от этой нудной работы. Или же я с радостью подыскал бы для тебя обязанности того уровня, который соответствует твоей квалификации.

– Колдер… – она пытается что-то сказать, но не может найти слов. Она смотрит мне в глаза, словно ища поддержки. – Это чересчур. Тебе не нужно подкупать меня. Тебе не нужно ничего давать мне. Я хотела только тебя.

– Хотела… – «Прошедшее время».

– В субботу я улетаю обратно в Лос-Анджелес, – говорит она. – Я думаю, будет лучше, если каждый из нас пойдет своим путем. Все мои потенциальные клиенты живут на Западном побережье. И я не люблю Нью-Йорк. Все здесь такие угрюмые и серьезные, а из-за зданий почти никогда не видно солнца.

Она продолжает говорить, перечисляя мелкие, самые обыденные причины, по которым она не смогла бы жить здесь.

– Кин, – обрываю я ее, – ты боишься. Я понимаю. В Лос-Анджелесе осталась твоя идеально упорядоченная жизнь. Нью-Йорк для тебя символизирует нечто неизвестное, хаос. Но обещаю, что твой бизнес будет процветать здесь так же, как в Лос-Анджелесе, если не лучше. А если ты соскучишься по солнцу, мы в любой момент можем запрыгнуть в мой самолет и отправиться туда, где тепло.

– Две недели, Колдер. Ты знаешь меня всего две недели. А теперь ты стои́шь здесь и обещаешь мне весь мир, хотя ты меня едва знаешь?

– Я знаю достаточно, чтобы понять, что ты не похожа ни на кого из тех, кого я когда-либо знал. Потому что ты позволяешь мне ощутить под ногами твердую почву. Потому что, когда я смотрю на тебя – и только в эти мгновения – я верю, что все будет в порядке. – «К черту!» Я переступаю порог квартиры, и дверь закрывается за мной. – Нам будет хорошо вместе, Кин.

Я прикладываю ладонь к ее щеке.

– А если нет? Если мы испортим жизнь друг другу? – спрашивает она.

– Я никогда не испорчу тебе жизнь, – обещаю я и подмигиваю. – Слушай, я даже позволю тебе снова навести порядок в моей квартире, если это действительно для тебя так много значит.

Она подавляет улыбку, ее алые губы подергиваются, и она опускает взгляд.

– В твоих устах это звучит так прекрасно и просто, – говорит она, поднимая медово-карие глаза. – Но мне кажется, мы обманываем сами себя. Мне кажется, мы просто захвачены… всем этим… и не можем мыслить ясно и разумно.

Аэрин отступает назад, проводит пальцами по моему предплечью и убирает мою руку от своего лица.

– Извини, Колдер, – выдавливает она, моргая затуманенными глазами, – но ты должен уйти.

Глава 33

Аэрин

Колдер уходит, не споря, хотя мне кажется, что он в шоке.

Я наблюдаю через глазок, как он удаляется по коридору, а потом сползаю по двери, чувствуя, как болит и сжимается сердце. Я уже тоскую по нему – но так должно быть.

Мы совершенно не подходим друг другу. Мы полные противоположности во всем. Мы оба переполнены проблемами, которые будут мешать нам постоянно.

И к тому же, кем бы я была, если бы приняла его предложение? Не говоря уже о том, что не могу вот так взять и полностью поменять свою жизнь только потому, что встретила в Нью-Йорке некого мужчину, которого знаю всего две недели.

Так поступила бы моя мать, но не я.

Колдер сейчас не может мыслить ясно, его устами вещает скорбь. Его предложение звучит как обещание рая, и я уверена, что он говорит совершенно серьезно – сейчас. Но как только тучи рассеются и он прочно сядет в кресло генерального директора «Уэллс-Тех», его приоритеты поменяются и восторг на мой счет угаснет…

Я отказываюсь кардинально менять свою жизнь, так что могу просто подождать, когда это все закончится.

Потому что оно закончится. Оно всегда заканчивается. Особенно когда ты совершенно этого не хочешь.

Глава 34

Колдер

Я стою на возвышении, глядя на море черного цвета, колышущееся передо мной. Должно быть, тысячи человек в трауре набились в эту аудиторию, которую Нью-Йоркский университет с охотой предоставил нам. Все они пришли, чтобы отдать последнюю дань уважения человеку, которого они знали только по публичным выступлениям и полным лести статьям в «Time magazine».

Развернув лист со своей краткой, но сладкой надгробной речью, я откашливаюсь. Я озаглавил ее «Похвала мерзавцу», хотя, конечно, не буду зачитывать это название вслух. Оно не оригинально и вряд ли остроумно, но это лучшее, что я мог сделать, и мне стало легче, когда я вывел эти слова.

