Нейткотт Трейси

Остров Серых Волков (ЛП)

Трейси Нейткотт

Остров серых волков

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜

http://vk.com/club43447162

Оригинальное название: Gray Wolf Island

Автор: Трейси Нейткотт / Tracey Neithercott

Перевод: Nastya873, catline, Lina_21, ironclad,

Jasmine, NE_malina, Nina_Louise

Редактор: Евгения Волкова

ПРОЛОГ: РУБИ

Не секрет, что кто-то должен умереть.

В Уайлдвелле, где мало чем заняться, кроме как глазеть на океан и предаваться думам о глубокой дыре, не бывает секретов. Проклятие Острова Серых Волков даже не пытаются скрывать. Если ты знаешь о восьмидневном дожде каждое лето, благодаря которому распускаются цветы на древнем дереве в центре города, то знаешь и о проклятье Острова Серых Волков и дыре в земле, требовавшей три жизни, прежде чем дать нам что-либо взамен.

Моя сестра находит это невероятно очаровательным — так же, как она считает очаровательным все, что касается смерти, с момента ее диагноза. Она облизывает потрескавшиеся губы, и когда она говорит, ее голос скрипучий ото сна и болезни.

— Убийство.

Я открываю шторы, чтобы утреннее солнце могло согреть ее лицо. Прохладный ветерок пробирается сквозь открытое окно и колышет то, что осталось от каштановых волос Сейди.

Убрав прядь волос ей за ухо, я говорю:

— Ты глупая.

Она поворачивается на бок, притягивая мою руку к своему животу. Ее кожа выглядит бледной на фоне разноцветных подушек и моей загорелой руки.

— Я чувствую его, Руби. Словно он зовет меня.

То же самое говорили люди, приезжая в Уайлдвелл в его золотые дни, когда Остров Серых Волков ещё никому не принадлежал, и любой с толикой любопытства мог нанять лодку и попытать счастья в бесконечно глубоком провале, по легенде обещающим сокровище. Но проходили десятилетия, превращаясь в столетия, и никто так и не нашел дна той дыры. В наши дни владеющая островом корпорация уже давно забросила попытки отыскать там золото, и только истинные искатели, вроде моей сестры, верят, что кто-то когда-нибудь разгадает загадку.

Я думаю, смерть зовет Сейди, но с островом легче смириться.

— Скажи ему позвать попозже. Тебе нужно еще вздремнуть.

Её лёгкие хрипят, когда она измученно вздыхает. Прерывисто дыша, она опускает ресницы. За её окном трава уступает место песку и прибою. Я смотрю на горизонт, пока глаза не начинает жечь, затем опускаю голову на подушку. Худенькое тело Сейди дрожит, я придвигаюсь поближе к ней, чтобы поделиться своим теплом.

Моя мать говорит, что мы и утробу покинули так же — мое длинное тело, обвившееся вокруг моего крохотного близнеца, словно если бы я держала ее достаточно крепко, она навсегда осталась бы у меня под боком. Мало что изменилось за прошедшие шестнадцать лет. Вот Сейди, а вот я, прилипшая к ней, словно жвачка к подошве ботинка. И не важно, что мы близнецы или то, что я ее на целую голову выше. Она всегда была моей старшей сестрой. Я всегда буду смотреть на нее снизу вверх.

Пока это будет возможно.

Сейди прижимает палец к окну, в том месте, где море встречается с небом.

— Убийство, — шепчет она. — Это все, что осталось.

Она снова говорит о проклятии Острова Серых Волков. Пожизненное увлечение моей сестры сокровищами превратилось в одержимость, когда врачи отказались от ее лечения. Теперь, чем хуже она себя чувствует, тем отчаяннее ее поиски, словно тело может задержаться здесь ради сокровища, если она будет желать его достаточно сильно. Я использую покрывало, чтобы вытереть пот с ее холодного лба.

— Вероятно, там были сотни убийств. Люди обычно не прочь убить ради погребенных сокровищ.

Сейди бросает мне взгляд, которого я уже давно не видела, поскольку ей сложно изображать снисходительность.

— Суицид и несчастный случай, — хрипло говорит она. Я подношу чашку к ее губам. — Две смерти. Если бы их было три, если бы кого-то убили там, мы бы получили сокровище.

Может, там и было убийство. Может, нет. Это неважно, потому что легенда выдумана. Но я улыбаюсь и киваю, потому что Сейди нужно, чтобы это было правдой, нужно верить, что у нее есть шанс решить загадку до ее ухода.

— Хорошо, я буду искать убийство.

— А если заблудишься, попроси маму, хорошо?

— Как скажешь.

Долгое время Сейди не говорит. Она делает то же, что и всегда — смотрит на меня, не мигая. Будто она может заглянуть в мою голову. Я не знаю, что она там видит, но ее внимание переключается на окно, за которым сияет безоблачное светло-голубое небо.

— В этот год ты наконец-то будешь жить, Рубс.

— Молчи, Сейди. Просто молчи.

Сейди уверена, что ее смерть будет во благо моей общественной жизни. Но моя жизнь — это ее жизнь. Умрет она, умру и я.

— Пообещай мне кое-что, — просит Сейди, как всегда не обращая внимания на моё раздражение.

Я боюсь того, что она попросит меня сделать, и боюсь, что не скажу ей нет. Но она моя близняшка, поэтому я говорю:

— Все, что ты захочешь.

— Если ты даешь обещание, то должна его выполнить. Это мое смертное ложе, — говорит она с драматическим нажимом, которое использует с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы внятно изъясняться.

Мне не нужно знать, чего она хочет. Завтра у меня уже может не быть сестры, поэтому сегодня я сделаю все, что она попросит.

— Найди сокровище.

Я вздыхаю.

— Сейди.

— Руби, — ее руки обвивают мою, — у тебя может быть это удивительное приключение за нас двоих. Я хочу, чтобы ты сделала это для меня. Я хочу, чтобы у тебя было приключение, которого не будет у меня.

Я чувствую, что она мной манипулирует, но мне все равно.

— Ладно.

— Пообещай это, Руби.

— Обещаю, — говорю я. — Я найду твоё сокровище.

Это первая ложь, которую я говорю своей умирающей сестре, но она не будет последней.

Позднее этим же утром, когда добрые люди Уайлдвелла, включая моих родителей, в церкви, Сейди просит меня это сделать. Мы лежим, свернувшись калачиком на ее кровати, ее хрупкое тело укрыто тремя одеялами, и я перебираю ее волосы, как делала раньше, до того, как они стали выпадать.

Пальцами я касаюсь ее щеки… слишком бледной, липкой и неестественной.

Из моего крепко зажмуренного глаза сбегает слезинка, и я ее смахиваю. Движение пробуждает мою сестру, и она прижимается ближе. В последние два месяца даже в жару она всегда оставалась холодной, и ее ледяные пальцы гладили мою теплую кожу, умоляя остаться меня чуть дольше, остаться ночевать.

— Сыграй мне что-нибудь, Руби.

Нельзя сыграть на губной гармошке не дыша, а от одного взгляда на нее у меня сдавливает в груди.

— Ложись обратно в постель.

Пальцы Сейди поглаживают мой висок.

— Почему ты плачешь?

Я смотрю на мою сестру, на ее впалые щеки и тонкие волосы, на непокорные глаза, обещающие бороться, и говорю очередную ложь.

— Мне приснился день, когда убили бабочку.

— Почему она должна была умереть? — сипит Сэйди, делая глубокий вдох. Воздух пахнет соленым морем и туберозным лосьоном, которым я растерла ее сухие руки. Но она этого, конечно же, не чувствует. Сестра перестала различать запахи неделю назад.

— Она была прекрасна, — говорю я, и снова возвращаюсь в тот день четыре года назад. В моих мыслях бабочка — водоворот жёлтого и оранжевого. Моя память может быть скорее воображением, но когда я думаю о ней, когда я рассказываю историю, бабочка рыжевато-ржавая, словно бархатцы, с точечками белого и чёрного. В моем представлении, её крылышки разорваны, а тельце раздавлено, но, возможно, я тоже это придумала.

Хотя я помню и продолжение: темные волосы, нависшие над зелеными глазами, грубые мальчишеские пальцы, забирающие бабочку с моей ладони. Камень, удар.

— Это было больно, — говорю я Сейди, хоть она уже и слышала эту историю раньше.

— Это было милосердием.

Сейди начинает говорить, но ее разрывает кашель. Ее тело трясется от его силы, от неконтролируемых движений заставляющих ее шею ослабнуть, а голову запрокинуться. Я обнимаю ее сзади, прижимая к себе спиной, и крепко держу. Я чувствую, как отзывается ее дрожь в моих костях.

Я прижимаюсь щекой к ее макушке и закрываю глаза. Как бы мне хотелось закрыть уши, чтобы не слышать, как моя сестра борется со своими легкими. Мои руки влажные от ее слез.

Когда кашель прекращается, а ее дыхание становится размеренным, Сейди обмякает в моих руках. Я опускаю ее на кровать, так сосредоточившись на том, чтобы ее не потревожить, что чуть не пропускаю красное пятно. Оно огибает мое предплечье и пачкает одеяла.

— Боже мой, Сейди.

— Прости, — шепчет она. — Мне очень жаль.

Я не могу оторвать глаз от крови. Она и раньше откашливалась кровью, но никогда в таком количестве. Будто это место преступления. Будто кто-то порезал мою кожу на ленты. «Убийство», шепчет мой разум хриплым голосом Сейди.

— Перестань извиняться. С тобой все будет хорошо. Все… — я вытираю кровь с рук и бросаю алые салфетки на пол. — Все будет хорошо.

— Рубс, — шепчет она. — Мне нужна помощь, — я говорю ей, что сделаю для нее все, но она пытается передать мне свою просьбу мысленно и, наконец, у нее это выходит. Я смотрю на нее — нахмуренные брови и искаженное болью лицо, и понимаю, чего она хочет.

Она не в первый раз просит меня об этом. Далеко не первый. Каждый раз, когда она умоляет, идея все глубже проникает в мой разум. Я мотаю головой — быстро-быстро, чтобы эта мысль не засела там еще крепче, чем ей это уже удалось.

— Что угодно, кроме этого.

Сейди ничего не говорит, просто утыкается головой мне в плечо. Ее холодный нос приятно остужает мою обгоревшую на солнце кожу. Наконец, она произносит:

— Ты знаешь, что она уже приближается.

— Она придет, когда на то будет ее время! — я отхожу от кровати, подальше от ее ищущих глаз, дрожащего тела и отвратительной просьбы.

— Мне больно.

«Убийство» говорит мой разум голосом Сейди, но звучит это совсем как милосердие.

Я смотрю на свою близняшку и лучшую подругу, единственного человека во всей вселенной, который понимает меня. Я знала, понимаю я. Знала с самого начала, что все закончится именно так.

Должно быть, она видит это в моих глазах, принятое мной ужасное решение, потому что шепчет:

— Спасибо.

Я говорю:

— Я люблю тебя.

Я зажимаю её ноздри.

— Не отпускай, — говорит она.

У меня вырывается всхлип.

Ладонью накрываю потрескавшиеся губы сестры и говорю третью ложь:

— Это будет не больно, — уверяю я, и ее глаза такие яркие, такие полные любви, благодарности и облегчения.

Когда она начинает трепыхаться, я делаю, как она сказала. Я держу.

И держу.

Когда в отдалении слышится церковный колокол, глаза Сейди закрыты, и я говорю наибольшую ложь из всех. Все будет хорошо.

ГЛАВА 1: РУБИ

Год спустя

У каждого есть теория об Острове Серых Волков. У Дорис Ленсинг их пять.

— Золото пиратов, — перечисляет она по пальцам. — Пропавшие сокровища короны короля Джона. Святой Грааль. Ковчег Завета. Или Источник вечной молодости.

Мы потягиваем молочные коктейли под одиноким дубом у Медицинского центра Оушенвью — она в кресле на колесах, а я на каменной лавочке, холодящей мне ноги. Я собираю волосы в высокий конский хвост, чтобы скудный ветерок мог высушить пот на моей шее.

Через лужайку обрыв спускается на галечный пляж, а затем мили и мили океана. Где-то слишком далеко, чтобы увидеть отсюда, но достаточно близко, чтобы называть его нашим, находится Остров Серых Волков и глубокая-преглубокая дыра.

— Шериф Марч считает, что в ней спрятан ключ ко всем знаниям, — говорю я.

— Ха! Выдумка, какую я только слыхивала.

Это все выдумки. Это ложь, говорю я себе каждый день, потому что именно это я сейчас и делаю. Я лгу.

Я говорю себе, что нет никаких зарытых сокровищ. Что источником бесконечных разочарований Уайлдвелла является одна очень известная воронка. Что я не испортила последнее желание моей умирающей сестры, будучи слишком слабой от горя, чтобы отправиться на поиски легенды.

Пальцы Дорис сжимают мое запястье.

— Руби, ты это видишь?

Я поднимаю свои солнечные очки и моргаю от яркости красок. Океан почти серебряный в летнем свете, словно солнце выбелило цвет из моря. Костлявый палец тычет меня в щеку, и моя голова поворачивается влево.

— Какая детка, — ее глаза следят за Габриэлем Нешем во всем его бело-рубашечном великолепии, толкающим по лужайке огромную газонокосилку, будто ему и невдомек, что другие люди могли бы справиться с тем же заданием, только изрядно вспотев, помяв одежду и покрывшись обрезками травы.

— Я всегда доверяю мужчине в паре плотных слаксов, — она громко тянет через трубочку коктейль, затем бросает мне серьезный взгляд. — Готова поспорить, целуется он очень аккуратно.

— Дорис! — стоит заметить, что Дорис Ленсинг сто четыре года, и она такая молодая только потому, что стала вести обратный отсчет, когда ей стукнуло сто шесть.

— Не для меня, — она качает головой. — Нет, не для меня.

С ней всегда так, с самого начала моего волонтерства в доме престарелых, месяц спустя после смерти Сейди. Я катаю кресло по окрестностям, она ищет потенциальных женихов. Однажды в приступе раздражения я заявила ей, что мне не нужен бойфренд, а она ответила, что я могла бы крутить интрижки сколько влезет, не прыгая при этом в постель.

— Который из этих парней он? — Дорис произносит это не так, как большинство взрослых, когда они говорят о Габриэле Неше, Эллиоте Торне и Чарльзе Киме, будто речь идёт о диких медведях или лютых волках. Она говорит о них как мои ровесницы, когда они обсуждают эту троицу, словно парни обмакнуты в шоколад и присыпаны золотом.

— Его мать — Дева Мария, — конечно, это не ее настоящее имя. Зовут ее Сесиль Неш — три слишком заурядных слога для родившей девственницы.

Мой дедуля Сэл поговаривал, что одно нахождение рядом с Гейбом призывает зло в твою жизнь. Ходят слухи — в конце концов, это же Уайлдвелл. Некоторые говорят, что Гейб протискивался мимо них в переполненном магазине, и у них от страха быть проклятыми, вывихнулись плечи. Другие говорят, Гейб пожал им руки, и после соприкосновения с эдаким злом, на их ладонях проступили ожоги. И если прежде это было не совсем правдой, то становилось таковой, едва они это рассказывали.

Но есть ещё и люди, которые считают Гейба святым. Ангелом, наверное, потому что кто как не Бог мог заставить девственницу забеременеть? Констанция Лоял, чьи колени трещали от артрита ещё задолго до рождения Гейба, сказала, что почувствовала облегчение, после того как Гейб пожал ей руку в церкви. В тот момент она сидела, поэтому мистер Гарза, у которого были ожоги на ладони после рукопожатия Гейба, заявил о вранье. Но миссис Лоял тут же встала без всякого скрипа и сплясала маленькую джигу.

На противоположной стороне лужайки Гейб сбрасывает рубашку-поло и засовывает ее в задний карман. Дорис шумно вздыхает.

— Надеюсь, включатся поливалки.

— Дорис!

Она бросает мне взгляд, говорящий, что она по-дружески на меня злится.

— Можно ведь иногда и пошутить.

— Ладно. Да, Гейб Неш — изысканное украшение газона, — но я не смотрю на Гейба. Я смотрю на серебряное море. И как я делаю каждый раз, когда вижу океан, я думаю об Острове Серых Волков и зарытых сокровищах, и обещании, которое я не могу сдержать.

Я останавливаю кресло Дорис в дальнем конце библиотеки, где стена из окон выходит в сад. Он полон кустов буддлеи, азалии, иссопа, аконита и кизиловых деревьев, усыпающих лужайку своими лепестками. На внешнем стекле остался слой грязи, после озеленения на этой неделе, и струящий в комнату свет приглушается, становясь тусклым и ленивым.

В отличие от Дорис.

— Я не могу заснуть просто так, Руби. У меня это не срабатывает, — говорит она, закатывая глаза. Я хочу сказать ей, что именно так это и работает, но мы через это уже проходили. Кроме того, она считает, что я так быстро засыпаю только потому, что я в депрессии, а это неправда. Не совсем. По большей части я просто не могу придумать, как еще убить время. А во сне я могу забыть то, что сделала.

Но я не говорю об этом Дорис. Я не рассказываю об этом никому.

— Почитай мне что-нибудь хорошее, — озорная улыбка и подмигивание намекают, какую именно книгу она имеет в виду, но читать описание постельных сцен старушке почти так же увлекательно, как и мыть больничные «утки». К несчастью, и о том, и о другом, я знаю не понаслышке.

— Я почитаю тебе что-нибудь научное. Что непременно сморит тебя в сон.

— Знаешь, что тебе нужно, Руби?

— Оплачиваемая работа?

— Приключение, — Дорис так сильно прищуривает глаза, что я пугаюсь, как бы её так не заклинило.

Тут я вспоминаю, как она ранее смотрела на Гейба Неша, будто завернула бы его в подарочную упаковку с бантом и преподнесла мне.

— Я не слишком большой любитель приключений.

— Ну и ладно, — она качает головой. Я чувствую, что разочаровала ее, но мне не привыкать. Себя я разочаровываю ежедневно. — Выбери что-нибудь про коренные народы. Вам, детям, не помешает знать нашу историю.

На этих полках нет недостатка в исторических текстах. В своей прошлой жизни это здание было редким и исключительным, и исследования в этих стенах были первым шагом к открытию. Его бывший владелец, известный американский дилер антиквариата Бишоп Роллинз, был истинным верующим и самым известным в этом городе. Как и многие до него, он был привлечен к тихому Вайлдвеллу заманчивой сказкой об Острове Серых Волков. Он не был первым, кто поручил копать, но он был единственным, кто застрял после того, как деньги кончились, и сокровище, если оно и было, оставалось погребенным.

Мои пальцы очерчивают шипы, когда я иду по периметру комнаты. Сентиментальные из мягкой обложки и использованные книги судоку, которые библиотека собрала за пять лет после смерти Роллинза, сжимаются рядом с книгами старше моих дедушек и бабушек, придавая стене вид ухмылки слишком большим количеством зубов.

В дальнем углу библиотеки высокие стеллажи из красного дерева хранят заумные книги с толстыми корешками. Я делаю глубокий вдох, втягивая витающий в воздухе затхлый, пыльный запах. «Так пахнут знания», — говорила Сейди, принося домой потертые книги из библиотеки в своих бесконечных поисках разгадки секретов острова Серых Волков. До ее смерти я ненавидела этот запах. Теперь я его полюбила.

Я верчу головой по сторонам, пока мой взгляд не натыкается на полку с надписью «Исследования коренных народов». Она забита потрескавшимися корешками толстенных изданий, обещающих сухие предложения, занудные подробности и крепкий сон для пожилой старушки. Я вытягиваю «Двенадцать тысяч лет: коренные американцы в Мэне» из плотного ряда, так что две другие внушительные книженции с грохотом вылетают на пол, когда «Двенадцать тысяч лет» ударяет меня в грудь. Я тянусь за упавшими книгами, но прежде чем поставить их на полку, замечаю тонкую бумажную обложку, спрятанную позади.

«Остров сокровищ».

Глядя на развевающийся на обложке флаг — чёрный, будто грех, и украшенный черепом со скрещенными костями — я странным образом уверена, что он был оставлен для меня — зияющая ухмылка мертвеца, призванная поглумиться над моей отрешенностью со дня смерти Сейди.

Но нет, это нечто большее. Это адреналин в моих венах. Предвкушение в моей груди. Это ощущение чего-то большего, заставляющее мою кожу гудеть, а волоски на руках стоять дыбом.

Я достаю книгу с полки и ухожу.

К моему возвращению, Дорис уже спит, ее белые волосы колыхаются от легкого ветерка из кондиционера. Я подтягиваю плед к ее шее, касаясь пальцами пергаментной кожи, затем опускаюсь на диван, такой же жесткий, как и дорогой.

Тонкая книга лежит на моих коленях, словно якорь. Удерживает меня здесь, в этом месте в доме Бишопа Роллинза, в это мгновение, которое кажется более значимым, чем оно есть на самом деле.

Я листаю страницы, просматривая заголовки глав, и не думаю об истории, и даже не о сокровище. Мои мысли о Сейди и дне, когда она украла блеск для губ из аптеки. О том, как она листала страницы своей книги — быстро, быстро, быстрее, — пока больше не могла хранить все в секрете.

Мои мысли заняты красными ногтями Сейди в день, когда умерла бабочка. То, как она позволила лаку вымазать крахмально-белую страницу, потому что была необъяснимо укушена поэтическим жуком.

Мои мысли заняты Сейди, когда я нахожу карту сокровищ.

Первая подсказка выведена чернилами на пустом месте ниже последних слов — квадратик с косой чертой в центре. Записка косым почерком начинается сразу за символом и переходит на следующую страницу. Я читаю и перечитываю снова и снова, не в силах поверить, что нацарапанное стихотворение — карта к сокровищу. Сокровищу Сейди. Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Затем читаю его еще раз.

Уж много кто в пути

И тщится в дебрях леса

Сокровище найти,

C той тайны сняв завесу.

Лишь одному дано

Свет истины раскрыть,

Отправив ложь на дно –

А не тебе ль им быть?!

Отправишься ты в путь,

Когда сойдутся звезды –

Их знак не даст свернуть,

Гляди и шествуй твёрдо!

Ищи, где солнца луч

Утрами жжёт песок,

Где океан ревуч

На берег льёт поток.

Льни к западу, мой друг,

Коль счастья хочешь очень,

На самый дальний юг –

И поиск твой окончен.

Спускайся, вверх иди,

Но не гляди на мёртвых,

И где-то впереди

Увидишь: серы волки.

Найдёшь тот рай земной –

И знак увидишь сходу.

Отправь ложь на покой,

Дай истине свободу.

Но вглубь не рой –

Не проживёшь и году!

Покинь ты лучше воду,

И свой получишь приз.

Ночь наступает сходу,

И тьма подходит близ.

Пусть в тЕней окруженьи –

Ты свой задушишь страх,

Путь дальний постепенно

Отыщешь при звездАх.

Будь осторожен, друг мой,

Не дай себя ты сбить,

Стал ручеёк потоком –

Он может и убить.

Как ширь раскрылась

Пред тобой –

Вдохни, ступи в неё ногой.

Ищи то место, где пронзён

Скалою мрачный небосклон.

Землёй там траурная песнь поётся,

Ответ твой эхом раздаётся.

Ищи тех шестерых тогда,

Здоровых, крепких, верных.

Они веками ждут тебя,

Ждут, что придёшь сквозь тернии.

Сокрыта тайна до тех пор,

Пока тот луч, ведущий взор,

Пред ним не скинет тёмных шор.

И лишь достойным

Суть видна:

Сокровищ выше нет,

Чем знание, в чём истина.

Тебе я оставляю вызов сей

Огромный, облечённый в стих.

Твой ум и сила, честь –

То испытание для них.

Но ежели ты смел, решителен и мудр — борись.

И ты — один лишь ты — добудешь тот мой приз.

*Перевод: Alex_ander

Мое тело вибрирует, каждая моя клеточка движется с разной частотой, так что в целом я испытываю дрожь и головокружение. Как так вышло, что Бишоп Роллинз никогда этого не обнаружил? Карту сокровищ. В «Острове сокровищ». С моих губ срывается гомерический хохот, и я закрываю рот рукой, чтобы не разбудить Дорис.

Это никогда не было моим приключением, вся эта история с Островом Серых Волков. Это все принадлежало Сейди, а я была просто с ней за компанию. Когда она умерла, продолжать без нее мне казалось неправильным. Но сейчас я ощущала, как меня охватывает настоящая жажда приключений.

Поэтому я прикарманиваю книгу.

ГЛАВА 2: РУБИ

Поппи Марч выглядит так, словно увидела призрака. Светлые волосы развеваются на ветру, но когда я выхожу на тротуар, пряди застывают в воздухе. Вся Поппи застывает, за исключением тонких губ, которые вытягиваются в трубочку, бесшумно выдыхая. Это не важно. Я понимаю, что она говорит, как если бы она это прокричала. Сейди?

— К сожалению, нет.

Она моргает раз. Два. Качает головой и выдавливает улыбку.

— О…

— Руби.

— Точно, Руби. Прости… — она взмахивает рукой, будто пытаясь стереть последнюю минуту. — Я забыла.

Люди склонны меня забывать. Ронни Ленсингу (дегенерату, с которым Сейди встречалась полгода в старшей школе) понадобилось два месяца, чтобы понять, что я не призрак Сейди, шатающийся вокруг, будто она и не умирала. Но это вполне понятно. Без Сейди, обо мне мало что помнить.

К тому же, это все по части Сейди. Она проводила бесчисленные часы в дальней комнате Исторического сообщества Уайлдвелла и музея, пытаясь по кусочкам собрать тайну Острова Серых Волков. Думаю, я была бы ей, если бы не…

Думаю, я была бы ей, если бы она не умерла.

— Она попросила тебя найти сокровища, — говорит Поппи. На мой удивленный взгляд, она отвечает горькой улыбкой. — Примерно за месяц до своей смерти, она сказала мне, что ты придешь сюда за информацией о сокровищах, и что я должна тебе помочь. Когда ты не пришла, я решила, что она никогда… что она так тебя и не попросила.

Я разглядываю тротуар. В бетоне расползлась трещина, и сквозь нее из-под земли пробился желтый одуванчик. Раньше я бы посчитала это прекрасным, но в реальности это просто сорняк.

— Мне следовало прийти пораньше.

Лицо Поппи смягчается.

— Не будь так строга к себе — ты только что потеряла сестру.

На какое-то грешное мгновение я упиваюсь ее сочувствием, но затем вспоминаю, что я ничего не теряла. Я что-то забрала.

— Мне нужно отлучиться, но внутри мой племянник. Он может показать тебе сокровищницу, — она одаривает меня грустной улыбкой, прежде чем направиться в город. — И еще, Руби. Не важно, сколько тебе для этого понадобилось времени. Она знала, что ты сюда придешь.

Я только киваю. Думаю, Сейди знала, что я не смогу сказать ей «нет».

Я с грохотом поднимаюсь по деревянным ступенькам музея. В те дни, когда лодочники богатели, регулярно путешествуя до Острова Серых Волков, это был чей-то дом. Музей сохранил свою оригинальную архитектуру — на это любит указывать моя мама-риэлтор каждый раз, когда, когда мы проходим мимо, — большие фронтоны, закруглённая башня, покрытая серой черепицей, и крыльцо, обхватившее весь дом. Я распахиваю дверь и делаю шаг из душного дня в прохладу кондиционера.

За стойкой смотрителя стоит пустой стул, и я облегченно вздыхаю. Это задание кажется слишком личным, слишком связанным с моей жизнью, с Сейди, даже включая музейного работника. Я поднимаюсь на второй этаж, мимо пустых выставочных залов с частичками исторического Уайдвелла. Это все вещи из бесчисленных полевых экспедиций: кривое зеркало, показывающее перевернутые изображения; железный фонарь, который горит только днем; огромные часы с двумя циферблатами, показывающие время вперед и назад.

Но никто не приходит в Историческое сообщество Уайдвелла и Музей за этим. Они приходят ради комнаты в самом конце коридора. Сегодня солнечный свет струится сквозь высоко посаженные окна в ее скругленных стенах, подсвечивая зависшую в воздухе пыль, будто комната затаила дыхание до прихода туристов. Мои шаги нарушают тишину — гулкое топ, топ, топ, пока я не оказываюсь в дюймах от Острова Серых Волков. Мурал длиннее моего роста, завитки коричневого и зеленого в море голубых мазков кисти.

Не знаю, как долго я так стою, пока клацанье металла о металла не отвлекает от моих мыслей. Я оборачиваюсь и обнаруживаю Эллиота Торна, сидящего на корточках перед музейной витриной и ковыряющего маленький замок, прикрепленный к стеклу.

— Это ты ушла и не оставила мне ключей, — ворчит Эллиот, не отрывая глаз от замка. Слова трудно разобрать из-за зажатой у него в зубах скрепки. Длинные пальцы ковыряют двумя другими скрепками в замке. — К тому же, я на тебя не работаю.

— Ага, если бы работал, то был бы уволен, — бормочу я.

Эллиот поднимает голову. Темные волосы падают ему на глаза, и он смахивает их в сторону.

— Я принял тебя за мою тетку.

— Твоя тетка приняла меня за мою покойную сестру, так что это уже прогресс, — я поворачиваюсь обратно к муралу, изучая, как восточные утесы спускаются в море, зазубренная линия гор, венчающая северо-запад, недалеко от незначительной темной точки. Так странно видеть величайшую загадку острова — и его самую большую приманку — уменьшенной до коричневого пятна размером с кулак.

— Эй, дай мне руку.

Я бы предпочла проигнорировать Эллиота, достать «Остров сокровищ» из моей сумки и сопоставить части стихотворения с точками на карте, но понимаю, что в какой-то момент мне понадобится узнать, что в этом ящике, поэтому бросаю сумку на пол рядом с муралом и пересекаю комнату.

— Сегодня твой счастливый день, — говорю я, присаживаясь рядом с ним на корточки. — У меня их целых две.

Эллиот закатывает глаза.

— Видишь эту пластиковую деталь сверху? Мне нужно, чтобы ты надавила на нее, когда я поверну отмычку и открою дверь.

Я делаю, как он говорит, и спустя пару секунд стеклянная дверь отъезжает в сторону.

— И ты, конечно же, знаешь, как взламывать замки.

— Конечно, — ухмыляется он. Этим Эллиот и занимался последние два года, с тех пор как превратился из отличника класса в татуированного плохого парня. Это раздражало, и не просто потому, что ухмылки всегда раздражают, а потому что Эллиот Торн был худшим плохим парнем, какого я только знала.

Я заблуждалась, как и остальные в Уайлдвелле, прежде чем Сейди подтолкнула меня совершить мой великий акт непослушания. Она провела бы второй год учёбы, указывая на высокую фигуру Эллиота, виднеющуюся в толпе учеников, внимательно наблюдая за тем, как он болтался у главного входа и никогда не заходил обратно. «Ты могла бы узнать много всего о независимости от этого парня», — сказала она.

Я нахмурилась и возненавидела Эллиота ещё больше. Позднее на той же неделе, в день, который пахнул как мокрые листья, Сейди и я заметили, что Эллиот ушёл из школы до четвертого урока.

— Он совершенно один, — сказала она. — Его ждёт приключение.

— Я не хочу приключений, — приключения были по части Сейди.

Она опустила голову мне на плечо и едва слышно прошептала:

— Это нормально, если иногда мы будем порознь.

Я вскочила. Я даже ни разу не оглянулась, когда убегала от Сейди. И позже днём, когда я должна была быть в спортзале, я проследила за Эллиотом, когда он пропустил вторую половину уроков. После размышлений Сейди о занятиях Эллиота, когда он один, я ожидала увидеть вандализм, торговлю наркотиками или мелкую кражу. Вместо этого я села на автобус до соседнего университета. В итоге я оказалась на задних рядах лекционной аудитории, засыпая во время урока по теме, которую я забыла уже по дороге домой.

С тех пор мне с трудом удавалось воспринимать всерьёз его замашки «плохого парня», и сейчас был как раз тот случай. Я оставляю его перед распахнутым стеклянным ящиком, а сама возвращаюсь к карте. Моя копия «Острова сокровищ» знакомо лежит в руках, и я перелистываю на последнюю страницу с первой же попытки.

— Ты ведь слышал о Звездных Камнях, верно?

Эллиот возникает рядом со мной, принося с собой запах лаванды. Я, конечно, понимаю, что это его мама покупает стиральный порошок, но где бы это было видано, чтобы плохие парни пахли лавандой?

Он проводит пальцами по настенной росписи, где шесть камней скрыты среди деревьев в долине, которая пролегает между горами и скалой. Чтобы помочь людям, которые не могут найти символ звезды, художник провёл светло-жёлтую линию от камня до камня.

— Я не вчерашний, — все знают о Звездных камнях, также, как знают о дыре, Деве Марии и раке Сейди. В Уайлдвелле все про всё знают.

— Дорис Ленсинг говорит, что они не имеют никакого отношения к дыре, — говорю я.

Эллиот усмехается.

— Никто не стал бы возводить камни на каждом конце звезды без причины. Если он, конечно, не засранец.

— Может, там зарыто сокровище.

— Команда, обнаружившая камни в 1886 году, считала, что символы на северном Звездном Камне были картой. Несколько лет спустя они провели раскопки. Под ним оказалась пещера — целая система известняковых пещер — но на этом все. Десятилетия поисков, и ничего, кроме пустых пещер, — он обводит контур на стене, так сильно прижав палец, что ноготь белеет. — Они что-то упустили.

В устах Эллиота слово «они» звучит, как оскорбление. Но он же Торн. Они всегда считали саму мысль о других искателях сокровищ отвратительной.

Я оставляю его там, ковырять ногтем штукатурку, словно сокровище спрятано под ней. Словно дыра в стене удовлетворит его любопытство о дыре в земле.

— Срань господня, — восклицает Эллиот, и в тишине маленькой комнаты звук кажется криком. Его глаза округляются так сильно, что я вижу их белки с другого конца комнаты.

— Руби, — говорит он.

Я удивлена, что он знает мое имя, и не потому, что большинство людей называют меня сестрой Сейди или вообще никак не называют. Я удивлена, потому что мы с Эллиотом разговаривали всего дважды, много лет назад, когда он был другим человеком.

Его глаза распахиваются еще шире.

— Руби.

Ещё до того, как он сменил дизайн своего гардероба и тела, у Эллиота был такой вид, из-за некого уклона губ и прищура глаз, что казалось, что он знает секрет, и никто другой не обладал достаточным умом, чтобы узнать его. Но теперь он смотрит на меня с улыбкой, которая говорит, что мы партнеры в чём-то, чём-то редком и важном.

Это пугающая мысль.

Я опускаю взгляд, и именно тогда замечаю её. Поймана в смертельную ловушку.

Обложка красного и чёрного цветов и белый череп.

ГЛАВА 3: РУБИ

Стащить свою книгу обратно оказалось невероятно легкой задачей. Эллиот разглядывает карту, когда я подхожу к нему и выдергиваю «Остров сокровищ» у него из рук.

Он хмурит брови.

— Я видел стихотворение. Ты же знаешь, что это, верно?

— Конечно, я знаю, что это, — фыркаю я. Но мне плохо дается общение. Раньше я всегда общалась с Сейди, а она уже со всеми остальными. Теперь же у меня в голове вертятся слова, которые хотят очутиться у меня на языке. Вот только мои слова грубые, не такие красивые и ладные, какими перебрасывалась Сейди.

Но об этом у меня вообще нет необходимости говорить. Мне нужно превратить стихотворение в инструкцию, а мили пустой темноты в сокрытое место для потерянного сокровища.

Я блуждаю около витрин, где выставлены единственные объекты, которые выплюнула та, скупая на дары, яма, с тех пор, как она была обнаружена в 1845 году. Стекло запотевает от моего дыхания, пока я читаю о монете, найденной в 1943 году. Это совсем не идеальный круг из шоколадных монеток в сувенирном магазине музея. Вряд ли это ещё круг. Правая сторона прямая и тоньше других. Это серебро, я знаю это, потому что все знают об этой монете, но она — тускло-серая, не блестящая, как монета в 10 центов.

Эллиот сдвигает меня в сторону, опускается на пол и вставляет в замок пару скрепок для бумаг.

— Знаешь, кто это написал? Ты расшифровала его?

Я нажимаю на пластиковую ручку.

— Нет.

Я надеялась, что он поймёт намёк и закроет тему, но кормить Эллиота информацией — это словно кидать хлеб чайке. Одного куска никогда не достаточно.

Кроме того, это не просто информация. Дорис говорит, что первым словом, которое произнёс Эллиот, было «сокровище», также как и его отец и дед, и, возможно, каждый их предок из рода Торн.

Звук открывшегося замка и дрожь стеклянной двери на металлической балке спасли меня от ответа. Я снимаю монету с подставки, тяжёлый металл охлаждает мою ладонь, пока я рассматриваю её. На поверхности выгравирован истёртый герб, с буквами P и S справа и цифрой 8 слева.

— Одна из восьми.

Хоть Эллиот и не был местным сотрудником, он долгое время ошивался около музея, с тех пор, как умер Бишоп Роллинс и вместе с ним ушла возможность другой охоты. Он знает экспозицию музея так, будто бы ему платят за это зарплату.

— Где другие семь?

Эллиот вздыхает, и это звучит как предшествие некой жестокости.

— Это не часть подарочного набора. Составными частями восьмёрки были испанские доллары, чеканившиеся в XVII веке. Они были, фактически, мировой валютой последние восемнадцать сотен лет.

— Они могут быть частью сокровища? Хотя не очень-то и похожи, это уж точно.

Эллиот пожимает плечами.

— Может быть. А может, они принадлежали первому охотнику за сокровищем.

Я переворачиваю монету, чтобы найти год выпуска. 1677.

— Нам не надо надевать белые перчатки или что-нибудь такое?

— Я бунтарь, Руби.

В свою защиту, я изо всех сил пытаюсь не смеяться. Он хмурится, затем хватает монету из моей ладони и возвращает её в коробку.

— Хочешь увидеть что-то крутое?

Он прислоняется к витрине, показывая на огромный нож.

Я пожимаю плечами.

Эллиот протискивается рядом со мной, вытаскивает для меня ручку ножа. Проводит пальцем по завитым буквам, вырезанным на ручке.

— Видишь эти слова? Они на голландском. Знаешь, что они значат?

— Голландец потерял нож на острове Серых Волков?

Его взгляд встречается с моим, прежде чем вернуться к замысловатой резьбе.

— Это значит, что этот нож мог принадлежать Михаэлю Андрисзону, голландскому пирату, который плавал в Новую Англию в конце XVII века.

— И это может быть его сокровищем, — отвечаю я.

— Возможно.

Эллиот вращает нож в руке с лёгкостью того, кто привык обращаться с острыми предметами. Если бы я не пошла за ним на лекцию в тот день в прошлом году, я могла бы представить его вертящим кинжал в руке, прежде чем приставить острый металл к чьему-то горлу. Вместо этого я представляю его, практикующегося с пластиковыми ножами перед зеркалом в своей комнате.

— Раньше я думал, что рыцари ордена Тамплиеров закопали там Ковчег Завета. Это казалось самой крутой идеей.

— Круче безграничного знания?

Эллиот снова ухмыляется.

— Думаю, у меня уже есть безграничное знание…

Я закатываю глаза, и он смеется.

— Ладно, да, это было бы круто. Но Ковчег Завета, по крайней мере, находится в категории возможного. Но даже это выглядит неправдоподобно.

Я вздыхаю. Не могу сдержаться.

— Всё это кажется неправдоподобным.

Он вопросительно вглядывается в моё лицо.

— Ты охотишься за сокровищем, в которое не веришь?

— Да, — я думаю о книге в моих руках и 18 строфах, тянущих меня на дно, — нет. Я уже не знаю.

— Оно существует.

Его слова звучат и как предложение, и как угроза.

Я отодвигаюсь от витрины с древними находками, подальше от Эллиота и любопытства, проступающего во всех чертах его лица. Я вглядываюсь в миниатюрный макет Острова Серых Волков, стоящий на постаменте в центре круглой комнаты. Ставлю мизинец на провал в земле.

Он прикусывает губу рядом с серебряным колечком.

— Дай мне взглянуть на карту.

Делиться эти кажется неправильным. Сейчас эти поиски — дело между мной и Сейди, удерживаемыми хрупкой нитью, что соединяет жизнь и смерть. Если я открою книгу, если позволю Эллиоту заглянуть, это знание сделает его частью этого.

И всё же, я подхожу к витрине. Я думаю о Сейди в тот тёплый летний день, когда воздух пах туберозой и морской солью, когда были только я, она и обещание. Затем думаю об обсуждении сокровища, которое вышло не столь ужасным, как я себе представляла.

Странно, как человек может так ненавидеть одиночество и в то же время стремиться к нему.

Мои пальцы дрожат, когда я нахожу стихотворение и двигаю книгу по футляру из стекла. Глаза Эллиота пожирают слова. Закончив читать, он смотрит на меня. Смотрит сквозь меня, размышляя об острове или глубокой яме.

— Мы собираемся найти сокровище.

Его губы складываются в искреннюю усмешку, но я не присоединяюсь к нему.

— Нет. Нет, нет, нет. Никаких «мы», Эллиот Торн. Есть я — девушка, которая найдёт сокровище для своей сестры. И есть ты — волонтер исторического общества Уайлдвелла и музея, который расскажет мне всё, что он знает об Острове Серых Волков.

— Я не работаю тут волонтёром.

Стихотворение, должно быть, смутило разум Эллиота, потому что у его лица столь ошеломлённый вид, будто бы он пробрался сквозь портал и обнаружил, что все говорят на другом языке или ходят по потолку.

— То есть, ты ничего не знаешь об острове?

Я знаю, что это не так. Есть люди, которые знают по чуть-чуть о многом. Эллиот знает многое о многом.

Эллиот облокачивается на витрину. Его ботинки отбивают жёсткий ритм по деревянному покрытию.

— Нельзя просто так использовать меня ради моих мозгов.

Я хочу сказать ему, что люди всё время используют других людей и лучше, если используют твои мозги, а не что-то другое, но я лишь приподнимаю бровь и жду.

— У меня есть потребности, Руби.

— Ты не можешь просто использовать меня ради моего тела.

Челюсти Эллиота разжимаются, и, хотя он всё ещё кажется суровым, я могу понять, что он борется с улыбкой.

— Забудь о своем теле. Я хочу поучаствовать в охоте.

— Нет, это то, что я должна сделать сама. Но я поделюсь с тобой сокровищем.

Это невероятно великодушно с моей стороны, особенно потому, что мне предстоит тяжёлый переход через остров. Но Сейди никогда не говорила, что я должна хранить сокровище, лишь только то, чтобы я нашла его.

Эллиот дёргает себя за волосы.

— Какой, к чёрту, смысл в сокровище, которое не нужно искать?

Я захлопываю «Остров сокровищ» и кладу его обратно в сумку.

— Ещё увидимся, Эллиот.

Я поворачиваюсь к двери, но он отдёргивает меня. Лицо Эллиота неподвижно, словно камень, но кадык выдаёт его нервозность. Он бьётся и бьётся около горла, прежде чем Эллиот заговаривает.