– Спасибо вам всем за то, что пришли сюда сегодня. Мой отец был бы чрезвычайно польщен столь многолюдным собранием в его честь. По сути, я уверен, что, где бы он сейчас ни находился, он всем и каждому расскажет о том, каким важным событием стали его похороны, – произношу я в микрофон и слышу несколько приглушенных смешков. – Тем из вас, кто меня не знает, могу сообщить, что я Колдер Уэллс Второй, или Ко-Джей, как часто именовал меня отец. Его жена, Лизетта, попросила меня написать краткую речь, дабы сегодня зачесть перед вами. Колдер Уэллс-старший родился 6 июля 1950 года в Бедфорде, штат Нью-Йорк, его родителями были Рэй и Эсси Уэллс. Но если бы он сейчас был здесь и руководил этим представлением, он наверняка велел бы мне пропустить пролог и перейти к важным вещам. Он всегда любил выступать перед людьми и как никто другой умел удерживать внимание аудитории. В любом случае, я считаю, что справедливо было бы назвать моего отца человеком, который воплощал собой нечто большее, чем его жизнь. Он не просто прожил свою жизнь сполна, он распирал ее по швам. Иногда эти швы рвались аккуратно, иногда разрывы получались неровными, но это неважно. Он всегда знал, чего он хочет, и никогда не боялся добиваться этого – любой ценой. Один очень дорогой мне человек сказал как-то, что мы должны сами выбирать, о чем нам сожалеть в жизни. Мой отец умел великолепно принимать решения. Он никогда не колебался и всегда точно знал, в какую сторону хочет свернуть. Я полагаю, что, где бы он сейчас ни был, он принял все те сожаления, которые выбрал при жизни, к добру или к беде. И пусть нам всем так же повезет принять наши сожаления, когда наше время на земле истечет. Спасибо.

Я схожу с возвышения и сворачиваю налево, к выходу, заталкивая во внутренний карман пиджака наполовину сложенный, наполовину скомканный листок с речью. После меня должны выступить еще пять ораторов. Пять! Лизетта явно никогда раньше не составляла план похорон.

Я выхожу наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, проверить сообщения на своем телефоне и насладиться несколькими минутами одиночества.

Два дня назад я практически вышиб дверь квартиры Аэрин и, по сути, признался в своей негаснущей и верной любви к ней – как дурак, – но был отвергнут. Я видел слезы в ее глазах. Я знал, что она не имеет в виду того, что говорит. Я знал, что ее слова порождены страхом. И я мог лишь отступить, чтобы дать ей свободу.

И, черт побери, может быть, мне тоже нужна свобода.

– Судя по твоему виду, тебе не помешает вот это, – раздается словно бы ниоткуда хриплый голос, сопровождаемый шарканьем подошв. Длинная тощая рука протягивает мне пачку Virginia Slim.

– Тетя Барб, – приветствую я сестру моей матери. Я не видел ее много лет – кажется, почти десять. Легким взмахом руки я обозначаю «нет, спасибо» в ответ на ее предложение.

– Ненавижу похороны, – говорит она, доставая из пачки сигарету, прикуривая и вдыхая порцию никотинового дыма. Не удивлюсь, если ее легкие уже черны, как деготь, от привычки выкуривать по пачке в день в течение нескольких десятилетий. – Так угнетает! Не знаю, как можно называть это «торжеством жизни», когда все плачут и одеты в черное.

Я пожимаю плечами.

– Как есть, так и есть.

Тетя Барб докуривает сигарету, бросает окурок на тротуар и плющит его каблуком.

– Наверное, пойду в аудиторию. Сейчас там будет читать речь какой-то симпатичный диктор из «Dateline». Не хочу пропускать.

Она направляется обратно в здание, но я задерживаюсь – по каким-то причинам, которых не могу объяснить сам себе. Через некоторое время я все-таки возвращаюсь в аудиторию и нахожу себе место в задних рядах, возле стены. Все смеются над какими-то словами мужчины, стоящего на возвышении, и тут я чувствую, как кто-то постукивает пальцем по моему плечу.

Аэрин.

Мое сердце падает куда-то в желудок.

Я не ожидал увидеть ее сегодня. Учитывая наш последний разговор, я предположил бы, что сейчас она уже летит обратно в Лос-Анджелес.

Она втискивается в толпу рядом со мной и приподнимается на цыпочки, чтобы прошептать мне в ухо:

– Ты как, держишься?

– Все отлично.

– Ты уверен? – почти беззвучно переспрашивает она.

Взяв ее за руку, я веду ее к двустворчатой двери аудитории.

– Ты серьезно? – спрашиваю я ее. – Ты действительно решила явиться сюда и делать вид, будто два дня назад не растоптала мое сердце?

– Даже мне позволительно узнать, как у тебя дела, Колдер.

– Да, но тебе непозволительно вести себя так, словно тебе не все равно, – парирую я.

– Я не хочу этого делать – здесь, в такой обстановке, – она бросает взгляд на двери, потом переводит его на меня. Секунду спустя она приподнимается на носочки, кладет руки мне на плечи и коротко целует меня в щеку. – Прощай, Колдер.

Она стирает одинокую слезу со своей щеки, посылает мне безмолвную извиняющуюся улыбку и уходит прочь – уходит из моей жизни.

– Ты боишься, Аэрин, и сама знаешь это, – бросаю я ей вслед. Но она не оглядывается.

«Отлично».

Я дам ей немного времени, немного свободы, но после этого я приду за ней. Может быть, это говорит во мне Уэллс, кусочек, унаследованный от моего отца, но я ничего в жизни не желал настолько сильно, и теперь я отказываюсь поверить, что для нас на этом все закончится.