— Стихотворение… тебе понадобится моя помощь, чтобы его расшифровать, — говорит он, имея в виду нечто намного большее.

Эллиот прекрасно обращается со словами. Пирсинг, татуировки и новый гардероб этого не изменят. Миссис Торн — лингвист. Я не совсем уверена, что это значит, но я знаю, что Бишоп Роллинс нанял её, чтобы перевести странные символы, покрывавшие северный Звёздный Камень.

И более того, я помню, каким был Эллиот — всезнайкой, который готов устроить войну из-за неправильного использования слов или болтающего об этимологии термина, который ты вообще не знаешь. И если кто и мог бы расшифровать карту в стихотворении, это был бы парень, владеющий своими знаниями, как боевым топором.

Но он же Торн.

— Ты захочешь делать всё по-своему и самостоятельно, и через несколько дней это будет полностью твоя экспедиция, а не моя.

— Пожалуйста, — просит он охрипшим от желания голосом. Мне знакомо это чувство, оно со мной с тех пор, как я нашла вчера книгу. Иногда мне кажется, что я чувствую ногами прохладную воду, текущую в дыре на глубине в пятьдесят футов, жёсткие удары по щекам дикого ветра, атакующего Остров Серых Волков, но не трогающего Уайлдвелл.

И я говорю единственное, что могу сказать. Я говорю: «Да».

ГЛАВА 4: МАЛЬЧИК

Когда я просыпаюсь, ещё темно. Запах грязи набрасывается на меня.

Может быть, сейчас рассвет, может быть, наступает ночь.

Во рту вкус грязи.

Где я?

Кто я?

Последний вопрос повергает в шок всю систему. Я вскакиваю на ноги. Мир переворачивается вверх ногами, и несколько шагов я спотыкаюсь, прежде чем он выравнивается обратно.

Верх. Низ. Это я знаю.

Я осматриваю своё тело. Без ран и покрыто слоем грязи. Вокруг очень много грязи, слипшейся грязи, перевёрнутой грязи. Позади небольшая хижина, несколько лопат торчат из земли. Справа от меня белый крест. Прямо впереди скопление строительной техники. А позади меня самая массивная яма, которую я когда-либо видел.

Или нет. Мне не вспомнить.

Я уставился вниз, вглубь ямы. Сплошная темнота и никакого толку. Я кидаю вниз камень, жду звука удара о другой камень или бултыхания в воду, но ничего не слышно.

Я пробую зайти в хижину. Пусто и заперто. У меня нет ключей, поэтому, наверное, это не моя лачуга.

Кто я, чёрт возьми?

Вопрос ещё более раздражающий, чем более насущный «где я, чёрт возьми?»

Я решаю сфокусироваться на этом вопросе, хотя единственный способ найти ответ — прогуляться. К счастью, на мне кроссовки. Я выбираю направление, закрыв глаза, начав кружиться вокруг своей оси, а затем иду в направлении, которое вижу перед собой, когда открываются глаза.

Так я узнал что-то новое о себе. Я полный идиот.

Зелень. Вверху, внизу, везде, куда я смотрю — зелень, зелень и ещё больше зелени.

Зелёная трава. Зелёные деревья. Зелёный мох.

Это скучно. Более того, это никак не помогает. Мне нужно уличные знаки.

Если только зелень — это подсказка. Могу я находиться в Ирландии? Звучит зелено.

Может, я ирландец.

— Может, я ирландец, — повторяю я уже вслух, чтобы расслышать свой акцент. Американский.

Бесполезная информация. Что с того, что я американец? Я могу быть американцем, потерявшимся в Китае, потому что об этом говорит вся эта богом забытая дикая местность.

Больше деревьев, река. Трава, цветы, бла-бла-бла. Я же не остановлюсь здесь понюхать розы. Я ищу две и только две вещи: знаки и людей. Наверное, это идиотский шаг, но я уже установил в той дыре, что я идиот.

Проходит час. Мне кажется, что сейчас около восьми утра.

Я смог вспомнить, как определять время по положению солнца, но я не могу ничего вспомнить из моей жизни. Это по правде несправедливая сделка.

Гигантские мухи кусают ноги. Я давлю одну на своих шортах

Земля тянется вниз, у меня болят бёдра, пока я удерживаю себя в вертикальном положении. На полпути между стоящим положением и скатыванием кувырком вниз по крутому холму, я чувствую его запах. Морской, рыбный, солёный воздух.

Когда деревья пропадают из виду, я оказываюсь на выступе и смотрю на пляж внизу.

— Я живу на пляже, — говорю я, проверяя себя. Это не ощущается правдой и не ощущается ложью.

Я изучаю берег. Зубчатые скалы. Жёлтый песок. Глубокое синее море.

Там есть причал. И сбоку от него качается лодка.

Сейчас весна, переходящая в лето. Этот факт я осознал где-то между моим пробуждением около той дыры и приходом на пляж. До рассвета было тепло, а сейчас душно.

Я вытираю вспотевшую бровь тыльной стороной ладони. Почти пришёл.

Лодка почти что светится на солнце. Понятия не имею, хороша ли она и вообще, но выглядит здорово. Вправду блестящая.

— Эй, — вода, ударяющаяся об берег, заглушает мой крик. — Есть кто-нибудь?

Причал скрипит под ногами. Шатается, это может быть опасно. Я рассматриваю воду, трущуюся о его основания.

Умею ли я плавать?

Хотелось бы предполагать, что если бы я не умел плавать, в меня вселился бы какой-нибудь врождённый страх. Мозг сказал бы: «Уходи с причала, пока не утонул».

Тогда опять мой мозг сегодня не очень добр ко мне.

Я прислушиваюсь к тому, как ветер бьётся в парус. Пинаю лодку сбоку кончиком ноги и спрашиваю:

— Ты моя?

— Сынок, если бы «Золотой Жук» был твоим, он бы пнул тебя в ответ.

Позади меня мужчина. Он старше меня, но не знаю на сколько. Я вообще-то не видел себя. По крайней мере, мне кажется, что я намного моложе, чем он выглядит.

Я жду реакции. Объятия облегчения. Вопрошающий взгляд.

Его обветренное лицо не говорит ничего.

Мужчина затаскивает сумку в лодку. Проводит пальцем по корпусу, прямо там, где я её пнул. Кажется, от этого я чувствую себя плохо. Хотя, честно говоря, не будет чувства хуже, чем тогда, когда я проснулся без прошлого и пробирался по этой тупой зелёной местности.

Мужчина оглядывается на меня через плечо.

— Ты крадёшь мою лодку, юноша?

Юноша. Значит, я достаточно молод. Если бы океан не был столь буйным здесь, я бы склонился у края этого причала, чтобы взглянуть на отражение своего лица.

— Вы меня знаете?

— Ты приехал с бригадой из Белфаста, чтобы помочь на раскопках?

— Мы в Ирландии?

Это вдвойне удивительно, потому что у старика тоже американский акцент.

Черты его лица искривились так, что он одновременно выглядит утончённым и насмешливым.

— Не мой новый помощник, это точно, — он смеётся. — Ирландия.

— Здесь зелено.

— Конечно, вокруг зелень. Сейчас же весна.

Моя голова начинает колотиться, вероятно, из-за слишком малого количества памяти.

— Послушайте, я не знаю ничего ни о чем, за исключением бессмысленных вещей, таких как солнце, так что можете просто сказать мне, где мы?

— Остров Серых Волков, — отвечает он.

— Так, а где находится Остров Серых Волков?

— У побережья Мэна, — мужчина косо смотрит на меня. — Что с тобой?

Я спрыгиваю на причал, даже не беспокоясь о том, чтобы не упасть в воду и, возможно, не утонуть.

— Я проснулся рядом с этой огромной дырой, и в моей голове пустота. Сраная пустота.

— Не бранись, — требует мужчина.

— Простите.

Он качает головой.

— Ты выглядишь юным, но… У тебя есть с собой паспорт?

У меня даже в мыслях не было поискать паспорт… Больше доказательств, что я был либо рожден глупцом, либо это постучалось в мою голову, когда оттуда выбили память.

Я роюсь в карманах. Везде пусто.

Мои плечи опускаются.

— Давай, — говорит мужчина, запрыгивая в лодку, будто бы он ребенок или что-то вроде того. Ловко и быстро. Я следую за ним. Больше я ничего не могу сделать. — Мы прокатим тебя по городу, посмотрим, может кто-то из туристов потерял тебя.

Я закрываю глаза, пока он заводит лодку. Внутри мои веки краснеют от солнца.

Кто я?

Кто я?

Кто я?

— Безымянный мальчик, — зовёт меня он. Я открываю глаза навстречу солёному морскому бризу. Брызги воды попадают на мои щёки, когда лодка набирает скорость.

— Я же не представился. На раскопках я мистер Роллинз, но можешь называть меня Бишоп.

ГЛАВА 5: РУБИ

Особняк Торнов находится на некотором расстоянии, покрытом зеленью, от больших, более современных домов на улице. Обветрившийся камень придает дому грубоватый вид, но площадка с перильцами на крыше поднимает его статус, словно бы Торнам нужен ещё один способ возвышаться над нами всеми.

Властная позиция Торнов в прошлом была связана не только с умственными способностями, как в случае Эллиота, но и с очень старым ботинком. Гарри Торн, который услышал зов острова в Калифорнии, провел пять долгих лет, копаясь в яме, когда её стены извергли изношенный кожаный ботинок. Это был 1876 год, и, хотя с тех пор ни один из Торнов не обнаружил никаких артефактов, им нравится думать, что они могут это сделать.

Я следую по дорожке, огибающей окрестности дома. С соединяющей каменной стеной, осыпающейся вдоль скалистого утеса и по берегу, особняк Торнов кажется слитым с пляжем, будто бы сам дом пытается приблизиться к острову.

Эллиот подходит к двери менее чем через минуту после моего звонка. Его темные волосы в беспорядочном состоянии, более длинная верхняя часть их почти что стоит на кончиках. Он проводит по ним рукой.

— Я волновался, что ты не придёшь.

— Я здесь, — говорю я, но я едва ли собиралась. Вчера вечером подумала о нашем партнёрстве с десяток раз, мои мысли метались туда-сюда, как девушка, выщипывающая лепестки цветка.

Он может мне помочь.

Он не может мне помочь.

Он может мне помочь…

И так я и решила. Насколько хочу, чтобы это приключение было для меня и Сейди, для меня, чтобы возместить наконец-то всё то, что я сделала, настолько мне нужна помощь.

— Эллиот, кто это… О, привет.

Миссис Торн — гигантская женщина, почти на голову выше моих пяти футов и восьми дюймов (~ 176 см.). Её улыбка, тёплая и сентиментальная, та же самая улыбка, которую она носит каждый день, с тех пор как отец Эллиота приставил тот пистолет ему в лицо. Она протягивает ему костлявую руку, но он бросает ей взгляд, и она отдёргивает её обратно.

Эллиот проходит мимо матери.

— Пошли, Руби. У нас много дел.

Я смотрю на расстояние между матерью и сыном. Напряжение в фойе столь же тяжёлое, как огромный человек.

— Приятно познакомиться, — с улыбкой говорю я миссис Торн.

Она кивает и поспешно уходит.

Эллиот весь сосредоточен в своих жёстких плечах и тишине, когда мы поднимаемся наверх в его комнату. Тяжелый ботинок пинает белое дерево, и дверь распахивается. Он прислоняется к стене и встряхивает полки.

Я первой замечаю Чарли, почти что слишком поздно. Мой ботинок почти что наступает на тот участок пола, где лежит его долговязое искривлённое тело, словно начерченный мелом контур мертвого мальчика. Ангельский, каким всегда предстаёт Чарльз Ким.

Эллиот пинает его в бок.

— Хватит притворяться мёртвым, — говорит он. — Это бесит.

Заклятие рушится, когда глаза Чарли открываются, и его лицо приобретает знакомый облик. Быстрым движением он вскакивает — он всегда прыгает — над вещами, на вещи, с вещей — только для того, чтобы броситься на кресло, где он усаживается, как смятый лист бумаги.

Эллиот берёт единственный доступный стул, который он ударяет, прежде чем стукнуть ногами по столу. Я смиряюсь с тем, что мне придется сидеть на кровати, на которой Гейб Нэш задрапировал себя в покрывало, словно муза в ожидании, когда ее нарисуют, в компании парней, чтобы мы могли заняться делом.

— Ты принесла её? — спрашивает Эллиот.

Мои челюсти сжимаются. У меня есть ощущение, что наша команда по поиску сокровища удвоилась.

— Я думала, что мы поговорим о…, - мои глаза расширяются, — ты знаешь, о чём.

— О сокровище? Да. Они часть команды.

— Команды, Эллиот? — я глубоко вздыхаю. — Ты руководил моей миссией.

— Нет, я пригласил друзей.

Именно в такие моменты, я хочу, чтобы Сейди была здесь, чтобы спасти меня.

Ногти на пальцах врезаются в ладони. Мой голос спокоен, как море перед бурей, но внутри я ветер, который разгоняет воду и заставляет взрослых мужчин утонуть.

— Пригласив своих друзей, ты украл руководство этой миссией. Ты своровал лидерство.

— Согласен, — он поворачивается к парням. — Руби за главного.

— Круто, — говорит Чарли.

— Круто, — поддерживает Гейб.

Я издаю низкий стон. Это всё, чего я не хочу. Сейди никогда не указывала, что я должна сделать это в одиночку, но не думаю, что она поддержала бы мысль, что эти парни найдут её сокровище.

Ещё одна ложь.

— Хорошо, — говорю я, потому что знаю свою сестру-близнеца лучше, чем себя, а Сейди никогда бы не отказалась от путешествия с тремя симпатичными парнями. Их глаза приклеились к моим пальцам, когда я расстегиваю молнию на сумке и достаю книгу. Матрас качается, когда Гейб пододвигается ближе и смотрит через моё плечо на потрёпанный роман. Я листаю до последней страницы. Провожу пальцами по простым словам, которые приведут меня к сокровищу.

Подбородок Гейба упирается мне в плечо, и тепло щекочет мне ухо, когда он выдыхает.

— Не может быть.

— Хм, может, — говорю я, вежливо отодвигаясь, — может быть.

Его тело наваливается на меня. Упираясь ладонью в лоб, я выталкиваю его из своего личного пространства. И встаю, прижимаясь спиной к стене.

Вина пробегает по лицу Гейба, но лишь на секунду. Он смеётся и отодвигается на другой конец кровати, принимая позу, которая довела бы Дорис до ещё одного сердечного приступа.

— Я полагал, что это ты должен найти карту, — говорит он Эллиоту, — и какой же ты Торн после этого?

Эллиот вздрагивает от этого, и я понимаю, что он такой Торн, который проведёт свою жизнь в попытках оправдать ожидания от этих четырёх маленьких букв.

— А это важно? У нас есть карта, и сокровище тоже будет наше.

Эллиот наклоняется вперёд, будто между его грудью и книгой есть невидимая цепь, и, открыв обложку, я спровоцировала не очень мягкий рывок. Я читаю вслух стихотворение, едва глядя на слова на странице. Я изучала их так часто, что они отпечатались в складках моего мозга.

Когда заканчиваю, Чарли наклоняет голову назад и издаёт самый громкий смешок из всех, что я слышала.

— Чувак, — говорит он, глядя на Эллиота влажными глазами, — ты выглядишь так, будто бы собираешься бороться за неё.

Эллиот вновь опускается на кресло. Он кидает в Чарли скомканным носком.

— Руби защищает свою книгу, но, — говорит он, фокусируясь на мне, — я смогу разгадать стихотворение, если ты отдашь мне книгу.

Я прижимаю книгу к груди.

— Но ты можешь разгадать его сам?

Он уставился на меня, глаза сузились, язык повис около кольца на краю его нижней губы, но это только в момент, пока испуг Эллиота не проходит.

— Я бы не стал так делать.

— Ещё как стал бы, — Гейб вырывает книгу из моих пальцев.

— Заткнись, Габриэлла, — говорит Эллиот.

Пальцы Гейба сжимаются на странице, но его лицо не выражает напряжения.

— Хрен.

— У него он хотя бы есть, — вносит свой вклад Чарли в эту бессмысленную беседу.

В конечном итоге книга оказывается у Эллиота, поскольку он хватает её с кровати, пока Гейб прыгает к Чарли. Они перекатываются по полу, как пара диких животных, почти уронив комод Эллиота в процессе. Эллиот же усмехается, читая книгу, будто бы эта борьба входила в его план.

— Возьми свои слова назад, или я сбрею тебе брови, — говорит Эллиот, его мускулистое тело прижимает Чарли к полу.

— Меня будто бы растерзала горилла. Не то, чтобы меня когда-либо терзали гориллы. Или вообще растерзали. Или я видел горилл.

Чарли пытается оттолкнуть голову Гейба, но, в основном, он просто цепляется, как поваленный на землю жираф.

— Хорошо, я забираю слова обратно.

Гейб отпускает Чарли, проводит по своим взъерошенным каштановым волосам и с радостным вздохом падает на кровать, как будто признание Чарли его мужественности — единственная причина, по которой она реальна.

— Ты уже нашёл сокровище? — спрашивает Чарли Эллиота, распластавшись на полу. Пот приклеил его волосы к коже, и он убирает их тыльной стороной ладони.

Сейди всегда говорила, что Чарли был так же увлекателен, как и Уайлдвелд. Он делает такие вещи, для которых никто другой не достаточно храбр или достаточно глуп, и он делает их с бесстрашной беззаботностью, что заставляет его казаться больше, чем когда-либо будет весь Уайлдвелл. Когда он отправился на скалолазание во время грозы, Сейди решила, кто будет её единственной настоящей любовью.

Дело больше обстояло в том, что она умирала, и все знали, что Чарли тоже когда-нибудь вскоре умрёт. Это могло бы быть романтично, если бы ей не стало хуже до того, как Чарли разгадал конец своего существования.

Эллиот проводит пальцами по разрезанному квадрату в верхней части страницы.

— Ты когда-нибудь раньше видела этот символ?

Каждый раз, когда я закрываю глаза.

— Нет. Это может быть одна из тех древних букв, как те, что из времён Викингов?

— Руны. Вряд ли. Я хорошо знаком с руническим алфавитом.

И Сейди полагала, что этот парень может научить меня приключениям?

— Мать научила меня, когда пыталась перевести знаки на Звёздных камнях, которые оказались не рунами.

Его губы сжимаются, и на минуту Эллиот остаётся наедине со своими мыслями. Затем он переворачивает страницу.

— По любому, этот символ всё равно не входит в алфавит.

— Он может соотноситься с третьей строфой.

Я смотрю в потолок и вытягиваю стихотворение из своей памяти.

— Отправишься ты в путь,

Когда сойдутся звезды –

Их знак не даст свернуть,

Гляди и шествуй твёрдо.

Может быть, мы найдём знак на звёздном небе, и он укажет на сокровище.

— Нет, — Эллиот обрывает конец моего предложения. — Слишком просто соединить звёзды в эту форму. Мы можем найти дюжины квадратов с линиями по середине.

— Это созвездие, соответствующее знаку зодиака, — говорит Гейб. — Мы найдём нужное нам и будем использовать его для навигации.

— Навигация по звёздам так не работает. Звёзды могут сказать тебе, где ты, или в каком направлении ты движешься, но они не могут дать поэтапных инструкций для определения места, которое мы не знаем, и, — продолжает Эллиот, поворачиваясь к Гейбу, — откуда, чёрт возьми, ты знаешь о зодиакальных созвездиях?

— Что? Кира Джеймс любит составлять мой гороскоп. А я люблю…

— Следующая строфа, — заговариваю я, прежде чем комната наполнится большим количеством тестостерона, — нам нужно говорить о ней.

Эллиот разворачивает карту острова Серых Волков. Она взята из сувенирного магазина музея, поэтому появляется хруст, несвойственный древне выглядящей бумаге.

— Ищи, где солнца луч утрами жжёт песок,

Где океан ревуч, на берег льёт поток.

Это о пляже.

— Где вода самая бурная? — спрашиваю я.

— Два места, — говорит Эллиот. — До того, как компания Роллинс выкупила остров, ребёнок погиб, купаясь у утёсов на юго-востоке. Волна ударила его об скалы. Но на северо-западе есть небольшой пляж и ещё ряд утёсов с бурными волнами.

«Где океан ревуч на берег льёт поток.»

Эллиот смотрит на меня с чем-то вроде восхищения.

— В точку. Единственный причал на острове находится на юге, поэтому мы начнем с этих скал. Если это не приведёт к сокровищу, мы начнем заново и последуем по карте от северо-западных скал.

Чарли достаёт теннисный мячик из-под кровати Эллиота и бросает его об дверь.

— Вы ведь понимаете, что компания Роллинс всё ещё владеет островом, и это будет незаконное проникновение на чужую территорию.

— И тебя это беспокоит? — спрашивает Гейб со смехом. Он и Эллиот меняются взглядом, говорящим о том, что Чарли выжил из ума. Мне кажется, что это правильный вопрос.

Чарли закатывает глаза.

— Конечно же, нет. Но я не поеду.

Это приводит к тому, что Гейб и Эллиот устраивают минутную дискуссию, произносимую исключительно движениями глаз. Это кажется слишком интимным, и я прижимаюсь спиной к стене, пока не ощущаю себя немного невидимой.

Теннисный мяч вновь ударяется в дверь.

— Я вас слышу, — говорит Чарли.

— Мы и не говорим.

Гейб усмехается, но Чарли слишком занят бросками теннисного мяча об дверь, чтобы заметить это.

Без разницы. Даже ныряние с убийственного утеса не заманит меня в эту смертельную ловушку.

Мои брови удивленно поднимаются. Чарльз Ким ничего не боится.

Все помнят испуганного корейского мальчика, который никогда не снимал свой велосипедный шлем, даже в помещениях. Уэйд Ким. Это имя, которым когда-то пользовался Чарли, в те времена, когда он был испуганным задохликом. В то лето, когда он стал достаточно равнодушным к тому, чтобы другие мальчики звали его по фамилии, он стал отзываться на Кима. Это озадачило всех стариков в городе, которые знали ещё одного или двух других Кимов, и всех из них были женщины. Когда его отец умер той осенью, Уэйд стащил его имя, и с тех пор он был Чарли.

Связать Уэйда с Чарли почти что невозможно. Этот мальчик свободно лазает по самым высоким скалам Уайлдвелла. Он занимался скайдайвингом, сплавом на лодке по бурной воде и рафтингом, и горными лыжами. Он не должен бояться Острова Серых Волков. Из всех нас именно он не должен бояться.

Я перевожу взгляд между Эллиотом и Гейбом, затем, наконец, смотрю на Чарли, который опирается на локти, ноги всё ещё расставлены. Он вздыхает.

— Это легенда.

Он говорит о трёх смертях, которые нужны яме, прежде чем она отдаст сокровище: несчастный случай, самоубийство и убийство.

— Яма — жадная сволочь, — часто говорила Сэйди. — Она получила свой несчастный случай. Она получила самоубийство. И всё ещё требует убийство.

Чарли бросает теннисный мяч по комнате, достаточно сильно, чтобы захлопнуть дверь Эллиота.

— Я не собираюсь становиться жертвой ямы. Я могу умереть.

— Я больше не буду говорить о твоей грёбаной смерти, — огрызается Эллиот, прежде чем выбежать из комнаты.

Взгляд Чарли задерживается на мне, и в первый раз в течение очень долгого времени его глаза одержимы.

— Такие дела, Руби. Я умру на Острове Серых Волков.

ГЛАВА 6: РУБИ

Мальчик, который умрёт. Так называют Чарльза Кима. Не «мальчик, родившийся от девственницы», как Гейб, или «тот, кому папаша расшиб лицо», как Эллиота. С тех пор, как в шесть лет к нему пришло первое видение, Чарли был «мальчиком, который умрёт».

Это, правда, глупо, этот ярлык. Мы все умрём. Единственное отличие в том, что время Чарли подходит к концу.

Это знание — такая же часть меня, как тот факт, что Уайлдвелловские нарциссы не зацветают до тех пор, пока стая желтоногих соловьёв не запоёт, чтобы пробудить бутоны. Я не помню того времени, когда Чарли ещё не был на пороге смерти.

Но я не знала, что он умрёт на Острове Серых Волков. Или что он умрёт так скоро.

Эллиот и Гейб об этом уже знали. Их глаза удивленно не таращились и не метались по клмнате, как мои. Тем не менее, заявление Чарли официально положило конец нашему собранию, и с тех пор я избегаю мальчиков.

Теперь, спустя два дня я решила пойти одна. Это не из-за Чарли. Из-за того, что любой из них может умереть, и это будет на моей совести, потому что я нашла карту. Я уже совершила достаточно убийств, нет, спасибо.

Но потом звонит дверной звонок, и они заманивают меня обратно.

— Нам нужна лодка, Руби.

Эллиот врывается в мою дверь с такой важностью, будто бы это я тут гость. Мне следовало бы знать, что он не сдастся.

Чарли останавливается менее чем на секунду перед тем, как выйти через широкую французскую дверь слева от меня. Он что-то кричит про еду, становясь все тише, когда проходит дальше по дому. Если бы я не потратила последние 48 часов, размышляя о его смерти, то сказала бы ему, насколько моя мать ненавидит, когда кто-то ходит в обуви в доме. Но я переживаю из-за его смерти и поэтому промолчу.

Он идет обратно к фойе, держа в зубах батончик и роняя крошки на свою футболку.

— Не могу никуда его взять, — шепчет мне Гейб.

— Меня, что ли? Мы можете взять меня, куда угодно.

— У тебя проблемы с личным пространством, — говорю я и поворачиваюсь к Эллиоту. Сегодня он ведет себя, как бандит. Вырезы на майке обнажают его руки, шорты свисают свободно и низко. — К тому же у меня нет лодки.

— Я знаю, — отвечает Эллиот, не отрываясь от книги, которую он выставил напоказ. Он стоит перед окном, которое освещало его волосы, будто само солнце считает его лидером. — Я договорился о встрече кое с кем, у кого она есть.

— И почему все считают, что ты кто угодно, но не маньяк, помешанный на контроле, с инициативой, я этого не понимаю, — говорю я, забывая на секунду о том, что когда я говорю, не думая, я почти всегда говорю грубые вещи. Сейди бы сейчас закатила глаза, глядя на меня.

Я осмеливаюсь бросить взгляд на Эллиота. По какой-то причине он кажется удивлённым. Может, ему кажется, что он более хороший «плохой мальчик», чем он есть на самом деле.

— А у тебя нет лодки? — спрашиваю я у Чарли, отчим которого достаточно богат, чтобы иметь целый флот.

Чарли что-то бормочет, в процессе выплёвывая кусочки гранолы. Гейб переводит.

— Чарли сломал свою последнюю лодку, когда пытался проверить, взорвётся ли банка от газировки с петардами внутри.

— Это был эксперимент, — говорит Чарли, — ну и с наукой, и с весельем.

Предполагается, что я отправлюсь на серьёзный поиск сокровищ с этими людьми?

— На это потребуется больше, чем день. Сомневаюсь, что родители отпустят нас провести неделю на Острове Серых Волков.

Эллиот пожимает плечами.

— Я не планировал говорить матери.

— Скажем, что мы поехали смотреть колледжи, — предлагает Гейб.

Я вздыхаю.

— Кого мы подкупаем?

— Никого, — говорит Эллиот. — Гейб упоминал о том, что ты постоянно ходишь к миссис Ленсинг. Она разрешит тебе взять её лодку.

Смех вырывается из меня и разносится по фойе.

— Я не та, кто должен просить её об этом, — говорю я, целенаправлено смотря на Гейба.

— Я? Я её видел-то пару раз.

— Ну, зато она знает тебя, — я правда пытаюсь сдержать хихикание, срывающееся с моих губ. — Тебя в этих чувствительных хаки и накрахмаленной футболке. Ты без футболки, покрытый потом и сверкающий…

Чарли падает на пол со смехом, и Гейб бросается на него. Чарли уклоняется и исчезает за дверью.

— Она думает, что ты очень аккуратно целуешься.

Гейб следует за завываниями Чарли снаружи. Эллиот отрывает взгляд от книги, оглядывается по комнате и пожимает плечами.

— Пошли.

Затем он тоже уходит, и передо мной встаёт выбор.

И я выхожу за дверь.

— Если бы я знала, что ты придёшь, я бы надела свой красивый свитер.

Дорис поправляет свои волосы и смотрит на Гейба через плечо, когда мы выходим из медицинского центра Оушенвью.

Я иду возле инвалидного кресла с пучком зубровки. Когда она была моложе, а под «моложе» Дорис понимает 40 лет, хотя это совсем не молодой возраст, — она и другая индианка основали компанию по изготовлению корзин. Вдвоём они плавали на каноэ на остров Эррой и собирали эту траву на лугах и спали под звёздами.

Она больше не может путешествовать, поэтому иногда я встаю рано утром и отправляюсь до острова на лодке ловцов лобстеров. Так я провела вчерашний день, и теперь у нее будет трава для ученика, которого она обучает пару недель. Но вместо благодарности она не позволит мне везти коляску, потому что здесь же Гейб, а видела ли я его мускулы?

— У тебя такие милые черты. Прямо молодой Кери Грант.

Дорис была влюблена в Кери Гранта ещё до появления цветных телевизоров.

Гейб подмигивает мне.

— Не такие милые, как ваши, миссис Ленсинг.

Я закатываю глаза. Дорис смеётся.

— Такой вежливый. Что я тебе говорила, Руби? Именно за такого мальчика хочется выйти замуж.

Лицо Гейба бледнеет. Или же его пугает идея женитьбы на мне, или же брак в целом. Наверное, и то, и другое.

У Эллиота напрягаются плечи. Он не может помешать тому, что люди видят его милую внешность и представляют себе человека, который кусал ствол оружия. А Чарли? Что ж, никто не рассматривает Чарли для длительных отношений.

Эллиот сидит у основания широкого дерева, скрестив ноги, и открывает книгу. Чарли исчезает в листве. У меня появляется ощущение, что иметь дело с этими парнями будет сложнее, чем найти спрятанное сокровище.

— Простите, миссис Ленсинг? — манеры Гейба на самом деле очень милы. Я отвечаю улыбкой и сосредотачиваюсь на Дорис, которая распрямляет пучок зубровки, который я уронила на землю.

— Зови меня Дорис, я не настолько старая.

Дерево хохочет. Дорис смотрит на ветку над нашими головами.

— Продолжай смеяться, Чарльз Ким, и твое время придет раньше, чем ты предполагал.

Листья шелестят над головой. Затем тело подлетает к стене, которая образует барьер между территорией дома для престарелых и океаном за его пределами. Чарли облокачивается на верхнюю часть стены, опираясь руками, его тело наклоняется к морю внизу. Он двигается правее, убирает свои косматые волосы от глаз и подмигивает.

— Не волнуйтесь, миссис Ленсинг. Я не могу умереть, пока не придёт моё время.

Дорис качает головой.

— Вопрос не в том, когда этот мальчик умрёт. Вопрос в том, кто убьёт его первым.

Это заставляет Чарли смеяться.

— Сегодня это буду я, — Эллиот уставился на Чарли. — Тема закрыта.

Мне следует беспокоиться о том, что у нас пока ещё нет лодки, но, по большей части, я наслаждаюсь тем, что понимаю шутки, хотя пока что я просто сижу и смотрю на всё без слов.

Гейб улыбается Дорис.

— Мы собираемся найти сокровище Острова Серых Волков.

— Конечно же. Он же вас возглавляет, — говорит Дорис, кивая головой на Эллиота. Как будто бы просто быть Торном увеличивает его способность найти сокровище. Я отрываю головку пурпурного цветка клевера.

— Ну, это, нам нужна лодка, — говорит Гейб, — чтобы добраться до туда.

— Понятно, — она встречает мой взгляд, приподняв бровь, — и вы решили, что я охотнее одолжу вам её, если попросит Гэбриэль?

— Да, — я прищуриваюсь, глядя на неё сквозь солнечный свет, — Это сработает?

Дорис вздыхает:

— Конечно, сработает.

Голова Эллиота дёргается, показывая широко распахнутые глаза и открытый рот. Гейб дуется.

— Ты всегда недооцениваешь моё обаяние.

Дорис гладит его по голове.

— И кто из вас, мальчики, знает, как управлять лодкой?

— Я, — говорит Чарли.

Тонкие губы Дорис кажутся полоской коралла на фоне коричневой кожи.

— Следующая попытка.

Я качаю головой. Сэйди боялась открытого океана, поэтому мы так никогда не научились плавать на лодке. Гейб кажется подходящим для этой роли, но он говорит Дорис, что не отличит левый борт лодки от правого. Кажется, её мнение о нём из-за этого стало ниже, потому что далее она целые две минуты объясняет, что у лодок есть портовый и вёсельный борты, но не левый и правый.

— Я знаю, как управлять быстроходным катером, — говорит Эллиот, — и я быстро учусь.

— О, нет, — Дорис качает головой, а затем для дополнительного эффекта закатывает глаза. — У Бишопа был бы сердечный приступ, если бы он только подумал о том, что вы отправите «Золотого жука» на этот проклятый остров, не зная ничего о мореплавании.

Одним движением пальца очки Эллиота соскальзывают с его головы на переносицу.

— Что вам нужно, — говорит Дорис, — это кто-то вроде моей правнучки.

Я уверена, что Дорис предложила бы свою кандидатуру, если бы она всё же умела управлять лодкой, но она получила в наследство «Золотого жука» намного позже того, как старость приковала её к земле. И, оставляя лодку Дорис после смерти, Бишоп Роллинс на самом деле оставил её Анне Ленсинг. В отличие от дочери и внучки Дорис, у Анны было и время, и терпение, чтобы научиться.

Тёмная бровь поднялась над вишнёво-красными очками.

— Вы доверяете ей больше, чем мне и Чарли?

— Полагаю, мы знаем, как я умру, — говорит Чарли.

Дорис пожимает плечами. Она и все остальные в Уайлдвелле давным-давно перестали гадать, как умрёт Чарли.

— Полагаю, тебе просто стоит сдаться.

Я застонала. С таким успехом весь город может переехать на Остров Серых Волков для охоты за сокровищем.

— В любом случае, спасибо, Дорис, но думаю, что мы забудем о сокровищах, — Эллиот смотрит на меня поверх своих солнечных очков, — наш командир не очень любит общество.

Меня не должно волновать, что он прав. Мне не следует хотеть быть такой, как эти парни, которые перестанут существовать друг без друга. Это опасно — распахнуть грудь и умолять другого человека забраться внутрь и ничего там не сломать.

После Сейди я должна хотеть быть одной. Но в этом то и загвоздка, в одну секунду «одна» превращается в «одиночество». Может быть, я ждала, чтобы кто-то подтолкнул меня. Думаю, это то и делают эти парни. Они пробивают себе путь в мою душу.

Я опускаю глаза.

— Нет, — говорю я, — мы пойдём туда.

ГЛАВА 7: МАЛЬЧИК

Я кое-что узнаю о себе в промежуток времени между отправлением на лодке Бишопа и тем, что я узнаю, что никому не принадлежу.

Всё начинается с перекатывающихся волн, игриво подталкивающих лодку. Мы качаемся, кренимся, опускаемся и поднимаемся.

У меня нет морской болезни.

Из всех бесполезных фактов, которые я узнаю о своём неизвестном «Я», этот, наконец-то, работает в мою пользу.

Я спрашиваю у Бишопа о себе, пока мы плывём к нему домой. Стараюсь впитать как можно больше деталей. Надеюсь, что что-то напряжёт мою память.

— А это, — говорю я, вытягивая прядь волос, — как они выглядят?

Бишоп управляет лодкой, поэтому он бросил едва заметный взгляд.

— Коричневые.

— Существует миллион оттенков коричневого, — говорю я.

— Думал, ты вообще ничего не знаешь.

— Я ничего не знаю о себе. Но знаю многое о других вещах. Да и вообще, даже если бы мой мозг был совершенно пустым, я бы знал, что коричневый цвет не тот коричневый и не этот коричневый. Ваше лицо тоже коричневое, но оно темнее цвета грязи на этом чёртовом острове.

— Не бранись, — говорит он. — Хорошо, твои волосы цвета индийского лавра.

— Это цветок такой?

Я вытягиваю вперёд волосы, но не могу разглядеть кончики, которые задевают мои брови.

— Я из тех парней, что красят волосы в цвет цветка?

— Это вид твёрдой древесины. У меня есть письменный стол из такой — красивый, богатый коричневый цвет.

Я очень широко открываю глаза.

— А что скажете про глаза?

— О, у тебя глаза Острова Серых Волков.

Я моргаю, стоя лицом навстречу осушающему ветру.

— Я не знаю, что это значит.

— Зелёные, как трава в долине.

— Гм! — отвечаю я, всё ещё с мучением глядя на зелень из-за её бесполезности.

На расстоянии возвышается земля, мелкие дома и холмы. Когда мы приближаемся к берегу, я вижу небольшую пристань для яхт, группу зданий, покрашенных дюжиной разных цветов, высокий утёс и огромный дом, построенный на его краю.

— Кто здесь живёт?

Бишоп смотрит на особняк.

— Один старый человек, занятый ещё более старыми поисками.

В центре Уайлдвелла стоит гостиница с завтраками, похожая на пряничный домик. Она тёмно-коричневого цвета. Возможно, цвета индийского лавра. Отделка бирюзового цвета. С крыши свисает какие-то украшения из белой древесины, напоминающие кружево.

Внутри здание похоже на взрыв в магазине сладостей. Мебель — радуга цветов жвачки. Деревянная лестница покрашена в розовый. Картина за стойкой регистрации — спираль леденца. Я разглядываю банку с мармеладками на прилавке.

— Давай, угощайся.

Женщина-портье моложе Бишопа, но уже в том возрасте, когда появляются седые волосы. У неё добрые глаза. Это заставляет меня полагать, что ко мне в прошлом проявляли доброту, если я могу узнать в ней доброту.

Я отправляю в рот целую горсть.

— Может быть, ты частично животное, — говорит Бишоп, кладя в рот мармеладки одну за другой. — Ты ешь, как животное.

— Я не могу вспомнить, когда я последний раз ел, — говорю я, набив рот конфетами.

— Ты ничего не можешь вспомнить.

— Совсем ничего? — спрашивает работница гостиницы.

Я качаю головой.

— Вы меня знаете?

Я провёл весь последний час, задавая этот вопрос. Бишоп кажется менее оптимистичным, чем тогда, когда мы ступили на землю. Обезнадёженным, как и мои чувства.

— Не могу знать, — отвечает она, указывая на свои глаза. Зрачки стали туманно-серыми. — Утренний туман попал мне в глаза, и я никак не могу проморгаться, чтобы убрать его.

— Но вы можете знать меня.

— Может быть, — она качает головой. — Но пока что, ты такая же великая тайна, как этот остров.

На крыльце никого, кроме ребенка, надевшего шлем, смотрящего в пустоту.

— Странно, — бормочу я.

Бишоп похлопал меня по голове.

— Ну что, Безымянный Парень. Пора идти в полицию.

Я останавливаю его около синего коттеджа, на стене которого висит миллиард буйков. Прошло несколько часов с тех пор, как я проснулся около той ямы. Часов на поиски того, кто же я. Как я туда попал. Почему я такой же тупой, как в день своего появления на свет.

Меня раздражает быть неизвестным.

— Я не хочу быть Безымянным Парнем.

— Может, Барт? Тебе подходит.

— Я похож на Барта?

Я тихо выдыхаю. Я забыл поискать зеркало, пока мы искали кого-то, кто мог знать меня. Мне хочется поискать своё отражение в окне автомобиля, но день становится всё хуже и хуже, это значит, что я видимо узнаю, что выгляжу как Барт.

Бишоп закатывает глаза. Что странно для его возраста.

— Твоё поведение. В тебе есть некое Бартство.

— Что, чёрт побери, это вообще значит?

— Не бранись, — говорит он, — это значит, что у меня был отличный пёс по имени Барт, и ты мне его напоминаешь.

— Я бы предпочел не быть названным в честь собаки.

— Он был хорошим псом.

— Вам понравится, если я буду называть вас Ровером, а не Бишопом?

— У тебя есть пёс по кличке Ровер?

Я наталкиваюсь на окно магазина. Листовка о 158-м ежегодном Фестивале Душ царапает шею.

— Очевидно же, что я не знаю этого. Я ничего не знаю. Но я мог бы.

— Да делай, что хочешь. Это же твоё фальшивое имя.

— Я кручу головой. «Сельский магазин Купера» — кричащая жёлтая надпись.

— Купер, — заявляю я Бишопу, — меня зовут Купер.

ГЛАВА 8: РУБИ

Идёт битва, и я не единственная, кто за ней наблюдает. Я стою в тени, одинокая среди крутящихся огней карусели, позволяя телу исчезать, пока не становлюсь невидимой словно ветер. На грязной дорожке Эллиот, Чарли и Гейб хватаются за оружие. Звенит колокол, и мальчики стреляют, струя воды летит в движущиеся ракушки с бычьими глазами на створке.

Эллиот усмехается над Гейбом. Именно такую улыбку в моём представлении может иметь дьявол, прежде чем он соблазнит вас продать душу. Вода летит дугой над моллюсками, над прилавком, над Чарли. Мокрые линии пересекают грудь Гейба. Эллиот смеётся, громко, глубоко и притягательно. Клянусь, это звук, который я никогда не слышала.

Мои губы улыбаются без моего разрешения. Меня заводит их энергия, их волнение, их надежды. Сэйди сказала бы, что бы я присоединилась к их веселью и повеселилась сама. Но я не могу влиться в толпу просто так.

Ко мне подходит группа друзей Сэйди, и я рада, что не стала преодолевать расстояние между мной и мальчиками. Со мной это искромётное настроение испарилось бы. Всегда так. Я даже не виню их — мне было бы трудно говорить с тем, кто выглядит так же, как Сэйди.

Эллиот вытягивает шею и разглядывает толпу. Я чувствую это в тот момент, когда он находит меня, жар в теле заставляет меня снова проявиться.

— Руби!

— Я машу рукой, а затем опускаю руку в волосы.

— Думаю, мне нужен кусок торта «Муравейник».

— Подожди! — он перебегает через грязную дорожку, пиная камешки. — Ты исчезла ненадолго.

Я смущённо пожимаю плечами.

— Хорошая игра.

— Если ты ещё не заметила, в последние дни я вроде как засранец.

— Уверена, что засранцы не рассказывают всем подряд, что они засранцы, — я очень стараюсь сдержать улыбку. — Я не думаю, что это слово обозначает именно то, что ты имеешь в виду.

— Непостижимо. Ты же знаешь, что я лингвистический вундеркинд.

— Верю в это.

Он смеётся, затем возвращается к делу.

— Давай, соберём ребят. Анна ждёт нас у колеса обозрения в 8:30.

Пока Эллиот отговаривает Чарли от посещения пиратского корабля, я направляюсь к Гейбу, который собирается исчезнуть по совершенно иной причине.