Глава 35

Аэрин

Когда сегодня я улетала из Нью-Йорка, шел дождь, и по иллюминатору самолета ползли капли дождя на фоне серого неба. Очень уместно.

– Аэрин Джунипер Кин, когда ты наконец научишься? – спрашивает моя мать, затягиваясь «косячком». Мы сидим на заднем дворе дома моих родителей, перед открытым очагом, где горит огонь. – Что тебе для этого нужно?

Я только что рассказала им все – не считая отдельных подробностей.

– Ты всегда такая, когда доходит до отношений, – продолжает она, перебрасывая густые каштановые волосы на загорелое плечо. – Мы с отцом долго ждали результата нашего пари о том, когда же ты наконец лишишься девственности.

– Мама!

– В любом случае, ты маньячка контроля. На высший балл, с сертификатом. И отношения – это единственная вещь, которую ты не можешь контролировать, и это тебя пугает. – Густое облачко серого дыма срывается с ее губ, и она откидывается на спинку шезлонга, закрыв глаза. – Иногда нужно просто положиться на удачу, пусть фишки падают так, как упадут – или как там в поговорке? В конечном итоге, все всегда окупается.

– Ты всегда была беспокойным ребенком, – вступает в разговор отец. Его рубашка-гавайка расстегнута почти до пупа, открывая заросли серо-седых волос на груди, таких густых, что они скрывают от глаз сувенирный акулий зуб, висящий на цепочке у него на шее.

«Обожаю своих родителей, боже, помоги мне».

– С самого начала мы делали все, что могли, чтобы заставить тебя немного расслабиться, – продолжает папа. – Но, если так подумать, мне кажется, это сработало в обратную сторону. Сделало тебя еще более зажатой.

Они обмениваются взглядами и наркоманскими усмешками. Их ужасно насмешили некоторые моменты из моего рассказа, но осмыслить хоть что-то они не могут. Мы как будто говорим на разных языках и происходим из разных культур. Единственное, что нас связывает, – это то, что в моей внешности в идеальной пропорции смешались черты их обоих. Иначе никто и помыслить бы не мог, что мы родственники.

– Что бы ты ни делал, ты все равно так или иначе сядешь в лужу в воспитании детей, – говорит мама. Отец возражает:

– Не знаю, Донна. Мне кажется, мы все сделали правильно. Мы вырастили врача и владелицу успешного малого бизнеса. Это больше, чем может сказать о себе большинство людей.

Мама прижимает руку к груди.

– Должно быть, в процессе мы все же хоть что-то сделали верно.

Я опираюсь подбородком на ладонь, вспоминая о семейных играх по вечерам, пикниках на пляже, палаточном лагере в Йеллоустоуне, о том, как отец пытался учить меня играть на гитаре, – будь благословенно его сердце!

Может быть, в минувшие годы я воспринимала все это как-то не так. Мое детство было далеким от идеала, но в него часто вплетались неожиданные чудесные моменты.

– Похоже, ты очень расстроена из-за этого парня, Аэр, – говорит мама. – Я вижу это по твоим глазам и по тому, как ты горбишься и угрюмо молчишь. Ты на себя не похожа.

– Жизнь коротка, девочка моя, – подхватывает папа. – Если тебе нравится этот парень, дай ему шанс. В худшем случае он разобьет тебе сердце. А в лучшем – ты когда-нибудь сможешь рассказать своим внукам клевую историю.

Калифорнийское солнце наконец-то уходит за горизонт, завершая еще одну субботу – просто некий день в конце эмоционально насыщенной недели.

– Не нужно стареть, верно, милый? – Мама берет папу за руку, они сидят в шезлонгах бок о бок, глядя на небо, разрисованное оранжевыми полосами, которые постепенно меркнут и выцветают.

Я должна была изложить им это все – они заставляют такую вещь, как любовь, выглядеть чем-то простым и легким.

– Мне пора домой, – говорю я. – Я еще не распаковала вещи.

А еще нужно сегодня вечером пойти куда-нибудь выпить вместе с моей соседкой, Марго. Я рассказала ей все сразу же по приезде домой, а потом родители пригласили меня на ужин, и мне пришлось мчаться к ним – прежде, чем Марго успела дать мне какой-нибудь мудрый совет.

У меня никогда не было сестры, но мы с Марго, как ни странно, словно бы скроены по одному образцу. Дотошные. Собранные. Склонные анализировать все на свете. Мне ужасно хочется услышать ее совет относительно этой ситуации, потому что он, по сути, должен быть примерно таким же, какой я дала бы сама себе, если бы не была эмоционально вовлечена во все это.

Обняв родителей на прощание, я беру свою сумку и еду обратно домой.

Как странно: с самого приземления в аэропорту я не могу отделаться от ощущения, будто забыла что-то в Нью-Йорке.

Я могу сколько угодно убеждать себя, что забыла туфли или любимую помаду от «Диора», но в глубине души я точно знаю, что именно я оставила там.

Глава 36

Колдер

– Извините, мне кажется, вы ошиблись адресом, – женщина, открывшая мне дверь дома Аэрин вечером воскресенья, смотрит мне прямо в глаза. Но она лжет.