Он зажат между двумя девушками на столике для пикника, под вывеской с кричащей надписью «165-й ежегодный фестиваль карнавала душ!» Его футболка свисает с рук, покачиваясь на лёгком ветру. Я хотела бы притвориться, что не замечаю его мышц, но это очень сложно, когда закатное солнце придаёт коже Гейба необычное сияние.

— Твоя футболка сухая, — говорит Эллиот, подходя к столику.

— Похоже, полиция нравов официально закрывает вечеринку, — говорит Гейб, надувшись, хотя по его виду кажется, что он испытывает облегчение. Он обменивается номерами телефонов с девушками, пока Эллиот читает книгу, а Чарли распаковывает леденец размером с голову.

— Хочешь лизнуть? — Чарли опирается на моё плечо, суёт свой радужный леденец мне в лицо. Я качаю головой. Он прижимает липкую конфету к моим губам. — Всё нормально. Мне плевать на твои микробы.

Я лижу, потому что это вызывает улыбку Чарли. Он скоро умрёт, и наименьшее, что я могу сделать — это съесть кусок его конфеты.

— Наконец-то, — говорит Эллиот, когда подбегает Гейб. — Пойдём, найдём Анну.

Пока мы блуждаем по карнавалу, небо в пурпурных полосах темнеет до цвета глубокой лазури. Мерцают волшебные огоньки, освещающие деревья на окраинах. Китайские фонарики, нанизанные гирляндами над головами, освещают дорожки с ярким светом.

Мой сосед Альфи Баркер подходит к Гейбу.

— Завтра у меня собеседование по работе. Если я не получу её, то к 60 годам согнусь пополам из-за откапывания моллюсков, которым мне тогда придётся заниматься. Мне бы пригодилось какое-нибудь божественное вмешательство, если ты не против.

Он не скажет «нет». Не говорил с тех пор, как ему было десять, и он убегал от ловца лобстеров в поисках удачи. Когда сезон был плохим, половина Уайлдвелла была уверена, что это Гейб всех проклял. Мне всегда было досадно за него, что все те люди думают, что могут относиться к нему как к талисману. Я так рада, что ничем не примечательна.

Гейб вздыхает, раскрывает руки. Пожилой мужчина обнимает Гейба.

Я жду под толстым деревом. Миниатюрные волки расселись на ветвях — пенопластово-меховые поделки с глиняными клыками. Юношеская Лига делает их каждый год, дань знаменитому острову, которую мы прикрепляем к старому дереву, загадывая величайшие желания.

— Я пожелаю касания твоих губ здесь, — говорит мне Гейб, тыкая в свою шею пенопластовой волчьей мордой. Он привязывает своего волка к низкой ветке, а затем стоит передо мной в ожидании. Тень проходит по его лицу, и я поднимаю взгляд и замечаю высокого мальчика-индейца с шипастыми волосами, перекрывающего свет лампы.

— Эй, Габриэлла, — Ронни Лэнсинг улыбается, будто он знает шутку, а Гейб — суть прикола, — всё так плохо, что тебе приходится просить у призрака замутить с тобой?

— Прошлой ночью это просила твоя девушка.

— Не смей говорить о моей…

Кулак Эллиота запихивает остаток слов Ронни обратно в рот.

— Следующий для Гейба.

— Невменяемый, — Ронни сплёвывает кровь на бортинок Эллиота, — прямо как твой папаша.

Эллиот бросается к Ронни, но Чарли его удерживает.

— Вали, — говорит Ронни, — если ты не хочешь, чтобы я был тем, кто тебя убьёт.

— Ты мог бы, — говорит Чарли. — Но не могу пообещать, что останусь мёртвым. Не говоря о том, что ты был бы неумелым убийцей или типа того. Просто я планирую умереть в другом месте.

— Действуй в своё удовольствие, — Ронни поворачивается к Гейбу, с зубами как лезвия и брызгами крови с языка. — Дай знать, когда найдёшь свою Y-хромосому.

И он уходит.

Эллиот вырывается из хватки Чарли.

— Я бы справился.

Гейб обнимает меня, кладя руку на плечо, и притягивает к себе.

— Ронни так завидует моей красивой внешности и истинной мужественности, не так ли?

Это чёрная магия, способная превратить гнев человека во что-то достаточно мощное, чтобы отравить жизни. Я просто благодарна за то, что Ронни выбрал того, у кого достаточно эго, чтобы не ощущать её последствий.

— Так завидует, — говорю я, приближаясь к дереву желаний. Два доллара дают мне своего собственного волка. Я выбираю более высокую ветку, ещё не покрытую искусственными волками. Я закрываю глаза, очень сильно сжимая веки. Я желаю, чтобы Сэйди была жива.

Мальчики застают меня в таком состоянии, слишком боящейся узнать, что моё глупое желание не сбылось.

— Ну, что ты загадала? — говорит Эллиот, когда мы оставили позади дерево и наши надежды. — Найти сокровище?

Сначала я не говорю ничего, а затем шепчу:

— Я пожелала вернуть сестру.

Он кивает.

— Я трачу все свои желания на то, чтобы вернуть брата, — он говорит о Тоби, которого так захватила мысль о сокровище, что в 10 лет он решил пройти прямо через океан к Острову Серых Волков. — Думаю, однажды это сработает?

— Думаю, если горе и надежда могли бы воскрешать людей, Сэйди бы возглавила охоту за сокровищем.

Мальчики затихают, позволяя карнавалу проглотить нас целиком. Карусель играет оптимистичную песню, а воздух становится смесью жжёного сахара и соли. Если бы возле меня не отсутствовал человек, этот момент был бы совершенным.

Я лгунья, поэтому говорю себе, что всё и так идеально.

Мы находим Анну у колеса обозрения, его мигающие огни делают её рубашку то зелёной, то синей, затем фиолетовой и вновь по кругу. Она — полная противоположность Ронни — мягкие контуры, широкие глаза и мечтательная улыбка, но она, несомненно, его сестра.

Анна вытягивает шею, чтобы взглянуть на Чарли. Её корона из цветов съезжает в сторону.

— Я как раз думала о конфетах.

Она выхватывает леденец из пальцев Чарли и с хрустом откусывает кусок. Мягкий ветерок заставляет её волосы длиной до подбородка прилипнуть к радужной поверхности.

— Не беспокойся, — говорит она, возвращая леденец Чарли, — волосы чистые.

Чарли пожимает плечами и слизывает.

— Им нужна твоя помощь, Анна.

Она наклоняет голову в сторону.

— Мои услуги дешевле всего летом, но оплата всё же зависит от интереса. У меня может быть больше часов в сутках, чем у всех вас, но я не люблю проводить их, скучая.

Гейб поворачивается к Эллиоту.

— О чём это она?

Маленький нос Анны морщится.

— О покупке часов.

Все знают, что Анна Лэнсинг не спит. Она не нуждалась в этом с тех пор, так как её родители ушли в ту жаркую летнюю ночь. С тех пор, как её тётя и дядя, оба важных человека со слишком малым количеством временем, молились о большем количестве часов в сутках Анны.

Но вездесущая мельница сплетен Уайлдвелла никогда не нашёптывала о бизнесе по продаже часов.

— Моё свободное время, — говорит она, склоняя голову, чтобы увидеть, как колесо обозрения совершает свой медленный круг. — Купите часы, и я потрачу их на то, что вам нужно.

— Мы не покупаем твоё время.

— Эллиот имеет в виду, — говорит Гейб с такой улыбкой, которую надо запатентовать, — что мы приглашаем тебя в путешествие.

— Как друга? — большие глаза Анны расширяются. Она выглядит такой маленькой рядом с возвышающейся каруселью, рядом с этими возвышающимися над ней мальчиками и мной, возвышающейся девушкой.

— Ну, как капитана нашего парусника, — Эллиот хрипит, когда локоть Гейба ударяет его в живот, — но и как друга тоже.

Если это возможно, её глаза становятся ещё больше.

— У меня нет друзей.

Наверное, это правда. Сэйди считала, что Анна слишком много живёт внутри своей головы. Я никогда не говорила этого, но мне это всегда нравилось. Я почувствовала, что если мы когда-нибудь подружимся, это будет потому, что она мне нравится, а не потому, что моё лицо такое же, как у Сэйди.

— Мы ищем сокровище Острова Серых Волков, — говорит Эллиот. — Твоя прабабушка уже сказала, что прикроет тебя перед тётей и дядей. Поэтому ты идёшь с нами.

— Это так здорово! — кричит Анна, и это было бы пронзительно громко, если бы не эта карнавальная музыка, заглушающая всё остальное. Она подпрыгивает, сталкивая свою цветочную корону. — Ну и когда мы отправимся?

ГЛАВА 9: РУБИ

Моя мать не может сдержать своё волнение. Она подгибает под себя босые ноги, устраиваясь на огромном кресле. Растрёпанные каштановые волосы и красные улыбающиеся губы делают её моложе, чем она есть, хотя, может быть, на её коже побывали измельчённые лепестки нарциссов, которые, как она заверяет, могут отменить старение.

— Очень здорово с их стороны, что они пригласили тебя.

— Я пригласила их.

Божья коровка садится на мое голое колено. Маленькие ножки щекочут мою кожу. Когда мы были детьми, Сэйди и я загадывали желания на насекомых, три раза поглаживая им спинку на удачу. Этим летом дом был настолько переполнен божьими коровками, что моя мать начала выбрасывать их из окон и занавесок с помощью пылесоса. С таким количеством их вокруг это кажется мне менее похожим на случайные знаки удачи, а скорее на нашествие насекомых.

— В том, что позже может оказаться проклятием отвратительного родительского воспитания, я собираюсь закрыть глаза на все нарушения частной собственности. Но лишь потому, что Бишоп Роллинс мёртв, и никто не контролирует остров.

Она говорит об охоте за сокровищем. Я думала о том, чтобы солгать — я лгунья, в конце концов, но я знала, что мне это не понадобится.

— Я знаю, как сильно она хотела этого для тебя. Я тоже хочу этого для тебя.

Я не могу смотреть на неё со всей этой любовью, просто выливающейся из неё, всё, чего я не заслуживаю, заполняет пространство между нами. В такие моменты я бы хотела, чтобы она понимала это, что глаза Сэйди не были налиты кровью от болезни, и что я наполнена отвратительной тьмой.

Но мои родители никогда не заподозрят, что во мне есть зло. Я слишком труслива, чтобы признаться.

Мама наклоняется вперёд, сжимает мою руку.

— Мне будет досадно, если ты пропустишь всё просто потому, что не можешь пойти одна.

— Я могу пойти одна, — говорю я.

— Нет, ты не можешь, — я открываю рот, но она обрывает меня перед тем, как я могу ответить, — это приказ, а не просьба.

В дверях появляется отец, ключи свисают с его пальцев. Прямо с работы в юридической фирме, блестящий и сдержанный, волосы зачёсаны в сторону, галстук, плотно сидящий пиджак поверх крепкой фигуры. Его пристальный взгляд прыгает между мной и матерью.

— Девчачьи секреты?

Мама зовёт его в гостиную.

— Группа ребят пригласила Руби в поход с палатками. Разве это не здорово?

— Я их пригласила.

— Это здорово, милая, — говорит он, утаскивая миску жареного арахиса в меду с кофейного столика и погружая орехи в рот один за другим.

— Я достану тебе палатку с чердака.

— Мы не идём в поход, — говорю я, — мы идём искать сокровище Острова Серых Волков.

Я ожидаю, что он подавится арахисом от удивления, но он даже не поднял взгляд со своих испачканных мёдом пальцев.

— Тебе всё равно понадобится палатка для этого, так?

— А что насчёт той красной, которой мы пользовались несколько лет назад? Она отлично подошла вам с Сэйди, — говорит мама, — если только Анна не будет делить палатку со своей прабабушкой… Тогда ты можешь воспользоваться маленькой синей палаткой, а мальчики могут использовать красную, если она им понадобится.

— Дорис просто одалживает ей лодку. Она с нами не идёт, — говорю я, — то есть, ну, мам, ей же миллиард лет.

Мама, кажется, утопает в кресле.

— Что ж.

Отец качает головой.

— Ты не отправишься в поход без присмотра с мальчиками-подростками…

— И Анной, — говорю я.

— Мальчиками-подростками и Анной к потенциально опасному провалу в земле, и для всего это придётся устраивать нарушения, — он поворачивается к моей матери. — Тебя это вообще не волнует?

Мой взгляд перескакивает с отца на мать, в котором, хоть она и не радуется как раньше, она дарит мне подозрительно искреннюю улыбку.

— Конечно же, это волнует меня. Она наша… дочь, — говорит она, и мой разум подключается только в эту небольшую паузу. — Но я просто счастлива от того, что она выберется из дома. Что она будет говорить с другими людьми, кроме Дорис. Будет здорово, если она вновь будет вести себя как ребёнок.

— Но этот Уэйд ненормальный. Что, если он попросит её спрыгнуть с обрыва?

— Его даже не будет с нами, — говорю я. — Но если бы и был, зачем ему просить меня прыгать с обрыва?

Отец слишком занят своим возмущением, чтобы ответить на это. Он двигается ближе к маме.

— А Эллиот Торн — это вообще хулиган. Разве ты не боишься, что он заставит её, ну не знаю, что-нибудь украсть?

Я падаю обратно на диван, позволяя пухлым подушкам поглотить меня.

— В этом ведь и весь смысл охоты за сокровищами, не так ли?

— Ненавижу, когда ты применяешь на мне логику, — говорит отец через плечо. Он переносит внимание на мать, — Это может занять много времени. Она может забеременеть, проведя столько времени с этими мальчиками.

— Это не так работает, — говорит мама со смехом, — кроме того, мы дадим ей неделю, не больше.

Ещё одна божья коровка садится на меня, жирная и скорее рыжая, чем красная. Я перемещаю её на свою ладонь, позволяю проползти по указательному пальцу.

— Она хотела, чтобы я отправилась туда.

Мой отец смотрит на меня. По-настоящему смотрит на меня.

— Я знаю, — говорит он, — я знаю, что ты скучаешь по ней.

Он говорит это, как будто я единственный человек, который замечает, что Сэйди нет. Будто бы он сам не читает стихи в темноте, чтобы снова чувствовать себя рядом с ней. Будто бы мама со слезами не стирает её наволочку. Будто бы весь город не скучает по ней, даже кот Кит, приходивший каждый четверг за молоком и тунцом, который Сэйди оставляла ему на крыльце. Как-то в четверг уже после её смерти, я увидела, как этот бродяга болтается рядом с домом, будто бы он потерял своего близнеца.

— Она заставила меня пообещать ей. Пожалуйста, не заставляйте меня нарушить обещание.

— Это грязный приём, детка.

Мама смотрит на отца, высоко подняв брови. Он кивает, будто она говорит вслух, и мне вспоминается тихий разговор Эллиота и Гейба на днях. Множество разговоров с Сэйди. Это происходит, когда жизни двух людей связаны столь долгий срок. Их мышление становится настолько схожим, что им не нужно говорить, чтобы сказать то, что имеется в виду.

— Я доверяю тебе, — говорит мама, — поэтому вперёд. Веселись и заводи новых друзей… делай то, что обычно делала бы с Сэйди. Или даже то, что ты бы не сделала, если бы Сэйди была здесь.

— Безопасные, законные и нравственные вещи, — говорит отец с усмешкой, медленно ползущей по его лицу. Без неё он выглядит старым и потрёпанным. — И, что бы ты ни делала, не упади в эту яму!

ГЛАВА 10: РУБИ

Спустя неделю родители отвозят меня в город. Мы опускаем стёкла на окнах, запуская в машину запах лета — мульчи коры, свежескошенной травы и лаванды, окрашивающей холмы в пурпурный цвет. Мама включает радио, и «Violent Femmes» поют о волдырях под солнцем. Её плечи покачиваются, папа качает головой, но кожа около его глаз в морщинках.

Именно в такие моменты, когда всё кажется по-абсурдному идеальным, я больше всего скучаю по Сэйди. Сейчас бы она улыбалась, преисполнившись предвкушением приключения. Она бы отклонила голову назад, высунула руку в окно и раскрыла бы ладонь, чтобы почувствовать воздух между пальцами.

Жаль, что я та сестра, которая должна жить.

Через пробку мы пробираемся вниз по Главной улице мимо магазинчиков, раскрашенных во все цвета пастели. Отец паркуется перед магазином Купера, коттеджа с голубой черепицей, покрытого радугой из старых поплавков.

— Не забудь позвонить домой, — говорит он, обнимая меня. — Не ходи никуда по ночам — это опасно. И всегда действуйте сообща, хорошо?

— Со мной всё будет хорошо, пап.

Он прижимает меня к себе в последний раз, затем надевает рюкзак мне на плечи. Он держит за ремешки и говорит:

— Она будет гордиться.

Я киваю, затем смотрю на мамин развевающийся хвостик около магазина Купера. Гейб стоит, прислонившись к зданию, небрежно засунув руки в шорты лососевого цвета. Он выглядит так, будто бы должен держать старомодную теннисную ракетку, которой никто не использует, если только они не носят Ральфа Лорена и не снимаются в рекламе. Рядом с ним стоит Эллиот, который выглядит как парень, который избил модель Ральфа Лорена.

Мама дожидается, пока мы не окажемся на расстоянии двух футов от парней, чтобы начать обсуждать моё нижнее бельё.

— Они лёгкие, — говорит она, запихивая ещё пять пар в сетчатый карман сбоку моего рюкзака. Это один из тех больших рюкзаков, которые носят люди, путешествующие по Европе и находящиеся в местах, где вместо колокольчиков одни клопы. Хотя я и заполнила его до почти что битком — я отвечаю за туалетные принадлежности и одну из тех лёгких палаток, которые дал Чарли, — я уверена, что внутри найдётся место, где можно спрятать мои трусы с принтом под зебру.

Она одаривает мальчиков своей улыбкой шириной в милю и качает головой.

— Нет ничего хуже грязных трусиков.

Моё лицо начинает гореть.

— Боже мой.

Гейб кладёт руку мне на плечо.

— Итак, ярко-розовые зебры…

— Комодские вараны, — говорит Эллиот. В ответ на наши пустые взгляды он торопливо отвечает: — Учёные полагали, что бактерии из их пасти убивали жертву, но на самом деле ядовиты они. Ну, это и ещё их острые зубы, которые оторвут кусок твоей плоти. Но яд заставляет ускоряется кровотечение. Это намного хуже, чем грязное бельё.

— Слушать твои лекции хуже, чем грязное бельё, — Гейб толкает Эллиота в сторону магазина Купера. — Я собираюсь купить любовь Руби при помощи сахара.

Эллиот пихает Гейба в живот, а затем машет моей маме.

— Он мне нравится, — говорит мама.

— У него есть пирсинг. И тату.

Она затягивает мне хвост. Целует в лоб.

— Это хорошо для тебя.

Я покидаю её, белая блузка вздымается на ветру, я иду по покрытому ракушками пути, ведущему к частной пристани. Скопление качающихся лодок с голыми мачтами с края дока.

Капитан Тирволл, старый просоленный моряк с потёртой кожей и волосами, серыми, как океан во время шторма, сидит у кормы своей лодки и держит во рту трубку, которую он никогда не зажигает. Синяя шляпа капитана лежит поверх кулера на пристани, но он подносит руку ко лбу, чтобы затенить глаза, наблюдая, как я приближаюсь к Золотому Жуку. Он похож на ожившую игрушечную лодку: блестящее белое дно, палуба из тикового дерева и отполированная отделка из дуба.

— Сделайте что-нибудь с этой индейской девчонкой, — ворчит капитан, — она лежит здесь с полудня.

Я отслеживаю его взгляд до конца пристани, где Анна лежит на спине. Она смотрит на меня одним глазом.

— Я проиграла пари самой себе.

— Ну, тогда, полагаю, что ты и выиграла тоже, — говорю я.

Она крутит головой из стороны в сторону.

— Пари с самой собой так не работают. Видишь ли, я подготавливала утром лодку, и у меня появилось чувство, что, может быть, мы четверо не отправимся на Остров Серых Волков. Я сказала самой себе, что если так и будет, мне не придётся делиться мармеладками.

— И ты подумала, что именно я буду тем, кто не придёт?

— Конечно, — говорит Анна, — но лишь потому, что ты ненавидишь приключения. А может и людей тоже.

Из моей груди вырывается смех. Её губы складываются в мягкую улыбку.

— Анна Ленсинг, ты колдунья, — Гейб наступает ей на ногу. — Какая магия заставила нашу угрюмую Руби так хохотать?

— Я забавная, Гэбриэль.

Она поднимается на ноги, берёт мой рюкзак, который почти такой же с неё ростом, и, вероятно, такой же тяжёлый, и поднимает его на лодку. Гейб следует её инструкциям, пока она готовится к отплытию, их тела вертятся вокруг мачты и друг друга, когда они затягивают канаты, снимают покрытие паруса и производят миллион небольших корректировок, которые может сделать только опытный матрос.

Я оборачиваюсь на звук шагов, и замечаю, как капитан Тирволл таращится на Эллиота, когда тот спускается по пристани. Эллиот вписывается в антураж к мирной пристани, так же как монахиня в драку с ножом: черные брюки, майка с ухмыляющимся черепом и татуировки. Когда он проходит мимо капитана, Эллиот ухмыляется и вытягивает средний палец.

Он стоит рядом со мной на краю пристани и говорит:

— Прошлой ночью небо было красным.

— Ну, сейчас оно голубое.

Серебряное кольцо в губе Эллиота сверкает на солнце, когда он улыбается. Эта крошечная, неуверенная мелочь заставляет меня думать, что не столь глупо надеяться на то, что когда-нибудь мы станем друзьями.

— Да, — он наклоняет голову назад. — Это просто… Ну, это про то, как свет солнца рассеивается сквозь грязь в атмосфере. Если ночью красный цвет, значит, есть высокое давление, поэтому на следующий день погода будет хорошей. Cегодня.

Он сидит на кулере капитана и следующие десять минут расспрашивает меня раз за разом, взяла ли я «Остров сокровищ». Будто бы я могла забыть его.

— Все на борт! — кричит Анна.

Капитан жуёт кончик своей трубки.

— Детки, у вас есть разрешение использовать эту лодку?

Он говорит «детки», но смотрит на Эллиота. Анна выпрыгивает из лодки.

— Не волнуйтесь, капитан. Моя прабабушка знает, что мы её используем.

— Держитесь подальше от этого острова. Даже океан вокруг него проклят. Там не место для кучки детей, — он очень медленно качает головой, чтобы мы поняли, что он считает наше приключение невероятно глупым. — Там не место для пары девушек, и наверняка, черт возьми, это не место для мальчика, который может одним прекрасным днём отведать дуло пистолета.

Эллиот поднимается на ноги, топает по пристани и с такой силой прыгает в лодку, что я удивляюсь, как он не упал, пробив дно. Я запрыгиваю на борт, застёгиваю спасательный жилет и сажусь на пустую дубовую скамью на корме. Маленькое тело Анны перемещается по компактному пространству, пока она проверяет ветер и отстраивает лодку. Стук шагов соединяется со скоблящим звуком паруса, поднимающегося вдоль мачты, Чарли появляется у края пристани, рюкзак соскальзывает с его плеча.

— Быстрее, пока мама не обнаружила, что меня нет! — Чарли кидает сумку в лодку, затем прыгает в кабину, едва не лишив себя головы при помощи длинной балки, выступающей с мачты.

— Я думал, что ты не придёшь, потому что умрёшь, — говорит Эллиот.

— Возможно, умру, — Чарли приземляется рядом с ним, — но, представим себе, как сначала я повеселюсь.

Я запрокидываю голову к небу и закрываю глаза, позволяя качающейся лодке убаюкать меня и ввести почти что в сон. Безмятежность прекращается, когда поток ругательств вырывается из лёгких капитана Тирволла, как приступ кашля. Пушистые брови соединяются посреди его красного лица.

— Не думай, что тебе удастся уйти с ней! — кричит он Эллиоту, чью усмешку видно из-под истощённой морем шляпы капитана.

— Простите, я вас не слышу! — кричит Эллиот. Капитан бросает вслед еще несколько ругательств, но Эллиот просто поправляет шляпу.

— Ты смешно выглядишь, — говорит Гейб. И это правда, смешно, но в тоже время и красиво.

В медовом свете раннего вечера, когда вся моя жизнь остаётся позади, а Остров Серых Волков где-то впереди, я испытываю головокружительное ощущение, что всё, что произойдёт дальше, будет принадлежать уже новой девушке.

ГЛАВА 11: КУПЕР

Прошло два месяца, и вот что я знаю: у меня тёмно-коричневые волосы. Цвета стола Бишопа. У меня зелёные глаза. Яркие, как трава на острове.

Я стоял голый перед зеркалом в ванной в ту ночь, когда Бишоп привёл меня домой, и изучал себя. Искал что-то знакомое.

Не нашёл.

Всё, что действительно имеет значение для меня, — это волосы цвета, который Бишоп описал как «коричневый цвет индийского лавра», и глаза, которые он назвал «глазами Острова Серых Волков». Возможно, это не то, кем я был раньше, но это то, кем я являюсь сейчас.

Я знаю, что не умею рыбачить, но Бишоп сказал, что я научусь. Я могу подстригать газон, но Бишоп говорит, что у меня отвратительно выходит. Я знаю, что могу читать и писать, и теперь это моя работа.

Бишоп так и не услышал ничего об этом новом помощнике, поэтому я занял эту роль, словно этого ожидал всю свою жизнь. Иногда мне кажется, что я и есть тот пропавший помощник. Будто бы я отправился знакомиться с Бишопом на Остров Серых Волков, получил по голове чем-то тяжёлым и приземлился прямо там, где должен был.

Но это не то, что произошло тогда.

Помощник был старше, а Бишоп полагает, что мне от 12 до 15 лет. Я попытался сказать ему, что мне 21, но он впихнул мне в руку банку холодной газировки и сделал глоток Скотча.

Два месяца, и вот, что я знаю: меня не объявили в розыск.

Я никто.

Но Бишоп делает меня кем-то.

Я сижу в огромной библиотеке Бишопа, перебирая стопку книг, когда Бишоп входит в комнату.

Он невысокого роста. Едва выше меня. Но в нём есть нечто представительское. Мэри из гостиницы называет это величием. От этого чувство, будто бы он ростом около двенадцати футов.

— Слушай, Барт, — говорит он, сидя в кресле рядом со мной. Все остальные в Уайлдвелле знают меня как Купера, но Бишоп убеждён, что я Барт. Это вызывает у меня лёгкое отвращение, но это делает его счастливым, поэтому я смирился. — Я собираюсь закопать сокровище на Острове Серых Волков.

— На Острове Серых Волков уже есть сокровище.

Мэри называет Бишопа истинным верующим. Он приехал в Уайлдвелл 30 лет назад. Он заработал миллиард долларов на антиквариате, с которым он до сих пор играет. Он услышал о сокровище из ямы на Острове Серых Волков от ловца лобстеров на севере, который сказал, что где-то в этой дыре зарыт Ковчег Завета. Бишоп знал, что это стопроцентная лажа, но его все равно тянуло к той яме. Когда Остров Серых Волков призывает вас, говорит он, он держит за яйца и не отпускает.

Это тоже правда. Годами он пытался забыть об острове и яме, но она продолжала звать: «Бишоп, Бишоп, Бишоп!», пока он не приехал в Уайлдвелл, и ему пришлось скупить Остров Серых Волков и раскопать то место в поисках сокровища.

Даже сейчас, спустя десятилетие, после того, как он прекратил раскопки, он ведёт поиски самостоятельно. Не может выбросить остров из головы.

Я провёл два месяца, изучая пыльные книги. В поисках подсказок. В поисках упущенных деталей.

Это самое интересное, чем я когда-либо занимался. Совершенно уверен, что так и есть, даже если бы я помнил себя.

Я беру книгу, которую читаю, «Норвежские руны и рунические надписи».

— Как вы думаете, для чего всё это?

Бишоп смеётся.

— Ты начинаешь верить?

Я закатываю глаза, но он знает, что по большей части это показное. Он улыбается так, будто я принадлежу ему. Иногда мне хотелось бы этого.

— Зачем вы закапываете сокровище на Острове Серых Волков?

Он вертит в руках эту улыбающуюся статуэтку Будды за боковым столом.

— Ты помнишь о той поездке, что я совершил в прошлом месяце?

Я киваю. Его не было восемь дней.

Восемь дней — очень долгий срок.

— Это была моя последняя поездка на остров, Барт. Прошло три десятка лет, и я уже стар. Время прекратить это.

— Вы сдаётесь в поисках сокровища?

Я не знаю, почему, но в горле становится тесно.

Он треплет мои волосы.

Я уже взрослый для этого, но позволяю ему так делать, потому что это приносит ему радость.

— Пора что-то отдать.

— Вы можете отдавать и продолжать поиски.

— Я могу, — говорит он, — но я устал. Я не уверен, что кто-то когда-нибудь найдёт его, и это…

— Это что?

Я никогда не чувствовал большей принадлежности к нему, чем в этот момент. И эти трагические глаза Бишопа.

Он не показывает их всем подряд. А может и никому больше.

— Это грустно, Барт, — он смотрит в окно. Библиотека выходит на сад и прибранную лужайку, а затем обрыв. Под утёсом находится глубокий синий океан. Он смотрит туда, на невидимое пятно на горизонте. Остров Серых Волков.

— Это будет моим наследием, — говорит он через некоторое время.

— Хорошо.

Старик качает головой.

— Ты слишком молод, чтобы понять.

— Может, я старше, чем мы думаем.

— А может, ты младше, чем мы думаем. Твой голос ломался на днях.

— Я только проснулся.

— Хорошо.

— Я серьёзно.

— А я серьёзно насчёт сокровища, — он поворачивается ко мне, — Знаешь, я никогда не женился.

Я киваю.

— У меня были женщины, — говорит он, — у меня были женщины, Барт.

— Я верю вам.

Бишоп невероятно богат. Держу пари, все женщины хотели бы встречаться с ним в былые времена. Даже сейчас, когда он морщинистый и седой, Дорис Лэнсинг, которая ещё более морщинистая и седая, говорит, что он красив как Сидни Пуатье. Понятия не имею, кто это.

— Но я никогда не женился. Никогда не хотел остепениться. Я всегда искал новое приключение, — он вздыхает. Глубокий неприятный вздох. — Я прожил хорошую жизнь. Путешествовал по всему миру. Однако у меня никогда не было детей. Они не вписались бы в мой мир.

Он называет меня ребёнком, и я вписываюсь в его мир. Но я это не говорю.

— Мне 86 лет, Барт. У меня есть всё это… — он указывает рукой на библиотеку. На протяжении многих лет он заполнял её книгами и антиквариатом, — и когда я уйду, память обо мне уйдёт тоже. Никто не будет рассказывать обо мне байки за обеденным столом. Никто не вспомнит, как на Рождество я надевал костюм Санта Клауса.

Он вновь смотрит на океан.

— Никакого наследия, кроме зарытого сокровища.

— Я помогу, — я открываю рот. Пауза. Закрываю рот. Лучше оставить, как есть.

— Что бы это ни было, говори.

Он прямолинеен. Это одна из моих любимых его черт.

— Я буду рассказывать о вас истории, — я смотрю в другую от него сторону. — Я буду помнить.

— Ты даже не можешь вспомнить своё имя, — его голос грубый, но добрый.

— Может быть, это Барт.

ГЛАВА 12: РУБИ

Сорок пять минут спустя, я уже по горло сыта приключениями. Я выпрыгиваю из лодки и топаю по доку так быстро, насколько это возможно с тяжелым рюкзаком за спиной. Я петляю на ватных ногах, пока не оказываюсь подальше от этой чертовой лодки и ее чёртова капитана.

— Это было… — Анна поднимает глаза к небу в поисках подходящего слова, — ты мне нравишься Чарльз Ким, но я больше никогда не сяду в лодку, которой управляешь ты.

Справедливости ради, Анна не намного лучше. Она практически налетает на другую лодку, поэтому Чарли пришлось сменить её в первый раз. Он обходит лодку с видом полного понимания, словно вырос среди мачт и парусов. Но Чарли нравится летать. Он ловит ветер и позволяет лодке разогнаться до скорости, выворачивающей нутро. Он управляет так, что левый борт поднимается в воздух, а правый — полностью погружается в воду.

— Эллиот, этимология слова «приключение»? — Чарли подтягивает рюкзак повыше. Лопата, прикреплённая снаружи, бряцает, пока он идёт вперёд. — Эллиот, скажи. Происхождение слова «приключение»?

— В конце 14 века оно означало «опасное предприятие». То же означает и плавание с тобой.

С этими людьми определённо что-то не так. Мне следовало нанять настоящего капитана, кого-то с дублёной кожей и глубокими морщинами, доказывающими, что этот человек часто бывает в море и до сих пор не умер. Мне следовало настоять и прибыть сюда одной. Вместо этого я заперта на заброшенном острове с людьми, которые беспрерывно болтают и едва ли оставят меня в одиночестве.

Осматриваю пустынный берег. Полоска песка — зубастая улыбка под толстыми усами сосен. Добро пожаловать, словно говорит остров шелестом веток и лёгким шумом волн, бьющихся о берег.

— Мы можем сделать это до темноты.

Прослеживаю за взглядом Эллиота и вижу скалы, разделяющие берег на две части. Мальчики излишне заворожены видом Ревущих Скал. Это не слишком вяжется с подсказкой из стихотворения, но дневного света становится всё меньше, — Гейб работал всё утро, так что мы поздно вышли — и это замечательное место, чтобы на ночь разбить лагерь.

Пока идём по пляжу, оставляем следы на нетронутом песке. Сколько ещё следов уничтожил океан, стирая все признаки открытий и исследований? Если я пройду пляж и зайду прямо в лес, обнаружу ли там траву, испорченную грузовиками и техникой, или же остров поглотил и их тоже?

— Итак, Руби, у нас только две палатки. Нам с тобой придётся потесниться, — Гейб появляется слева. Каким-то образом за время нашего морского путешествия ветер не тронул его волосы, чего не скажешь о спутанных волосах остальных.

— Я с Анной.

Анна подходит ко мне. Её кроссовки болтаются на шнурках на рюкзаке. Её ноги шлёпают по неглубокой воде. Вода кристально голубая, чего не скажешь о мутной воде вокруг большой земли.

— Меня никогда раньше не приглашали с ночёвкой.

— Ты не спишь, — говорит Гейб.

— Ночёвка — это не про сон, Габриэль. Это про то, что бывает до.

— Вот, — произносит Гэйб, — именно поэтому я хочу делить палатку с Руби.

Я закатываю глаза. Как Гейбу с таким непомерным флиртом удалось привлечь так много девушек, остаётся загадкой.

Мы идём в странной тишине, наполненной звуками: шёпот волн, шелест песка под ногами, крики чаек над головой. А когда мгновение спустя задувает ветер, агрессивный, завывающий, кажется, что он высасывает звук везде, только не здесь.

Через полтора часа мы останавливаемся на последнем перед скалами клочке мягкого песка. После того, как установили палатки, мы отправляемся к Ревущим Скалам — цепи скал, утопающих в море. Они огибают узкую бухту и соединяются с двенадцатифутовой скалой на другой стороне. За ними продолжается пляж, и возвышается скала, которая может быть, а может и не быть, нашей точкой отправления.

Солнце наполовину погружается в воду, и моя тень шагает прочь от меня. Знаю, что следует пойти за Анной и мальчиками к океану, но мне нужно немного времени. Немного времени, чтобы осознать тот факт, что я здесь с четырьмя людьми, и ни один из них не является моим близнецом.

Эллиот щурится в мою сторону, его губы медленно растягиваются в улыбке. Это тот взгляд, из-за которого хочется быть увиденной.

— Иди сюда, Руби! — кричит он. — Тебя плохо видно.

Машу рукой, но не двигаюсь. Сейди никогда этого не понимала, но из меня выходит отличный наблюдатель за весельем. Мальчики этого не знают.

Эллиот качает головой, что-то шепчет Гейбу. Уже могу сказать, что ничего хорошего, потому что лицо Гейба принимает выражение, как мне известно, предвещающее какую-то проказу. Получаю этому подтверждение, когда он отрывает меня от камней, перекидывает через плечо и несёт ко входу в скалу, где остальные уже собрались.

Чарли улыбается, когда видит меня.

— Ты не можешь этого пропустить, Руби. Хотя, могла бы, но тогда мы будем смеяться и рассказывать истории о Ревущих Скалах, а ты будешь не у дел. Тогда мы будем чувствовать себя не очень хорошо, и это испортит всё воспоминание.

От смущения мои щёки заливает румянец, но я улыбаюсь. Есть что-то такое в Чарли, что ощущается, как магия. Словно только нахождение рядом с ним может воскресить мёртвого.

На цыпочках подхожу к краю скалы и осматриваюсь. Вода спускается по узкому проходу, окружённому высокими скалами, обнажая небольшую, наполовину погружённую в воду, пещеру.

— Сейчас лучшее время, чтобы увидеть её, — говорит Эллиот. — Перед приливом, когда волны высокие и стремительные, как эти.

Смотрю на его профиль: брови приподняты, зубы покусывают кольцо на губе. Он вытягивает голову к океану.

— Мы чего-то ждём? — спрашиваю я.

Взгляд, которым он одаривает меня — пугающая смесь озорства и веселья.

— Когда волны проходят через этот проход с достаточной силой, воздух оказывается заперт в пещере. Раздаётся грохот, пока вода не отступит. Вот почему это место называется Ревущие Скалы.

— И это даже не самое интересное, — произносит Чарли. Он произносит что-то ещё, но его слова тонут в шуме свирепой воде, которая через проход попадает в пещеру. Волна ударяет в заднюю часть пещере с оглушительным грохотом. Вода в протоке пенится и поднимается, а когда отступает, то выстреливает вверх, заливая нас с ног до головы.

Убираю солёные пряди волос с глаз и смотрю, как вода отступает, прежде чем выстрелить в нас океанской волной. Эллиот радостно вопит. Анна и Гейб хихикают. Я улыбаюсь так, как не улыбалась уже очень давно. А Чарли, ну, он выглядит так, словно решил впитать в себя столько жизни, сколько возможно, пока еще не умер.

Жаркие лучи солнца образуют красные и оранжевые пятна на поверхности воды. На те мгновения, пока солнце полностью не скрылось под водой, мы — короли и королевы с кожей, словно полыхающей огнём.

ГЛАВА 13: РУБИ

ТВОЁ ПРИКЛЮЧЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ,

Объединятся в этот тайный знак.

Сверяйся с ним, и рано или поздно

Сплетёшь свой путь с моим,

да будет так!

Мы отправляемся обратно на пляж; плотные фигуры превращаются в тени по мере того, как сгущаются сумерки. Мы с Анной встряхиваем промокшую одежду, в то время как парни собирают дрова на краю леса. Таинственным образом холодный ночной воздух не проникает под влажную ткань. Сотовая связь на острове не работает, и я звоню по спутниковому телефону, который мы забрали у Золотого Жука, своей матери. Она хотела знать, есть ли у меня по-прежнему лучший друг, и покрыта ли его кожа татуировками. Этот звонок краток.

Выбравшись из палатки, я обнаруживаю, что половина вещей из рюкзака Гейба разбросана по песку: противомедвежья канистра с едой, запечатанный мешок со складными чашками и горстью «ложковилок», контейнер масла и титановый горшок с крышкой, которую можно использовать и как сковороду. Гейб вместе с Эллиотом стоят на коленях перед кучей дров. Эллиот щёлкает зажигалкой, поднеся пламя к растопке и ожидая, пока дрова разгорятся.

Когда костёр разгорается жарким сильным пламенем, Гейб кладет на сковороду пять непонятных свёртков из фольги и ставит её на огонь.

Загребая ногами песок, появляется Чарли. Он снимает рубашку, и его тощий торс, подобно луне, ярко белеет в темноте.

— Я хочу стейк!

— Мы же не таскаем с собой холодильник по всему острову, — произнёс Эллиот. — Хочешь мяса — поныряй, налови рыбы.

Гейб снимает сковороду с огня и перебрасывает каждому из нас свёрток из фольги. Обжигая кончики пальцев, я разворачиваю свой, выпуская наружу клубы пара и запах бананов в арахисовом масле. Язык ощущает сильный сладко-солёный вкус.

— Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, — высказывается Чарли, пережёвывая сэндвич. — Возможно, поэтому ты кажешься мне удивительно привлекательным?

Гейб закатил глаза.

— Я серьёзно! Будто бы любовь ешь.

На лице Гейба отражается беспокойство, но оно моментально пропадает.

— Ну, что сказать, я хорош в любви. Действительно хорош, — подмигивая мне.

— Секс, — встревает Анна, — он говорит о сексе.

Я не осмеливаюсь взглянуть на Гейба. К счастью, вечерний закат скрывает румянец смущения на щеках, а Эллиот неотвязно поглощён поиском клада.

— Видишь, Руби? Среди звёзд можно увидеть сотни созвездий.

Я прослеживаю за его взглядом, направленным на свет, льющийся сквозь булавочные проколы, которые появляются в темнеющем небе.

— Мы вроде уже убедились, что ты всегда права.

Эллиот чертит квадрат на песке. Он добавляет линию, проходящую сквозь его центр, начинающуюся на дюйм выше фигуры, а заканчивающуюся дюймом ниже. Затем стирает символ краем ладони и начинает заново.

— Но если это не связано со стихотворением, то к чему это?

Никто не отвечает, поскольку нет идей. Чарли приволок капитана Моргана, которого стащил из тайника своего старшего брата, поскольку спереди был нарисован пират, а мы занимались поиском клада. Анна отхлебывает из бутылки, прежде, чем передать её Эллиоту, и поворачивется к Чарли.

В свете костра её глаза кажутся полными слёз.

— Ты здесь для того, чтобы обмануть судьбу? Или ты ищешь свою смерть?

— Я здесь потому, что либо смогу изменить свою судьбу, либо нет, — ворчит Чарли.

Эллиот подбрасывает ракушку перед лицом Чарли, и она отскакивает от его лба.

— И я либо врежу тебе, либо нет. Каков же ответ?

— Слушай, если смогу изменить то, что увижу, я останусь в живых. Если же нет, то я, так или иначе, стремлюсь к тому, чтобы отдать концы на этом острове, не так ли? — Чарли смеется, и это звучит как падение камня в бездонную пропасть. — Я просто хочу справиться с этим.

Анна вскакивает. Обходит костёр и садится напротив Чарли.

— Я верю, что ты сможешь испытать судьбу. Я верю, что с помощью своих видений ты можешь победить судьбу, — она прикусывает губу, а затем разматывает с запястья кожаный браслет. — Ты носил его в твоём видении?

Чарли мотает головой, и Анна надевает браслет ему на руку. Потом снова садится.

— Мы собираемся спасти твою жизнь, Чарльз Ким. Пока ты носишь это, твоё видение ложно. Если оно может быть ложным…

— Так же, как и моя смерть, — с улыбкой чеширского кота Чарли поднимает стакан с ромом над головой. — За сокровище! И за выживание!

Эллиот толкает меня плечом.

— Сыграй нам что-нибудь, — в ответ на мой ничего не выражающий взгляд, он произнёс: — Я однажды слышал, как ты играешь в школе. Ты ждала сестру. Я был на скамье рядом с тобой, и… — он запинается. Лишь вздох и быстрый взгляд вдаль.