Я знаю это, потому что вчера ездил к брату Аэрин, надеясь, что смогу перехватить ее до отъезда. К тому времени она уже улетела, но ее брат-врач пригласил меня войти.

Я рассказал ему все, и он написал ее адрес на листке бумаги и сказал, чтобы я отправлялся за ней. А еще он сказал, что она – одно из самых упрямых, строптивых и несгибаемых созданий, которые мне когда-либо встречались, и что всякий раз, когда ее что-то пугает, она удирает быстрее, чем охотничья собака, боящаяся выстрелов.

– Я знаю, что Аэрин живет здесь, – я провожу рукой по подбородку. – И я знаю, что она рассказала вам обо мне. И знаю, как это выглядит. Но не могли бы вы просто… передать ей вот это от меня? Пожалуйста.

Я протягиваю женщине письмо, которое написал вчера вечером, и иду обратно к взятой напрокат машине.

Если Аэрин прочтет это письмо и захочет поговорить, она свяжется со мной.

Если нет – у меня не будет другого выбора, кроме как отпустить ее. Но, по крайней мере, я буду знать, что я пытался, и об этом я никогда не пожалею.

Глава 37

Аэрин

– Кто это был? – Я несу по коридору корзину с выстиранными вещами, минуя гостиную. – Мне показалось, кто-то недавно звонил в дверь?

Марго закатывает глаза.

– Это просто был некий тип.

– Марго, что ты имеешь в виду под «неким типом»?

– Ну, тот, из Нью-Йорка.

Я смеюсь. У нее невероятно сухое чувство юмора, и она всегда пытается рассмешить меня.

– Перестань со мной шутить.

– Нет, серьезно. Довольно высокий, широкоплечий, с темными волосами, похож на актера Макса Мингеллу.

Мои руки, сжимающие корзину, ослабевают, в горле встает ком.

– Он не мог приехать сюда, – говорю я, словно мои слова могут что-то изменить. Уронив корзину к своим ногам, я бросаюсь к окну гостиной.

– Он уже уехал, – говорит Марго. – Я сказала ему, что тебя нет дома.

– Почему ты так сказала?

Она пожимает одним плечом.

– Не знаю. Может быть, потому, что ты сразу по возвращении из Нью-Йорка принялась жаловаться на него и говорить, как он тебе не подходит и все такое…

– Ладно, ладно, я знаю, что я говорила, – я снова выглядываю в окно, просто на всякий случай: а вдруг он вернется? Представить не могу, что он пролетел три тысячи миль только ради того, чтобы сразу улететь обратно лишь потому, что моя соседка прогнала его.

– Он сказал, где остановился? – спрашиваю я. – Он вообще что-нибудь сказал?

– Не совсем, – она проходит через гостиную и берет с тумбочки под телевизором белый конверт. – Но он оставил это для тебя.

Я выхватываю конверт у нее из рук – словно сумасшедшая, а я действительно схожу с ума в подобных ситуациях, – и падаю на диван, сжимая в руках листок, вырванный из блокнота, словно порыв сквозняка может унести его прочь.

Дорогая Аэрин!

Я знаю, что ты испугана. Я тоже. Но мы можем справиться. Вместе. Мы можем понять, как это сделать. Вместе. Мы можем быть счастливы. Вместе. Когда-то ты сказала мне, что нужно выбирать, о чем сожалеть. Пожалуйста, не надо, чтобы ты впоследствии сожалела об этом.

Дай нам шанс.

Искренне твой – Колдер

P. S. Я бросаю тебе вызов.

Уронив письмо, я хватаю из обувного шкафчика у двери пару кроссовок и поспешно сую в них ноги, не потрудившись даже завязать шнурки.

– Что ты делаешь? – смеется Марго. – Ты действительно собираешься гнаться за ним? Он уже, наверное, на полпути к Санта-Монике.

– Нет, – я указываю в сторону окна. На подъездной дорожке к нашему дому мелькают лучи фар, подсвечивая знакомый силуэт на водительском сидении. – Он вернулся.

Но будь иначе, я все равно побежала бы за ним.

Я вылетаю за дверь и сбегаю с крыльца, перескакивая через две ступени. Водительская дверца открывается, и спустя пару секунд Колдер вылезает наружу.

Он не бежит ко мне. Я не бегу к нему.

Это не похоже на один из тех моментов, которые показывают в кино. Это куда больше, только не снаружи, а внутри, там, где об этом знаем только мы.

– Привет, – говорю я.

– Привет.

Он стоит в пятнадцати футах от меня, но я готова поклясться, что между нами поместилась бы целая вселенная. Мы начинаем приближаться друг к другу, безмолвно условившись встретиться на полпути, и когда мы достигаем этой точки, он протягивает руку, но останавливается.

– И как же это должно сработать, Колдер? – спрашиваю я.

– Я избавлюсь от «Уэллс-Тех», – отвечает он. – Сразу же, как только найду правильного покупателя. А потом я перееду сюда.

– Но ты любишь Нью-Йорк.

– Это не значит, что мне не может понравиться Лос-Анджелес, – говорит он. – Я готов дать ему шанс. У меня есть на то веские причины.

Я делаю шаг, сокращая расстояние между нами, мои руки ноют от желания прикоснуться к нему, мои губы горят от предвкушения. Я тосковала по нему так, что это причиняло физическую боль, но до настоящего момента даже не осознавала этого.

– И что ты будешь делать после этого? – спрашиваю я, складывая руки на груди и намеренно не скрывая скептицизм. – После того как продашь «Уэллс-Тех» и переедешь сюда?

Уголок его губ приподнимается.

– Наконец-то начну жить – впервые за всю мою жизнь.

Он кладет руку мне на поясницу и привлекает меня ближе. Наши губы соприкасаются, его горячее дыхание пахнет корицей, его прикосновения нежны, как шелк.

– Этот вызов… – говорю я, прежде чем позволить ему поцеловать меня. – Откуда ты знаешь?

Во времена моего детства всякий раз, когда я чего-то боялась, Рашу нужно было лишь превратить это в некого рода вызов – и прежний страх неожиданно превращался в великолепное состязание, в котором я обязательно должна была победить. Спустя некоторое время я обзавелась карточкой с наклейками, которые символизировали все те вызовы, которые мой брат бросал мне.

– Вчера я ездил на твою квартиру в Нью-Йорке, – объясняет Колдер. – Надеялся поговорить с тобой. Но вместо этого поговорил с Рашем.

– Так я и знала! – Я смеюсь, утыкаясь носом в основание его шеи и вдыхая кедрово-моховой запах его одеколона – словно наркоманка, жаждущая дозы. Я знала, что это может быть лишь делом рук моего брата: он постоянно бросал мне вызов, чтобы немного повеселить, заставить меня воспринимать жизнь не так серьезно, а просто жить.

«Вызов принят, Раш…»

Колдер поддевает кончиками пальцев мой подбородок и мягко заставляет меня поднять голову.

– Так мы собираемся это сделать? – спрашивает он, и глаза его сияют.

– Мы уже делаем это, – отвечаю я за секунду до того, как он касается моих губ… моего сердца… моей души.

Я никогда не была в таком ужасе и восторге.

И никогда не была настолько уверена в чем-либо.

Глава 38

Колдер

– Марго, это Колдер, – Аэрин, крепко сжимая мою руку, вводит меня в дом.

Марго сидит на диване, скрестив длинные ноги и держа в руке исходящий паром бокал белого вина. Она пристально рассматривает меня. Несколько минут назад она лгала мне в глаза, но я готов простить и забыть: она просто пыталась защитить свою соседку.

– Извините за ложь, – говорит она без всяких интонаций.

– Все в порядке, – отвечаю я, чувствуя, как настороженный взгляд Аэрин мечется между нами.

В этом жилище царит безупречный порядок: ни одной пылинки, ни одной вещи не на своем месте. Все подушки, лежащие на диване, взбиты до одинаковой пухлости, все фитильки у свечей ровно подрезаны. В узком книжном шкафу, стоящем у стены, все книги выстроены в алфавитном порядке – и, надо сказать, эта мини-библиотека впечатляет.

– Может, я покажу тебе комнаты? – спрашивает меня Аэрин, покусывая внутреннюю сторону губы и не сводя с меня взгляда. Я поднимаю бровь, не совсем понимая, почему она ведет себя так официально.

– Ну… да.

Сначала она ведет меня в коридор.

– Ванная, кладовка, комната Марго… – а потом тянет меня в последнюю комнату с левой стороны. – Моя комната, – ее губы изгибаются в улыбке, и она закрывает дверь за нами.

– Кажется, я еще не видел кухню, – поддразниваю я. Ее руки скользят вверх по моим плечам, ее пальцы сплетаются у меня на затылке. – Мне очень хотелось бы увидеть, как вы разложили свои столовые приборы по ящичкам.

– Ты смеешься надо мной, Колдер? – она мимолетно касается губами моих губ, и этот поцелуй переходит в усмешку.

– На самом деле, мне кажется, что это круто, – я провожу пальцами у нее под подбородком. – То, что ты сейчас такая чопорная.

– И почему же?

– Потому, что я собираюсь растопить тебя, – скользнув ладонями вниз по ее бокам, я задерживаюсь чуть ниже ее ягодиц и подхватываю ее под бедра, прижимая к себе. Потом несу ее к кровати, но прежде, чем отпустить Аэрин, я сдергиваю покрывала и сминаю простыни, а потом уже укладываю ее в центр этого хаоса. Нависнув над нею, я задираю край ее футболки и приникаю губами к ее горячей коже. – К черту перфекционизм, – я смещаюсь ниже. – К черту порядок, – я снова и снова целую ее тело, и она резко выдыхает, сгребая в горсть и без того уже смятые простыни.

Содрав с нее лосины и трусики, я небрежно отбрасываю их в сторону.

Отношения всегда хаотичны. Люди всегда сложны. Ожидания всегда ведут к разочарованиям.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что случится завтра или послезавтра. Все, что я знаю: каким бы ни было будущее, я хочу, чтобы она была в этом будущем – что бы это ни значило.