— Продолжай, — говорит Чарли, — я не думаю, что она считает тебя законченным преследователем, но, думаю, ты можешь заставить её изменить своё мнение.

— Заткнись к чёрту, Чарли, — Эллиот искоса смотрит на меня. — Ты же принесла губную гармошку, не так ли?

— Да, — я накрываю голову руками, — но я не могу играть перед кем-либо.

Кто-то стучит мне по голове, и я поднимаю взгляд. Моя морская диатоническая гармошка покачивается между пальцами Анны.

— Самое время, — говорит она, — нам нужен саундтрек, чтобы нас запомнили.

Я глажу пальцами по крышке. На наше двенадцатилетие Сейди сделала на ней гравировку моих инициалов. От этого прикосновения кровь быстрее бежит по жилам, а нужные ноты непреодолимо пытаются ускользнуть.

Я хватаю инструмент и прижимаюсь губами. Единственная нота — всё, что удаётся извлечь. По крайней мере до тех пор, пока я не почувствую вкус музыки. Затем прикрываю глаза, и звук оформляется в нечто блюзовое. Пытаюсь контролировать мелодию, делая её медленной и низкой, но она просто рвется из меня.

Я позволяю ей это. С невероятно быстрым дыханием, притопывая в такт, растягивая ноты, звук пульсирует в моих дрожащих руках. Я извлекаю последнюю ноту, и вместе с ней исчез запах туберозы, словно музыка вырывает какую-то часть Сейди из моей души.

Когда небеса темнеют, и костёр гаснет, Эллиот рисует на песке ещё один перечёркнутый квадрат, а затем поспешно стирает его. В этот раз ни брань, ни богохульство не срываются с его языка.

— Я нашёл свою месть, — он отшвыривает символ ногой.

— Я думала, у твоей семьи есть связь с этим островом, — я протягиваю пальцы ближе к огню, позволяя тонким языкам пламени разогнать ночную прохладу. Клубы дыма пляшут над огнём и раздражают мои глаза. Все выглядит размыто, как в дымке.

В нескольких футах от меня Гейб помогает Анне засыпать спящего Чарли песком, и он похож на сущего ангела. Но затем я моргаю, и мир становится чётким и ясным.

Элиот вновь матерится, и, обернувшись, я вижу, что он запутывается в рюкзаке Гейба и выбирается на песок.

— Ты что, пьяный, или вроде того?

— Я говорю неразборчиво? — мотает он головой в мою сторону, — возможно у меня ишемический инсульт.

Что ж, это всё объясняет.

— Ты в порядке, — отвечаю я. — Думаю, ты перелил свою неуклюжесть из бутылки.

— Это потому что суровые парни вроде меня всегда пьяны?

Слишком темно, чтобы понять, шутит ли он. Я искренне надеюсь, что это так.

— Дело в том, что парни, притворяющиеся суровыми, обычно выпивают.

— Кроме того, — говорит он, придвигаясь ближе. От него пахнет солёным морем и дымящимся деревом, — в общем-то, я не собираюсь тебе говорить.

Я гляжу на волнующуюся чёрную массу океана. В темноте мы находимся ещё дальше от Вайлдвелла, чем на свету.

— Дразнить так людей — против законов вселенной.

Улыбка Эллиота пронзает ночь.

— Так арестуй меня. Это усилит мой авторитет.

— Ты просто смешон сейчас, — со стоном говорю я.

— Ладно, ладно. Слушай: на самом деле мне не нравится вкус алкоголя.

— Позорище!

— Не слишком хорошо, — жмет он плечами.

Эллиот угрожающе выглядит при свете дня, но ночью он похож на тех парней, которые вдохновляют матерей покупать своим дочкам газовые баллончики. Поэтому, когда он такой: с мальчишеской ухмылкой и потрясающим обаянием, впечатление, словно прикасаешься к огню и получаешь обморожение.

Я улыбаюсь Эллиоту, но он не смотрит на меня. Его взгляд направлен на песок.

— Чёрт возьми, до меня дошло!

Мы передвигаемся ближе к свету. Эллиот рисует шесть точек на песке.

— Четыре угла квадрата, а также верх и низ, верно? — он соединяет точки, образуя перечёркнутый квадрат.

С ухмылкой стирает рисунок, и рисует шесть точек снова.

— Или шесть углов шестиугольника.

— И в чём смысл этого урока геометрии?

— Смысл, — говорит Эллиот, соединяя точки в шестиугольную звезду, — в том, что это наша звезда, пойманная в знак.

ГЛАВА 14: РУБИ

ТЫ ОБНАРУЖИШЬ ЭТУ ТОЧКУ ТАМ,

Где жжёт песок, проснувшись, солнца жар

И гнев на землю вложит океан

В очередной безжалостный удар.

Меня осеняет, когда краешек солнца показывается над землёй.

— Это рассвет!

Гейб ухмыляется из-за зубной щётки. Воздух насыщен запахом мяты и морской соли.

— Я горд быть с вами здесь впервые.

Я слишком взволнована, чтобы закатывать глаза. Но правда.

— Нет, я поняла следующую подсказку.

Он пристально смотрит на розовеющие небеса.

— Отличный день для того, чтобы найти клад.

Простое упоминание клада выдёргивает Эллиота из палатки мальчиков. Он идет по пляжу без рубашки, выставив на всеобщее обозрение свои тату: узоры на обеих руках, цветной круг на сердце и волк, охватывающий весь правый бок. В этот момент Эллиот на сто процентов выглядит бунтарём, которым хочет казаться.

Но затем он открывает рот.

— Среднему подростку необходимо ежедневно спать девять с четвертью часов для оптимального функционирования, — он забрёл в океан и бултыхается на мелководье, высунув голову над водой. — Четыре часа! Вы дали нам лишь четыре часа!

Анна жмет плечами.

— Люди спят долго, а кажется, что ещё дольше, когда сам не спишь.

Эллиот падает на землю, резко взглянув на Анну.

— Слушай, ты можешь одолжить книгу, но…

— Твой рюкзак предназначен для карт, фонариков и нашей палатки, — Гейб сплевывает зубную пасту в море, — если бы там оставалось место для книг, ты могла бы положить туда больше кухонной утвари, которую заставила меня оставить.

— Какого чёрта мы собираемся делать с жаровней, Гейб, — Эллиот сморит на Анну. — Ты можешь взять книгу, но мне нужно поспать минимум три часа после рассвета.

Я поднимаю руку.

— Мне бы тоже это понравилось. А ещё я бы не хочу, проснувшись, видеть твоё лицо в шести дюймах от своего.

— Я не всю ночь была так близко, — говорит она. — Просто через какое-то время после рассвета мне показалось, что ты спишь уже довольно долго, и что, возможно, ты умер. И тогда я стала беспокоиться, что сижу на жаре в палатке с трупом, поэтому проверила, жив ли ты.

Вместо этого, я откусываю огромный кусок пирога. Из-за близости океана он сырой, но по-прежнему сохраняет сладкий вишнёвый вкус и помогает отвлечься. Когда заканчиваю, опускаюсь на колени на песок, рисую перечёркнутый квадрат. И рассказываю о нашем новом открытии.

— Итак, — говорит Эллиот, — карта велит нам ориентироваться по звёздам, соединенным в знак. Держу пари, нам всё время нужно искать перечёркнутый квадрат.

— Это может занять приблизительно вечность, — проворчал Чарли.

— Чарли, это так? Это и вправду может занять приблизительно вечность, — закатывает глаза Эллиот. — Слушай, всё, что нам нужно, — это найти символ в том месте, где «гнев на землю вложит океан в очередной безжалостный удар». Это либо северо-западные, либо юго-восточные скалы.

— Юго-восточные, — говорю я, — я поняла это сегодня утром.

Эллиот хватает себя за волосы обеими руками, на случай если я могу подумать, что он лишь умеренно раздражён.

— И ты даёшь мне обсуждать жаровни…

— Я могу сделать вегетарианский чили, — ворча говорит Гэйб.

— Жаровни, — произнёс Эллиот, — вместо вашего достижения!

— Я наслаждаюсь осознанием того, что решил загадку, с которой не справился Торн.

— Ну что ж, — говорит он, — раз уж вы наслаждаетесь вашим великолепием, может быть изволите рассказать нам остальное?

— Не обращай на него внимания, — Чарли лениво машет рукой на Эллиота. — Он как гадюка до полудня. После он станет… менее ядовитой змеёй.

Гэйб кивает:

— Итак, Руби, расскажи нам о рассвете. Можешь смело обратить внимание на выражение моих глаз, когда будешь рассказывать эту историю.

У берега рычат волны. Ветер колышет наши платки. Я повысила голос:

— Я всматривалась в рассвет, который подчеркнул жёлтые прожилки в глазах Гейба, придавая им желтушный вид.

— Больше похоже на золото!

— Внезапно в голове щёлкнуло. «Ты обнаружишь эту точку там, где жжёт песок, проснувшись, солнца жар», — делаю паузу для выразительности, так, как делает Анна, когда рассказывает истории. — Солнце встаёт на востоке. В стихотворении речь идёт об этом пляже.

— Думаю, Руби больше похожа на Торна, чем ты, — говорит Гейб. Я ожидаю, что Эллиот прервёт его, но вместо этого он улыбается, а затем разражается смехом. Остальные присоединяются к нему, и утренняя неловкость рассеивается как предрассветный туман. К этому времени, как мы достигаем юго-восточного края пляжа, мы практически сияем.

Наступает отлив, поэтому округлые камни, ведущие к скалам, хотя и скользкие, но находятся на поверхности. По мере того, как мы приближаемся к скале, кажется, что она увеличивается, нагромождение камней становится таким высоким, что мне приходится задирать голову, чтобы увидеть вершину. Освещённые рассветным солнцем, рыжеватые камни кажутся пиратским золотом.

Мы были почти уверены, что это та самая точка, упомянутая на карте. Но чтобы удостовериться, мы расходимся в стороны и начинаем искать символ. Солнце припекает мою спину, пока я очищаю основание скалы. Чарли находит его пятнадцать минут спустя; знак, размером с ладонь, вырезан на камне.

Анна проводит пальцем по вырезанной бороздке.

— Я не умею летать.

— О чём она? — спрашивает Гейб у Эллиота.

Анна бросает ему кусок водоросли.

— Летать, Габриэль. Я не умею летать, так же, как и ни один из вас. — Она показывает на самый высокий утёс с плоской вершиной, свободной от деревьев. — Как, по-твоему, нам попасть отсюда туда?

Я прячу усмешку. Я знаю, Сейди говорила, что Анна странная, но это было уже чересчур странно.

Чарли отходит назад.

— Ты доверяешь мне, Анна Банана?

Она качает головой и смотрит в небо краем глаза.

— Я так не думаю.

— Да, возможно это хорошая идея, — говорит он. — Но у тебя похоже нет других вариантов.

Под нашими с Анной скептическими взглядами, Чарли соглашается для начала поднять все рюкзаки. Гейб ворчит, что он достаточно крепок, чтобы вскарабкаться на скалу с рюкзаком, но даже он уступает перед очевидной ухмылкой Чарли. Парень продолжает улыбаться, когда запрыгивает на камень. Он двигается так плавно и точно, что не остается сомнений, что залезть на скалу ему будет легко.

Чарли покрывается потом, но кажется лишь немного уставшим, когда возвращается на пляж в очередной раз. Анна взбирается на скалу вслед на ним, медленно, но на удивление умело.

Я же не уверена, что смогу это сделать без серьёзных травм.

— Руби, на самом деле не всё так сложно. Те маленькие камни — как ступеньки, — Эллиот завис в шаге позади меня. На нём полупрозрачные оранжевые солнечные очки с тёмно-коричневыми линзами. Они отлично сочетаются с оранжевыми шортами с низкой посадкой и оранжевой надписью на белой майке.

— Ты… подбирал одежду по цвету?

Эллиот карабкается по выщербленной скале следом за Гейбом. Его мышцы бугрятся в то время, как он перебирается с этого пласта на соседний. Он добирается до меня, заняв устойчивое положение.

— Разве я не могу быть и умным, и модным?

Я смеюсь, но смех больше похож на хрип, поскольку я нахожусь где-то между небом и землёй.

— Ты можешь быть таким, каким хочешь. Лишь бы не отморозком.

Провал между скалой, за которую я цепляюсь, и той, на которой стоит Эллиот, разверзся передо мной, острые скалы у подножия грозятся насадить меня, если я сорвусь. Эллиот указывает на выступ на поверхности камня.

— Поставь туда левую ногу.

Я так и делаю. Левая нога, левая рука. Почти добираюсь, распластавшись по скале, как буква «Х», обозначившая нужную точку. Я практически на месте и протягиваю правую руку к следующему камню.

Я практически на месте, и в этот момент я соскальзываю.

Мои ноги скребут по камню.

Одной рукой я держусь за выступ. Остальная часть тела болтается в двадцати футах над бритвенно-острыми скалами.

Вопль рвется из моего горла. Пальцы начинают скользить. Быстро? Медленно? В ужасе я не могу понять.

Сбоку ко мне направляется рука Эллиота и стискивает моё запястье.

На мгновение мы замираем. Время останавливается, остаемся только я, Эллиот и чувство огромного облегчения.

— Я держу тебя, — говорит он. — Всё будет хорошо.

В кино герои так всегда делают, крепко держат друг друга за руку, но я не предполагаю, что делать так в реальности — хорошая идея.

— Я прямо вижу, как мы оба падаем и разбиваемся на смерть.

— Я держу тебя, Руби, — повторяет Эллиот прежде, чем отрывает мою руку от камня и тащит вверх. Нет ничего кроме меня, Эллиота и слишком большого количества свободного пространства. Мой желудок подступает к горлу. Я опускаюсь на колени, которые обжигают горячие камни.

Эллиот прижимает кулаки ко лбу.

— Чёрт возьми, я был уверен, что уроню тебя.

— Это немного не то, что хочет услышать девушка, после того, как повисит в двадцати футах от земли, — после этих слов мне хочется врезать ему. Я сжимаю кулак, но потом передумываю. Я дотрагиваюсь пальцем в его предплечье, на котором вытатуирован компас, указывающий строго на север. — Спасибо, что удержал.

Эллиот осматривает себя, словно он покрыт надписями, и выбирает, какую из них озвучить. Я получаю странное удовольствие от того, что из всех слов, которые Эллиот знает, он произнёс моё имя.

А затем он закидывает рюкзак на плечо и бродит по плоскому камню. Отсюда путь к вершине ясен: подъём по выщербленным камням вдоль узкой полосы скал, покрытых грязью и высокими соснами. Мы догоняем остальных, а затем идем друг за другом вдоль побережья в то время, как скалы поднимаются всё выше, а деревья становятся тоньше. На вершине ничего кроме рыжеватых камней, высокой травы и солёного морского воздуха.

Чарли хватает Анну в медвежьи объятия, отрывает от земли и кружит. Пока они кружатся, его лопата стукает по рюкзаку.

— Что насчёт тебя Анна Банана? Насколько ты мне доверяешь?

В ответ она мягко улыбается.

— Что угодно, но только не на лодке, дорогой Чарли.

Эллиот поворачивается к лесу позади нас.

— Это где-то здесь, — говорит он таким мягким и глубоким голосом, что кажется почти благоговейным. — Я это чувствую.

Я не ощущаю близости клада, но ощущаю всю значимость момента. Он тяжелый, как солёная вода, заполняющая живот и лёгкие. Но также лёгкий, плавучий как тело, плывущее на спине.

— Как будто больше ничего не существует, — говорит Анна. Она права. С одной стороны бесконечная синева, с другой — бесконечная зелень. И где-то посреди этой изобильной природы зарыто моё сокровище.

— Почитай книгу, Руби, — просит Эллиот.

Но я не могу. Не могу открыть обложку и откинуться на спину. Я не могу провести пальцами по строкам стихотворения или обвести перечёркнутый квадрат. Не могу ничего сделать с книгой, потому что ее нет.

ГЛАВА 15: КУПЕР

Лаура делает мне скидку. Говорит, что я напоминаю ей её сына.

— Может, я и есть ваш сын, — было бы неплохо. — А вы не теряли его несколько месяцев назад?

Она заворачивает в рулон мой ватман и скрепляет его двумя резинками. Позже сегодня, я начну делать карту Острова Серых Волков, и мы с Бишопом можем начинать планировать, где закопать его сокровище.

Лаура вручает мне свёрток.

— Раз уж ты упомянул об этом, это так. Симпатичный, но не может вспомнить своё имя, разве что если бы оно было вытатуировано на его руке.

— Грубо ведь шутить об амнезии над страдающим от амнезии?

Она прощается со мной.

— Ты же не обиделся.

Я никогда не обижаюсь, даже на тех людей в Уайлдвелле, которые считают, что мальчик без прошлого приносит неудачу. Иногда я ловлю шёпот, не предназначенный для меня.

— Готов поспорить, они воспитали его таким, — сказал капитан Тирволл на прошлой неделе. Я стоял в очереди на рынке, ожидая свежий улов. Бишоп учил меня готовить лобстера. — Не нужно узнавать, что он Джейсон Борн, желающий прикончить всех нас. Лучше выдворить его из города прямо сейчас.

Я спросил об этом Бишопу.

— Моё имя Джейсон Борн?

Он рассмеялся. В тот день он смотрел шпионский фильм и, думаю, понял, о чём речь.

— Нет, — говорю Лауре. — Я не оскорблён.

Я сую свою афишу подмышку. Хватаю сумку со стойки.

Снаружи ветерок с океана треплет мои волосы цвета индийского лавра. Стёкла машины слепят солнечными бликами.

Туристы заполняют тротуары. Я не считаю себя одним из них. Возможно, я и не из Уайлдвелла родом, но теперь я местный.

Главная дорога заканчивается кольцом. Северо-западное ответвление приведёт меня через крутой холм к дому Бишопа на скале. Я останавливаюсь перед поворотом.

На другой стороне улицы, в тени перед продуктовым магазином на скамье сидит капитан Тирволл. На самом деле он не является капитаном чего-либо кроме собственной лодки, но любит, когда люди притворяются, что считают его таковым.

Сегодня он одет в белую майку, открывающую выцветшие татуировки и морщинистую кожу. Это самое неприятное из всего, что я видел с тех пор, как очнулся на этом острове.

Я надеваю солнечные очки, которые Бишоп одолжил мне на днях. Они родом из пятидесятых и делают меня похожим на старомодного шпиона. Афиша подмышкой слегка портит эффект, ну да ладно.

Я пересекаю улицу и ускоряю шаг. Джейсон Борн всегда передвигается быстро, поскольку у него всегда кто-то на хвосте.

Капитан глядит на меня поверх газеты.

Я плотно сжимаю губы, словно серьёзно концентрируюсь перед снайперским выстрелом, или изучаю своё шпионское прошлое, или просто пытаюсь быть опасным.

Оставив капитана в нескольких футах позади, я бросаю взгляд назад. Он смотрит на меня, прищурившись.

— Ты никто, парень.

Мой взгляд достаточно долог для того, чтобы встревожить. Затем я поднимаю палец.

Вот, что я только что узнал о себе. Иногда я реально обижаюсь.

Я пересекаю парк по кратчайшему пути.

Десятки детей носятся по травянистой поляне, окружённой деревьями. Воздух полон их криками.

Я присаживаюсь на скамейку в тени. Пытаюсь представить себя с кучей друзей.

— Подвинься, — звучит мягкий голос. Он принадлежит тощему пацану, которого я видел в гостинице, когда впервые оказался в Уайлдвелле. Он всё ещё в велосипедном шлеме.

Я сдвигаюсь.

Он садится рядом. Прямая спина, глаза, бегающие из стороны в сторону, постоянно осматривающие окрестности.

— Ты в порядке?

Он постукивает ботинком по земле.

— Пока что да.

— Что насчёт шлема? — В парке нет велосипеда. — У тебя эпилепсия?

— Я умру не так, — он сжимает колени руками.

— Не рановато тебе задумываться о смерти?

Он вздыхает всей грудью.

— Мне двенадцать.

Выглядит он намного младше. Особенно в этом шлеме.

Он просовывает палец под шлем и чешет голову.

— Мне следовало выбрать шлем с лучшей вентиляцией.

— Если тебе так жарко, то почему бы не снять его? Опасаешься упасть головой на эту мягкую траву?

— Я не боюсь упасть, — он поднимается и сердито вздыхает. Я думаю, что ему доводилось рассказывать свою историю несколько десятков раз. — Я опасаюсь того, что может раскроить мне череп.

— Что за ерунда?

— Это должно произойти. Когда мои руки будут больше, чем сейчас, — он машет пальцами, — но прежде, чем они сморщатся.

— Хм, понятно.

— Это правда. Когда я был маленький, я несколько раз видел свои волосы и кровь на них. Я даже не спал. Теперь я вижу свои окровавленные волосы, грязную руку, больше чем моя и свой затылок. Только большой кусок затылка отсутствует. Это довольно отвратительно.

— Поэтому твоя мама заставляет носить шлем постоянно?

— Нет.

Грузовик стреляет выхлопными газами, и мальчик спрыгивает со скамейки.

Дети кричат. Над головой пролетает самолёт. Птицы поют. Хотя слышно только голос мальчика, снова присевшего на скамейку.

— Мой старший брат говорит, что в нём я выгляжу тормозом, — мальчик наклоняет голову. Искоса смотрит на меня, — и речь не о том, насколько быстро я бегаю, знаете ли.

— Понятно.

— В общем, на самом деле так говорят, когда имеют в виду, что кто-то выглядит как чудик. Мой брат делает успехи в этом. Но кроме того моя мама сильно беспокоится из-за меня, поэтому она говорит, что я не должен надевать шлем, если мне кажется, что в нём я выгляжу как чудик.

— И всё-таки ты его носишь.

Он вновь чешет под шлемом.

— Я просто не хочу умереть.

Я окидываю парк долгим взглядом. Все живы.

Густая трава, крепкие деревья.

Дети, носящиеся кругами. Родители, обмахивающиеся, чтобы освежиться на жаре.

Пчёлы, птицы, вон та собака с золотистой шерстью.

Он был единственным существом в этом парке, не наслаждавшимся жизнью.

— Как тебя зовут, — спрашиваю я мальчика.

— Уэйд Ким.

Что за родители могли выбрать глагол в качестве имени для своего ребёнка?

— Что ж, Уэйд, — говорю я, — ты когда-нибудь думал о том, что проводишь так много времени, пытаясь не умереть, что тебе некогда жить?

— А это не одно и то же?

— Нет, — отвечаю я, думая о карте, которую буду рисовать позже и о лобстере, которого я готовил прошлой ночью. — Нет, «жить» и «не умирать» — это не одно и то же.

Я проснулся около гигантской ямы, и я не умер.

Я пересёк остров, заросший лесом, и я не умер.

Я вскарабкался на крутые холмы, и я не умер.

Я встретил Бишопа, получил работу, и, наконец-то, я ожил.

Уэйд кривит рот.

— Ты имеешь в виду, что я здесь, а не со своими друзьями?

— Именно так! Тебе предстоит многое прожить, прежде чем ты умрёшь.

Он улыбается мне, становясь похожим на улыбающегося Будду Бишопа.

— Моя голова перегревается.

— Дай ей немного воздуха.

ГЛАВА 16: РУБИ

НА ЗАПАД, ДРУГ ДОРОГОЙ,

если хочешь повеселиться,

отправляйся на юг –

и твоя миссия завершится.

Книга по-настоящему пропала.

Мы опустошаем рюкзаки. Перетряхиваем спальные мешки. Отправляем Чарли на пляж, но он не находит ничего, кроме песка.

Воодушевление полностью оставляет меня, до последней капли. Я опускаюсь на землю, отмахнувшись от предупреждений Эллиота насчёт змей. Запускаю пальцы в густую траву и начинаю вырывать её клочьями.

— Что ж, это было захватывающе, — говорит Чарли, развалившись на земле. — А теперь мы можем идти искать сокровище?

Эллиот ворчит, но бушующий веер скрывает большую часть слов.

— По следующим направлениям на карте, которой у нас теперь нет? Нет, Чарли, мы не можем этого сделать.

— Я помню стихотворение. Это не то, что меня беспокоит.

Я смотрю на нашу лодку, которая подпрыгивает на волнах внизу, около дока. Море отчаянно серое и грозит разразиться штормом. Хочется зажечь над ним маяк, если он существует где-то на вершине этого сырого острова. Но океан отвечает мне тем, чего я уже ожидаю.

Для меня там ничего нет.

— Ты уверена, что упаковала её? — спрашивает Эллиот в триллионный раз.

— Ответ положительный.

Воспоминания крутятся вокруг Сейди, и те, что оставались, самые чистые из всех. Я вспоминаю, как открываю свой письменный стол. Верхний ящик слева. Показалась металлическая закладка. Та самая, с полированной старинной картой вверху. И ты можешь найти себя, даже когда тебя нет на месте.

Я вспоминаю, как засовывала её между страниц «Острова Сокровищ». Как запихивала книгу в боковой карман своей сумки.

Я вспоминаю, как улыбалась. Плакала. Зная, что это часть Сейди отправится вместе со мной.

— Возможно, — Анна трясет головой и начинает снова, — возможно, это остров забрал её.

Я смотрю на единственную лодку, находившуюся рядом с единственным причалом на Острове Серых Волков. То, что поначалу кажется предчувствием, настолько глубоко запускает когти мне в душу, что становится фактом.

— Кто-то украл её, — говорю я.

— Нет, ты её просто забыла, — убежденно произнес Эллиот.

Я копаюсь в своих пожитках, разбросанных по колючей траве.

— Ты там был? Нет, Эллиот Торн, тебя определённо там не было.

— Какая разница? — Чарли вскакивает на ноги. Он постоянно движется, словно вместо костей у него пружины, но скука сделала его исключительно подвижным. — Руби знает стихотворение. Давайте уже пойдём и найдём клад!

— Тогда пойдём на запад, — Эллиот ведет нас в направлении густого леса, который покрывает восточную часть острова. Бурундуки и белки носятся по веткам. Одинокий заяц срывается с места и убегает, завидев нас.

Часа два мы идем на запад по указанию компаса Эллиота, хрустя ветками, листьями и сосновыми шишками. Вокруг растет зелень того оттенка, который идеально подходит для сказок про фей и гномов, прячущихся в зарослях папоротника или в цветах. Зелёная трава, зелёные листья, зелёные мхи, покрывающие стволы деревьев. Если бы воздух мог иметь цвет, он был бы дымчато-изумрудным.

— Насколько западнее на запад? — спрашивает Чарли спустя ещё полчаса.

По памяти воспроизвожу стихотворение.

— На запад, друг дорогой,

если хочешь повеселиться,

отправляйся на юг,

и твоя миссия завершится.

— Благодарю, Роберт Фрост, но это не ответ, — Эллиот кидает рюкзак на землю. Копается в нём, достаёт свёрнутую карту. Грязным пальцем указывает на скалы. — Мы начали отсюда. Где «океан вымещает злость на земле». Затем направились на запад. Сейчас должны быть где-то здесь.

Его палец касается леса где-то в середине острова.

— Что дальше?

— Вниз, чтобы подняться, не обращать внимания на мертвеца, — говорю я.

— Верно. Это яма и могила, — палец Эллиота проводит от леса к яме. — Придётся идти на север. Когда окажемся на реке Кеннемиссис, сможем пройти к дыре.

— Только стихотворение не говорит идти на север, — произношу я.

Чарли ехидно улыбается.

— Но оно не говорит нам не идти на север.

— Всё, что я хочу сказать, может, нам продолжать идти на запад к Звёздным Камням. Они могут оказаться «шестью крепкими массивными и верными», как говорится в конце стихотворения.

Эллиот изучает карту.

— Да, но строфа, которая посылает нас на запад, гласит: «отравляйся на юг, и твоя миссия завершится». Звёздные Камни как раз на юге.

Четыре пары глаз поворачиваются ко мне. Краска заливает шею и поднимается к щекам. Сейди подошла бы ко мне, положила руки мне на плечи и сказала бы: «насколько это важно, Рубс»?

Я бы ответила то, что всегда говорю в таких случаях: «Не очень, на самом деле».

И это так — мы ближе к яме, чем к камням. Прочищаю горло.

— Думаю, не повредит поискать символ здесь.

Чарли ухмыляется.

— Итак, ты говоришь, мы может отправиться к дыре? Потому что я на самом деле хочу к этой дыре.

— Мы отправляемся к дыре.

ГЛАВА 17: РУБИ

Думаю о девушке с моим лицом и длинными каштановыми волосами. Её босые ноги касаются коры, пока она взбирается по закрученному дереву. Думаю о её руках на грубой верёвке, о ногах, болтающихся в воздухе. Падение, всплеск. Думаю о её улыбке, запахе древесного сока и прожилках листьев, когда Эллиот произносит:

— Убийство.

Ветка ударяет меня в лицо. В десяти шагах впереди, Чарли запрыгивает на упавшее дерево.

— Спорим, убит я, — говорит он, прищуриваясь. — Один из вас убийца.

— Ты больной, — отвечает Эллиот, сталкивая его с бревна.

— Руби нашла карту в «Острове Сокровищ» Бишопа Роллинса. Не думаете, что он смотрел все эти книги? Он был самым большим мечтателем, которого когда-либо знали в Уайлдвелле, — Гейб подтягивает рюкзак. — Нет, Руби нашла книгу со стихотворением, потому что спустя какое-то время после смерти Бишопа Роллинса, дыра получила третью жертву.

— В легенде говорится не так, — говорит Анна. — Три смерти за сокровище, не за карту. Убийство ещё может произойти.

— Нет, — произносит Эллиот. — Я чувствую. Сокровище ждёт нас.

— Да, ждём, пока одного из нас убьют, — Чарли отмахивается от большой мошки. — Я, между прочим, о себе говорю.

— Вероятно, дыра видела дюжины убийств за века, — говорю я. — Кроме того, если бы это произошло недавно, кто-нибудь заявил бы о пропавшем человеке. Не припомню таких новостей по Уайлдвеллу.

В городе ходили бы разговоры. В Уайлдвелле люди не исчезают. Люди вообще редко уезжают. Дорис говорит, воздух на окраинах плотнее, чем в центре. Так что, когда вы пытаетесь уехать, то вам напоминают, что на самом деле вы этого не хотите.

Хотя, это случилось однажды. Но никто не говорит о младшем брате Эллиота, который исчез одним туманным утром, когда мне было двенадцать. Позже в тот же день его отец вышиб себе мозги на пляже.

— Может быть, это был турист, — произносит Гейб. — Кто-то, кого никто не знал.

— Хммм, — говорит Анна, слегка наклоняя голову. — Сперва обед. Потом я скажу вам что-то, чего вы не знаете.

Спустя пятнадцать минут мы снимаем носки и туфли у реки, которая выведет нас к дыре. Она окружена скалами, покрытыми мхом. На выступе сидит выдра, перебрасывая в лапах камень. На наше присутствие она не обращает внимание. Другая выдра ждёт в реке ниже, лёжа на спине в лучах солнца.

Это самое очаровательное, что я видела в своей жизни.

— Не думаю, что видел тебя такой улыбающейся, — говорит Эллиот сзади. — Немного обеспокоен, честно говоря.

— Ты не понимаешь, Эллиот. Это выдры, — прикладываю ладонь к каждой щеке, чувствуя, как от возбуждения появляется румянец. — Ты знал, что они иногда держатся за лапы, пока плывут?

— Знал.

— Если они начнут делать это, я не пойду за сокровищем, потому что буду здесь. Навеки.

— Не…, — он подавляет смешок. — Не так я себе представлял тебя.

Делаю глубокий вдох. В воздухе витает такой солнечный аромат, который можно уловить лишь в особенно жаркие дни.

— Знаю. Я хорошо скрываю эту слабость.

Эллиот кивает.

— По крайней мере, это не кошки.

— Кошки — это сущий кошмар, — говорю. Это то, из-за чего мы с Сейди постоянно спорили.

— О да. Они ведут себя словно повелители животного царства.

Улыбаюсь ему той улыбкой, которая может быть только между людьми, которые отчаянно ненавидят что-то и вместе отчаянно наслаждаются этой ненавистью.

— Когда я найду сокровище и разбогатею, то куплю дом у реки и целую банду выдр — моё любимое слово для группы выдр — и буду носить футболки с плавающими выдрами, а не с кошачьими мордами.

Он пихает меня в плечо.

— Когда мы вернёмся, я куплю тебе футболку с выдрой. И даже не буду над тобой смеяться.

В этот момент я перестаю ненавидеть Эллиота Торна.

Пока мы идём к реке, Анна скидывает футболку, демонстрируя спортивный лиф цвета лайма. Гейб молчит, но спотыкается о корень дерева, когда спешит к грязному берегу. Его щёки розовеют, уши от них не отстают. Анна сурово смотрит на него.

— Будь джентльменом, Габриэль.

— Как скажешь, — говорит он слегка пристыженно.

Я окунаю бутылку в реку и добавляю таблетку для фильтрации. Делаю большой глоток, вхожу в чистую воду, позволяя ей охладить меня с ног до головы. Дрожу, несмотря на липкий пот, покрывающий кожу.

— Река Кеннемиссик, — Анна лежит на спине, волосы развеваются вокруг неё. — Как вы знаете, есть легенда о ней. Остров окружён солёным морем с одним единственным источником питьевой воды. Два пиратских корабля потерпели крушение на Острове Серых Волков. После того как обезвоживание привело моих предков на материк и до того, как Остров призвал их обратно. Команда, которая первой добралась до источника, была очень жестокой и жадной. Они угрожали пронзить мечом каждого, кто попытается сделать хоть глоток. Обезумев от обезвоживания, трое пиратов обменяли дочь повара — ямайскую девушку, спрятавшуюся, когда корабль покидал порт — на несколько глотков воды.

— Девушка знала свою судьбу. Не так, как Чарльз Ким. А так, как знают все девушки, когда видят грязные улыбки и похотливые руки. После того, как зловонное дыхание беспощадного капитана коснулось её щеки, она обнаружила воду.

— Ей удалось отфильтровать солёную воду, сделав её пресной?

— Эллиот, пожалуйста, — говорит Анна. — Это легенда, а не урок естествознания. Так что, нет, она этого не делала. Она издала такой пронзительный и мощный крик, что остров сотрясся, и земля разверзлась. Вода заполнила трещины, образовав реку Понтегвассет на западе и Кеннемиссик здесь, на востоке.

— Я бы предпочёл, чтобы здесь состоялась битва на мечах, — произносит Чарли.

Я нет. Мне нравится, что голос одной девушки смог сотрясти мир.

— Давайте поедим, — говорит Анна, выходя из реки, как утонувшая нимфа. Она убирает мокрые волосы с глаз и пошатывается, когда её босые ноги ступают по скалистому берегу. — Потом я скажу вам, где вы ошиблись.

Фраза звучит многообещающе и зловеще, но никто из нас ни о чём не спрашивает. Эллиот следует за мной к толстому бревну, которое лежит вдоль реки. Часть меня хочет развернуться, отправиться на юг к Звёздным Камням. Но даже я не могу отрицать, что «идите вниз, чтобы подняться» звучит как руководство к походу к яме. Я свешиваю ноги с бревна и смотрю, как Чарли подтягивается на скалистый выступ в десяти футах над рекой. Он издаёт рёв, способный сотрясти листья.

— Чарли, заткнись к чёрту, — говорит Эллиот. — Что с тобой не так? Ты сказал, что собираешься умереть здесь.

— Но, — отвечает Чарли, носками касаясь края скалы, — я не собираюсь тонуть.

После этого он прыгает в воду, словно прямая тонкая линия. У меня мелькает мимолётная мысль, что, возможно, он ошибается. Возможно, Чарли умрёт именно так. Но он появляется на поверхности и снова кричит. Он сталкивает Эллиота с бревна, после чего с брызгами вылазит из воды на траву.

Гейб, полуобнажённый и блестящий, роется в своём рюкзаке. Он похож на коллекционную вещь, которую полируют слишком часто, чтобы удостовериться, что она нигде не потёрлась. Эллиот лежит рядом с ним, с голым торсом, покрытым татуировками. Кожа показывает истории — так бы сказала Сейди. Чувствую себя слишком возвышенно, поэтому быстро отворачиваюсь.

Гейб вручает каждому протеиновый батончик, немного вяленой говядины, крекеры и сушёные фрукты. Никогда ещё я не мечтала о мороженом так сильно.

— Проблема с убийством, — говорит Анна, крутя головой, чтобы впиться в мясо, — разве не из-за любви?

Гейб поворачивается к Эллиоту.

— О чём она?

— Любовь, Габриэль. Я говорю о любви, — она закрывает глаза и со вздохом потирает голову. Так мой папа делает, когда он раздражён. Странно видеть такой жест от этой хрупкой девушки. — Есть ещё легенда об этих смертях.

— Мы знаем, — произносит Эллиот. — Несчастный случай. Самоубийство. Убийство. Три смерти. Потом яма выдаст свои сокровища.

— Остров, не яма. И это только часть. Бишоп Роллинс сказал моей прабабушке правду, — Анна хмурится на Эллиота. — Как ты можешь этого не знать?

Он раздражается.

— Я Торн, не ясновидящий.

— Но Бишоп…

— Знал правду. Какую?

Она выдерживает взгляд Эллиота, потом продолжает:

— Первое, уловка, которая привела к несчастному случаю.

— 1912, — отвечает он. — Группа, осуществлявшая подземные работы, думала, что достигла дна на глубине 120 футов. Но яма была заминирована, и пол провалился. Яма была затоплена, а работник, Клэренс Голдхаммер, утонул.

Анна кивает.

— Второе: самоубийство от отчаяния.

— 1974. Майкл Харвелл вложил почти миллион долларов в раскопки. Спустя 10 лет так ничего и не обнаружили, и Харвелл обанкротился. Последнюю ночь он провёл на острове, где выпил пузырёк таблеток с бутылкой водки.

— Но всё было не совсем так, — Анна ложится на берег, поросший травой. — Майкл Харвелл провёл ту ночь на острове, затем зарегистрировался в отеле Уайлдвелл. И там напился таблеток. Так что, видите, смерти связаны с островом. Но не обязательно произошли у ямы.

— Что насчёт твоего отца? — спрашивает Чарли. Эллиот вздрагивает, его лицо приобретает жёсткое выражение. У меня была та же мысль, однако я не осмелилась спросить. Хотя, может, одержимость сокровищем Острова Серых Волков настолько у Торнов в крови, что Патрик Торн не смог этого выдержать, почувствовав всю безнадёжность дела, и предпочёл застрелиться.

Ледяной голос Эллиота, казалось, мог заморозить рек.

— Нет. Это был не мой отец.

— Эллиот прав, — Гейб говорит Чарли, долго глядя на него выразительным взглядом. — Торн бросил поиски сокровища задолго до того, как умер. Харвелл — наш самоубийца.

Чарли кивает. Эллиот пытается смягчить взгляд.

Анна треплет свои волосы.

— Итак, у нас есть самоубийца. Можно мне продолжить?

— Убийство, — говорю я.

Кажется, это выводит Эллиота из его гневного транса.

— Руби и Гейб дело говорят. Даже если убийство произошло не на острове, скорее всего это был турист. Или же это было так давно, что смерть не была зарегистрирована.

— Но видите, как и со всем остальным, в легенде говорится о большем, — произносит Анна. — Любовь. Последняя смерть — убийство из-за любви.

Я замираю. Ожидаю, что сердце начнёт бешено стучать, но оно покрывается кристаллами льда и едва бьётся. Перестаю дышать, но выдыхаю. Ожидаю увидеть клубы пара от дыхания в воздухе. Одно дело — интересоваться правдой. Другое дело — полностью знать всё.

Но я всегда знала, верно? Знала, что острову нужны три смерти. Знала, что он принял свои жертвы. Я — не мальчики и Анна. Я бы не отправилась на Остров Серых Волков, не зная, что здесь есть сокровище.

— Может, это был сталкер, — говорит Чарли. — Типа, я так сильно люблю тебя, что схожу с ума и убью тебя, чтобы ты никому не досталась.

Я обманщица, поэтому говорю:

— Думаю, что читала что-то похожее. В газетах.

Я лгу, потому что должна. Потому что не могу сказать им. Я не могу сказать никому.

ГЛАВА 18: РУБИ

ИДИТЕ ВНИЗ, ЧТОБЫ ПОДНЯТЬСЯ,

Не обращайте внимания на мертвеца.

Если вы на верном пути,

Увидите серых волков впереди.

Когда всё это закончится, и я буду на материке с несколькими тысячами золотых монет, возможно, я буду вспоминать путешествие. Но сейчас только это: тёмные и тяжёлые от воды волосы, детские руки в воздухе и губы, произносящие слова «убийство» и «любовь».

Уже при смерти, Сейди приоткрыла завесу тайны, которую годами пыталась решить. И теперь я здесь, ступаю по опавшим листьям и искривлённым корням, пока она лежит под плакучей ивой и шестью футами грязи. Мысль об этом — почти единственное, что занимает меня сейчас.

Вина шепчет в ветре, что качает деревья. Её резкий голос толкает меня дальше в лес. Дальше, дальше, пока шёпот не переходит в пение.

Руби Кейн с чёрной от греха душой

Имела сестру, помогла уйти на покой.

В руке зажав нож острый-преострый,

Руби Кейн пронзила сестру наотмашь.

— Не так всё было, — говорю я, хотя не уверена, что разница имеет значение.

— Я немного странная, — произносит Анна, вырывая меня из моих мыслей. — Ты должна была заметить. Но я прирождённый слушатель. Если хочешь поговорить об этом — о том, что заставляет тебя бродить в одиночестве — обращайся.

Моргаю, смахивая песчинки. Только я и Анна, и раскачивающиеся сосны. Оглядываюсь вокруг.

— Не знаю, как очутилась здесь.

— Твоя проблема не в том, что ты не знаешь, где ты. Твоя проблема в том, что ты не знаешь, как добраться туда, где тебе нужно быть, — в такие моменты, как сейчас, мне начинает казаться, что у неё нет возраста — или же в ней умещаются все возрасты сразу. — К счастью для тебя, я никогда не теряюсь. Теперь говори.

Девушка движется короткими шагами, но быстро. Спешу, пытаясь догнать её. Теперь, когда она не пронзает меня взглядом, озвучивать мысли становится проще.

— Могут ли люди, которые сделали ужасные вещи, когда-нибудь искупить свою вину?

— Ты имеешь в виду одного человека, постоянно делающего что-то плохое, или многих людей, сделавших только одно плохое?

— Одного человека, который сделал одну плохую вещь.

Анна резко останавливается. Почти врезаюсь в неё, но затормаживаю, пока мы обе не свалились комом рюкзаков и конечностей.

— Ты можешь искупить свою вину.

— Я говорила не о…

Она обрывает меня покачиванием головы.

— Я не знаю, что ты сделала, Руби, но верю, что ты не безнадёжна.

Я киваю. Смахиваю слезу. Не говоря ни слова, она перелезает через бревно и проталкивается через деревья. Показываются мальчишки, воюющие с желудями. Впервые за год, я понимаю, почему Сейди хотела большего для меня. Возможно, она была абсолютно права.

Кожа сверкает от пота, когда появляется тропинка. Она вся грязная, в колдобинах; большая её часть покрыта высокой травой и сорняками, от которых чешутся лодыжки. Мошки почти размером с пчёл кусают голую кожу.

Но после долгого блуждания вдоль реки я думаю, что тропинка просто восхитительна.

Держим пари, что тропинка была веками проложена охотниками за сокровищами, идущих от ямы к реке, чтобы быстро окунуться в прохладную воду.

— Вот оно, — говорит Эллиот. — Я чувствую.

Десять минут спустя мы продираемся сквозь деревья. Ветхая деревянная лачуга приветствует нас грязным сухим камнем и заржавевшим металлом. Дверь висит на петлях. Мы проходим мимо пустого мусорного бака, покрытого ржавчиной, мимо проволочной сетки, стелющейся по земле и мимо молотка с отбитой ручкой. Возвышающийся над безжизненным клочком земли белый крест становится коричневым.

Эллиот ухмыляется.

— Давай, скажи, Руби.

Именно эта ухмылка заставляет меня громко выкрикнуть:

— Не обращайте внимания на мертвеца!

Чарли реагирует невероятно странным победным танцем. Сердце кровью обливается, ведь ещё и по этому я буду скучать, когда он умрёт.

Мы продолжаем идти, теперь быстрее. Холм перекрывает вид, но только на мгновение. Теперь мы здесь, ходим на цыпочках по земле, которая окружает тот самый провал в земле.

— Думал, он больше, — произносит Гейб.

Эллиот закатывает глаза.

— Когда ещё ты видел такую чертовски здоровую дыру в земле?

— Она вполне может вести прямиком в ад, — говорит Чарли, смотря через край. Ржавая сталь покрывает стены, узкая лестница спускается в пропасть шахты.

— Первая платформа была здесь, — говорит Эллиот, указывая куда-то фунтов на пятнадцать ниже провала. Он уже рассказывал нам эту историю: как толстые брёвна покрывали дыру шириной в 150 футов, как экскаваторы сбивали их только для того, чтобы обнаружить другую платформу на глубине 30 футов, затем 60 футов и снова на 120.

— В чём дело? — спрашивает Гейб. — Они не настоящие?

— Некоторые считаю, у них фальшивое дно. Охотники за сокровищами думают, что близки к золоту. Хотя, на самом деле, они близки к холодной грязи внизу, — голос Эллиота звучит отстранённо, словно он говорит из того места, где бродят его мысли. — Или, возможно, тому, кто спрятал сокровища, нужны были платформы, чтобы выбраться.

Покопавшись в рюкзаке, Эллиот достаёт фонарик. Мы собираемся вокруг и видим, как свет поглощает тьма. Спихиваю ком земли в шахту.

— Возможно, внизу ничего нет, а яма — большой обман.

— Возможно, — отвечает он. Звучит весьма неуверенно. Вижу надежду на его лице, как глаза светятся в тёплом вечернем свете, как он жаждет докопаться до правды Острова Серых Волков. Но самое главное — Эллиот верит. Его веры хватит на нас двоих.

— Для десяти секунд этого было достаточно. Теперь скучно, — говорит Чарли. — Мы идём вниз или как?

— Мы идём вниз, — Эллиот протягивает руку, чтобы остановить Чарли, который уже на два шага ближе к лестнице. — Но мы идём завтра. Нам нужно максимально возможное количество дневного света.

— О, здорово, — произносит Анна, бросая рюкзак на землю. — Отдохну немного.

— Она серьёзно? — Гейб поворачивается к Эллиоту, подняв брови. — Отдых?

— Состояние покоя, — сообщает Эллиот.

— Я знаю, что такое отдых. Я учился там же, где и ты, — Гейб поворачивается ко мне. — Не хочешь лежать в грязи, найдём другой способ отдохнуть.

Я издаю стон.

— Эти ваши фразы сами вырываются изо рта, стоит только его открыть, или мозг иногда подключается?

— Мне больно слышать, что ты думаешь — это всего лишь фразы. Думал, у нас глубокая и значимая беседа, — он ухмыляется и начинает готовить ужин. Я помогаю Эллиоту и Чарли разбить лагерь в лачуге. Лачуга служит напоминанием расцвета Острова Серых Волков. Время раскопок, когда здесь ходили толпы рабочих в комбинезонах, стояли машины для рытья земли и насосы, качающие воду… Небольшого пространства хватит для пяти спальных мешков, но будет тесно.

Оставляю мальчишек обыскивать место раскопок. В этом море грязи нахожу островок травы. Присаживаюсь, чтобы позвонить домой.

— Как дыра? — спрашивает мама после того, как убеждается, что у меня не случился приступ аппендицита или что-то подобное.

— Глубокая, — рисую линии на грязи. Получается похоже на лабиринт. — Скажи, что Сейди имела в виду каждый раз, когда говорила, что если я на самом деле потеряюсь, мне нужно спросить тебя?

Не говорю ей, что чувствую себя потерянной прямо сейчас.

— Она знала, тебе не придётся просить. В день, когда пришли её результаты, — мама прочищает горло, — в тот день она рассказала мне о книге, которую нашла в библиотеке Бишопа Роллинса. Она сказала: «Мам, это охота. Ей нужно найти всё самой. Я скажу тебе просто на всякий случай.»

— Какая книга? — шёпотом спрашиваю я.

— «Остров Сокровищ». Та, которая со стихотворением. Твоя сестра была убеждена в том, что это карта. Ты ведь знаешь, что она думала о сокровищах, — мама смеётся. — Наш истинный верующий.

— Сейди нашла карту? Но…

И слова не выходят, погрязнув в липкой яме почему-почему-почему. Почему она не отправилась на поиски до того, как заболела? Почему она не сказала мне?

— Но она жила сокровищами.

А я искренне верила в это. Сокровище давало ей цель, а цель давала месяцы жизни, в которые никто не верил.

— Она жила тобой, — мама вздыхает. — Ох, дорогая. Твоя сестра хотела, чтобы после её смерти ты жила, жила полной жизнью. Более полной, чем при её жизни, когда ты была словно её тень. Возможно, она и мечтала о сокровищах, но в этих мечтах она всегда видела тебя.

После этого мы вешаем трубки, ибо печаль окутывает нас слишком, чтобы говорить. Я прижимаю телефон к груди, думая над секретом Сейди. Приключение для её не авантюрной сестры. Это одновременно лучший и худший подарок, который мне когда-либо дарили.

Кажется, Эллиот сейчас будет дышать огнём.

Мы сидим на камнях по кругу — ещё один пережиток раскопок, — пока Гейб готовит каждому персональную пиццу с пепперони, используя блинную смесь, банку измельчённых помидоров и замороженный сыр.

— Стих говорит ориентироваться по звёздам в перечёркнутом квадрате, — произносит Эллиот, хватая неприлично большой кусок пиццы. — Где, чёрт возьми, этот символ?

— Может, в дыре, — отвечает Чарли. — Нам всё ещё придётся спуститься туда.

Эллиот задумывается.

— Где-то в восьмидесятых экскаваторы проложили слой металла на стенах до глубины в 20 футов. Если карта была составлена после, на металле может оказаться выгравированный перечёркнутый квадрат.

— Я проверю.

— Завтра, — останавливаю я Чарли, пока он не бросился в бездну.

Гейб вручает каждому золотистое печенье.

— Овсяные печенья с ореховым маслом, с арахисовой пастой и карамелью, — откусывает гигантский кусок. — Взял рецепт из блога этой леди.

Чарли слизывает полоску карамели.

— Вкус — словно ты берёшь от жизни всё хорошее и заключаешь в печенье, — делится он. Гейб воодушевляется комплиментом. Он словно воздушный шарик — ему постоянно нужно, чтобы кто-то его наполнял, чтобы он не сдулся.

Я беру бутылку воды, чтобы помыть посуду и кастрюлю. Гейб прячет огромный контейнер с едой в сотне футов от места, где мы проведём ночь. Эллиот исчезает в хижине, но остальные ждут, пока луна не вытеснит солнце. Я исполняю на губной гармошке песню мальчишеской группы, а Анна поёт так, что пробирает до самого нутра. Чарли и Гейб сходят с ума, и весь мир кажется невероятно прекрасным.

До тех пор, пока не возвращается Эллиот.

Парень приземляется у костра. Он частично оказывается в тени, разрезанный по плечам. Он ничего не говорит. Просто высасывает всю нашу радость словно эмоциональная чёрная дыра.

— Эй, Эллиот, — говорю я. — Желаешь понизить градус возбуждения? Некоторые из нас пытаются провести здесь это несчастное время.

Он встречается со мной взглядом. Открывает рот, словно собираясь сказать что-то. Словно не держал нас в напряжении целую вечность.

Но он остаётся безмолвным.

— С ним бывает такое, — Чарли переводит глаза с меня на Анну. — Не беспокойтесь — по большей части, он безвредный. По крайней мере, если у вас нет аллергии на мрачные взгляды или сжатые челюсти.

— Никогда не знаешь, — отвечает Анна.

— Ну, я знаю, и у меня жуткая аллергия, — говорит Чарли. — Уведи меня отсюда, Анна Банана, пока у меня не случился анафилактический шок.

Они направляются к хижине, Гейб устремляется за ними. Смех Чарли разносится в ночи, и я понимаю, что никогда не забуду этот звук, даже после того, как он умрёт.

Смотрю через костёр на Эллиота, скрытого в тени.

— Ты просто собираешься сидеть здесь?

— Нет. Я собирался выйти. Я всегда собирался выйти. Моё тело не всегда поспевает за моим мозгом.

Он бросает в костёр горсть сосновых иголок. В воздухе запахло Рождеством.

— Расскажи мне что-то, чего я не знаю.

— Боже, Эллиот. Неужели такое существует?

Он закатывает глаза. Толкает мою ногу своей.

— Расскажи мне о тебе и Сейди.

С таким же успехом он мог попросить моё сердце.

— Когда мне было 14, — говорю я, — я посреди ночи ускользнула на пляж, чтобы увидеть небо.

— Увидеть метеоритный дождь Персеиды, — он неуверенно улыбается. — Слышал, как Сейди говорила кому-то в тот понедельник. Просто… Я тоже был там.

— Видишь? Нет ничего, о чём бы ты ни знал.

— Я не знаю твоей версии.

— Гарантирую, что мой рассказ даже близко не такой увлекательный, как рассказ Сейди. Я гуляла по пляжу, а когда настала пора возвращаться, то поняла, что заблудилась. Я не знала, что делать, так что просто пошла к свету.

Снова и снова бросаю горсти иголок в костёр. Глубоко вдыхаю сосновый запах ночи.

— Сейди проснулась и увидела мою пустую кровать. Она включала и выключала свет в нашей комнате, чтобы помочь мне найти дорогу домой.

— Она была твоей Полярной Звездой.

— Нет, не так. Она была ночным небом. Всем, начиная звёздной пылью и заканчивая галактиками, — оборачиваюсь, чтобы увидеть, что он смотрит на меня. — Представь Вселенную, погасшую в один день.

Он протягивает мне пригоршню сосновых иголок. Я бросаю их в огонь.

Долго молчим, затем я говорю:

— Я нашла одно замечательное слово, когда Сейди была больна: «Ya’aburnee». Арабское слово. Надежда умереть раньше, чем те, кого ты любишь, потому что боишься, что не сможешь без них. Английского перевода этого слова нет.

Эллиот наблюдает за огнём, словно он может сбежать и сжечь весь мир. Он продолжает смотреть на него и тогда, когда кладёт свою руку на мою. Его ладонь мягкая и потная. Твёрдое пожатие, затем он убирает руку.

Если бы Сейди была здесь, то смогла бы расшифровать этот жест. Но её здесь нет, поэтому я смотрю прямо перед собой и произношу:

— Продолжай. Я знаю, ты тоже умираешь от желания дать мне урок английского.

Он смотрит на меня, не моргая. Разрываюсь где-то между «Поговори со мной» и «Давай никогда не будем говорить».

— Чёрт, — отвечает он.

Целый язык с кучей слов, и он выбирает это.

Он запускает руки в волосы.

— То, как я вёл себя с тобой сегодня… Чувствую себя полнейшим идиотом.

— Ты идиот, Эллиот, — я одновременно считаю и не считаю так. — Ты просто полнейший идиот.

— Идиот?

Усмехаюсь.

— Именно.

— Будь я Гейбом, то использовал бы это как возможность начать серьёзный диспут.

— Будем благодарны, что ты Эллиот.

— В этом проблема, — его глаза так широко распахнуты, что я могу видеть в них отражение язычков пламени. Он вручает мне закладку Сейди, ту самую закладку, место которой — в «Острове Сокровищ». — Мы не одни.

ГЛАВА 19: РУБИ

— Кому ты сказал?

Мы словно сардины в банке сидим в хижине, поддерживаемые светом почти полной луны и глотками тёмного рома. От душного воздуха кончики моих волос завиваются, и липкий пот покрывает кожу. Я сижу на спальном мешке, прислонившись к деревянной стене. Гейб растянулся справа от меня, его взгляд прикован к обнажённым ногам Анны.

— Карта, — Эллиот бросает теннисный мячик в голову Гейба. — Кому ты сказал?

Гейб потирает лоб.

— Почему ты сразу думаешь, что это я?

Эллиот тяжело вздыхает. Если кто-то и мог вдохнуть жизнь в этот вздох, так это Эллиот. Он скрещивает руки, закатывает глаза и неодобрительно поднимает брови.

— У тебя больше всего друзей. И ты всегда пытаешься впечатлить их.

Гейб хмурится.

— Мне не нужна карта сокровищ для того, чтобы соблазнить девушку, Эллиот. В отличии от тебя.

Чарли ухмыляется. В полутьме его зубы сверкают.

— Думаешь, Эллиот рассказал бы девушкам, рискуя тем, что сокровище найдёт кто-то другой?

Парни сражаются взглядами, и у меня появляется чувство, что эта битва может длиться бесконечно. Свечу каждому в лицо фонариком, чтобы разрушить чары.

— И это даже не самая большая тайна.

— Ещё как, — говорит Эллиот. Когда он смотрит на меня, глубокие морщины прорезают его лоб. Зубы теребят кольцо на губе. — Западные берег Острова Серых Волков — сплошные скалы. На северо-западе есть небольшой пляж, но он окружён скалами, а вода — слишком бурная, чтобы вытащить лодку на берег. Южный берег — единственное место, куда можно причалить. Наша лодка была единственной в ту ночь, когда книга с той закладкой была украдена.

Чарли вытаскивает теннисный мячик из-под спального мешка Гейба. Он подбрасывает его к потолку.

— Держи пари, этот кто-то не с Уайлдвелла. Вор живёт на острове с тех пор, как компания Роллинс ушла отсюда десятилетие назад. Мол, у него другого выхода кроме как убивать животных копьями, которые он сам сделал.

Но это не то подозрение, которое засело в мозгу.

— Он не живёт на Острове Серых Волков. Это охотник за сокровищами.

Эллиот прислоняется головой к стене. Прядь волос закрывает ему глаза.

— Руби права, — соглашается он. — Отшельник украл бы еду, воду, одежду. Но не книгу. Мы должны принять факт, что есть вор, разыскивающий сокровища. И сейчас у него наша карта.

— Давайте оставим Анну на страже на ночь, — тощие ноги Чарли мелькают, когда он тянется за мячом. — Только если у неё есть меч. Почему у нас нет мечей, когда они нужны?

— Ещё ни разу в жизни мне не понадобился меч, — произносит Эллиот.

— Просто у тебя нет воображения.

Чарли бросает мячик к ногам Анны, и она резко поднимает голову. Мгновение она выглядит такой потерянной, какой я чувствовала себя сегодня в лесу. При лунном свете её лицо выглядит бледно. Она моргает раз, другой.

— Да. Верно, — Анна задирает ноги к стене так высоко, как только может. Пальцами постукивает по единственному окну. — Для этого я здесь, не так ли?

— Нет, — произносит Эллиот, не упоминая, однако, что истинный мотив не менее корыстный. — Но было бы неплохо, если бы человек, который не спит, убедился, что животные не попытаются нас сожрать, а охотники за сокровищами — спереть нашу карту.

— Простите, — тихо говорит она. — Я не имела в виду…

— Не слушай Эллиота, — Гейб приветливо улыбается. Он пожимает её руку, — ты всё делаешь правильно.

Она кивает и отвечает:

— И что теперь?

— Теперь мы будем искать волков, — слова звучат неверно. Я в чём-то ошибаюсь. Снова и снова прогоняю стихотворение, и, наконец, до меня доходит, что смущало меня насчёт ямы. Бросаю извиняющийся взгляд на Чарли, — не думаю, что нам надо спускаться в провал.

Эллиот стонет. Лунный свет превращает его обнажённую грудь в гранит, кожа становится бледнее, а татуировки — темнее. Мой взгляд падает на замысловатое изображение волка на правом боку.

— Там сказано: «Идите вниз, чтобы подняться, Не обращайте внимания на мертвеца». Вот яма, вот могильная плита, — он указывает в сторону некогда белого креста.

— Там также сказано: «В глубине найдёте погибель». Что если это о яме? — прислоняюсь головой к стене.

Эллиот потирает переносицу.

— А потом мы пропускаем то, что должны сделать.

— В тридцати футах отсюда бездонная яма, — говорит Чарли, — я собираюсь спуститься.

— Звучит так, словно ты пытаешься умереть, — отвечает Эллиот.

— Я пытаюсь жить, — Чарли делает глоток рома. — Я собираюсь спуститься в эту яму.

Гейб и Эллиот ведут безмолвную беседу. Пара тяжёлых взглядов, приподнятая бровь, покачивание головы. Уже не в первый раз парни принимают, что Чарли — это просто Чарли.

— Мне кажется, — говорит Анна, кладя руку на плечо Чарли, — что лучший способ жить — не умереть.

— Жить и не умереть — не одно и то же, — Чарли касается лба, в кулаке зажато горлышко бутылки. Ром плещется о её стенки. — Я всё время привык не умирать.

Сложно вспомнить другого такого же странного мальчика, носящего свой страх как доспехи. Всегда тихий, когда сидит, всегда в стороне, он постоянно в движении: тёмно-карие глаза осматривают комнату в поисках острых предметов или случайного светильника в классе, который в любой момент может упасть.

— Кто-то однажды сказал мне, что прежде, чем умру, я много всего совершу, — Чарли смотрит на Эллиота, подняв брови.

Эллиот хмурится.

— Уверен, не в дыре, которая жаждет ещё одной смерти.

— Но…

— Но легче самому гоняться за смертью, чем ждать, пока она поймает тебя, — произносит Анна со строгим выражением лица. — Но я бы предпочла провести с тобой чуть больше времени, пока ты не спрыгнул в бездонную пропасть.

Чарли вспыхивает и радуется, не особо сопротивляясь. Он опускает плечи и кивает:

— Определённо, Анна Банана.

Гейб делает глоток рома. Качает головой.

— Конечно, тебе он уступает.

— Потому что я милая.

Эллиот усмехается.

— Милый. Впервые употребляется в конце 13 века начале 14. Со старофранцузского: безрассудный, глупый. От латинского «nescius» невежественный.

— Снова изучаешь слова со своей мамочкой?

Слова Гейба словно высасывают из Эллиота всё счастье. Он пристально смотрит на Гейба, облизывая кольцо на губе.

— Я покончил с этим, — ответ Эллиот звучит как «я покончил с ней».

Если бы не стояла такая жара, я бы зарылась в спальный мешок, чтобы сбежать от этого разговора. Странное чувство, сидеть в этой хижине, пока Гейб и Эллиот делятся секретами, не предназначенными для посторонних.

Гейб наклоняется вперёд. Он — искажённое отражение Эллиота. Его мягкость против угловатости Эллиота.

— Боже правый, Эллиот. Прошло два года. Она оскорбила твоего отца. Ты не можешь всю жизнь её игнорировать.

— Именно этим я и собираюсь заняться. Я не рассказывал тебе всей истории. Мой отце умер, а она…

— Ты выбираешь лёгкий путь. Ты и сам это понимаешь, — Гейб качает головой. — Перестань обижаться, будь мужчиной.

— Тебе не понять.

Гейб напрягается.

— Ты говоришь, что я не мужчина, потому что у меня нет отца?

— Я говорю, что ты понятия не имеешь, что значит — потерять отца таким образом. Ты не можешь называть это лёгким путём.

— Нет, — отвечает Гейб. Его глаза блестят дико при лунном свете. — Нет, ты говоришь, что я не мужчина, потому что моя мама девственница. Меня создал не мужчина, так что и я не могу им быть. Ты говоришь это также, как все другие, когда узнают, что я неестественный.

— Ты прекрасно знаешь, что я так не думаю.

Что-то во взгляде Гейба говорит о том, что он перешёл черту разума. Что ром заставляет его вести разговор, который сам с собой он ведёт слишком часто.

— Конечно, мы знаем, что ты мужчина. Ты был с девушками. Они так говорят, — произносит Анна. — Хотя, я полагаю, это твоя цель.

— Думаешь, я заставляю их это делать? Думаешь, они все врут? — лицо Гейба настолько красное, что я переживаю, как бы он не начал потеть кровью.

— Это не то, что я имела в виду.

— Неважно, Анна, — Гейб поворачивается ко мне, я прислоняюсь к стене. Если буду сидеть достаточно неподвижно, смогу ли я просочиться через дерево в ночную тишину?

Конечно, нет.

Гейб смотрит на меня всего мгновение. Я вижу сдвинутые брови, раздувшиеся ноздри, сердитый взгляд и опущенные ресницы, а потом — ничего, потому что Гейб резко прижимается к моим губам своими. Поцелуй жёсткий, требовательный. Грубые пальцы крепко держат мою голову, сильно впиваясь в кожу. Толкаю Гейба в плечи, но он даже не шевелится. Он сосредоточен на своём языке, скользящим мне в рот.

— Прекрати, — говорю, прежде чем его губы снова обрушиваются на меня. Я чувствую его боль и смятение, но ничего романтичного в этом нет. Снова толкаю его, сильнее. — Гейб, прекрати!

Он двигается быстро, очень быстро. Я моргаю, а он пересекает комнату и забивается в углу, как загнанное животное. Анна направляется к нему, но останавливается на месте.

— Всё нормально, — произношу я, потирая распухшие губы.

— Нет. Совсем не нормально. Ты сказала прекратить, — Гейб прячет лицо в руках. Смотрит на Эллиота и Чарли. — Она сказала прекратить.

Затем он уходит. Дверь распахивается, открывая взгляду тёмную землю, тёмное небо и глубокий тёмный провал.

Эллиот присаживается рядом со мной.

— Ты как?

— Я в порядке.

Он смотрит на дверь, а когда заговаривает снова, голос его звучит зловеще спокойно.

— Я с этим разберусь.

Затем он тоже уходит.

Без часов я не знаю, сколько времени прошло, но Эллиота возвращается не скоро. Один. Анна выходит наружу караулить Гейба, так что Эллиот, Чарли и я ложимся спать.

Но я не сплю. Представляю, как Гейб, движимый виной и яростью, проваливается в бездонную яму. Засыпая, я представляю его кости на дне, мёртвую улыбку и взгляд, полный муки после нашего поцелуя.

ГЛАВА 20: РУБИ

Гейб жив.

Нет, «жив» — неверное слово для парня, который стоит над ямой с пугающими, пустыми глазами. Он здесь. И он дышит. Кажется, это всё, о чём мы можем просить этим утром.

Чарли пинает камень в яму.

— Час. Всего лишь час.

Он тратит весь завтрак на то, чтобы убедить нас, что короткая остановка в тёмной яме, это лучший способ начать утро.

— Я понимаю, что у тебя есть эта патологическая жажда приключений, — говорю я ему. — Но я не стану помогать тебе умереть.

— Руби, — он произносит моё имя так, будто растягивает тэффи. — Разве тебя не разбирает любопытство? Ну, час же стоит любопытства?

Прямо сейчас Сейди посмотрела бы мне в глаза и каким-то образом прочитала бы мои мысли. Она бы оказалась в центре внимания вместо меня, выделялась мило и сексуально и напомнила Чарли, что она несла ответственность. Но сейчас здесь только я, и в моём ответе нет ничего ни милого, ни сексуального.

— У кого-то на острове наша карта. Мы не видели звёздный символ и волков, поэтому мы не будем тратить время на то, чтобы спуститься в яму, которая, может быть, станет, а, может быть, и не станет нашей возможной смертью, — я взваливаю на плечи свой рюкзак. — Мы будем отступать, пока не увидим подсказку. И тогда ты сможешь попытаться покалечить себя.

Я направляюсь в лес.

— Так держать, — говорит Анна, пробегаясь, чтобы идти со мной нога в ногу. Я замедляюсь, чтобы мы могли идти рядом друг с другом.

— Фантастический отказ. Эллиот чуть не упал в эту яму от смеха.

— Сейди была хорошей сестрой, — говорю я.

— Какой сестрой была ты?

— Я была сестрой хорошей сестры.

Анна берёт меня под руку.

— А теперь?

— Я не знаю, — я менее похожа на ту себя, которой была в Уайлдвелле. Похоже, что остров забрал у меня моё «я». Или, может быть, высосал из меня Сейди, а так как всё, чем я когда-либо была, находится в моей двойняшке, от меня мало что осталось.

Сестра однажды сказала, что она надеется, что я умру первой, чтобы она могла убедиться, что на моём надгробье будет моё имя, а не надпись «Сестра Сейди Кейн».

Мои слова задерживаются, строчка для лесного оркестра. Насекомые и птицы щебечут ту песню, которую мне бы сейчас хотелось сыграть, что-то похожее на то, что я вдохну свою душу в губную гармонику и получу песню, выходящую с другой стороны.

Я прочищаю горло.

— На следующий вечер она оставила меня, когда пошла гулять с друзьями.

— Да, моя прабабушка говорит, что, когда дело касается любви, всегда кого-то оставляют, — Анна прибивает чёрных мошек, которыми кишит лес. — Она говорит, что мои родители любили друг друга так сильно, что это создавало такое тепло, которое каждый мог почувствовать. Им стало слишком жарко жить в Уайлдвелле или где бы то ни было с другими людьми, так что в тем летом, когда мне исполнилось шесть, они оставили меня и моего брата на моих тётю и дядю. Я думаю, они всё где-то поджигают. Или, может быть, они в Арктике.

— Ты скучаешь по ним?

Анна спотыкается о корень дерева. Её щеки порозовели.

— Нам следует искать волков, — она отводит взгляд от меня. — Ты больше не хочешь ничего слушать обо мне.

Самое странное из всего этого то, что я хочу. Я дёрнула её, чтобы остановить.

— Ты скучаешь по ним?

— Это глупо. Я знаю, что Ронни говорит о родителях. Мне следует ненавидеть их так, как он ненавидит их. Может быть, мне следует ненавидеть всех, чьи родители были рядом. Ронни ненавидит их. Но у меня гораздо больше времени на размышления, чем у него. И, кажется, я не могу додуматься до злости, — она вздыхает. — Я безнадёжная оптимистка.

— Оптимизм это хорошо, Анна Банана, — говорит Чарли, приближаясь сзади. Он взъерошивает её волосы. — Итак, начальница… — парень притворяется, что смотрит на меня свирепо, но его выражение лица остаётся злым несколько секунд, прежде чем превратиться в приветливое. Они болтают в то время, как с треском идут по веткам полусваленных деревьев.

Эллиот появляется с правой стороны от меня. Сегодня он носит солнечные очки-авиаторы с голубыми линзами и футболку «Остров Сокровищ».

Я тяну его за рукав.

— Очень подходящий наряд.

— И пусть никто не говорит, что я слишком жёсткий для хорошей моды.

— Эллиот, — я даже не пытаюсь сдержать смех, — это не то, что кто-нибудь когда-нибудь сказал.

Он ударяется своим плечом о моё и заставляет меня отшатнуться на несколько шагов. Из-за этого он лопается со смеху, но только минуту. Парень пристально смотрит на меня из-за тех глупых голубых линз, и это подобно тому, что я смотрю на небо.

— Ты в порядке, — шепчет он, — после вчерашнего вечера?

Я киваю.

— Но мне следует поговорить с ним.

Эллиот бросает свирепый взгляд в сторону Гейба, затем бежит вперёд.

Я иду в ногу с Гейбом, чья напрягающаяся поза — единственный знак того, что он видит меня. Я внимательно смотрю на его фигуру, согнувшуюся под чем-то более тяжёлым, чем рюкзак. Его русые волосы спутаны, и он носит вчерашнюю одежду, помятую и покрытую грязью.

— Гейб? Всё в порядке. Я в порядке, — семнадцать шагов, и он всё еще молчит. — Мы можем хотя бы поговорить об этом?

Он смотрит на меня, но не страстно оценивающе, как он делал это в прошлом, а с болезненно честным выражением лица.

— Думаешь, мы сможем когда-нибудь быть лучше, чем наше наихудшее?

Из Анны мудрость струится, как из раковины, но я выхожу сухой. Как я могу ответить на вопрос, который задавала себе миллион и один раз, так и не узнав ответ?

— Я не знаю, — говорю я. — Но если бы ты знал, что я сделала, ты бы понял, почему я хочу верить, что мы сможем.

Он кивает. Замедляет шаг. Может быть, я и не знаю, что грызёт Гейба Неша, но я знаю, что он хочется разобраться с этим сам. Я перепрыгиваю через искривлённый корень дерева. Топчу колышущийся папоротник. Лес оживает, сочетая песню шелеста, щебетание и звук ветра, проходящего между листьями.

Опуститься, чтобы подняться. Опуститься, чтобы подняться.

Это повторяется в моей голове достаточное количество раз, чтобы я перестала видеть бездонную яму. Я вижу утёсы на востоке, плоскую равнину, где я заметила, что книга пропала. Я вижу густой лес, который ведёт на север в глубокую тёмную яму. Я вижу деревья, которые растут в сторону запада до долина, до гор, до величавого и широкого океана.

— Я понимаю, где пошла в неверном направлении.

— Но ты понимаешь, как превратить неверное в верное? — кричит Анна впереди меня.

Я мчусь, чтобы угнаться за ней.

— Мне нужно будет увидеть карту, но я думаю, что знаю дорогу.

Эллиот останавливается на покатой скале. Его очки сидят на его голове как корона. Руки на бёдрах, плечи отведены назад, подбородок высоко поднят. Он выглядит, как король чего-то значимого.

— Каков план?

— Стихотворение намеренно сбивает с пути, — говорю я, разворачивая карту на вершине скалы. Я пристально смотрю на карту, прокручивая стихотворение в голове.

Эллиот нахмуривает брови, когда видит мой пристальный взгляд.

— Скажи, что у тебя есть для нас блестящая теория, Рубс.

В этот момент моя голова полна тёплого воздуха, и есть такое чувство, будто пенящееся шампанское пузырится в моего груди. Как я протянула так долго, не слыша, что моё прозвище произнесли вслух?

Это связано не только с Сейди и тем, как она раньше меня называла. Это связано с тем, каково это слышать его срывающимся с языка Эллиота, подобно «А», «И» или «Но». Подобно миллиону других слов, которые он произносит каждый день. Подобно слову «друг».

Мои щёки покрываются румянцем, и я наклоняю голову.

— Может быть, не блестящая, но идея, — я делаю глубокий вдох и затем говорю: — Однажды, когда мы лазали по скалам, я думаю, мы должны были спуститься по холмам, чтобы подняться и выйти из долины, что привело бы нас к Звёздным Камням.

Эллиот наклоняется над картой, его руки широко разложены на скале. Я кладу палец на лес в восточной части острова.

— В стихотворении говорилось: «Отправляйся на юг, и твоя миссия завершится», а там мы пошли на север. Но даже если Звёздные Камни на юге, возможно, они не слишком далеко.

— Итак, нам надо идти на юго-запад через долину, чтобы вернуться к маршруту, — улыбка ползёт по его лицу. — Вот так.

Громкий и пронзительный крик проносится по лесу, и я чуть ли не подпрыгиваю на фут. Анна поднимает подбородок к небу.

— Птицы, — говорит она. — Мы видели птиц, кроликов, белок, выдр и оленей. Мы слышали ту сову и тех отвратительно кричащих куниц-рыболовов.

— Хорошо, рейнджер Анна.

— Не насмехайся надо мной, Чарльз Ким. Я просто указываю на всех животных, которых мы видели и слышали, — она поворачивается к Эллиоту. — Итак, где все волки?

ГЛАВА 21: КУПЕР

Через пятнадцать минут плавания вокруг Острова Серых Волков лодка раскачается, и я роняю яйцо.

— Нужно двигаться вместе с лодкой, — говорит Бишоп, качая головой.

Палуба вся в золотых ракушках и желтке. Я подбираю всё, что могу и бросаю за борт. Остальное споласкиваю вёдрами морской воды.

— В следующем году, Барт, — он ведёт лодку за изгиб острова. Скала из коричневого камня возвышается над нами, её плоская вершина покрыта колышущейся травой. — Начиная с завтрашнего дня, будем тренироваться до тех пор, пока ты не сможешь удержать яйцо в ложке, танцуя джигу. Кубок будет наш.

Он говорит о золотой чаше — аналогу сокровищ, зарытых в той яме. Тот приз, который мы с Бишопом могли выиграть, если бы быстрее всех обогнули Остров Серых Волков в гонке «Вокруг острова», и если бы я не уронил яйцо.

— Чёртово яйцо.

Я стараюсь ругаться меньше.

Бишоп качает головой.

— Как дела с картой?

Мы идём вдоль западной стороны острова — место, которое я изучал перед последней поездкой Бишопа. Он вернулся только прошлой ночью, как раз к началу в Уайлдвелле Фестиваля Душ.

— Бишоп, я кое-что понял про себя.

— Что завтра утром ты соскребаешь яйцо с моей лодки?

— Что я не художник, — я вспомнил день, когда начал рисовать карту сокровищ. До прошлой недели я смирился с тем, что создам поистине ужасную карту. — Вместо этого я составляю словесную головоломку.

Бишоп ничего не отвечает. Он что-то делает с парусами, — не знаю, что именно. Он меня этому ещё не учил.

— Кроссворд, ведущий к сокровищам?

— Стихотворение.

Эта идея нравится мне больше, чем я хочу показать. Я продолжу это тупое рисование, если он упрётся на старомодной идее о карте сокровищ. Я даже оболью её чаем и подожгу края, как он хочет. В конце концов, это его сокровище.

Но я уже начал писать стихотворение. Слова льются из меня потоком. Рисование же подобно утоплению.

— Оно в рифму?

Пытаюсь посмотреть ему в глаза, но они скрыты полами шляпы.

— Вы хотите рифму?

— Ну, разумеется, я хочу рифму, Барт.

Я улыбаюсь.

— Оно в рифму.

Мы идём вокруг острова. Если бы я не уронил драгоценное яйцо, то мы могли претендовать на чашу. С момента, как мы выбыли из гонки, Бишоп идёт довольно неторопливо. Он откидывается, скрещивает ноги.

— И куда ты уже дошёл?

— К Звёздным Камням, — думаю, это будет отличная часть. Со словом «звезда» рифмуется много чего. Я пытаюсь написать так, чтобы намекнуть на возможное пиратское прошлое острова. Арррх.

Я брызгаю лицо морское водой.

— Как они его получат?

У подножия самой высокой горы Острова Серых Волков возвышаются шесть камней. В 1886 охотник за сокровищами Джордж Астон выяснил, что, если их сложить вместе, то образуется шестиконечная звезда. Если сокровища не в яме, то они под этими камнями. Так я думал. Так думал Бишоп. Полагаю, каждый охотник, который думал о яме, думал и о камнях.

Велись раскопки. Была обнаружена пустая пещера, — целая система пустых пещер. Никаких сокровищ.

— Кто положил их туда? Какова их цель?

Бишоп запрокидывает голову. Я делаю также.

Небо такое синее, что выглядит ненастоящим. Сегодня так много хорошего.

— Может быть, кто-то нашёл клад и установил камни как памятник. Может быть, остров вырастил их из гальки. Не имеет значения, Барт. Ты задаёшь не те вопросы. Дело не в том, кто или как. А в том — что говорят эти камни.

Они нашёптывали мне месяц назад, когда Бишоп привёл меня на остров, чтобы отметить камни загадочным символом. Для нас он на самом деле не такой загадочный — его придумал Бишоп — но он надеется, что символ станет таковым для охотников за сокровищами. Я вырезал знак прямо на одном из Звёздных Камней. Не стоило этого делать. Бишоп говорит, они могут быть очень старыми и даже важными.

— Они говорят правду, — замечаю я, — но в чём правда?

Бишоп качает головой.

— Не в этом ли вопрос?

Капитан Тируолл приложил руку к Гонке «Вокруг Острова».

Он переживал, что чаша может быть украдена или потеряна. По крайней мере, так он говорит. Скорее всего, больше он беспокоился из-за того, что люди перестанут его просить возродить гонку. И тогда ему придётся перестать говорить об этом так много.

Теперь, когда маленький ребёнок пытается украсть трофей, капитан кричит.

Это смешно.

Я делаю шаг за ним, но Бишоп отдёргивает меня.

— Ты иногда ведёшь себя, как шестилетний, — произносит он.

— Может, мне и есть шесть.

— А может, ты просто незрелый для своего возраста.

— Вы незрелый для своего возраста, — отвечаю я, останавливаясь перед прилавком Хэнка Виндзора. Там должно пахнуть утренним уловом, но аромат жаренного из соседней бочки маскирует запах.

Бишоп рассказывает о предназначении бочек, пока мы ждём в очереди. История повествует о событиях четырехсотлетней давности.

Французские миссионеры и коренные американцы жили на Острове Серых Волков в начале XVII века. Когда англичане прибыли на остров несколькими десятилетиями позже, то они захотели отнять земли. Захватчики вырезали французов и коренных американцев. Сжигали тела.

Некоторые говорили, что тела не были сожжены. Что их просто сбросили в яму. Один на другого. Всё это вместе с горем было тяжело вынести земле. И она разверзлась. А тела провалились.

Их могила отмечена бесконечной пропастью.

Вскоре после того, как начались первые раскопки Острова Серых Волков, люди Уайлдвелла начали умирать. Все считали, что это взаимосвязано.

Люди были уверены, это нашествие злых духов, жаждущих мести.

Охотники за сокровищами хотели остановить это. Хотели остановить смерть.

Но сокровищ они хотели больше.

Поэтому жители Уайлдвелла создали большие металлические бочки. Поддерживали в них огромные костры.

Это отпугнуло злых духов.

В общем, так говорят. Бишоп уверен, то была эпидемия холеры.

— Англичане не были такими разрушительными, — говорит он.

Но Чарли Фрэнсис, стоящий позади нас, так не думает. Он произносит:

— Они милостиво не убивали туземцев и позволяли моим предкам выращивать урожай на своей земле, пока те сражались за свободу.

Но в Уайлдвелле любят вечеринки. Каждый год на Фестиваль Душ в городе устанавливают металлические бочки. И поджигают их изнутри.

Они пахнут потрясающе, даже если перекрывают запах моего ролла с омаром.

Мы с Бишопом бродим по переполненным улицам. Его тёмные пальцы белеют от лазури кекса. Я поедаю завитушки теста, обжаренного в масле и посыпанного сахарной пудрой. Это лучшее, что я когда-либо ел. Нет необходимости помнить прошлое, чтобы знать об этом.

— Бишоп Роллинс, — раздаётся крик, — немедленно тащи сюда свою прекрасную задницу.

— Не ругайся, Дорис, — отвечает Бишоп, улыбаясь.

Дорис Лэнсинг — ближайший друг Бишопа, и кажется, что ей миллиард лет. Бишоп старый, но Дорис стара настолько, что вполне может оказаться его мамой. Хотя Дорис это, пожалуй, не волнует.

— Гляди, твоя подружка! — смеюсь я. Сахарная пудра вздымается в воздух.

С ними всё не так. Все это знают. Но также все согласны в том, что намного веселее наблюдать за тем, как Бишоп краснеет и заикается, чем прекратить флирт Дорис.

Я немного отстаю, но всё уже перестаёт быть забавным, а становится достаточно грубым.

Брожу по художественным киоскам. Этот парень вырезает просто удивительные фигурки животных — медведей, змей, птиц, оленей. Все они проработаны настолько детально, что кажутся живыми. Он использует дерево, похожее на индийский лавр, поэтому я покупаю резного волка, чтобы напоминать себе о себе.

Я присоединяюсь к толпе на набережной. Мужчина, наряженный в традиционную одежду индейцев, стоит на скамейке. Он призывно улыбается, он стар, но «распутный» — лучшее слово для описания его вида. Хорошее слово.

Он представляет группу барабанщиков и танцоров. Они из резервации, что в часе езды на северо-запад от Уайлдвелла. Прибыли вместе с другими художниками и ремесленниками на Фестиваль Душ.

Раньше Дорис была одной из танцовщиц. Жила в резервации и всё такое. Но Остров Серых Волков звал её мужа так громко, что тому пришлось приехать в Уайлдвелл и присоединиться к раскопкам Бишопа.

По крайней мере, так она говорит о том, почему больше не танцует. Я же уверен, что она слишком стара для этого.

Барабанщики и танцоры приходят не для того, чтобы отметить триумф англичан над убиенными. Я спрашивал у Дорис.

Они приходят, чтобы отпраздновать бессмертие духа своего народа. Так мне нравится больше.

Мужчина с улыбкой распутника бьёт в барабан. Ещё кто-то присоединяется. Вскоре отовсюду раздаются бой барабанов, танцы и голоса. Это самое крутое, что я когда-либо видел.

Я вижу своего первого призрака в 10 часов. Бишоп ушёл домой полчаса назад. Он засыпал за столом.

Он в самом деле старый.

Я сижу перед книжным магазином и ем черничный пирог на палочке, когда кто-то подкрадывается ко мне.

— Ох! — я подпрыгиваю. Начинка черничного пирога шлёпается мне на белую рубашку.

— Правильно делаешь, что боишься его, — говорит Сэл Кейн. Он сидит рядом со мной, доедая трети кусок божественного пирога. С другой стороны от него сидит бродячая кошка, пытаясь опрокинуть его тарелку как абсолютный придурок.

Призрак пялится прямо на него. Будто знает, что Сэл предупреждает меня.

— Леди беременеет без мужчины. Никто не знает, что это за ребёнок, — он облизывает пальцы. — Грядёт что-то злое. Я это чувствую.

— Когда он умер?

Призрак подплывает ближе, и я понимаю, что он примерно моего возраста. Не представляю, что он злее, чем взрослый призрак.

— Умер? — брови Сэла пересекаются. — Этот парень такой же живой, как мы с тобой. Хотя я планирую оставаться в таком состоянии. Послушай моего совета, иди домой.

— Не понимаю.

— Ты и не должен. Ты турист, Купер.

Это задевает.

Сэл поднимается. Бросает дрожащий взгляд на мальчика.

— По крайней мере, не смотри ему в глаза. Иначе — семь лет неудач.

Я не двигаюсь.

Мальчик приближается к скамейке. Он становится более плотным по мере приближения к свету.