Подвинув Аэрин к краю постели, я опускаюсь на колени и забрасываю ее ноги к себе на плечи. Дразня ее языком, я чувствую, как извивается ее тело, вижу, как она втягивает живот и выгибает спину. Я ощущаю вкус ее возбуждения, притягательный и сладкий, и могу заниматься этим всю ночь, если она мне позволит.

Аэрин Кин – моя. Я нераздельно завладел ее вниманием, ее телом и ее непосредственным будущим – и на этот раз какой-то там подписанный контракт совершенно ни при чем.

Я продолжаю свое занятие до тех пор, пока ее тело не начинает часто-часто вздрагивать, дыхание ее учащается, она закусывает нижнюю губу. Пальцы ее вцепляются мне в волосы, тело бессильно распластывается по кровати, и я понимаю, что она кончила. Я укладываюсь на кровать рядом с нею и целую ее, позволяя ей ощутить на моих губах вкус того, что я сотворил с ней. Она улыбается, ее ногти чертят тонкие полоски на моих плечах.

– Это безумие, – шепчет она. – Ты знаешь, да?

– Я предпочел бы считать это приключением, – отзываюсь я. «Приключением длиной в жизнь…»

Аэрин резко выдыхает через нос и слегка хмурится, словно собираясь что-то сказать.

– Что такое? – спрашиваю я. – О чем ты задумалась?

– Ты любитель приключений, – говорит она.

– Да.

– А я – нет.

Я смеюсь.

– Это одно из миллиона отличий между нами. Поверь мне, для меня это не препятствие – если это не препятствие для тебя.

– Ты как-то упомянул, что у тебя есть самолет, – говорит она.

– Есть. «Сессна». Ты боишься маленьких самолетов? – спрашиваю я. Но прежде чем она успевает ответить, добавляю: – Ты удивишься, как много людей считают некоммерческие полеты чем-то ужасным. – Я убираю с ее лба прядь волос. – Я никогда не заставил бы тебя делать то, что тебя пугает, Аэрин… но я могу бросить тебе вызов.

– Колдер… – она откидывает голову назад и испускает стон, пытаясь не засмеяться. – В следующий раз, когда я увижу Раша, я скажу ему пару не самых приятных словечек. Поверить не могу, что он вот так меня сдал.

Я заставляю ее умолкнуть новым поцелуем. Ее брат вовсе не «сдал» ее. Он проложил ей тропку обратно к жизни – к жизни, которую она отвергала все эти годы.

– Ты надолго в городе? – спрашивает она, гладя меня по щеке с такой нежностью, которой я никогда не ведал за всю свою взрослую жизнь.

– Хотел бы я сказать «на столько, сколько захочу», но я не могу пока оставить «Уэллс- Тех», – отвечаю я. – Все эти люди верны компании моего отца, и некоторые из них работают там десятилетиями. И пока я не найду покупателя, я должен править этим кораблем.

– Как благородно!

– Я останусь здесь всего на несколько дней, – продолжаю я, – но ты вернешься туда вместе со мной. А если не сможешь, то я буду приезжать сюда каждые выходные. Мы придумаем какую-нибудь схему, но обещаю тебе, Аэрин, что расстояние между нами будет наименьшей из твоих забот.

– Ты говоришь как человек, который знает, чего хочет.

Должно быть, это во мне проснулось наследие Уэллсов – к добру или к худу.

– Ты едва знакома со мной, но уже знаешь обо мне одну из самых важных вещей, – отмечаю я.

– А чего еще я о тебе не знаю? – хмыкает она, и глаза ее блестят. – Погоди, не отвечай… по крайней мере, пока.

Смею ли я предполагать, что она намерена принять неизвестность? Приключение, в которое мы намерены пуститься?

– Я и не собирался, – говорю я.

Аэрин одаривает меня легким тычком в плечо, потом ее рука ложится мне на затылок. Вдыхая терпко-сладкий запах ее возбуждения, смешанный с ароматом жасмина, исходящим от ее теплой кожи, я понимаю, что это не рай, но нечто весьма близкое к нему.

– Я хочу завтра свозить тебя кое-куда, – говорит она, задумчиво поджимая губы.

– Ладно… и куда же?

– Я хочу познакомить тебя со своими родителями.

В обычных обстоятельствах я мгновенно подавился бы словами, начал бы искать ближайший выход и придумывать повод для бегства, которое уберегло бы меня от такого решительного шага.

Мы садимся на краю постели, Аэрин кладет руку мне на плечо, потом трется об него щекой.

– Прежде, чем ты запаникуешь… – начинает она.

– Я не паникую, – я поворачиваюсь к ней.

– Прежде, чем я тебя отпугну…

– Мне не страшно. – Я пожимаю плечами.

– Я хочу, чтобы ты увидел, откуда я такая появилась, – объясняет она. – Я никогда никого не приводила в свой родной дом. Я никогда никого не представляла своим родителям. Мне просто кажется: если ты сможешь принять мое прошлое, то сможешь принять и мое будущее. Сможешь принять меня.

– Аэрин… я принял тебя в ту же минуту, как ты врезалась в меня и пролила кофе на свою блузку.

Выражение ее лица делается менее напряженным, она чуть придвигается ко мне.

– Серьезно?

– Нет. Тогда я не знал, кто ты такая.