Отворачиваюсь, на случай, если Сэл прав. Учитывая моё стёртое прошлое, я уже получил всё необходимое мне невезение.

Он садится на другом конце скамейки. Уголком глаза замечаю, что он пристально смотрит на меня.

— Ты испачкался, — говорит он.

Прослеживаю его взгляд на мою рубашку. Щелчком пальца сбиваю черничную начинку.

Салфетка приземляется мне на ногу. Я вытираю пятно.

— Тебе нужно намочить его. Затем промокнуть.

— Откуда ты знаешь?

Он пожимает плечами.

— Кейн сказал тебе, я демон, так?

Вытираю ладонью рубашку.

— Я думал, ты призрак.

Мальчик смеётся.

— Так никто ещё не думал.

— Посмотрите, Габриэль завёл парня, — высокий мальчик с короткой стрижкой появляется из тени. За ним ещё двое.

Спина мальчика напрягается.

Короткая Стрижка смеётся. Смех режет. Режет мальчика прямо на месте.

Я вижу его нутро ясно как день. И оно болит.

— Нет, он только рассказывал мне о девушке, которую поцеловал на чёртовом колесе.

— Да ладно, — произносит Короткая Стрижка. — Гейб скорее превратится в девчонку, чем её поцелует.

Гейб сжимает кулаки.

— Пошёл ты.

— Похоже, Габриэль сейчас расплачется, — говорит Короткая Стрижка. — Пойдёмте, попросим брата Эша купить нам конфет.

Они уходят. Голова Гейба падает падает на жёсткую скамейку, прежде, чем они уходят.

Я не смущаю его, спрашивая, в порядке ли он. Так что мы просто сидим. Не говорим.

После долгого молчания, Гейб произносит:

— Эй, знаешь каких-нибудь девчонок?

ГЛАВА 22: РУБИ

— Волки, — повторяет Анна. — Где они?

В лесу тихо, только ветер шелестит в кронах деревьев.

— На этом острове нет больше волков, — говорит Чарли. — По крайней мере, сейчас.

— Куда, черт возьми, они делись? — рычит Эллиот.

— Откуда мне знать? Я вроде не жил с волками, и они не приняли меня в свою стаю и не раскрыли свои планы путешествия… Я просто знаю, что их здесь нет.

Чарли идет по лесу, срывая листья и ветки с деревьев. Он шлепает Эллиота тонкой веткой. — Я думал, твоя семья знает об острове все.

— Чарли, — говорит Эллиот, выхватывая ветку, — где ты это слышал?

— А где ты слышал о том, что в яме спрятано сокровище? — Чарли взобрался на ближайшее дерево, демонстрируя свою скрытую силу, грацию и ловкость. — Я знаю это так долго… Что забыл откуда.

Эллиот теребит свои короткие волосы, проводя руками по бокам головы.

— Возможно, это именно то, что ты мог упомянуть во время одной из десятков встреч по поводу стихотворения!

Чарли пожимает плечами.

— Я не думал, что пойду, и не обратил внимания.

Эллиот вскакивает с земли. Хватает Чарли за ногу, но тот прыгает на ветку выше. Он похож на горного льва.

У Эллиота вырывается рев.

— Я собираюсь убить тебя. Именно так ты умрёшь.

Он цепляется за нижнюю ветку. И я вижу это. Выглядывая из-под подола его футболки и вниз по бедру, идут две лапы с острыми когтями. И вдруг я понимаю, что не зря Эллиот загнал Чарли на дерево.

— Волк.

— Точно! — Эллиот спрыгивает обратно на землю. — Мы должны увидеть волков.

И я повторяю это снова, хотя мы все знаем слова.

— Спускайся, вверх иди,

Но не гляди на мёртвых,

И где-то впереди

Увидишь: серы волки.

— Как же мы увидим волков, если их здесь нет? Как мы собираемся найти того охотника за сокровищами, который спер нашу карту? — Эллиот зол. — Я потратил неделю на анализ этого стихотворения, но все инструкции — это что-то с чем-то.

— Как это умные люди становятся такими тупыми? — ржёт Чарли. — Ты думал, что волк постоянно лежит на своём месте, как фломастер?

— Ну, теперь ты об этом знаешь

Анна бросает Чарли бутылку воды, чтоб ему не пришлось слезать с дерева, дабы не столкнуться с гневом Эллиота. Я нахожу это забавным, но бессмысленным. Потому что Эллиот смотрит в никуда, точно также как Гейб делал это все утро. И теперь еще и бормочет себе под нос.

— Ладно, хорошо, — говорит Эллиот, — а если это не настоящий волк, — при этом у него такой дикий вид, что я задумываюсь о том, чтобы в ближайшее время прокатиться на американских горках. — Он может быть нацарапан на дереве… или Звёздных Камнях.

— Что-то типа руны в виде волка?

Эллиот раздраженно вздыхает.

— Это не руна. Если бы это была руна, мы с матерью перевели бы её. Скорее это иероглиф.

— Мне все равно, — говорю я. — Все, что нам нужно знать, это может ли волк быть на камне.

— Я видел фотки — волка там нет, — сжатые губы Эллиота расплылись в улыбке, — но он может быть вырезан на одном из других. Поэтому ты права — спустимся в долину, к Звёздным Камням.

— Давай сделаем это, — говорит Чарли, хлопая в ладоши. Он спрыгивает с дерева и идет в ногу с Анной. Они бегут за Гейбом, который забрел в глубь леса.

Я не знаю, где мы, но у Эллиота, который даже не пытается скрыть свое бойскаутское прошлое под личиной плохого мальчика, есть компас, поэтому у нас есть направление.

— Руби? — его пальцы касаются моего обнаженного плеча. Наверное, в другой ситуации, это прикосновение ощущалось бы как поцелуй.

Я опускаю взгляд на три пальца на моей коже.

Он тотчас отдергивает их.

— Мы найдём их и вернем книгу обратно.

— Да! — Чарли кричит в нескольких футах впереди. — Я добавляю это в свой список того, что нужно успеть при моей жизни: убрать чувака, охотящегося за чертовыми сокровищами.

— Или женщину, — говорит Анна,

хихикая. Удивительно, как это разрядило обстановку, хотя наш денек был не из легких.

После трех часов ходьбы и быстрого ланча, лес редеет, а деревья попадаются все реже, пока совсем не исчезают, и не остается ничего, кроме травянистого холма и моря зелени. Вдалеке видны две округлые горы, формой напоминающие горбы верблюда.

— Они выглядят как буфера, — говорит Чарли. — Эй, Гейб, разве горы не похожи на… О, ладно. Вы будете себя ненавидеть, -

Чарли пожимает плечами. — Я просто говорю, что это очень похожие на грудь горы.

Сейди бы это оценила. Она бы сказала это первой.

— Тебе бы понравилась моя сестра.

— Думаю, да. Не из-за своей… — Чарли указывает на горы. — Не то, чтобы они были плохими. Наоборот. О, это неловко, не так ли? Эти близнецы? — он заглядывает мне в грудь.

Эллиот бьет Чарли кулаком в плечо.

— Да что с тобой такое, черт возьми?

Он указывает на подножие левой горы. Если бы мы следовали по карте, как было задумано, срезав путь на запад от скал, мы бы почти прямо спустились с холма, пересекли долину и поднялись к Звездным Камням. Выйдя из ямы, мы взяли бы курс на юго-запад.

— Вот, где мы должны быть.

С минуту все молчат, и в тишине остров поет, и он звучит как голос Сейди. Он звучит в моей голове и вокруг меня. Он такой же скрипучий, как помехи в диапазоне частот, играющий блюз.

Руби Кейн, чье сердце прогнило

Отвела сестру свою, на башню, высоко.

Сказала, что сердце было полно любви,

И столкнула свою сестру — лети.

— Пойдем, — говорю я, чтобы остановить песню. Я сжимаю челюсти и говорю себе, что я не такая.

Но это ложь, естественно.

Я спускаюсь с холма, ноги трясутся от веса моего рюкзака и от попыток идти медленным шагом. Чарли сдается, позволяя ногам нести себя так быстро, как только позволяет гравитация, прежде чем лицом упасть в высокую траву. Эллиот пинает рюкзак Чарли, когда проходит мимо. Мы с Анной пытаемся поднять Чарли на ноги, но его тощее тело тяжелее, чем кажется, и он не очень старается встать.

Я оставляю их там, спеша за Эллиотом, и почти натыкаюсь на Гейба, который, кажется, разговаривает сам с собой. Слова не слетают с его губ, но хотя не слышу, что он говорит, я могу сказать, что он увлечен этим. Он проводит рукой по волосам, практически выдирая их.

— Гейб? Ты в порядке?

Он закрывает глаза и крепко сжимает пальцы.

— Ты тоже это слышишь?

— Слышу что? — я говорю так, будто проверяю поле на наличие мин.

— Голос. Остров. Я не знаю…

Но я-то знаю. Я тоже это слышала. Миллион различных звуков острова-ш-ш-ш-ш волн о его берега; шуршание, скольжение, топот по лесам; рев ветра; шелест листьев; и абсолютная тишина о секретах — все это кружилось в моей голове. Все это очень похоже на Сейди.

Гейб трясет головой.

— Я думаю, он хочет услышать от нас правду, Руби.

У меня внутри все переворачивается.

— Какую правду?

Тень паники пробегает по его лицу, и я задаюсь вопросом, чей голос он услышал на ветру.

— Всю правду, — говорит он.

Я, должно быть, выгляжу так же, как он: белая, как снег с широко раскрытыми дикими глазами. Мы идем в тишине, когда входим в долину, замедляем шаги, чтобы отстать от других.

— Он этого никогда не получит, — говорю я, когда мы, наконец, остаемся одни. — Ничего из этого.

Мы уже наполовину пересекли долину, следуя по тропе, проделанной по земле старыми шинами, когда ветер начинает свой штурм. Он ревет над пустой равниной, заливая наши щеки краской. Если бы не мой рюкзак, я бы волновалась, что порыв ветра может поднять меня прямо в воздух.

— Знаешь, что было бы действительно полезно прямо сейчас? — перекрикивает ветер Эллиот.

— Грузовик, — говорит Анна. — Если бы мы нашли грузовик, то точно в конце этой заросшей тропы, оставленной на острове много лет назад экскаваторами. Вот почему мы решили первым делом пересечь долину, следуя его бессистемному маршруту.

— И это тоже. Но я думаю, что мы определенно победим вора с телепортацией в стиле Star Trek.

Я пытаюсь покачать головой, но ветер очень силён.

— Если ты станешь занудой, то скоро тебе придётся смыть все свои татуировки.

— Эй! — кричит Анна сквозь ветер. — Я вижу грузовик. Вон там.

Я прослеживаю за ее взглядом и вижу пикап, покрытый ржавчиной, стекающей по бокам, и травой, взбирающейся по кузову. Я думаю, что он был когда-то синего цвета, до того как остров начал пожирать его.

— Это и есть твой волк, — Чарли улыбается Эллиоту. Я обхожу грузовик, пока не подхожу к стороне водителя. Исчезающие буквы гласят Rollins CORP., а ниже, наполовину скрытый грязью и испорченный временем красуется силуэт двух волков.

Мы счастливы. Прыгаем столько, сколько позволяют наши тяжелые рюкзаки. Вопим и кричим во всю мощь своих легких.

Через несколько минут Эллиот со скрипом открывает дверь и садится за руль. Он опускает козырёк и проверяет бардачок.

— Я не могу найти ключи, — говорит он, нагибаясь. Я ожидаю, что он будет искать под ковриком, но он достаёт швейцарский армейский нож и использует отвертку, чтобы снять пластиковые панели вокруг руля. Они с грохотом приземляются на пассажирское сиденье.

Он открывает лезвие, чтобы аккуратно перерезать два красных провода. Снимает часть покрытия, затем скручивает оголенные провода вместе. Этот процесс занимает гораздо больше времени, чем в кино. Никаких разрывов проводов одним поспешным движением. Никакой неосторожной резки. Только уверенные руки и осторожные движения и стопроцентный Эллиот Торн.

Он ловит мой взгляд и ухмыляется.

— Ну что, я больше не задира?

— Да ради Бога. Ты не сможешь украсть даже свою собственную машину.

Еще два провода обрезаны и оборваны. Эллиот скручивает их вместе. Мы ждем искры, которая даст жизнь двигателю. Он пытается снова.

— Он сдох, — говорит Гейб, и, хотя ветер все еще свистит в долине, а его голос не повышается ни на йоту, он с таким же успехом мог бы заорать, так как Эллиот вздрагивает.

— Он мертв! — Эллиот хлопает ладонью по капоту. — «Но не гляди на мёртвых…» Стихотворение. Это и есть мертвец.

Он выдерживает мой взгляд, широкая улыбка расползается по его лицу.

— Ты была права. Должно быть, мы идем к Звездным Камням.

— О, посмотри, как ты его обрадовала, — говорит Чарли, обнимая меня сзади за плечи своими тощими руками. — У тебя прекрасный мозг, Руби Кейн.

— Отличная рифма, — говорит Анна.

Эллиот вытягивает шею, чтобы найти застывшего Гейба, смотрящего на безоблачное небо.

— Гейб, чувак, какого черта ты делаешь?

Гейб моргает, глядя на Эллиота.

— Все это выплывет наружу, Эллиот. Все это, — он поворачивается и идет в направлении Звездных Камней. Эллиот мчится, чтобы догнать. Чарли и Анна смотрят друг на друга с одинаковым недоумением, прежде чем последовать за ними. Я спешу к ним.

— Ты уже целовалась с мальчиком, Руби? — спрашивает Анна, когда мы идем через поле фиолетовых люпинов, таких высоких, что их кончики касаются бедер. — До Гейба?

Я хочу, чтобы ветер проглотил мои слова, но в этот момент свирепый шторм, который терроризировал долину, утихает до легкого бриза. Я издаю жесткий смешок.

— Сейди перецеловалась за нас обеих.

— Да, Эллиот так и понял. Он накричал на Гейба за то, что тот украл твой первый поцелуй, — говорит Чарли. Он использует свою лопату как трость, когда мы выходим из долины. Сильно прижимает ее к Земле. — Я не думаю, что тебе нужно пересчитывать поцелуи. Верно, Анна?

— О, это не важно. Но мне любопытно, ядовиты ли твои губы, — она наклоняет голову и смотрит на меня прищуренными глазами. — Я бы попросила тебя поцеловать Чарли, но тогда он тоже может сойти с ума.

— Я не собираюсь целовать Чарли, — говорю я. — Без обид, Чарли. И мои губы не ядовиты.

— Тогда что ты сделала с Габриэлем?

Я не упоминаю ни голос, ни то, как Гейб ответил на него. Я не говорю о правде, которую он непременно должен сказать. Но я не лгу.

— Я думаю, что остров мучает его. Он не хочет, чтобы мы нашли сокровище.

Анна закусывает губу.

— Это имеет смысл, — говорит она. — Остров не стал бы прятать сокровища, если бы захотел, чтобы мы их нашли.

ГЛАВА 23: РУБИ

Найдёшь тот рай земной –

И знак увидишь сходу.

Отправь ложь на покой,

Дай истине свободу.

Эллиот и Гейб прислоняются к каменной плите, которая торчит из земли, как огромный надгробный камень, когда Анна, Чарли и я спотыкаемся на травянистой поляне. Еще пять камней, таких же высоких и разрушенных, как первый, окружают нас. Воздух лопается от энергии, поднимая тонкие волоски на моих руках.

— Что-то в этом есть, правда? — Анна широко раскидывает руки и кружится, ее свободный топ ловит поток воздух и кружится вокруг нее. — Вроде ничего, но что-то есть.

Не могу не согласиться. В этом месте есть что-то особенное, хотя я не могу сказать, было ли оно здесь всё это время или это проделки нашего сознания.

Я бреду к центру каменной формации, где лысеет трава на лугу. Земля прогибается вокруг каменных костяшек, которые когда-то, должно быть, соединялись в единый кулак. Но меня останавливает именно эта дыра.

Анна находит меня, копающейся в сумке в поисках фонарика, и зовет остальных. Вскоре мы собираемся вокруг скал, направив лучи фонариков вниз.

Чернота и скалы, больше ничего.

Эллиот толкает меня плечом.

— Это может быть рай на земле.

— Звучит как одна из реплик Гейба.

— А. Хм. — Мы переглядываемся, а затем снова смотрим на дыру. — Я говорил о стихотворении. Звезды на небесах, а Звездные Камни на земле. То, что находится на дне этой дыры, может быть знаком, который нам полагается увидеть.

— Как думаете, смогу я тут протиснуться? — спрашивает Анна, вытягивая веревку из своей сумки. Она обвязывает ее вокруг пояса. — Кто-нибудь, подержите другой конец.

— И почему-то именно мне суждено умереть. — Чарли развязывает Анну, и вытягивает из рюкзака пригоршню причудливых веревок. Похоже, он знатно запасся. Он щелкает парой карабинов и говорит: — Никогда не угадаешь, когда тебе понадобится что-нибудь спустить.

Эллиот закатывает глаза.

— Нормальные люди о таком и не задумываются.

— Что скажешь, Анна Банана? Готова стать первооткрывателем?

Таким образом, Анна оказывается в замысловатой обвязке и шлеме, а ее ноги болтаются над таинственной пустотой. Она похожа на ребенка, примерившего костюм отца, в слишком большой для нее каске и с торчащими во все стороны волосами. Ее обвязка крепится к пучку нейлоновых канатов, пропущенных через три якоря, которые Чарли закрепил в скалах. Я ожидаю, что он столкнет Анну с уступа, но, похоже, Чарли очень осторожен, когда дело касается всех, кроме него самого. Он направляет ее вниз. Ступни, голени, колени и бедра. И именно бедра ее и подводят.

— Было бы неплохо меня подтолкнуть, — говорит она, раскачиваясь из стороны в сторону в попытке проскользнуть через отверстие. Эллиот давит ей на плечи, но она не сдвигается с места. Со вздохом девушка откидывается назад, стукнувшись шлемом о камень. — Все меня вечно дразнят мелкой, а как только это наконец-то может пригодиться, я оказываюсь слишком крупной. Что за жестокая ирония.

— Это не ирония.

— Не умничай, Эллиот, — фыркает Анна. — Я наполовину в земле и, вероятно, застряла.

Я приседаю за ее спиной. Тащу ее за подмышки, пока Анна не сможет вылезти из дыры, пока не будет в состоянии пошевелиться. Она вскакивает на ноги, сбрасывает шлем и борется со своей сбруей.

— Неудача делает меня голодной.

Я тоже от этого проголодалась. Я совершенно изголодалась по сокровищам.

— Мы все еще можем поискать знак, — говорю я. — Давайте сосредоточимся на этом. Давайте проверим Звездные Камни.

— Отдай, прежде чем получишь, — говорит Гейб низким гипнотическим голосом. — Здесь для нас ничего нет. Ещё нет.

— Мы ждем чего-то? — Анна опускается на корточки рядом с ним и кладет руку на плечо.

Гейб вздрагивает.

— Он не прав. И чем дольше мы находимся на острове, тем больше он становится не прав. — Глаза Анны широко раскрыты и полны тревоги. — Нам пора уходить, — шепчет она.

Предложение оборачивается вокруг моей груди и сжимается. Я едва могу дышать при мысли о том, чтобы бросить эту охоту. О том, что она отказалась от Сейди.

— Я не могу, — хрипит мой голос. Я делаю еще одну попытку. — Я не могу, пока не найду сокровища. Но вы можете оставить меня здесь. Я позвоню, когда закончу.

Эллиот пристально смотрит на Гейба.

— Я остаюсь, — говорит он, и это звучит как извинение. — Я ждал этого с самого рождения.

— Гейб? — Анна трясет руками в пространстве между своим телом и его.

— Мы не уйдем отсюда без сокровищ. Надо говорить правду, чтобы получить правду, — говорит он. Он оттолкнулся от земли и поспешил к камню на дальней стороне поляны. Анна идет за ним, но Эллиот зовет ее обратно.

— Оставь его в покое. — Эллиот с такой силой кусает кольцо на губе, что я боюсь, как бы он его не вырвал. Он смотрит вслед своему другу с печальным выражением на лице. — Вы двое приготовите ужин. Мы с Руби собираемся осмотреть камни.

Теплая рука крепко сжимает мои пальцы, Эллиот ведет меня к высокой гранитной плите, достаточно далеко от Гейба, чтобы мы не мешали, но достаточно близко, чтобы Эллиот мог наблюдать. Он прижимается лбом к прохладному камню.

— Я просто сойду с ума, — шепчет он.

— Это все остров. — Я не оправдываюсь, вспоминая отравленные губы. Я знаю со странной уверенностью, что это место мучает Гейба. Меня это тоже мучает. — Это ему кое-что говорит.

— А зачем острову разговаривать с Гейбом?

— Может быть, его тошнит от Торнса.

Эллиот еще мгновение пристально смотрит на меня, потом переводит взгляд на камень. Он почти на голову выше Эллиота и такой же широкий, как мы оба рядом. Верхний правый угол давно уже осыпался.

— Те же символы, которые моя мать годами пыталась перевести, — говорит он, проводя рукой по гравированному камню. — Никаких улик.

Мы переходим на другую сторону, где нет никаких отметин. То же самое касается и следующих четырех камней. С поникшими плечами и слабой надеждой приближаемся к последнему монолиту. Мы начинаем с задней части, продлевая ожидание. Я кружусь вокруг плиты и вижу, что Эллиот бьет кулаком по камню.

— Идиот. — Не думая, я ловлю его руку. Если бы Сейди была здесь, я была бы в шести шагах позади нее, наблюдая, как губы сестры встречаются с ободранными костяшками пальцев. Чувствую себя в шести шагах позади прямо сейчас, когда мои большие пальцы смахивают кровь.

Эллиот глубоко вздыхает, пристально глядя на мои пальцы. Затем он поднимает голову. Только сейчас я понимаю, как близко мы стоим, как легко было бы прижаться лбом к его лбу.

Но нет.

Я отпускаю руку Эллиота и поворачиваюсь к камню. Как и другие, он свободен от толстых бороздок, которые отмечали первый. Пятно крови пятнает камень на высоте плеча, пятно Торна, навсегда привязанного к острову. Я уверена, что Эллиот будет нелепо доволен этим фактом, как только закончит дуться.

— Мы проверим еще раз, — говорю я. — Мы…

— Нет. — Эллиот опускается на колени перед камнем, сплетя руки за головой.

Там, на грубом камне, вырезан широкий квадрат, прорезанный кривой линией. Это небрежно, но это наш знак.

Эллиот приветствует камень, как старого друга, одновременно взволнованный и сдержанный, когда он проводит по неглубоким бороздкам.

— Мы собираемся найти сокровище, — говорит он. В его голосе слышится намек на улыбку, но, в основном, он серьезен, как всегда. Несколько секунд мы стоим в ошеломленном молчании, глядя друг на друга невидящими глазами.

Я стряхиваю оцепенение и бросаю последний взгляд на символ. Он не содержит ответа на все мои вопросы, но на острове, который может успокоить такого гладкого болтуна, как Гейб, во время поисков непостижимого сокровища, кажется, что один ответ достаточно хорош. На сегодня.

ГЛАВА 24: РУБИ

— Хочу напомнить тебе, что я растил тебя семнадцать лет. Сколько всякой одежды, еды… — Даже не видя его, я знаю, что мой папа ухмыляется. — Я отчетливо помню, как платил за твои молочные зубы.

— Хочешь сказать, что Зубная фея не настоящая?

— Именно, — отвечает он, — как и Санта. Все эти подарки были от меня. Хочу, чтобы ты помнила об этом, когда найдешь свое пиратское сокровище и разбогатеешь.

— Эллиот говорит, что мы должны будем отдать его Смитсоновскому музею.

— Вот же зануда. — Он пересказывает разговор маме, которая моет посуду и желает знать подробности. — Мама говорит, что он хороший мальчик.

— Хм, хорошо. — Я на самом деле не люблю говорить о мальчиках с моими родителями. — Я должна идти. И не могу взять телефон.

— Она не может взять телефон, — говорит он моей маме. Как будто функция динамика не существует. — Мама говорит, что любит тебя и ожидает от тебя веселья, — отец замолчал на секунду, — но хорошее, полезное веселье.

Я улыбаюсь, возвращаясь в лагерь. Когда добираюсь до луга, в воздухе стоит тяжелый запах дыма и огня. Гейб прислонился к одной из развалин и бормочет:

— Отпусти ложь и освободи правду.

Я читала это тысячу раз, изучая карту, но всегда представляла себе, что мы пропустим этот шаг и сразу перейдем к следующей подсказке. И знаю, что должна остановиться и спросить его, что это значит, как это приведет нас к сокровищу, но я не хочу иметь ничего общего с откровениями истины. Поэтому спешу прочь.

На противоположном конце поля Эллиот читает, а Чарли и Анна сидят на корточках у открытого огня, ссорясь, как брат с сестрой, из-за горшка с чем-то зеленым.

— Я платонически влюбилась в тебя, Чарльз Ким, но нет, я не доверяю твоим суждениям. Только не на лодке. И уж точно не на кухне, — Анна наклоняет голову набок, — или наружный эквивалент.

Чарли раскладывает то, что кажется зеленым картофельным пюре, в пять мисок. Мы с Эллиотом переглядываемся, и я знаю, что мы думаем об одном и том же, потому что он резко поворачивает голову и кричит:

— Гейб! Анна и Чарли собираются отравить нас, если ты не придешь в себя.

Гейб медленно встает, словно ветер, проносящийся по долине, поселился прямо перед ним. Его ноги шаркают по траве, пока он не оказывается у костра. Анна протягивает ему миску с зеленым картофелем, на которую он смотрит с мимолетным любопытством, прежде чем протиснуться между Эллиотом и Чарли.

Меня атакует острый орегано, когда я помешиваю картофельное пюре, открывая маленькие кусочки твердого коричневого цвета.

— Итак, ужин…

— Орегано, — кашляет Эллиот, — впервые используется в конце семнадцатого века. От испанского orégano. Дикий майоран. С латыни: душица.

Гейб откусывает птичий кусочек. Позволяет остальному плюхнуться обратно в миску. Он смотрит на Чарли, которого, похоже, ничуть не смущает непристойная зелень картофеля.

Анна самодовольно улыбается, особое расположение мимики, которое выглядит неуместным на ее лице, и говорит:

— Я же говорила, что мы должны были пойти с корицей.

Гейб поперхнулся водой. Я прищуриваюсь и смотрю, как Анна и Чарли обмениваются понимающими взглядами.

— Моя мама всегда кладет корицу в сладкий картофельный пирог, — она постукивает пальцем по подбородку, — и мини зефир, но у нас их нет. У меня есть лишь желейные бобы.

Гейб с грохотом ставит свою миску на землю.

— Если бы вы потрудились прочитать переднюю часть коробки, вы бы знали, что это картофельное пюре с чеддером быстрого приготовления. Ты же не добавляешь корицу в картофель чеддер, Анна. Ты просто не понимаешь, — он поворачивается к Чарли. — И хотя орегано — лучший вариант, это лишь немного лучше, чем класть чесночный порошок на счастливые талисманы, особенно когда вы вываливаете весь пакет орегано в одну кастрюлю. Я даже не собираюсь комментировать кусочки вяленой говядины, которые выглядят как крысиные экскременты во всей этой зеленой мешанине еды.

При этих словах Анна и Чарли теряют самообладание. Я имею в виду, что они просто отпускают смех, который вызывает слезы и случайное фырканье. Ловлю взгляд Анны, и она неуклюже подмигивает, отчего ее второй глаз тоже моргает. Я с удивлением смотрю на этих двух людей, которые приготовили бы ужасную еду, если бы это могло помочь их другу, и с внезапной уверенностью понимаю, что я бы ела зеленую картошку целый месяц подряд, если бы это означало, что мои друзья в порядке.

Легкость длится до тех пор, пока солнце не исчезает, и огонь не вспыхивает на фоне черного неба. Гейб становится все более возбужденным, когда мы убираем посуду и устанавливаем палатки. Поэтому я достаю свою губную гармошку и играю быструю народную мелодию. Мой пульс продолжает биться. Что-то большее, чем воздух, вырывается из моих легких, пробивается сквозь эти тростники и уходит в ночь. Эта песня — мое звучание: Надежда, Любовь, Отчаяние, и я хочу, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть Гейба.

Его руки запутались в волосах. Его голова мотается из стороны в сторону.

— Просто сделай это, — вполголоса говорит он, и я слышу его только потому, что остановилась выпить воды. — «Отпусти ложь и освободи правду». — Отпусти эту ложь. Отпусти эту ложь.

Эллиот останавливает болтовню Гейба ударом по бицепсу.

— Ты меня просто пугаешь. Что, черт возьми, с тобой происходит?

— Я кое-что сделал прошлой зимой. — Гейб оглядывается вокруг костра, безумные глаза изучают каждое из наших лиц. Он вздрагивает, когда встречает мой пристальный взгляд. — Ты меня возненавидишь. Вы все меня возненавидите.

— Как твои лучшие друзья, мы по закону обязаны любить тебя, — говорит Чарли.

Гейб трясущимися пальцами ерошит свои спутанные волосы.

— Этот остров у меня в голове. Или… я не знаю. Но он хочет знать правду. — Он вытирает лицо тыльной стороной ладони.

Он говорит тихо, почти неслышно, чтобы расслышать его сквозь треск пламени. Он, кажется, собирается с силами — глубокий вдох, зажмуренные глаза — и затем дрожащим голосом говорит:

— Я сделал что-то ужасное. «Я хочу, чтобы ты помнила, что я растил тебя семнадцать лет. Вся эта одежда, вся эта еда, хотя я не вижу его, я знаю, что мой отец ухмыляется. Я отчетливо помню, как заплатил за твои молочные зубы.

— Ты хочешь сказать, что Зубная фея ненастоящая?

— Так оно и есть, — говорит он, — и Санта тоже. Эти подарки были от меня. Я хочу, чтобы ты помнила об этом, когда будешь богата пиратскими сокровищами.

— Эллиот говорит, что нам придется отдать сокровище в Смитсоновский институт.

— Что за ерунда?! — Он повторяет этот разговор моей маме, которая моет посуду и донимает его подробностями.

— Твоя мама говорит, что он хороший мальчик.

— Гм, ладно. — Вообще-то я не люблю говорить о мальчиках с родителями. — Так что мне пора идти. Я не могу забрать телефон.

— Она не может забрать телефон, — говорит он моей маме. Это похоже на то, что функция громкоговорителя не существует. — Мама говорит, что любит тебя и ждет от тебя веселья, — он делает паузу, но только на секунду, — но хорошее, полезное развлечение.

Я улыбаюсь, возвращаясь в лагерь. Когда я добираюсь до луга, в воздухе стоит тяжелый запах дыма и огня. Гейб прислонился к одной из развалин и бормочет: «Отпусти ложь и освободи правду.»

Я читала это тысячу раз, изучая карту, но всегда представляла себе, что мы пропустим этот шаг и сразу перейдем к следующей подсказке. И я знаю, что должна остановиться и спросить его, что это значит, как это приведет нас к сокровищу, но не хочу иметь ничего общего с откровениями истины. Поэтому спешу прочь.

На противоположном конце поля Эллиот читает, а Чарли и Анна сидят на корточках у открытого огня, ссорясь, как брат и сестра, из-за горшка с чем-то зеленым.

— Я платонически влюбилась в тебя, Чарльз Ким, но нет, я не доверяю твоим суждениям. Только не о лодке. И уж точно не на кухне, — Анна наклоняет голову набок, — или наружный эквивалент.

Чарли раскладывает то, что кажется зеленым картофельным пюре, в пять мисок. Мы с Эллиотом переглядываемся, и я знаю, что мы думаем об одном и том же, потому что он резко поворачивает голову и кричит:

— Гейб! Анна и Чарли собираются отравить нас, если ты не придешь в себя.

Гейб медленно встает, словно ветер, проносящийся по долине, поселился прямо перед ним. Его ноги шаркают по траве, пока он не оказывается у костра. Анна протягивает ему миску с зеленым картофелем, на которую он смотрит с мимолетным любопытством, прежде чем протиснуться между Эллиотом и Чарли.

Меня атакует острый орегано, когда я помешиваю картофельное пюре, открывая маленькие кусочки твердого коричневого цвета.

— Итак, ужин…

— Орегано, — кашляет Эллиот, — впервые используется в конце семнадцатого века. От испанского orégano. Дикий майоран. С латыни: душица.

Гейб откусывает птичий кусочек. Позволяет остальным плюхнуться обратно в его миску. Он смотрит на Чарли, которого, похоже, ничуть не смущает непристойная зелень картофеля.

Анна самодовольно улыбается — особая мимика, которая выглядит неуместным на ее лице — и говорит:

— Я же говорила, что мы должны были пойти с корицей.

Гейб поперхнулся водой. Я прищуриваюсь и смотрю, как Анна и Чарли обмениваются понимающими взглядами.

— Моя мама всегда кладет корицу в сладкий картофельный пирог, — она постукивает пальцем по подбородку, — и мини зефир, у нас их нет. Но у меня есть желейные бобы.

Гейб с грохотом ставит свою миску на землю.

— Если бы вы потрудились прочитать переднюю часть коробки, вы бы знали, что это картофельное пюре с чеддером быстрого приготовления. Ты же не добавляешь корицу в картофель чеддер, Анна. Ты просто не понимаешь, — он поворачивает голову к Чарли.

— И хотя орегано лучший вариант, это лишь немного лучше, чем класть чесночный порошок на счастливые талисманы, особенно когда вы вываливаете весь пакет орегано в одну кастрюлю. Я даже не собираюсь комментировать кусочки вяленой говядины, которые выглядят как крысиные экскременты во всей этой зеленой мешанине еды.

При этих словах Анна и Чарли теряют самообладание. Я имею в виду, что они просто отпускают смех, который вызывает слезы и случайное фырканье. Я ловлю взгляд Анны, и она неуклюже подмигивает, отчего ее второе веко тоже частично опускается. Я с удивлением смотрю на этих двух людей, которые приготовили бы ужасную еду, если бы это могло помочь их другу, и с внезапной уверенностью понимаю, что я бы ела зеленую картошку целый месяц подряд, если бы это означало, что мои друзья в порядке.

Легкость длится до тех пор, пока солнце не исчезает и огонь не вспыхивает на фоне черного неба. Гейб становится все более возбужденным, когда мы убираем посуду и устанавливаем палатки. Поэтому я достаю свою губную гармошку и играю быструю и народную мелодию. Мой пульс продолжает биться. Что-то большее, чем воздух, вырывается из моих легких, пробивается сквозь эти тростники и уходит в ночь. Эта песня-мое звучание-Надежда, Любовь, Отчаяние — и я хочу, чтобы этого было достаточно, чтобы вернуть Гейба.

Его руки запутались в волосах. Его голова мотается из стороны в сторону.

— Просто сделай это, — говорит он вполголоса, и я слышу его только потому, что остановилась выпить воды. — Отпусти ложь и освободи правду. Отпусти эту ложь. Отпусти эту ложь.

Эллиот останавливает болтовню Гейба ударом по бицепсу.

— Ты меня просто пугаешь. Что, черт возьми, с тобой происходит?

— Я кое-что сделал прошлой зимой. — Гейб оглядывается вокруг костра, безумные глаза изучают каждое из наших лиц. Он вздрагивает, когда встречает мой пристальный взгляд.

— Ты меня возненавидишь. Вы все меня возненавидите.

— Как твои лучшие друзья, мы по закону обязаны любить тебя, — говорит Чарли.

Гейб трясущимися пальцами ерошит свои спутанные волосы.

— Этот остров у меня в голове. Или… я не знаю. Но он хочет знать правду. — Парень вытирает лицо тыльной стороной ладони.

Он говорит тихо, почти слишком тихо, чтобы расслышать его сквозь треск пламени. Он, кажется, собирается с силами, глубокий вдох, зажмуренные глаза, и затем дрожащим голосом говорит:

— Я сделал что-то ужасное.

ГЛАВА 25: РУБИ

Остров, кажется, затаил дыхание, жадно ожидая признания Гейба.

— Помните вечеринку у Ходжа на зимних каникулах? Чарли, ты зажег фейерверк на заднем дворе и спалил тому первокурснику правую бровь. Эллиот, ты был там, но тебя там не было.

— Там было слишком много надоедливых людей, — говорит Эллиот. — Я заперся в комнате младшей сестры Ходжа и стал читать.

— Это не важно, — говорит Гейб. Пламя пляшет в его зрачках, когда он смотрит в огонь. — Вот что важно: этот ублюдок Ронни Ленсинг — извини, Анна — был там, и он начал нести всякую чушь о моей маме, и о том, что без папы у меня не может быть Y-хромосомы, так что я никак не могу быть парнем. И я имею в виду, что был пьян. И я выпил еще, сказав Ронни и тем парням, чтобы они убирались к черту. Но они просто продолжали это делать, понимаете?

— Они неудачники, — говорит Эллиот. — Они заслужили ту порку, которую ты им устроил.

Гейб отрицательно качает головой.

— Мне следовало бы это сделать. Мне следовало бы наброситься на Ронни и расквасить ему нос, но я был совершенно пьян, и почему-то это не приходило мне в голову. Я просто продолжал думать о том, что они говорили, и о том, что, возможно, никто на самом деле не верил, что я мужчина.

— И вот она здесь. Я не собираюсь называть вам ее имя, потому что обещал хранить ее тайну, но она была там, и она была великолепна. Она хотела меня. Она первая меня поцеловала, понимаете? Это было похоже на… Я не знаю… — он смеется, но в этом нет никакого юмора. — Как будто она могла опровергнуть все, что обо мне говорили.

Мой желудок сжимается. Часть меня хочет, чтобы он продолжал, но большая часть — нет.

— Я сделал это не нарочно. Вы должны мне поверить.

Анна прижимает руку ко рту и шепчет сквозь дрожащие пальцы:

— Что ты сделал?

Глаза Гейба остекленели, когда они встретились с ее глазами.

— Мы были в этой комнате. Я не знаю, в какой комнате, но там было темно, и мы целовались. И ей это нравилось. Сначала. Но потом я услышал в своей голове голос, похожий на голос Ронни, и решил показать ему, что я мужчина.

Если у меня все еще есть сердце, то оно не делает своей работы. Это камень в моей груди, тяжелый, как и все остальное во мне.

Гейб судорожно вздыхает и с выдохом выпускает обильные слезы. Он бьет себя кулаком по голове.

— А я думал, что ей это нравится, понимаешь? Я так сильно целовал ее, так сильно прижимал к стене. А когда я засунул руку ей под рубашку, то подумал… ну, не знаю. Я был так пьян от пива и злости, что убедил себя, что она вздрогнула, потому что мои руки были такими холодными.

— Тогда она сказала: «Нет», — пока Гейб говорит, огонь скулит и пригибается, а потом гаснет. Теперь он смотрит на меня, согнувшись от стыда. — Она сказала «нет», и я ее не слушал.

Анна прерывисто вздыхает.

— А ты разве нет…

— Нет, — отвечает Гейб, и это самый твердый тон за всю ночь. — Нет, только не это. Но с тем же успехом я мог бы это сделать. Я приподнял ее рубашку, и она снова сказала: «Нет». Она толкнула меня в грудь, но я был сильнее.

Он отрицательно качает головой. Издает резкий смех, мокрый от слез.

— Я сильнее прижал ее к стене и услышал, как она сказала: «Пожалуйста, остановись.» И знаете, что я подумал на долю секунды? Я подумал: «Я же гребаный мужик. "

— Гейб, — в голосе Эллиота слышится неровная нотка, — ты изнасиловал эту девушку?

Гейб опускает голову на руки. Его плечи сотрясаются от рыданий.

— Нет! — он плачет. — Слава Богу, нет. Она так боялась меня. Ее лицо, я вижу его каждый раз, когда закрываю глаза. И я побежал. Я выбежал из комнаты, из дома, из окрестностей и не останавливался, пока не оказался под причалом в Восточном заливе. Я выбил из себя все дерьмо, но это не заставило меня ненавидеть себя меньше.

Очень долго никто не разговаривает. Невозможно разобраться в моих эмоциях. Отвращение сочетается с жалостью, и я, кажется, не могу чувствовать одно без другого. Это приводит меня в ужас.

— И все вернулось на круги своя?

Гейб вздрагивает от моих слов.

— Это было необходимо. В тот понедельник я пошел в школу и извинился. Я попросил ее рассказать кому-нибудь. Я хотел, чтобы меня наказали. Я хотел чего угодно, но только не притворяться, что этого никогда не было. Она не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Я не мог— после всего, что случилось, я был обязан ей этим.

— Чувак.

Это все, что есть у Чарли. Его рот складывается в букву «О», и он качает головой, как будто хочет выбросить эту историю из головы.

— Почему ты слушаешь этих говнюков? — Эллиот вскакивает на ноги. — Ты же слышал, как Ронни велел мне вышибить себе мозги. «Как отец, так и сын.» Ты слышишь это, но ты же не думаешь, что я собираюсь сунуть пистолет себе в лицо?

— Я знаю! — Гейб подтягивает колени к груди. — Тогда я тоже это понял. Вот что делает меня таким ужасным.

Эллиот проводит рукой по волосам.

— Это ты так говоришь. Ты говоришь, что ты ужасен, Гейб. Ну, если ты так переживаешь из-за этого, то какого черта ты флиртуешь со всеми девушками в Уайлдуэлле? Почему ты все это время приставал к Руби? Почему ты не попытался стать лучше?

— Потому что! — Гейб резок. — Ты этого не поймешь, Эллиот, потому что все видят в тебе крутого парня. Они не задаются вопросом, мужчина ли ты. Как ты думаешь, что они скажут, если я возьму перерыв от перепихона?

— Я не… я имею в виду, что ты хочешь, чтобы я сказал, Гейб? Я пытаюсь понять, но…

— Мне не нужно твое понимание, — отвечает Гейб. — Ты хоть представляешь себе, каково это — позволить всем видеть кого-то хорошего и достойного, когда внутри тебя сидит чудовище?

— Да, — шепот обрывается прежде, чем я успеваю это осознать. Водянистый взгляд Гейба встречается с моим. — Я совершала поступки, которыми не могу гордиться. У каждого есть свои секреты.

— Это не одно и то же, — говорит Гейб, вставая. — Это не одно и то же.

Он исчезает в своей палатке, оставляя позади шок и молчание. Никто не в настроении разговаривать, поэтому мы молча работаем, чтобы потушить огонь и приготовиться ко сну.

Над головой по крыше палатки стучали насекомые — темные пятна на фоне темной ночи. Мягкие пальцы покоятся на моих. Я смотрю на руку Анны и понимаю, что это не Сейди, и она странная, но я крепко сжимаю ее.

— Когда я была маленькой, епископ Роллинс сказал мне, что Гейб ангел. — Даже в темноте я вижу, как она краснеет. — Я даже не верю в ангелов, но очень долго верила в это.

Шорох нейлона. Лицо Анны появляется меньше чем в футе от моего. Она понизила голос.

— Я влюбилась в него в тот же день. Я никогда не разговаривала с ним до этого лета, но мысленно знала его и любила. Это мой секрет, Руби.