– Колдер… – она складывает руки на груди, хотя я не знаю, не дразнит ли она меня своей показной чопорностью.

– Ну, хорошо, – я притворяюсь, будто закатываю глаза. – Это я врезался в тебя. Я выходил из кабинета отца, не обращая внимания, куда иду, и из-за меня ты пролила кофе. Я искренне прошу прощения за это.

– Спасибо, – она улыбается, выпрямляет спину и опускает руки, потом делает медленный вдох и выдыхает. – Это было так трудно?

«Ты не представляешь, насколько…»

Выставить себя неуклюжим болваном перед красивой женщиной в один из худших дней моей жизни – это уязвило мое самолюбие настолько, что я наотрез отказывался признать это своей виной.

Я привлекаю Аэрин к себе на колени и сплетаю пальцы с ее пальцами. Извиниться было тяжело, но еще тяжелее смотреть на нее и не взять ее прямо здесь и сейчас – настолько сильно возбуждает меня ее вид.

– Я адски хочу тебя, – я целую ее шею и дергаю за подол ее футболки, задирая его повыше. – И не могу ждать больше ни минуты.

Она ерзает у меня на коленях, ее промежность трется о выпуклость под моими джинсами.

– Тогда я вся твоя. Ты заполучил меня, Колдер, – самые сладкие губы, которые я когда-либо пробовал на вкус, шепчут самые сладкие слова, которые я когда-либо слышал.

Эпилог

Колдер

Пять лет спустя

– Ты не знаешь, трехлеток учат играть в футбол? – спрашиваю я у жены, пока она нарезает клубнику и бананы для нашего маленького сына Холдена. Она подмигивает мне.

– Знаю. А ты знаешь, что нашему сыну только следующей весной исполнится три года?

– И зачем тебе понадобилось об этом напоминать, если я и так отлично знаю о том, что нашему сыну исполнится три года третьего апреля в следующем году? – отзываюсь я небрежным тоном. Она подходит к кухонному столу с тарелкой нарезанных фруктов в руке, шутливо бьет меня по плечу, потом наклоняется и целует меня в макушку.

Наш сын – точная копия меня в том же возрасте, с густой пышной шевелюрой и озорными медово-карими глазами, – машет руками, потом сгребает с тарелки горсть банановых ломтиков и сует их в рот с таким видом, словно это его последняя трапеза в жизни.

Этому он научился не от меня. За это надо благодарить его дядюшку Раша.

– Я просто хочу сказать: дай ему пока что побыть двухлетним, милый, – моя жена хихикает, и я не спрашиваю, что смешного она в этом находит. Я и так знаю. Она считает, что я изо всех сил пытаюсь быть суперпапочкой, но пытаюсь на самый лучший лад.

Я и не знал, как сильно хотел стать отцом… до тех пор, когда она как-то утром в воскресенье не разбудила меня со слезами на глазах и с невероятно испуганным выражением лица, после чего протянула мне маленькую белую палочку. Сначала я был сбит с толку, наполовину считая, что я еще сплю, а наполовину гадая, что же ее так напугало, но потом она произнесла слова, которые навсегда изменили курс нашей жизни: «Колдер, я беременна».

Мы даже не пытались. Мы говорили о том, чтобы попытаться. Большая разница.

Оказывается, в то утро она поняла, что задержка у нее длится уже две недели, после чего оставила меня мирно спать, а сама понеслась в ближайший магазин за тестами.

Я привлек ее к себе, вдохнул сладкий запах духов, исходящий от ее теплой кожи, и ощутил, что она дрожит в моих объятиях. Всего за неделю до этого мы решили, что определенно хотим семью – большую семью, – но намеревались подождать еще пару лет. Аэрин все еще расширяла свой бизнес и только что наняла четырех новых служащих, а я только что основал фонд «Объединение Гвинет», целью которого была помощь тем, кто пострадал от применения некачественного медицинского оборудования и их семьям.

– Почему ты плачешь? – прошептал я ей на ухо, крепче прижимая ее к себе. – Это отличная новость.

Она отстранилась, утирая глаза тыльной стороной кисти.

– Правда? Ты не разочарован?

Я засмеялся, смахивая с ее лица темные пряди волос.

– Изумлен – да. Думаю о том, как это повлияет на мой двухлетний план – да. Гадаю, как мы назовем ребенка, потому что у нас практически во всем разные вкусы, – именно так. Разочарован? Ни за что.

Я погладил ее по щеке, а потом поцеловал невероятно сладкие губы женщины, с которой всего за год до того обменялся брачными клятвами.

Через семь месяцев после того дня у нас родился мальчик – Холден Джеймс Уэллс. Мы решили прервать цепь Колдеров Уэллсов и не называть его ни в чью честь. Для нас было важно, чтобы он был человеком сам по себе, а не рос в тени тезок, живших до него.

– О чем ты думаешь? – Аэрин садится напротив меня и сына и подпирает щеку ладонью.

Я втягиваю губами ломтик клубники и улыбаюсь.

– О тебе.

Она закатывает глаза, скрывая улыбку.

– В один прекрасный день ты удивишь меня и ответишь, что ты думаешь… допустим, о буддизме. Или о Джордже Клуни.