Мой желудок сжимается. Разве острову не хватило правды на эту ночь?

— Я его не ненавижу, — говорю я. Я не могу — я такая же злая, как и он. И все же я немного ненавижу себя за эту часть правды.

— Я любила его сегодня утром. И сегодня днем тоже. Но он не тот мальчик, которого я себе придумала. И он уже не тот человек, каким был до обеда. — Анна качает головой, и из ее глаз капают еще несколько слез. Вниз по щеке, в волосы вместе с остальными. — Но, конечно, все это случилось несколько месяцев назад, так что он точно такой же человек, каким был с тех пор, как мы стали друзьями.

— Я не уверена, что этот мальчик вообще существовал. — Я закрываю глаза и вижу легкую улыбку Гейба, вижу, как он флиртует не потому, что ему этого хочется, а потому, что именно таким Гейб Неш был полгода назад.

— Разве можно по-настоящему знать кого-то, не зная той ужасной вещи, которая определяет, кто он есть или кем он стал? — мокрые глаза Анны изучают мое лицо, и я чувствую такую связь с этой девушкой, которая так не похожа на Сейди. Разве это похоже на дружбу, когда кровь не связывает вас вместе?

Я думаю о тепле руки Чарли на моих плечах, о том, как моя грудь сжимается, а потом становится совсем свободной, когда Эллиот улыбается, и о том, как пальцы Анны сжимают мои. Но больше всего я думаю о словах Гейба.

Это не одно и то же. Это не одно и то же.

Нет, это не одно и то же. Потому что то, что я сделала… Все было гораздо, гораздо хуже.

Я прячу этот мрачный ужас где-то глубоко, но они меня знают. Возможно, здесь, на острове, с этими новыми друзьями, я буду больше собой, чем когда-либо.

— Да. — Я сжимаю руку Анны. — Люди могут быть настоящими, даже если они не честны.

Анна смахивает со щеки влагу. Ее взгляд возвращается к потолку.

— Руби?

— Да?

Она сжимает мою руку.

— Ты можешь быть честна со мной.

— Спасибо. — Я поворачиваюсь на бок, спиной к ней. Что будет, если она узнает, что за дружелюбным лицом скрывается зло?

Я не могу ей сказать. Я никому не могу сказать.

ГЛАВА 26: КУПЕР

Бишоп совершает еще одну поездку на остров. На этот раз он не берет меня с собой. Говорит, что ему есть чем заняться одному. Я пытаюсь втолковать ему, что он слишком стар, чтобы ходить по всему острову, рисуя из баллончика и вырезая символ. Это не самая лучшая моя идея.

Через неделю Бишоп возвращается, и Дорис Ленсинг уже стоит у его двери. Она приводит с собой девушку, которая выглядит скорее феей, чем человеком. Мы следуем за Бишопом во внутренний дворик. На улице тепло, даже слишком жарко, чтобы чувствовать себя комфортно. Бишоп и Дорис, похоже, не возражают. Старики постоянно мерзнут.

Бишоп ставит на стол тарелку с печеньем. Я бросаю взгляд на Дорис.

— Я старый, а не слепой, — говорит он. — Ты можешь перестать обмениваться взглядами. Я не готовил печенье. Получил их от того мальчика-ангела.

— Он действительно ангел? — лилипутская правнучка Дорис смотрит на Бишопа огромными глазами. Она была привязана к Дорис с тех пор, как ее дочь умерла несколько месяцев назад.

— А ты как думаешь, девочка Анна? Разве простой смертный может так печь?

— Нет, — шепчет она. Запихивая себе в рот все печенье целиком.

— Как там охота за сокровищами, епископ? — спрашивает Дорис. Она заплетает траву в корзинку, которую потом отправит в музей. У Бишопа есть несколько таких корзин, висящих в его доме, хотя они не такие модные, как другие его вещи, например, меч, с которым он не позволяет мне играть.

— Ты уже нашел мой источник молодости?

— А разве это не страшно? Бьюсь об заклад, если бы ты снова была молодой, у тебя были бы самые разные неприятности.

Если бы у Дорис остались хоть какие-то брови, она бы сейчас подняла одну из них.

Бишоп смеется.

Тот самый флирт между стариками. Я просто не могу.

— Вообще-то… — его глаза метнулись ко мне. Только на секунду, — у меня есть одна теория.

Я пристально смотрю на него. Глаза его сузились. Рот плотно сжат.

— Насчет сокровищ?

Дорис хлопает меня по затылку.

— Не смотри так взволнованно.

— Жаль, что ты не сказал мне об этом, когда вернулся. Это серьезное преуменьшение моих эмоций.

Бишоп проводит рукой по волосам. Там не так уж много осталось.

— Я знал, что у тебя будут вопросы.

— Очевидно.

— Ты еще не готов к этому.

— Я готов.

— Я тоже, — говорит Дорис.

— Я тоже, — повторяет Анна, хрустя печеньем с ирисками.

— Мне очень жаль, Барт. — Бишоп выглядит виноватым. Почему-то это меня еще больше злит. — Придет время, когда ты будешь готов узнать об этом. Когда он будет здесь, ты его почувствуешь.

Я вскакиваю. Мой стул падает на землю.

— Это было наше дело.

— И все же это наше дело.

Впервые за четыре месяца я снова безымянный мальчик.

— Иди к Хеллману, Бишоп.

— Не грусти так, — Анна протягивает мне печенье.

Я откусываю кусочек. Дорис права. Ни один человек не смог бы их сделать.

— Когда я расстроена, я думаю о вещах, которые делают меня счастливой.

Я откидываюсь на спинку дивана в гостиной. Это дорого, модно и очень неудобно.

— Охота за сокровищами делает меня счастливым.

— Охота за сокровищами с мистером Роллинсом делает тебя счастливым.

Она лежит на животе. Голова опирается на ладони. Она выглядит где-то между шестью и шестьюдесятью годами.

— Отлично. Мне нравится работать над этим вместе с ним.

Еще больше я узнал о себе: мне нравятся исследования. Мне нравится разгадывать загадки. Мне больше нравится и то, и другое, когда Бишоп рядом со мной.

Анна болтает ногами в воздухе.

— Верхом на лошади я чувствую себя счастливой. А ты умеешь ездить на лошади?

— Я не знаю.

— Ну, а тебя кто-нибудь когда-нибудь учил?

— Я не помню.

— А в детстве?

Я смеюсь.

— Я ничего не помню.

— Даже вчера что было?

— Нет, я это помню. — Я хватаю печенье с тарелки на полу. Из восьми блюд, которые Анна принесла в гостиную, она съела все, кроме двух. Я понятия не имею, куда она это кладет. Оно размером с мое предплечье. — Я ничего не помню до того, как приехал в Уайлдвелл.

— Это печально.

— Теперь я счастлив.

Оказывается, это правда. Я не могу слишком долго злиться на Бишопа.

Он нашел меня. Научил меня. Доверял мне.

Дал мне работу. Сделал меня кем-то другим.

— А у тебя много друзей?

— Только один.

— У меня их вообще нет, — она смотрит на последнее печенье. — Мой брат Ронни говорит, что я хороша только для своего времени.

— Тогда Ронни в спитхеде, — я расстегиваю плетеный кожаный браслет на левом запястье. Бишоп купил его для меня на празднике душ. Я оборачиваю его вокруг ее запястья.

— Ты должна отдать его, когда встретишь настоящего друга.

Она проводит пальцем по плетению.

— Значит, мы друзья?

Я киваю.

— Ты скучаешь по своим маме и папе? — спрашивает Анна.

— Иногда.

Я не скучаю по маме и папе. Я скучаю по идее о маме и папе.

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

— Иногда я даже не хочу вспоминать.

— Потому что ты счастлив с Бишопом, — говорит Анна, и я киваю. Легкий ветерок развевает ее волосы в воздухе. Они блестят, как шелк.

— Не пытайся вспомнить, но и не пытайся забыть. Тогда, может быть, ты наткнешься на свои воспоминания, когда придет время.

Она хватает последнее печенье и откусывает его пополам.

— Надо доверять интуиции, детка.

— Это твоя мама так сказала?

— Нет, моя прабабушка.

Это вполне логично.

— Ладно, я доверяю своей интуиции.

— Да, и когда она говорит тебе быть внимательным, слушай.

ГЛАВА 27: РУБИ

Но вглубь не рой –

Не проживёшь и году!

Покинь ты лучше воду,

И свой получишь приз.

Сначала раздается свист, потом шорох и шипение. Я открываю глаза.

— Пошли отсюда.

Я наполовину вылезаю из спального мешка, отбрасываю волосы с лица.

— И что же случилось? Что не так?

Между бровями Эллиота появляется складка.

— Ничего не случилось. Я уже все понял, — выражение его лица трудно прочесть в темноте, но я слышу нетерпение в его голосе. Он выныривает из палатки.

— Это невозможно, — говорю я, застыв на месте.

— Раньше большинство возможных вещей были невозможны, — говорит Анна.

Я поворачиваюсь и вижу, что она сидит, скрестив ноги, на своем спальном мешке, держа маленький фонарик рядом с книгой.

В дверь палатки просунулась голова Эллиота.

— Поторопитесь.

Я бросаю взгляд на Анну.

— Ты идешь?

Она переводит взгляд с места, которое только что занимал Эллиот, на меня.

— Пожалуй, я закончу эту главу.

Я пожимаю плечами. Приседаю на корточки и прохожу через палатку во влажный воздух. Ночь — это хор жужжащих насекомых и хрустящих листьев, треск ветки и уханье совы. Эллиот идет целеустремленно, как будто он открыл этот остров много веков назад и только теперь делится своими секретами.

Мы оставляем за собой Звездные Камни и ныряем в лес из тонких стволов, которые белеют под светом наших фонариков. Через две минуты выходим на небольшую поляну, окруженную высокими березами. Эллиот бросает коричневый цилиндр к ногам, а затем опускается на покрытую мхом землю. Я сбрасываю сандалии и сажусь рядом с ним, зарываясь пальцами ног в губчатую землю.

— Это не может ждать до утра, если мы хотим победить другого охотника за сокровищами. — Широко раскрытые глаза Эллиота заставляют его выглядеть моложе, чем обычно. — Вот оно, Руби.

— И что же ты нашел?

Парень скрещивает ноги. Он упирается локтями в колени и наклоняется вперед.

— Я не мог уснуть, потому что… — он смотрит в сторону лагеря. — Потому что не мог заснуть. Во всяком случае, я думал о волках и о том, как они назвали этот остров в честь животного, которое здесь даже не живет, и как это действительно смешно. А потом я подумал, что, может быть, за ними кто-то охотится или что-то в этом роде. Поэтому я, естественно, начал думать о приманках.

— Естественно.

— Я говорю о тех фальшивых животных, которых они используют для привлечения волков, птиц и оленей. Что на самом деле не имеет никакого отношения к нашим поискам, так как мы уже нашли серых волков, за исключением того, что приманка исходит от голландского de kooi. Ты, наверное, знаешь, к чему это приведет.

— Удивительно, но я этого не знаю.

— De kooi, — снова говорит он, — оно происходит от средневекового латинского cavea, что означает «полый».

— Как в пещере.

Эллиот ухмыляется.

— Именно. Отследи этимологию слова достаточно далеко назад, и ты остановишься на пещере.

Я приподнимаю бровь. Интересно, так ли я похожа на Сейди, как себя чувствую?

— Да, я знаю, мой ботаник показывает. Но это заставило меня снова подумать о пещерах. А что, если мы ошибаемся насчет Звездных Камней? А что, если это не тот камень, который вонзается в небо? Прежде чем прийти за тобой, я спустил кусок веревки в отверстие в центре Звездных Камней. Она даже не коснулась дна. Под нами может быть огромная пещера. Пещера со сталагмитами.

— А как насчет квадрата на Звездном Камне? Или стихотворение? Все сходится, Эллиот.

— Но в стихотворении говорится: «раздвинь воду» " — говорит он. — И я знаю, что это значит.

Эллиот откупоривает цилиндрический контейнер и извлекает из него толстый лист бумаги. Нежные пальцы кладут его на землю. Я держу фонарик над картой. В отличие от версии сувенирного магазина, которую мы использовали с тех пор, как впервые встретились в спальне Эллиота, эта карта детализирована и старая, скрученная по краям и испачканная грязью.

— Разве это не часть выставки Острова Серого Волка в музее?

— Теперь уже нет. — Он прижимает палец к точке на западной стороне острова.

Я наклоняюсь ближе, вижу лагуну и водопад.

— Остров окружен водой. Почему ты думаешь, что это то самое место?

— С каким еще водоемом ты можешь расстаться? — Эллиот сворачивает карту и засовывает ее в футляр. — Держу пари, что за ним есть пещера. Может быть, он соединяется с тем, что находится под Звездными Камнями.

— Не похоже, что у нас есть время для более продуманной стратегии. Другой охотник за сокровищами мог быть уже близок к тому, чтобы найти сокровище. — Я лежу на прохладной земле. — Кроме того, будет приятно искупаться после сегодняшнего похода.

Он наклоняется ближе, так близко, что я почти чувствую вкус металла его кольца на губе. Так близко, что я думаю, может быть…

И я очень на это надеюсь. Вот это-то и есть самое удивительное.

Но нет, он просто нюхает мои волосы.

— Да, ванна была бы очень кстати.

Я пытаюсь ударить его, но он уворачивается. Я сдаюсь и поднимаю лицо к небу, окруженному верхушками высоких деревьев. На чернильном фоне тысячи звезд кажутся пылью. Но это не то, что заставляет меня задыхаться. Это янтарно-пурпурный шрам, который дугой пересекает небо.

— Этого не может быть.

— Млечный путь. — Эллиот лежит рядом со мной, сложив руки на животе. — Я слышал, что здесь достаточно темно, чтобы разглядеть его, но никогда не видел, потрясающе, правда?

Более того. Когда я смотрю на то место, где небо мраморное, деревья наверху, кажется, сжимаются. Все сжимается, даже я. Я невообразимо мала под полосой света и звезд.

— Это похоже на волшебство.

Мы остаемся в таком положении, как мне кажется, на полночи. Словно время растягивается, как будто оно ждет, чтобы мы закончили этот момент, прежде чем секунда снова станет секундой, а минута больше не будет длиться час.

— Руби?

Я поворачиваю голову, вдыхая землистый запах мха. Эллиот ближе, чем я помню, так близко, что вижу легкость в его глазах.

— Что мне делать с Гейбом?

Я рассеянно ковыряю потертый подол своих пижамных шорт, которые раньше принадлежали Сейди и поэтому никогда не будут выброшены.

— Понятия не имею.

Эллиот снова поворачивается к небу.

— Я просто посмеялся над ним. Не хочу быть грубым, но я назвал его Габриэллой, чтобы казаться крутым. Я знал, что это выводит его из себя, но не осознавал, это отчасти моя вина, понимаешь?

Я знаю, что Гейб был расстроен из-за жестоких слов.

Но из каждого человека можно сделать монстра. Не все его принимают.

— Никто не виноват, кроме Гейба, — отвечаю я.

— Разве это было бы так ужасно, если бы я не был готов простить его? — в голосе Эллиота слышится мольба.

Я отвечаю не сразу. Мне нужно сделать все правильно, так что если Эллиот когда-нибудь узнает мой секрет, то вспомнит о милосердии, которое проявил к Гейбу, и, возможно, распространит его на меня.

— Никогда нельзя принуждать девушку, как бы далеко ты ни заходил, — говорю я. — Но я хотела бы надеяться, что хорошие люди, которые делают плохие вещи, могут быть прощены.

Эллиот поворачивает голову в мою сторону.

— Иногда я думаю, что однажды проснусь и тоже почувствую все плохое, что есть во мне.

— Мы все немного плохие. — Я очень плохая, но я ему этого не говорю.

Не могу смотреть на него после этого, поэтому смотрю на небо, пока не вижу вспышки Луны, когда моргаю.

— Мой папа, — шепчет Эллиот.

Все, что я знаю о Патрике Торне, я узнала от Дорис Ленсинг, и это не так уж много: он завербовался в армию, когда не смог найти сокровища, потому что когда ты Торн, война предпочтительнее неудачи.

— Я читал мамин дневник. Я даже не знал, что она ведет дневник, пока не нашел его два года назад и не прочитал эту непростительную вещь.

Наконец я поворачиваю голову. Зубы Эллиота тревожно сжимают кольцо на губе. Руки выщипывают мох из мягкой земли. Он делает глубокий вдох и говорит:

— Мой отец не убивал себя.

Моя голова и сердце парят где-то далеко надо мной, может быть, в деревьях или облаках, а может быть, вместе со звездами. Это не секрет, от которого у меня кружится голова, а тот факт, что Остров Серых Волков, похоже, вытягивает правду из всех нас. Но я не отдам ему свою.

Эллиот смотрит на меня широко раскрытыми глазами, весь взвинченный.

— Ты хочешь знать правду, Руби?

— Это остров заставляет тебя так говорить?

— Нет, не остров.

Я не испытываю такого облегчения, как следовало бы. В глубине души я знаю — и это похоже на искушение судьбы даже думать об этом — истина не умирает и не исчезает только потому, что вы этого хотите.

Рука Эллиота скользит вниз по моей руке. Его пальцы переплетаются с моими, держатся крепко.

— Это сделала моя мама. Она убила его. И тут же снесла ему лицо.

— Эллиот.

— Все всегда произносят мое имя так, словно я стою на краю обрыва и готовлюсь к прыжку. Как будто во мне есть что-то от болезни моего отца. — Он сжимает мою руку все сильнее и сильнее. — А что, если она у меня есть?

Мы смотрим на звезды и крепко держимся за них, сжимая пальцы.

— В тот день умер мой брат, — продолжает он. — Возможно, моя мама увидела бы, как он вошел в воду, если бы не была так занята убийством моего отца.

— Зачем она это сделала?

— Она мне ничего не скажет. Не буду говорить о том дне. Но разве имеет значение, почему кто-то убивает кого-то другого? — Он не говорит «убийство» так, как я, и держит это в себе до самой последней минуты. Он произносит это так, словно слово ужалит его язык, если он не выплюнет его достаточно быстро.

Я изо всех сил стараюсь удержать его взгляд, но это невозможно с его искаженным выражением лица и воспоминанием о скрипучем голосе Сейди, шепчущей «убийство» в тот воскресный день.

— Нет. Никогда не бывает хорошей причины.

Я просыпаюсь среди ночи от звуков своего имени в ветре. Я поворачиваюсь лицом к Анне, но когда зов раздается снова, ее губы не шевелятся. Она так поглощена своей книгой, что не возражает, когда я говорю ей, что иду в туалет одна.

Трава под моими босыми ногами прохладная и слегка влажная. Ветер такой же дикий, как и моя сестра, толкает и толкает меня, пока я не оказываюсь прямо там, где он хочет меня видеть. Я стою между Звездных Камней, статические разряды пронзают мою кожу, когда я слышу ее. Хриплый голос, почти шепот.

— Руби, — говорит она, — о, Руби, что ты наделала?

— Что-то ужасное, — отвечаю я, прежде чем осознаю, что обращаюсь к ветру.

— Скажи им, — хрипит он больным голосом моей сестры. — Скажи им всё.

ГЛАВА 28: РУБИ

— Я должен был украсть кинжал, — говорит Эллиот на следующее утро, когда мы бродим по очередному лесу. Среди веретенообразных стволов чувствуется некое умиротворение, но я, кажется, не могу до него дотронуться. Вместо того чтобы прогнать тьму, утренний свет, похоже, поднял ее на поверхность. Каждое безмолвное пространство все еще кричит о секрете Гейба. Голос Сейди все еще звучит у меня в голове. И на острове все еще есть кто-то еще.

И вот кинжал.

Рычит Эллиот.

— Это было прямо там. Я должен был взять его с собой.

— А что ты собираешься делать с этим ножом, чего не можешь сделать своим перочинным ножом? Ввязаться в поножовщину? — Анна бросает на меня взгляд, который говорит, что эти мальчики очень странные.

— Вообще-то да, — говорит Эллиот. — Кто знает, что этот парень сделает, если мы доберемся до сокровищ первыми?

— Если на острове есть еще один человек.

Гейб шаркающей походкой останавливается возле тонкой березы. Он больше не теряется в насмешках острова, с пустыми глазами, наполненными туманом. Но он также не тот слащавый и звездный мальчик, который прыгнул на лодке на Остров Серых Волков. Он такой человек, каким никогда раньше не был.

И он совершенно промок от облегчения.

— Я думаю… — впервые за сегодняшний день Гейб поднимает глаза выше наших колен. Он выглядит, как существо с крыльями, которое выпустили из клетки, но все еще нуждается в разрешении летать. — Я думаю, что остров может заставить нас увидеть то, чего там нет. Может быть, это заставит нас тоже не видеть того, что там есть.

— Может быть, книгу забрал остров. Может быть, это сделал какой-нибудь охотник за сокровищами. Дело в том, — говорит Чарли, — что ты обещал сегодня водопад, Эллиот. И все, что я вижу, — это деревья.

Эллиот вздыхает так глубоко, что это почти создает легкий ветерок. Он бросает взгляд на свой компас. И, не говоря ни слова, направляется дальше в лес.

Деревья. Папоротники. Трава. Опять деревья. Час превращается в два, и пейзаж расплывается, пока я не перестаю различать, где нахожусь и откуда пришла. Начинаю ненавидеть лес, но не так сильно, как свои походные ботинки.

Я не единственная, кто проклинает этот Богом забытый остров и вора, заставляющего нас двигаться в бешеном темпе. Чарли шлепает по жирной мухе.

— Как далеко до водопада, Эллиот?

— Разве я похож на члена Совета по туризму Острова Серых Волков? Он там, где-то ближе, чем в прошлый раз, когда ты спрашивал.

А потом он появляется — белая завеса журчащей воды и темно-синяя лужа.

Мы тащимся по неровной береговой линии, нагромождению камней, грязи и редких пучков травы. Толстые стволы деревьев поднимаются из лагуны почти горизонтально, их длинные ветви скользят по поверхности воды и создают тенистые пещеры под изумрудными листьями. На противоположном конце лагуны высокие валуны, покрытые мхом и лишайником, щиплют по бокам пенистую белую воду. Он опрокидывается над отверстием в скале на высоте двадцати футов.

Чарли первым выходит из транса, сбрасывает с себя все, кроме плавок, и ныряет в прозрачный бассейн. Я раздеваюсь до бикини, бросаю свою грязную одежду на ближайший камень и прыгаю.

Я задерживаю дыхание и позволяю себе утонуть, позволяя воде гладить пальцами мои распущенные волосы и целовать мурашки на коже. Здесь, внизу, вес всего, что произошло, и всего, что еще должно произойти, уплывает прочь. Слишком рано я выныриваю на поверхность, вытирая слезы с глаз.

— Я искал тебя, — говорит Чарли со скалы, выступающей в лагуну. Я обхватываю руку, которую он предлагает. — Пора прыгать.

— Прыгать? — Я трясу головой, пытаясь стряхнуть воду с уха.

— Да, прыгать, — он ухмыляется. — Оттуда.

Я провожаю его взглядом до высокого валуна слева от водопада.

— Не получится. Мы разобьемся о камни внизу.

Когда Чарли закатывает глаза, запрокидывая голову.

— Я не умираю ни в воде, ни рядом с ней. Видишь? Безопасно.

— Да, для тебя. Но я не вижу даже проблеска своей смерти.

Чарли хватает меня за плечи.

— Руби. Именно здесь ты начинаешь жить.

«В этом году ты наконец-то начнешь жить, Рубс».

Вот что сказала Сейди перед смертью. Она бы хотела, чтобы я это сделала. Поэтому я расправляю плечи. Киваю. Следую за Чарли от одного обожженного камня к другому, пока мы не отказываемся на вершине самого левого валуна, и звук бьющейся воды громко отдается в наших ушах.

— Я уже проверил местность внизу. Ты можешь приземлиться только там, — говорит он, указывая на темное пятно в воде внизу. — Я имею в виду, что ты можешь приземлиться там, где она более мелкая, но ты, вероятно, получишь увечья или, по крайней мере, умрешь от потери сознания или что-то в этом роде.

Меня трясет, взгляд прикован к грохочущей воде. Это должна быть Сейди, стоящая на вершине скользкого зеленого камня с мальчиком, который смотрит смерти в лицо с подмигиванием и вызовом.

Прижав ладони к моим щекам, Чарли заставляет меня посмотреть на него. Смотреть в глаза Чарли — все равно что смотреть на бьющееся сердце. Он так интенсивно и совершенно жив.

— Увидимся внизу.

Он отпускает меня. Пройдя назад, насколько позволила скала. А потом он бежит, бежит, летит над водой и воздухом. Он тонкий, как карандаш, и пронзает стеклянную поверхность. Он под водой и исчез.

Мое сердце находится где-то между легкими и губами. Я выглядываю из-за края скалы. Никакого Чарли. Я зову его по имени, но оно теряется в грохоте водопада.

Спустя целую жизнь, он с воплем выныривает на поверхность.

— Руби Кейн! Спускайся сюда!

Я бреду назад, волдырями ступая по скользкому камню. Я делаю глубокий вдох. Еще три.

Я бегу.

Я прыгаю.

ГЛАВА 29: РУБИ

Там нет ничего, кроме воздуха и брызг холодной воды. Что-то вроде эйфории накатывает на меня, и я издаю крик, который отчасти является смехом. Когда я лечу вниз, мое сердце поднимается все выше и выше. Я делаю глубокий вдох за секунду до того, как мои ноги прорезают поверхность.

Сила падающей воды кружит меня, пока верх не становится похожим на низ. Я открываю глаза, чтобы увидеть пузыри и синеву, но когда я плыву к более спокойной воде, появляется лицо. Поначалу оно расплывается, проясняясь по мере того, как я приближаюсь. У неё каштановые волосы, которые развеваются вокруг, как вуаль. Голубые глаза моргают, глядя на меня. Изогнутые губы раздвигаются, но она ничего не говорит. Каким-то образом я знаю, что это не я, хотя мне кажется, что я смотрю в мутное зеркало.

Мои пальцы тянутся к ней, проплывают сквозь ее лицо. Я жажду хоть мельком увидеть свою сестру, поэтому игнорирую свои вопящие легкие.

— Прости, — говорю я, набирая в рот воды и выдувая оставшийся воздух со взрывом пузырьков. Мне еще столько всего нужно сказать, но чья-то рука хватает меня сзади и тянет вверх. Я делаю несколько глубоких вдохов, прежде чем обыскать лагуну. Три человека пристально смотрят на меня, и ни один из них не разделяет моего лица.

— Фуф, ты жива, — говорит Чарли.

— Мы были почти уверены, что ты мертва. — Анна сидит на камне и наполняет наши бутылки водой.

— Я видела… — но теперь это звучит глупо. Я поднимаю глаза и вижу, что Гейб пристально смотрит на меня. Я выдерживаю его пристальный взгляд и говорю: — Я видела Сейди.

— Ты, наверное, видела свое отражение, — голос Эллиота громко звучит в моем ухе, и я впервые осознаю, что его рука крепко прижимает мою спину к своей груди, хотя мы уже на мелководье. Я вырываюсь из его хватки, — или недостаток кислорода вызвал у тебя галлюцинации.

— Нет, ты ее видела, — говорит Гейб. — Остров хотел, чтобы ты ее увидела.

Эллиот бросает на него раздраженный взгляд.

— С каких это пор ты знаешь, чего хочет остров?

Гейб пожимает плечами, что, похоже, еще больше раздражает Эллиота. Он снова сосредотачивается на мне.

— Ты ведь в порядке, правда?

Я ухмыляюсь.

— Чарли прав. Это потрясающе.

— Ты слышишь? Она сказала, что я прав. — Чарли поворачивается к Эллиоту. — Ты никогда не говоришь мне, что я прав.

— Это потому, что ты никогда им не был.

Чарли отвечает, но его голос звучит неизмеримо далеко, а Эллиот выглядит как картинка, которую я могла бы приколоть к стене.

— Ты точно в порядке? После того, как, ну ты понимаешь, твоя сестра?

О. Так что все дело в… Ох. Я пожимаю плечами. Опускаю глаза на татуировку над его сердцем. Полукруги в оттенках синего и белого заполняют нижнюю половину кругового изображения. Из волн поднимается черный крест, темный на фоне лазурного неба.

— А что означает твоя татуировка?

Он пожимает плечами.

— Я сказал этому парню, чтобы он выбрал одну для меня.

Я делаю действительно фантастическую работу, чтобы оставаться молчаливой, хотя это самая глупая вещь, которую я слышала за всю неделю.

Он смотрит вниз, колеблется, а потом говорит:

— Нет, это ложь. Я знаю, что это значит. Но если скажу тебе, ты подумаешь, что я придурок.

— Я уже думаю, что ты придурок.

— Руби, — строго говорит он и улыбается. Это потрясающая вещь.

Мы плывем к плоской скале, наполовину погруженной в лагуну. Эллиот забирается на неё. Я подтягиваюсь и сажусь рядом с ним.

— Хорошо, — говорит Эллиот. — Это из повторяющегося сна. Мы с мамой на пляже устраиваем пикник, и этот олененок крадет наш ужин. Моя мама так разозлилась. У нее есть большой зонтик, и она все время пытается отогнать им оленя. Вы знаете, как сны переходят от сцены к сцене, но это не кажется странным? Ну, в одну секунду олень ест наш обед, а в следующую он уже мертв. Он был убит выстрелом в голову. И я не знаю почему, но это так грустно.

— Значит, ты проснулся и вытатуировал на себе его надгробие?

— Это глупо, я знаю. — Поднимающийся ветер треплет концы его шорт.

— Нет, мне нравится идея сохранения подобных снов. — Интересно, когда я уйду, кто-нибудь будет думать обо мне так же, как Эллиот думает о своем олене? — Иногда мне кажется, что я существую так долго только потому, что Сейди была рядом, чтобы напомнить всем, что есть еще один из нас. А теперь, когда она ушла, я просто исчезну, не оставив после себя даже воспоминаний.

Эллиот смотрит мне прямо в глаза.

— Ты будешь преследовать меня, Руби. Даже если ты исчезнешь в ничто, и все забудут.

Парень открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но ветер останавливает его с оглушительным ревом. Он обрызгивает нас водой и сосновыми иголками, которые прилипают к моей мокрой коже.

Мы смотрим друг на друга долгую минуту. Наконец, я говорю:

— Мне нужно позвонить родителям.

— Да. Нам все равно нужно идти. — Эллиот вытаскивает себя из воды. Я иду за ним на берег лагуны, роюсь в рюкзаке Чарли в поисках спутникового телефона и звоню домой.

— Скажи мне, что ты в безопасности, — говорит мама, когда я стою на вершине валуна с видом на лагуну.

— Мы в полном порядке, мама. Они просто планируют использовать меня в качестве жертвы девственницы.

Она драматически вздыхает.

— Что ж, это большое облегчение.

— Что они собираются убить меня?

— Что ты все еще девственница.

— Тебе нужно четко расставить приоритеты, — мой голос звучит сурово, но я улыбаюсь. Мне очень повезло. Я могла бы иметь маму Эллиота, и тогда у меня тоже не было бы отца.

Мама говорит что-то еще, но ветер заглатывает ее слова. Со своего насеста на высокой скале я вижу, как сердитый поток воздуха бьет по деревьям. Каждый удар заставляет деревья изгибаться, стволы выгибаются дугой, листья трепещут.

Я торопливо выключаю телефон и спускаюсь вниз по скале.

— Собирайтесь! — я кричу, когда достигаю земли. — Надвигается буря!

Завывает ветер, и все вскакивают на ноги. Ребята запихивают еду и грязную одежду в рюкзаки, когда я подхожу.

— Он пытается нас выгнать, — говорит Гейб. — Сдует прямо на другую сторону острова. Может быть, даже в океан.

— Потому что остров не хочет, чтобы мы нашли сокровище? — мои слова, кажется, сотрясают деревья. Веретенообразные ветви тянутся к нам, бьют по коже с территориальным гневом.

— А зачем острову разговаривать с Гейбом? — голос Эллиота звучит резко и снисходительно даже сквозь завывающий шторм. — Речь идет о системах высокого и низкого давления, а также о том, что горячий воздух менее плотен, чем холодный.

— Нет, — отвечает Гейб Эллиоту, но смотрит он на меня. — Нет, это все остров. Он не позволит нам добраться до сокровищ, пока не узнает правду. Вот так.

— Давайте поищем пещеру, — говорю я, ища свою сумку, чтобы дать глазам хоть какое-то занятие, кроме как смотреть на глупое лицо Гейба своими глупыми глазами, которые пытаются сказать мне то, что я, кажется, уже знаю. Мы решили оставить палатки позади — они слишком большие, и в пещере они нам не понадобятся, — поэтому я бросаю свою рядом с палаткой мальчиков. Эллиот складывает в кучу большие лопаты.

Мы идем вдоль изгиба лагуны, Чарли впереди. Я размахиваю руками, когда особенно сильный порыв ветра пытается сбросить меня в воду. Гейб крепко держит мой рюкзак, пока поднимаюсь на ноги. Я пытаюсь увидеть его таким, как всегда, но это невозможно. Все, что он сделал, написано у него на лице.

Я коротко благодарю его и спешу за остальными. Через минуту, когда хватаю ртом воздух и задыхаюсь, то понимаю, что задыхаюсь от собственного лицемерия.

Между покрытым лишайником валуном и завесой воды есть щель, но даже Анна не могла протиснуться в нее и остаться сухой. Чарли оставляет свой рюкзак с Эллиотом, а затем толкается в воде. Он исчезает по кусочкам, как исчезала я, пока эти люди не собрали меня обратно. Я задерживаю дыхание и надеюсь, надеюсь и надеюсь, что Чарли умрет не так.

И вот он здесь, вся блестящая кожа и волосы прилипли к лицу. Его улыбка растянулась на целую милю, и Эллиот рвется к воде, как будто пещера исчезнет, если он не поторопится.

Анна следует за ним по пятам, а потом наступает моя очередь. Ветер теперь дикий, и камни скользят с большой высоты. В воздухе пахнет угрозами и обещаниями.

— Руби.

Я оборачиваюсь и, увидев лицо Гейба, понимаю, что он собирается сказать что-то такое, чего я не хочу слышать.

— Я не знаю, что это такое и почему я вообще знаю, что оно там есть.

— Останови это.

На мгновение ему это удается. Сосновые иголки дождем падают с неба и путаются в наших волосах. Потом он говорит:

— Ты должна рассказать.

Он освещен сверху, всплеск солнечного света делает его кожу огненно-золотой. В шуме воды и свисте ветра я слышу голос Сейди. А может быть, все дело в острове.

«Скажи правду, Руби. Расскажи ему, что ты сделала.»

Вместо этого я иду в воду.

ГЛАВА 30: РУБИ

Ночь наступает сходу,

И тьма подходит близ.

Пусть в тЕней окруженьи –

Ты свой задушишь страх.

Так что пещера — это сплошное разочарование. И это не потому, что я в плохом настроении, как говорит Эллиот, пока выжимаю воду из волос.

— О, нет, Руби сейчас не в настроении.

Мои ботинки хлюпают, когда я иду дальше в пещеру. На самом деле это больше похоже на туннель. Мокрые каменные стены изгибаются по обе стороны от нас, как круглые скобки. Потолок такой низкий, что всем, кроме Анны, приходится горбиться.

— Я не в настроении, Эллиот. Меня тошнит от того, что этот остров говорит мне, что делать.

Эллиот вздыхает — долгая, кропотливая работа.

— Остров с тобой не разговаривает.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что выражение лица Гейба говорит мне прямо противоположное. Я меняю тему разговора.

— Я думала, она будет больше.

Чарли хихикает.

— Осторожнее, ты испортишь самооценку Эллиота.

Эллиот нацеливает удар в живот Чарли, но тот отскакивает в сторону.

— Держу пари, что пещера станет больше, когда мы продвинемся дальше.

Я пристегиваю фонарь и направляюсь к отверстию в глубине пещеры. Мы вынуждены протискиваться гуськом через расщелину, и я поражаюсь, как мы вообще можем поместиться с нашими массивными рюкзаками. Это не займет много времени, чтобы воздух остыл и тусклый свет от входа в пещеру исчез. Вскоре мы идем сквозь черноту, такую черную, что кажется, будто она поглощает свет. Луч моего фонаря освещает пространство менее чем в пяти футах передо мной.

Мой разум создает звук волочащихся когтей. Горячее дыхание на моем лице. Рокочущий рев.

Как же никто из нас не подумал, что эта пещера может принадлежать кому-то другому, кроме нас самих?

— Животные, — говорю я, содрогаясь всем телом. — Мы не учли, какие животные могут здесь жить.

— На прошлой неделе я исследовал дикую природу Острова Серых Волков. Потому что у меня действительно есть чувство самосохранения. — Я не могу видеть его отсюда, но просто знаю, что Эллиот закатывает глаза. — Если не считать ямы, это самый оживленный район острова. За эти годы раскопок так сильно потревожили животных, что медведи и лисы перестали превращать входы в пещеры в свои берлоги. Это в основном мелкие животные, такие как мыши и пауки.

Чарли делает глубокий вдох.

— А летучие мыши?

— Раньше в этих пещерах водились коричневые летучие мыши, но они их забросили. Они переехали на старую шахту в округе Уолдо, — Эллиот делает паузу, — и в твою спальню тоже.

— Даже не шути так.

— Неужели какое-то животное собирается убить тебя, Чарли? — В словах Анны есть что-то такое, глубокий царапающий звук, который заставляет меня думать о сильных пальцах, сжимающих бьющееся сердце. Сжимает. Сжимает. Сжимает.

Я думаю, что Чарли тоже это слышит, потому что он долго молчит, а когда, наконец, говорит, то с улыбкой в голосе, я могу сказать, что ей там не место.

— Меня ничто не убьет, — говорит он. — Я ношу твой браслет, помнишь?

В тишине и темноте, когда фальшивый голос Чарли преследует нас, как эхо, путь кажется бесконечным. Я иду вдоль изгиба пещеры налево, потом направо, потом снова направо. Вот тогда-то я и слышу эту песню.

Это красиво и завораживает. Я представляю себе, как долго тянет моя губная гармошка, ленивые аккорды извиваются в воздухе. Я представляю себе умопомрачительное горловое вибрато, которое мне еще предстоит освоить, и оно извивается в мелодии.

Голос разрушает все это.

«Руби, Руби, что ты сделала?»

Я выдыхаю, и вместе с этим раздается сдавленное «нет.»

— Руби?

Я не отвечаю Анне. Мои ботинки скребут по неровной земле. Скрежет становится громче, и скрежет становится человеческим.

«Руби, Руби, что ты сделала?»

Я кашляю, чтобы заглушить этот звук. На минуту мне кажется, что я просто сошла с ума. Как будто темнота занимала так много места в этой пещере, что ей некуда было идти, кроме как через мое ухо, заставляя меня слышать то, чего на самом деле здесь нет.

На минуту.

Но оно возвращается с пальцами легкого ветерка, которые пробегают вниз по моей спине.

— О, Руби, — говорит она, и я вдруг теряюсь в догадках: остров издевается надо мной или вызвал призрак Сейди?

Воздух напевает мелодию, которую я хочу забыть. Голос, который мог бы быть напевным голосом Сейди.

Темное и глубокое озеро льда

в душе Руби Кейн застыло навсегда.

Она сестре позволила вдохнуть

и смерти осветила этим путь.

Мое тело двигается так, словно знает, куда идти. Мои мышцы предсказывают этот поворот, этот поворот, провалы и подъемы в земле.

— Притормози, — говорит Эллиот откуда-то сзади. Но я не могу, не тогда, когда Сейди может быть где-то здесь, превращая полуправду в детские стишки. Если мне удастся поймать ее, я приведу ее в порядок. Напомню ей о моих пальцах на ее носу. Напомню ей, что она просила, прекрасно зная, что я никогда ни в чем ей не отказывала.

— Ты сделала меня чудовищем, — шепчу я. Мое дыхание неровное от бега. Оборванное от стыда. Рваное от того, что наконец-то сказала вслух то, что я скрывала с тех пор, как Сейди умоляла меня в тот день.

Пещера петляет туда-сюда-лабиринт низких потолков и узких проходов. Я останавливаюсь только тогда, когда бежать уже некуда. Мой гнев исчез, сменившись чувством вины, которое я так хорошо знаю. Я прислоняюсь лбом к прохладной стене пещеры, ожидая, что голос Сейди снова начнет лгать. Но в этой части пещеры царила тишина.

Остальные прибывают с шарканьем ботинок и потоком ругательств. Гейб спешит ко мне.

— Остановись

— Я ничего не делаю!

— Руби, — говорит он, качая головой.

— Ты не можешь убежать от него.

— Я только что это сделала.

Но даже я знаю, что это всего лишь очередная моя ложь. И на этот раз она не загоняет боль в эту глубокую, темную часть меня. Вот в чем проблема лжи: она утешает только в самом начале. Они поранят тебя, если ты будешь носить их слишком долго.

— И что же это было? — спрашивает Эллиот, махнув рукой в сторону входа в этот туннель. Как будто я уронила за собой эти жалкие рифмованные стихи. — Ты в порядке?

Я отрицательно качаю головой. Нет, нет, нет. Я не в порядке.

Он подходит ко мне, и я думаю, что сейчас он меня обнимет, но я не могу этого допустить. Только не с этой рифмой в моей голове.

— Давай сосредоточимся на сокровищах.

— Я думал, что там должны быть пещерные шипы, — говорит Чарли. Он достает перочинный нож и вырезает свои инициалы на каменной стене.

Эллиот смотрит на меня еще несколько секунд, потом поворачивается к Чарли.

— Сталактиты. Давайте попробуем другой маршрут.

Он ведет нас через пещеру, и меня даже не волнует, что он снова узурпировал контроль. Я едва могу думать, не говоря уже о том, чтобы следовать карте сокровищ. Мой разум — это клубящаяся мешанина детских голосов, поющих: «Она сестре позволила вдохнуть

и смерти осветила этим путь».

Теплая рука сжимает мой локоть. Я подпрыгиваю от этого прикосновения, чуть не раздавив Анну своим рюкзаком, когда разворачиваюсь.

— Прости, — мой голос немного дрожит, но на какую-то долю секунды я действительно начинаю волноваться. Думать это было глупо, потому что Сейди ушла.

— Извини, — снова говорю я, — на самом деле меня здесь не было.

Она идет рядом со мной — пока я был слепа от этого стихотворения, пещера, должно быть, удвоилась в ширину — и сжимает мою руку.

— Я решила простить Гейба.

— Быстро.

Анна кивает.

— Я, конечно же, заберу свою любовь обратно. Он не тот Гейб, который был у меня в голове.

Я думаю о своих новых друзьях и говорю:

— Никто никогда не был тем, кем ты их себе представляешь.

Мальчики так далеко опередили нас, что в ярком свете наших раскачивающихся фонарей они казались всего лишь тенями. Я тяну Анну за руку, и мы ускоряемся.

— А тебе не интересно, почему я его простила?

— Я думаю, что ты сама расскажешь.

— Так и есть! Я хочу сказать, что каждый, кто действительно сожалеет, заслуживает второго шанса. Все, Руби.