– Никогда, – возражаю я. Когда я не думаю о ней, я думаю о Холдене, а когда я не думаю ни о ком из них, то, скажем честно, я, скорее всего, сплю. – Какие планы на сегодня?

Лицо Аэрин озаряется, когда она смотрит на нашего сына. Иногда я застаю ее за этим: она взирает на него так, как будто он – самое большое чудо, какое она видела в жизни. И иногда я ловлю себя на том же самом. Мне все еще взрывает мозг то, что у нас получилось что-то столь идеальное.

– Раш в городе, – напоминает она мне. – Мама с папой хотят в два часа устроить обед на свежем воздухе. Я подумала сегодня утром сходить в зоопарк, потом дать Холдену поспать и поехать туда.

– Отлично, – я встаю, собираю со стола тарелки и отношу их к раковине, потом споласкиваю и ставлю в посудомойку. Выглянув в окно, я наблюдаю, как Барнаби – дворняга, которого мы взяли из приюта, – гоняется за птицами на заднем дворе, а потом принимается украдкой лакать воду из бассейна.

Я никогда не был любителем собак, у меня никогда не было собаки, я даже не думал о том, чтобы обзавестись собакой, но когда мы с Аэрин строили планы нашей жизни в тот вечер, когда я сделал ей предложение, мы оба сошлись на том, что хотим идеально-киношную жизнь, которой ни у кого из нас не было.

– Колдер, – окликает меня Аэрин, когда я споласкиваю очередную тарелку.

– Да?

– Забыла тебе сказать: замок на гаражной двери снова заедает.

– Сейчас займусь. – Я вытираю руки и беру из-под раковины баллончик «WD40». Именно такие, казалось бы, ничего не значащие моменты напоминают мне о том, как мне повезло иметь уютное жилье, любящую и преданную женщину рядом и здорового сына в довершение ко всему – сына, который сможет прервать цепочку негативных семейных отношений, уходящую в прошлое.

Я иду к гаражу, по пути встряхивая баллончиком. Пару раз прыснуть смазкой – и замок снова в порядке.

Наш дом нельзя назвать гламурным или великолепным – это не в нашем стиле. Как нельзя назвать таковыми и наши отношения. Мы чаще носим спортивную одежду, чем это случалось прежде. Мы чаще заказываем еду на дом, чем посещаем модные лос-анджелесские рестораны. Очередную годовщину нашего первого свидания мы провели дома, смотря кино и попивая вино из одноразовых стаканчиков, потому что забыли включить посудомойку и слишком устали, чтобы мыть стаканы вручную.

Для всех остальных это просто обычное субботнее утро в Южной Калифорнии, но для меня это еще один день в раю.

1

Консьерж-сервис – служба, в задачи которой входит выполнение деловых, бытовых и повседневных поручений от выгула собак до найма персонала и бронирования номеров в отеле. Работник такой службы располагает большим количеством информационных и деловых ресурсов.

2

«Сессна» – американский производитель самолетов – от малых двухместных до бизнес-джетов.

3

Трейлер, или автодом – жилой прицеп для семейных загородных поездок, для временного или постоянного проживания, заменяющего проживание в доме.

4

Коктейль из водки с лимонным соком.

5

ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство) – расстройство психики, при котором у больного непроизвольно появляются навязчивые, мешающие или пугающие мысли (так называемые обсессии), а также столь же навязчивые и утомительные действия (компульсии).

6

Туше́ (фр. toucher – касаться, дотрагиваться) – в споре означает, что один из участников потерпел поражение. Спорщик признает, что в переносном смысле его «уложили на лопатки».

7

Реверсивная психология – термин, описывающий психологический феномен, при котором воспитание, пропаганда или склонение к определенному действию вызывает реакцию прямо противоположную предполагаемой (оппозиция или противодействие).

8

Телевизионное игровое шоу, которое появилось в США в 1963 году и с тех пор проводится во многих странах мира.

Content

Уинтер Реншоу
P.S. I Dare You. Я бросаю тебе вызов

Пролог

Глава 1 Аэрин

Глава 2 Колдер

Глава 3 Аэрин

Глава 4 Колдер

Глава 5 Аэрин

Глава 6 Колдер

Глава 7 Аэрин

Глава 8 Колдер

Глава 9 Аэрин

Глава 10 Колдер

Глава 11 Аэрин

Глава 12 Колдер

Глава 13 Аэрин

Глава 14 Колдер

Глава 15 Аэрин

Глава 16 Колдер

Глава 17 Аэрин

Глава 18 Колдер

Глава 19 Аэрин

Глава 20 Колдер

Глава 21 Аэрин

Глава 22 Колдер

Глава 23 Аэрин

Глава 24 Колдер

Глава 25 Аэрин

Глава 26 Колдер

Глава 27 Аэрин

Глава 28 Колдер

Глава 29 Аэрин

Глава 30 Колдер

Глава 31 Аэрин

Глава 32 Колдер

Глава 33 Аэрин

Глава 34 Колдер

Глава 35 Аэрин

Глава 36 Колдер

Глава 37 Аэрин

Глава 38 Колдер

Эпилог Колдер

1