И люди могут сказать, что ее голова полна облаков или ее ноги никогда не касаются земли, но они этого не знают. Они совсем ее не знают, и это очень жаль, потому что Анна, возможно, самый лучший человек из всех.

ГЛАВА 31: КУПЕР

Это же засада.

Одна из них ловит мою правую руку. Другая — левую руку.

— Ты хочешь, чтобы я выбрал между ярко-красным и насыщенно-зеленым?

Даже не помня своего прошлого, знаю, что я не тот парень, который пользуется лаком для ногтей.

Но есть еще одна девушка. Румяные щеки. Каштановые волосы. Самоуверенный взгляд

— Я не думаю, что он хочет маникюр, Сейди. — Это другая девушка, с которой я тусуюсь. Точь-в-точь как первая, только тише.

У меня есть час с ними, пока Бишоп сидит с их папой адвокатом и обновляет свое завещание. Я стараюсь не думать об этом.

— Он же парень, — говорит Сейди. — Он сам не знает, чего хочет.

Я пытаюсь вырвать свою руку из ее ладони. Безрезультатно.

Я плюхаюсь обратно на траву. Их задний двор покрыт зеленым ковром, и это немного расслабляет.

— Отлично, — говорю я. — Но ты должна снять его, прежде чем я уйду домой.

— Это же сделка. — Сейди сует мне в лицо две бутылочки лака для ногтей. — Ну, и какой?

— Мне нравится вот этот, — говорит ее сестра. — Он подходит к его глазам.

И вот так я заканчиваю с зелеными ногтями. Они выглядят слегка грибковыми.

Мы все проголодались, но девочки не дают мне обедать с непросохшими ногтями. Самая тихая, Руби, забегает в дом перекусить, и Сейди говорит, что они накормят меня, пока я буду сушить их. Это не такая уж плохая сделка.

— Ты мало говоришь, — говорит она.

— Зато ты слишком много.

— У меня много чего на уме. — Она тычет пальцем мне в лоб. — Что там происходит?

— Я думаю о сокровище, которое закопано на Острове Серых Волков.

Я не уверен, что Бишоп захочет, чтобы я говорил об этом, но это кажется достаточно безобидным. Она всего лишь девочка.

— Сокровище! — Сейди придвинулась ближе ко мне. — А что это за сокровище? Где ты собираешься его прятать?

Очевидно, я не слишком много времени проводил с девушками.

— Это секрет.

— Прямо в дыру, да? — Она тычет меня в плечо. Я отмахиваюсь от нее. — Эй, ты же испортишь свой маникюр. Итак, я права? Это что, прямо в дыре?

— Возможно. Или, может быть, я закапываю его рядом с каким-нибудь случайным деревом.

— А там есть карта?

— Я сейчас её сделаю. — Я открываю один глаз.

Она смотрит на океан с мечтательным выражением лица.

— Могу я получить ключ к разгадке? Только один. Я обещаю, что никому не скажу.

— Ты все расскажешь своей сестре, как только я уйду.

— Ну, пожалуйста! — Она сжимает мою руку. Не обращая внимания на мои ногти. — Обещаю, что никому не скажу. Даже Руби.

Я со стоном сажусь. Я не хочу делиться, но теперь чувствую себя виноватым. Надо было держать рот на замке.

— Одна подсказка, — говорю я. Она наклоняется ближе. — Карта — это стихотворение.

Сейди читает книгу стихов под дубом на заднем дворе. Она нашла ее в кабинете своих родителей.

Я почти напомнил ей, что все еще пишу это стихотворение, так что искать его бесполезно. Но чтение — это тишина. И мне бы не помешала передышка от ее безостановочной болтовни.

Девочки очень утомительны.

Я бреду в сад. В задней части дома есть небольшая теплица. Стеклянное тело, металлические кости.

Руби склонилась над шлангом, намочив волосы. Она выпрямляется во весь рост. Ее личность слишком мала для такого долговязого тела, а личность Сейди слишком велика для нее.

— Здесь так же жарко, как и у Хеллмана. — Я жестом указываю на шланг.

— Ты должен хранить майонез в холодильнике.

— Гм, ладно. Не возражаешь, если я одолжу шланг?

— Тогда он не станет горячем. — Руби протягивает мне шланг. Он все еще включен. А теперь, похоже, я намок.

Я опрыскиваю волосы водой.

— Гораздо лучше.

— Тебе не следует есть горячий майонез.

Я выключаю воду.

— Почему ты так зациклилась на майонезе?

— Ты же сказал, что там жарко, как у дьявола.

— А, ну да. Я стараюсь не ругаться.

— Потому что я девочка?

— Из-за Бишопа.

— Окей. — Она вытирает воду с глаз и направляется дальше в сад. Она все время останавливается перед цветами и рассказывает мне, как будет их рисовать. Сначала это раздражало, но теперь стало забавно.

— Это все неправильно, — говорит она. — Это же пион.

Он розовый.

— А какого он должен быть цвета?

— Ты знаешь, когда солнце садится, оно действительно красное, так что ты знаешь, что завтра будет хороший пляжный день? Я бы покрасила пионы в этот цвет.

— Как бульвар Закатов.

Руби морщит нос.

— Это было не очень хорошо.

— Несмотря на то, что мои зеленые ногти говорят тебе, я не поклонник лака для ногтей.

— Сейди обожает лак для ногтей.

— Технически фанатка. Она же девочка.

Руби бросает на меня осуждающий взгляд.

— Хорошо. Сейди обожает лак для ногтей.

Я смотрю на ее ногти. Ненакрашены.

— Как же это меня угораздило выбрать ядовито-зеленый, а ты не красишь ногти?

— Это было бы очень хорошо! — На ее лице появляются ямочки от улыбки. — А Сейди считает тебя очень милым.

— У меня волосы цвета индийского лавра.

Руби пожимает плечами. Бредет к цементной купальне для птиц в центре сада.

— Ну же! — Она подпрыгивает на цыпочках.

— Он такой же горячий, как и я.

— Майонез, я знаю. Но там была травма.

Руби тычет пальцем во что-то в купальне для птиц. Я наклоняюсь.

Барахтающаяся на мелководье бабочка. Крылья янтарного цвета с черными прожилками. Белый горошек по краям. Её левое крыло разорвано пополам.

Однако реальная проблема заключается в ее середине. Она почти полностью смята.

— Думаешь, мы сможем её спасти? — Руби осторожно вытаскивает насекомое из воды.

Я выхватываю насекомое из ее сложенных чашечкой рук. Положил на край купальни для птиц. Взял маленький камешек.

Камень о камень, и бабочка мертва.

— Зачем ты это сделал?

Я смотрю в ее широко раскрытые глаза и говорю.

— Спасал.

ГЛАВА 32: РУБИ

— Как странно, — говорит Анна своим певучим голосом. — Чарльз Ким стоит совершенно неподвижно.

Я прослеживаю за ее взглядом. В конце длинного туннеля парни застыли под проемом из арочной скалы, как будто магией их превратили в каменные статуи.

— Руби. — Эллиот протягивает руку. Я принимаю ее, протискиваясь между ним и Чарли, и, наконец, поворачиваюсь к пещере перед нами. Послеполуденное солнце струится сквозь трещину в скале, отбрасывая тусклый свет на потолок, с которого свисают сталагмиты. Пещера тянется на мили и мили и кажется бесконечной, когда слабый свет исчезает в темноте. Это абсурдно, но я не могу отделаться от мысли, что пещера больше самого острова.

Мы стоим на краю обрыва. Слева от меня высохшее дерево образует вершину искусственной лестницы. Сверху свисают комья земли, пока не упадут с высоты в сотню фунтов на почву, усеянную сталактитами.

— Эй! — Пещера снова и снова возвращает нам голос Анны. С каждым эхом моя улыбка становится все шире.

Эллиот сжимает мою руку.

— Мы обязательно найдем его. Мы действительно собираемся его найти.

— Нет, это не так, — Гейб сердито смотрит на меня. — Остров не отдаст сокровища, пока Руби не скажет правду.

— Это не значит оставаться невидимыми только потому, что Руби хранит тайну. Либо они здесь, либо их нет. И вот они здесь. Я это чувствую.

— Ты чувствуешь сокровище, а я не могу слышать остров? Как скажешь, Эллиот. — Гейб толкает плечом Эллиота, когда тот продвигается дальше в пещеру.

— Прекрасно, ты прав. Остров делится своими планами только с парнями, которые насилуют девушек.

Гейб толкает Эллиота к стене. Он стал выше на целый дюйм с тех пор, как стряхнул с себя свою тайну.

— Держись подальше от меня.

Я ожидаю, что Чарли вмешается — он всегда хорош для бессмысленного безрассудства, — но парень сейчас неподвижно стоит в стороне.

— Ты ревнуешь, — говорит Гейб. — Так вот что это такое, верно? Ты считаешь, что остров должен говорить с тобой, а не с каким-то куском дерьма вроде меня. — Он замахивается, чтобы ударить его, но Эллиот уклоняется, и вместо этого кулак Гейба врезается в плечо Эллиота.

— Это гены! — Эллиот выбрасывает кулак. Гейб сгибается пополам, схватившись за живот.

Они так сосредоточены друг на друге, что не замечают, как подходят к обрыву. Это, кажется, вывело Чарли из ступора.

— Ладно, ничего себе, вы оба такие крутые. Девочки — это лужицы гормонов на полу. Я едва могу это вынести. Но, может быть, не стоит быть жестким и мертвым? Вот, какими вы станете, если сделаете один шаг влево.

Но ребята не слушают, или им все равно.

Если бы Сейди была здесь, она бы встала между этими красивыми мальчиками и сказала что-нибудь вроде: «Давай займемся любовью, а не войной.»

Но впервые за целую вечность я думаю, что мне не нужно, чтобы сестра говорила за меня. Я запрокидываю голову и кричу. Акустика пещеры и эхо, которое она создает, придают моему крику песенное звучание. Это грубый звук, который слышите, когда только вы и губная гармошка сидите возле костра; страх и надежда смешались вместе.

Гейб и Эллиот замирают. Чарли бросает на меня озадаченный взгляд. Анна подмигивает.

— Там вор с картой, а вы двое попусту тратите время на борьбу. Если вы не возражаете, я хотела бы найти сокровище.

— Прекрасно сказано, — говорит Анна, беря меня под руку и ведя нас к краю обрыва. Мы включаем фонари и спускаемся вниз.

Чарли спешит за нами, оставляя Эллиота и Гейба либо следовать за ним, либо убивать друг друга. Минутой позже их поступь раздается на лестнице.

— Думаешь, мы уже под водопадом? — спрашивает Чарли.

— Судя по моему компасу, мы направляемся на север, — говорит Эллиот, и в его голосе слышится рокочущий остаток прежнего гнева. — Мы, вероятно, направляемся в чрево самой южной горы.

— В сердцевину. — Чарли разражается хихиканьем. Это правда, что говорит моя мама: мальчики могут вырасти, но они никогда по-настоящему не взрослеют, даже когда начинают называть себя мужчинами.

Я крепко держусь за перила, хотя грубое дерево жалит меня занозами. Не отпускаю его, когда замечаю гигантского жука с сотнями ног, бегущего в нескольких дюймах от моей руки.

Наш спуск кажется бесконечным. Ноги и задница начинают гореть, как и каждый мускул всего тела. Моя сестра использовала бы это как доказательство того, что мое отвращение к командным видам спорта и людям в целом вредит здоровью.

Эллиот останавливается на последней ступеньке, оглядывая землю перед нами. Судя по его улыбке, можно было подумать, что мы открыли Шангри-Ла.

— Руби, — говорит он, пятясь к центру пещеры, — мы заставим Сейди гордиться нами.

А потом он сразу же опрокидывается.

Он падает на спину, запутавшись в рюкзаке, и лежит, как черепаха, перевернутая брюхом вверх, когда мы подходим. Чарли пинает его.

— Я думаю, ты действительно произвел на нее впечатление, — говорит он.

— Он даже не споткнулся, — говорит Анна. — Просто упал.

Эллиот закатывает глаза, но его губы подергиваются в улыбке. Быстрым движением он сбивает Анну с ног. Она пытается удержаться, но рюкзак перетягивает, и девушка падает с громким воплем сверху на Эллиота.

— Ты должна быть легкой, — говорит он, немного запыхавшись. — Как же так получилось, что ты весишь пятьсот фунтов?

Анна сбрасывает рюкзак и перекатывается на спину. Она смеется переливающимся смехом, как смеяться может только Анна. Затем к ним присоединяется Эллиот, его смех напоминает грохот камней, отразившийся от стен пещеры. Это смех, который парень не слишком часто отпускает на волю, смех как будто особенный подарок.

Мы с Чарли бросаем наши сумки и садимся на каменистую землю, скрестив ноги. Я включаю фонарик.

Анна пинает Гейба по ноге, но он, словно статуя, возвышается над нами: зубы сжаты, руки скрещены на груди, взгляд прикован к сталагмиту над головой.

— Я не собираюсь валяться в грязи.

— А что такое капля дождя в разгар ливня? — задает вопрос Анна.

— О чем это она? — спрашивает Гейб у Чарли.

— Так говорит моя прабабушка, Габриэль. А это значит вот что: ты уже грязный, так что садись, — она дергает его за шорты, и он падает на землю. — Подумать только, мне когда-то нравился такой упрямый мальчишка.

Огромные глаза Гейба устремлены на Анну. Щеки у него красные-красные.

— Это ты про меня?

Анна отмахивается от него.

— А я думала, что ты просто прелесть. Но на самом деле дело не в этом. Дело в том, что ты еще и полный идиот.

— Она права, — говорит Эллиот. — Был один случай, когда ты доверился веревочным качелям Чарли.

— Я верил, что мой друг не попытается убить меня.

— А как насчет того, что ты испек миссис Ким запеканку, потому что Чарли сказал тебе, что Стелла умерла?

— Откуда мне было знать, что Стелла — это ее машина?

Эллиот ухмыляется.

— А еще было время, когда ты водил Мию Штейн смотреть этот фильм ужасов, хотя все знают, что у Мии Штейн есть эта пунктик насчет крови и потери сознания.

— Это потому, что Чарли сказал мне, что она умирала от желания увидеть его! — Гейб смеется. — Может быть, я и идиот, но можем ли мы согласиться, что Чарли ублюдок?

— Я уже.

Я смотрю на них всех и поражаюсь. Как же так получилось, что после целеустремленно одинокого года так много моего собственного счастья оказалось заключено в их счастье? Но одиночество — это коварный дьявол, который обманывает вас, заставляя думать, что вы одиноки по собственному выбору. Только когда вы встречаете людей, которые заставляют вас чувствовать себя частью чего-то реального, он шепчет вам на ухо: «Видишь ли, я всегда был одинок.»

Я откидываюсь назад и закрываю глаза.

Это идеальный момент. Как безмятежные волны, которые набегают на берег как раз перед тем, как океан становится буйным.

— Привет Габриэлла.

И вот как раз в этот момент надвигается буря.

ГЛАВА 33: РУБИ

Путь дальний постепенно

Отыщешь при звездАх.

Ронни Ленсинг — это башня крепких мускулов. Жесткая улыбка, жесткий взгляд, жесткие слова. Даже кончики волос выглядят достаточно острыми, чтобы поранить до крови.

Он выходит через проем, спрятанный за лестницей, по которой мы спускались раньше.

— Думаю, они охотятся за нашим сокровищем, — говорит он странно бледному мальчику, который следует за ним. Я не знаю его имени, он на два года старше меня, но с белоснежными волосами и почти бесцветными глазами парень, словно призрак, плывет за Ронни, куда бы тот ни пошел.

— Ронни? — Анна морщит лоб. Она моргает пару раз. — Ты украл нашу карту?

Он наклоняет голову, проходя под низко висящим сталагмитом, направляясь к нам.

— Просто присматриваю за тобой.

— Ты же сказал, что идешь в поход, — говорит Анна, и ее голос становится все более сильным и уверенным. — Мы были здесь первыми. Это наше сокровище.

Ронни останавливается. Он разводит руками.

— Какое сокровище, Анна? Мы с Эшем следовали по карте. Проверили эту бессмысленную дыру. Обошли всю эту пещеру, и да, мы знали, что в стихотворении говорится о каком-то подземном месте, потому что я подслушал, как мистер Роллинс рассказывал об этом прабабушке много лет назад, и ничего не нашли. Пора отправляться домой.

Эллиот закатывает глаза.

— Да, я так не думаю. Ты солгал своей сестре и украл нашу карту. Кроме того, ты колоссальный придурок.

Губы Ронни резко сжимаются. Он бежит к Эллиоту, яростно отталкиваясь ногами о землю. Я почти ожидаю, что почва содрогнется от его силы. Эллиот встает, прижимая кулаки к бокам, готовый замахнуться. И тут Ронни начинает кричать.

Время идет шиворот-навыворот. Он достаточно медлителен, чтобы я успела заметить, как Эллиот на бегу поднимает клубы пыли, выражение ужаса на лице Анны, боль во всем теле, когда я отрываюсь от земли. Но это тоже очень быстро. Так быстро, что Ронни проваливается, а между ними возникает пустота.

Мы останавливаемся у подножия лестницы. Нет времени разглядывать провал в земле. Нет времени обсуждать тот факт, что Ронни болтается на кончиках пальцев. Нет времени упоминать о кольях, усеивающих дно ямы. Я обнимаю Анну за плечи, и она падает рядом со мной.

— Вы можете забрать свое сокровище, — кричит Ронни. Капельки пота проступают на его лбу. — Мне плевать на эту пещеру. Просто поднимите меня.

Мальчики опускаются на колени и помогают Эшу вытащить Ронни из ямы. Они ворчат, стонут и ругаются, как моряки на корабле, но все же вытаскивают его обратно. Глаза парня широко раскрыты, тело дрожит. Это проявился Ронни Ленсинг, которого, я уверена, до этого момента не существовало.

— Я была уверена, что ты сейчас упадешь, — говорит Анна, бросаясь к брату и крепко обнимая. Все его тело обвисает от ее прикосновения, и на какую-то долю секунды он впитывает ее заботу. Но только на секунду. Только до тех пор, пока Гейб не спрашивает.

— С тобой все в порядке?

Ронни высвобождается из объятий Анны.

— Ты волнуешься за меня, Габриэлла? — Его руки пробегают по волосам, увеличивая высоту шипов. — Это восхитительно.

— Хватит, — говорит Анна. — Ядовитые слова способны отравить больше жизней, чем ты думаешь.

Ронни игнорирует ее.

Эш встает между мальчиками.

— Давай просто уйдем, парень. Я не собираюсь убивать себя ради сокровища, которого, как мы оба знаем, здесь нет.

Взгляд Ронни скользит к провалу, который почти поглотил его.

— Да, хорошо. По крайней мере, в качестве утешительного приза Габриэлла тоже не выйдет отсюда богачом. Пойдём, Анна.

Ее руки трясутся.

— Эм. Я думаю, что останусь со своими друзьями.

— Друзьями? — Ронни скалится, обнажив зубы, способные резать бриллианты. — Ты думаешь, они смотрят на тебя и видят друга? Они видят хорошую приятельницу. Кроме Габриэллы. Он видит приятельницу и кого-то, с кем можно посмеяться над мальчиками.

Эллиот вскакивает на ноги. Чарли следует за ним. Я хочу, чтобы они были быстрее и разбили лицо Ронни, но они, кажется, ждут от Гейба разрешения.

— У меня нет отца, — говорит Гейб, вставая, — но знаешь что? — Гейб меньше чем в футе от Ронни. Он наклоняется к нему и шепчет: — Я все еще вдвое больше мужик, чем ты.

В какой-то момент я уверена, что Ронни рванется вперед и набросится на Гейба. Костяшки его пальцев белеют, когда он сжимает кулак. Но потом Ронни отступает назад. Он смеется, как будто это шутка, которую мы не сможем понять, так как слишком глупы.

— Вы, неудачники, развлекайтесь, разыскивая то, чего не существует.

Ронни пробирается к лестнице, Эш следует за ним, как выцветшая тень. Мое сердце все еще бешено колотится, когда Ронни резко оборачивается. Швыряет в Гейба Остров Сокровищ.

— Наслаждайся этой историей, Габриэлла. К тому времени, как ты вернешься домой, там будет написано, что ты кружишь над Уайлдвеллом.

— Честное слово, Ронни, — вздыхает Гейб. — Да кого это вообще волнует.

Пока Ронни и Эш выбираются из пещеры, мы осматриваем провал. Он словно вырезан в каменистой земле, будто зияющая пасть открывается острыми металлическими зубами. Замок, кажется, сломался под весом Ронни. Под сильным толчком сгнившая от времени древесина, провалилась, открывая пятнадцатифутовую яму. Только удача спасла нас от падения вниз, когда мы сошли с лестницы.

Ронни и Эш покидают пещеру, кажется целую вечность, так долго, что чувство вины исчезает с лица Анны, а гордость убаюкивает Гейба. Через полчаса Эллиот начинает нервничать из-за предстоящего.

— Повтори мне, пожалуйста, подсказки, Руби.

Ночь наступает сходу,

И тьма подходит близ.

Пусть в теней окруженьи –

Ты свой задушишь страх.

— Отлично. Мы находимся в темной пещере. А что дальше?

«Путь дальний постепенно

Отыщешь при звездАх.»

— Похоже, нам придется переждать здесь всю ночь. Может быть, увидеть звезду сквозь трещину в потолке.

— А потом?

— Будь осторожен, друг мой,

Не дай себя ты сбить,

Стал ручеёк потоком –

Он может и убить.

— Здесь должна быть река, — говорит Эллиот. — А что еще может просочиться и превратиться в поток?

— Кровь, — говорит Чарли.

Эллиот морщит лицо.

— Очень болезненно.

— Я могу умереть здесь.

— Прекрати это говорить, или я тебе врежу по морде.

Чарли ухмыляется.

— Я бы хотел посмотреть, как ты это сделаешь.

— Я действительно так и сделаю, Чарли. Серьезно.

Анна пинает меня ногой.

— Давай обыщем эту пещеру в поисках сокровищ. Если мы будем ждать этих ребят, то никогда ничего не добьемся.

Мы поднимаемся с прохладной земли, оставляя свои рюкзаки позади.

— Подожди, — говорит Эллиот, дергая меня за шорты, — вам не следует идти туда одним.

— Эллиот, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Мы же девочки, а не малыши. Мы не хуже вас сможем обнаружить люки в полу.

Я топаю прочь, Анна следует за мной по пятам.

— Он же такой Торн. Я не могу позволить никому другому сделать это открытие.

— Я думаю, он хотел провести время с тобой, — говорит Анна, тяжело дыша, в попытке догнать меня.

— Ох.

— Все в порядке. Твоя речь все еще очень хороша.

— Правда?

— О, да, — отвечает она. — Я, пожалуй, приберегу это на потом.

Никто из нас пока не хочет исследовать пещеру за лестницей, поэтому мы направляемся в дальние уголки этой пещеры. Кажется вполне возможным, что мы могли бы пройти в этом направлении много миль. Может ли простираться до самого дна ямы?

— У меня появилась мысль, — объявляет Анна, как будто ее голова не полна ими. — Кто бы ни написал это стихотворение, он хотел, чтобы клад был найден, даже если остров этого не позволит.

— Следующая подсказка?

Она кивает головой.

— Хотя это было бы романтично — задержать дыхание ради какой-то особенной звезды.

Мне требуется некоторое время, чтобы проанализировать все. Мы использовали осязаемые подсказки: грубо вырезанные символы, изображение волчьей морды, воющей на луну, шум водопада. Анна права: ночное небо слишком изменчиво, чтобы указать следующий шаг.

— Разрезанный квадрат — это наша звезда. Мы должны искать именно это.

— Точно. — Она улыбается. — Ну, разве мы не фантастическая команда?

Мне нравится, как это звучит, и пока я размахиваю фонариком в поисках символа, я повторяю ее снова.

— Фантастическая команда.

Мы обходим вокруг сталактитов по земле, усеянной потрескавшимися камнями. Воздух здесь, по меньшей мере, на двадцать градусов холоднее, чем на поверхности, и я жалею, что не натянула толстовку, прежде чем идти дальше в пещеру.

— Руби? — зовет Анна через некоторое время. — Ты помнишь тот день в пятом классе, когда смотритель парка говорил с нашим классом о безопасности в дикой природе?

— Нет. — Мне бы очень этого хотелось, учитывая, что мы находимся у входа в пещеру, которая, если мы не будем осторожны, может поглотить нас целиком.

— Он спросил класс, что нам нужно, чтобы выжить. Затем обратился к девушке, которая сказала: «Еда и вода». И позвал мальчика, который сказал: «Огонь и кров». А когда подошел ко мне, я сказала: «Надежда и любовь». — Она делает паузу и переводит взгляд на меня. — Я сказала ему, что надежда дает тебе волю к выживанию, а любовь делает выживание достойным этого. Он сказал, что я слишком мечтательна.

Тени поглощают солнечный свет, когда мы продвигаемся дальше в пещеру, и мое тело уже достаточно устало, чтобы поверить, что мы прошли наш путь в ночное время. Что-то хрустит под ногами, хрупкое, как старые кости.

— Тогда у меня были друзья. Это было как раз перед тем, как я начала брать плату за свою компанию, и они перестали просить меня тусоваться, потому что им всегда было нужно только мое присутствие. В тот день я случайно услышала, как они говорили, что рейнджер был прав. Я была слишком счастлива. Слишком кроткая, тонкая и мечтательная. Они находили это забавным, потому что я не сплю. — Анна спотыкается о камень и хватает меня за руку, чтобы не упасть. Я крепко сжимаю ее. Даже когда она больше не качается, я по-прежнему ее не отпускаю. — Я помню, как сидела за этими двумя девушками-близняшками, а та, что пониже, наклонилась к высокой: «Представьте себе, что вы застряли в глуши вместе с Анной Ленсинг.» Я помню, как та, что повыше, наклонилась к коротышке. Я помню это, потому что она сказала самое приятное, что кто-либо когда-либо говорил обо мне: «Я лучше останусь наедине с ней и ее надеждой, чем со всеми остальными. "

— Доказательство того, что я была умным ребенком, — говорю я, но имею в виду совсем другое. Я должна была поговорить с ней, должна была стать ее другом. Не надо было позволять словам Сейди так много значить.

Мы огибаем низко висящий каскад сталагмитов. Вода стекает с кончиков и лужицами ложится на землю. С другой стороны воздух затхлый, с легким запахом смерти.

— Руби!

Я иду на голос Анны. Мой фонарь освещает ее сгорбленную фигуру перед плоским камнем. Она откидывается назад, и вырезанный квадратный символ становится поразительно черным в ярком луче. Мысленно я использую его острие, чтобы нарисовать нашу звезду.

Мы нашли следующую подсказку.

ГЛАВА 34: РУБИ

Будь осторожен, друг мой,

Не дай себя ты сбить,

Стал ручеёк потоком –

Он может и убить.

Мы возвращаемся и видим, что Эллиот стоит на каменной плите, освещенный, как Бог. Луч света, льющийся из трещины в потолке, покрыт пылью и мутен, как вуаль, отделяющая Эллиота от всех нас. Совсем как Торн, думаю я, хотя думаю это в основном с нежностью.

— Уже поймал звезду, Эллиот?

Его взгляд пересекается с моим, но быстро возвращается к щели в камнях наверху. Ямочки на его щеках становятся розовыми и красными.

— До вечера не узнаю.

Анна бросает на меня взгляд, говорящий, что пора положить конец его смущению, и я так и делаю. Взбираюсь на камень, ноги дрожат, когда я взбираюсь. Он делает вид, что не замечает меня, но когда выгибает шею назад, то сглатывает. Я кладу свою руку в его ладонь.

— Я думала, ты хочешь быть тем, кто открыл звезду. Вот почему… раньше.

— Это что, извинение?

— Да?

Он сдерживает улыбку.

— Это было действительно ужасно.

Я смущенно говорю:

— Мне еще никогда не приходилось извиняться ни перед кем, кроме Сейди!

ллиот придвигается ближе. Наши плечи соприкасаются.

— Это потому, что ты никогда ни с кем не разговаривала.

— Держу пари, ты хорошо умеешь извиняться, — говорю я.

— Потому что представители власти постоянно просят меня о репарации?

Я закатываю глаза.

— Люди, которые используют такие термины, как представитель власти и репарация, как правило, не являются теми людьми, которых представители власти просят сделать репарации. Просто чтобы ты знал.

— О Боже, — простонал Чарли. — Это будет продолжаться вечно. Либо поцелуй, либо давай исследуем пещеру.

Мое лицо становится таким же красным, как и у Эллиота. Он спрыгивает с камня и бьет Чарли по бицепсу.

— Ты очень хороший друг.

Чарли протягивает руку Анне.

— Помассируй меня, Анна Банана. Мне нужна вся сила, если я хочу найти звезду раньше моего врага, Эллиота.

— Никому не нужны никакие силы, чтобы найти её. Мы с Руби уже это сделали.

— Ты должна идти первой, — говорит Эллиот, закидывая рюкзак на плечо. — Это лучше, чем твои извинения.

— Пошли Анну, она же лилипутка.

— Во мне пять футов роста, Габриэль. И я все еще здесь. — Она свирепо смотрит на него, а потом садится на землю. Щель между стеной пещеры и камнем с разрезанным квадратом выглядит еще меньше рядом с ее неуклюжим рюкзаком. Анна протискивается между камнями, застревая плечами. Она пытается выкрутиться, чтобы мы могли снять рюкзак, который забыла снять, но девушка едва может пошевелиться. — Подтолкните меня, ребята.

Взгляд Гейба скользит по заднице Анны. Он резко поворачивается ко мне лицом.

— А что толку, если Руби не хочет говорить правду?

Чарли опускается на колени позади Анны.

— Дело в том, что нам предстоит исследовать крутой туннель.

— Не торопитесь, — голос Анны приглушенно доносится из глубины пещеры. — Я уверена, что в этом черном, как смоль, туннеле нет ни змей, ни других существ.

— Змеи? — настороженно спрашивает Чарли. — Ты ничего не говорил о змеях, Эллиот.

Анна дико брыкается.

— Толкни меня, или я убью тебя, Чарльз Ким.

Это происходит очень медленно. Чарли проталкивает ее, а мы с Эллиотом прихлопываем верх ее рюкзака. Анна ползет вперед на животе, а Гейб попеременно то пялится на ноги девушки, то смотрит на пол пещеры с виноватым выражением лица. Тело Анны исчезает в дыре, потом исчезают и ноги.

Мальчики и я толпимся вокруг отверстия.

— Анна? — Гейб просунул голову в дыру. — Ты все еще жива там, внутри?

В щель просовывается маленькая рука. Попадает Гейбу в глаз.

— Фонарик.

Я бросаю ей свой. Он исчезает в дыре.

— Попасть внутрь — самое трудное! — слышится из глубины туннеля. — Она расширяется через несколько футов. Здесь тесно, но я могу стоять.

— Это все равно, что сидеть с нами, — говорит Гейб.

— Я все слышу! — Ее голова появляется у входа в туннель, ослепляя нас светом. — Было бы проще всего, если бы вы не протискивались сюда со своими рюкзаками.

Гейб хмурится.

— Мы не можем оставить здесь мой рюкзак. Там вся еда.

— Должно быть, Бог сделал тебя таким красивым, чтобы искупить глупость, — говорит Анна. — Просунь рюкзак перед собой.

Гейб стряхивает с плеч рюкзак. Пинает его через отверстие. Потом сам пролезает в трещину, изгибаясь в талии, чтобы прошли плечи. Его слова заглушает каменная стена, когда он спрашивает:

— Ты действительно думаешь, что я красив?

Чарли, Эллиот и я следуем за ним, проскальзывая через узкую щель и выходя в черноту, прерываемую ореолами света. Даже с включенными фонарями туннель темный, серо-коричневые стены окрашены нашими чернильными тенями. Пещера достаточно высока, чтобы Анна могла стоять, но едва-едва. Я пытаюсь согнуться, но мой тяжелый рюкзак тянет вниз, и вместо этого я ползу.

Анна идет быстрым шагом, пока Чарли не начинает скулить о своих коленях, а Эллиот кричит ей, чтобы она притормозила. В ответ девушка отвечает Чарли, что впереди колония летучих мышей, и это только делает следующий час еще более мучительным для всех.

Туннель петляет на северо-запад к океану, постепенно расширяясь. Внезапно упираясь в два прохода: один закрыт каменной плитой, второй — ржавой металлической дверью, соединенной со шкивом.

— Сначала попробуем открыть дверь, — говорит Эллиот и поворачивается ко мне. — Если с тобой всё в порядке.

— Спасибо, — говорю я так, словно эти слова могут осветить пещеру. — И да, со мной все в порядке.

— У меня такое чувство, будто я попал в фильм «Хеллмарк». А теперь мы можем вернуться к нашим приключениям? — Чарли дергает за ржавую цепь, но дверь не поддается. — По-моему, она сломана.

— Я думаю, что ты слабак. — Гейб отталкивает его локтем в сторону. Его мышцы вздуваются, когда он тянет за ржавую цепь. Дверь скрипит, но не поддается.

— Ха. Я же говорил тебе, что она сломана.

Гейб стягивает с себя рубашку, наматывает на руки и делает еще одну попытку. Его голос больше похож на стон, чем на слова, когда он кричит:

— Давай!

Дверь приоткрывается — медленный зевок, от которого звенит металл. Пыхтение металлических роликов на гусеницах начинает отдаваться эхом. А потом это уже не эхо, а пронзительный визг.

Я свечу фонарем в образовавшее отверстие. Там темно, как в гробу, но в нескольких футах от него на металле поблескивает свет.

— Здесь еще дверь, — говорю я. — Они должны быть прикреплены к одной и той же системе шкивов.

— Такое ощущение, что я открываю пятьдесят дверей, — говорит Гейб. Пот струйками стекает в свете фонарика прямо в глаз. Он поудобнее перемещается и хватается за цепь, чтобы продолжить. Дверь в последний раз вздрагивает, а затем полностью открывается.

На этот раз за грохотом и визгом слышится треск. Затхлую пещеру наполняет запах соли и рыбы.

Мы не говорим того, что знаем все. Море рядом.

ГЛАВА 35: РУБИ

Как ширь раскрылась

Пред тобой –

Вдохни, ступи в неё ногой.

Гейб дергает за металлические цепи. Тянет и тянет, и тянет. Эллиот и Чарли тащут его за собой, вкладывая вес тела в это движение. Двери не двигаются.

Эллиот бьет кулаком в стену.

— Это ловушка.

Вода хлещет из нового туннеля. Течет по нашим ногам. Поднимается нам по щиколотку.

Гейб бросается к каменной плите. Руки упираются в скалу, и время словно останавливается. Я вижу, как вздуваются мышцы его спины, когда он толкает. Слышу плеск шагов Чарли и Эллиота, подбегающих к нему с двух сторон. Чувствую, как холодная вода медленно поднимается по моим икрам и коленям.

Я оглядываюсь назад. Километры туннеля. Готовая могила.

Мы с Анной присоединяемся к мальчикам, умоляя, ругаясь и кряхтя от напряжения. Наши слова сплетаются в заклинание, и камень медленно продвигается вперед. Вода пропитывает наши шорты и мешает стоять, но паника прибавляет нам сил, и мы снова двигаем камень.

Дюйм за дюймом, мучительные дюймы.

Когда вода доходит до моих бедер, образовывается щель шириной в два фута. На губах привкус соли, и я не уверена, что это от пота или от моря. Анна проскальзывает внутрь. Я иду следом.

Этот туннель больше предыдущего, и я стою спокойно. Отступаю назад, освобождая место для Чарли и Эллиота.

— Скорее! — кричит Чарли, когда вода хлынула через треснувший дверной проем. В ответ на это протискивается рюкзак.

— К черту это, — говорит Эллиот, одевая рюкзак за спину. — Иди сюда, Гейб. Прямо сейчас!

Еще один рюкзак. Другой.

Я скрещиваю руки под рубашкой, пока Гейб проталкивает четвертый рюкзак. Здесь земля мокрая, но нет воды — мы находимся на склоне, так что вода течет вниз к остальной части туннеля — там она должна быть, по крайней мере, уже по грудь. Анна хватает меня за руку.

Эллиот вцепился кулаками в волосы. Когда кончик последнего рюкзака появляется в трещине, парень с рычанием дергает его.

Рука. Плечо.

Эллиот втаскивает Гейба. Едва передохнув, мы возвращаем камень на место. Когда все закончено, магия, которая дала мне силу, исчезает. Я склоняюсь, упираясь руками в колени, глотая соленый воздух.

— Ты должен быть совершенно новым типом идиота, — говорит Эллиот, и хотя его голос приглушен и сдержан, он звучит как рев. — Между тобой и Чарли… Боже, ты как будто твердо решил умереть.

— Я принес рюкзаки. Я вернулся. А в чем проблема?

Эллиот бросает на Гейба взгляд, который был бы по-настоящему угрожающим, если бы не свет фонаря. Парень резко поворачивается на каблуках и спешит дальше в туннель.

Сегодня костра нет.

— Ты производишь впечатление первоклассного бойскаута, Эллиот.

Я проглатываю свой второй протеиновый батончик. К тому времени, когда мы добрались до этой пещеры, по крайней мере, в часе ходьбы к востоку от затопленного туннеля и, как предполагает Эллиот, где — то глубоко под горами, мы слишком голодны, чтобы ждать горячей еды. И хотя Эллиот спас зажигалку от наводнения, растопка, которую мы собрали по дороге к водопаду, все еще мокрая.

Тем не менее, я действительно могла бы съесть одну из пицц Гейба.

— Как же так получается, что ты не знаешь, как разжечь огонь с помощью чего-то другого, кроме дров?

С тенями, ползающими по его лицу, ухмылка Эллиота выглядит совершенно дикой.

— Они выгнали меня еще до того, как я пришел на этот урок.

— Они выгнали тебя, потому что ты все время поправлял командира отряда, — говорит Чарли. — Никто не любит всезнаек.

— Ну, очевидно, я не знаю всего этого, иначе знал бы, как разжечь костер без палок. — Эллиот толкает Чарли локтем в бедро. — А какое у тебя оправдание?

Чарли ухмыляется.

— Я просто отстой.

Я бросаю взгляд на Гейба.

— Я тоже не вижу в тебе честного Орла Скаута.

Он опускает голову.

— Да, — произносит он так тихо, что это больше похоже на дыхание, чем на слово. — Я не такой уж честный.

— Я вовсе не это имела в виду.

Я действительно не знала, хотя это правда. Но это не имеет значения, потому что я уже испортила настроение всей компании.

— Потребуется время, чтобы все простили тебя за твою тайну, Габриэль, — говорит Анна. — А до тех пор ты собираешься погрязнуть в жалости к себе? Я едва могу выдержать еще одну минуту.

— Тебе этого не понять, Анна. Ты слишком хороша. — Его губы растягиваются в полуулыбке, не самодовольной и кокетливой, а грустной маленькой. — Ты самая лучшая из всех нас.

— Все немного плохие, даже хорошие. — Ее взгляд падает на землю. — Я рассказала Ронни о сокровище.

Мой позвоночник напрягается.

— Мне очень жаль. — Она все еще не поднимает взгляда. — Меня никогда никуда не приглашали, и я была… я была на Луне и в открытом космосе.

— Рейнджер был прав, — шепчу я. — Ты слишком мечтательна.

Ее плечи дрожат, и это хуже, чем слезы, потому что означает, что она плачет и хочет сделать все незаметно. Это отнимает у меня всю силу. Я резко падаю вперед.

— Я вовсе не это имела в виду.

— Это правда. — Темные волосы падают ей на подбородок, когда она качает головой. — Я… думала… просто Ронни всегда говорит мне, как люди смотрят на меня и видят часы, минуты и секунды. Как смотрят на меня мои старые друзья. Как это делают мои дядя и тетя. Я хотела ему показать, понимаешь? И в тот раз он этого не сказал. Я же не сказала, что вы все ждете моего присутствия. Он слушал и задавал вопросы, а я никогда не думала— даже когда они появились на острове той ночью.

— Погоди, ты знала, что Ронни и Эш были на острове? — Эллиот дергает себя за волосы. — И ты нам ничего не сказала?

— Они пришли ночью. Капитан рыбацкой лодки, на которой они плыли, подошел так близко к острову, что остаток пути они проделали на веслах. Они сказали, что спрятали лодку, потому что это могло вызвать подозрение. Но этого не случилось, потому что Ронни

— мой брат, — она замолкает и вздрагивает. Чарли обнимает ее за плечи и притягивает к себе. — Они сказали, что рано отправляются в поход, и это должно было вызвать подозрения. Но этого не случилось, потому что Ронни — мой брат. Мы сидели на причале, чтобы не разбудить вас. В какой-то момент Ронни прошел дальше по пляжу, мимо нашей палатки, чтобы пойти в туалет, что должно было вызвать подозрение. Но этого не случилось, потому что он мой брат. А я просто дура.

Чарли вытирает слезы с лица Анны, оставляя грязные пятна размером с палец.

— Не плачь, Анна Банана.

— Просто… знаешь, что он мне однажды сказал? «Мир, который ты видишь, и мир настоящий — это не одно и то же, Анна. Кто-то будет пользоваться тобой, а ты даже не заметишь этого.» Но я не думала, что это будет он.

— Мне нравится, что ты видишь хорошее в людях, — говорит Гейб, заставляя Анну улыбнуться.

— Ронни Ленсинг-придурок, — подхватывает Эллиот. — Кроме того, он не нашел наше сокровище.

Анна бросает нервный взгляд в мою сторону.

— Ты можешь простить меня?

Я все еще немного раздражена тем, что ее слепое доверие угрожало моему обещанию Сейди. Но если мы сравниваем преступления, то безнадежный оптимизм не имеет ничего общего с убийством.

— Уже сделано, — говорю я, придвигаясь ближе к ней. Она кладет голову мне на плечо.

Я всегда принадлежала только Сейди, но сейчас — когда моя щека соприкасается с головой Анны, и она рассказывает небылицу о клептоманке по имени Гортензия, которая однажды украла всю магию у Уайлдвелла — я часть этих людей. Я думаю, что Сейди это очень понравилось бы.

— Я думаю, что «узкая» открылась «широко», когда мы вышли из туннеля с водой и вошли в эту пещеру, — говорит Эллиот, потому что его мысли всегда частично сосредоточены на сокровищах. — Завтра мы будем искать место, «Ищи то место, где пронзён

Скалою мрачный небосклон.» Я предлагаю сначала отправиться на северо-восток.

Он говорит о четырех входах в эту пещеру. Мы затопили туннель к Западу, что оставляет нам пещеры на северо-западе, северо-востоке и юге. Мы держим пари, что один из них ведет к другому разрезанному квадрату.

— А кто его знает? — говорит он, поворачиваясь к Чарли. — Может быть, мы все-таки окажемся в яме. Тогда мы можем забраться в дыру, не спускаясь в нее.

Чарли отрицательно качает головой.

— Я больше не буду карабкаться.

— Ты о чем?

— Предполагается, что ты самый умный. Это значит, что я больше не буду лазить. — Выражение лица Чарли заставляет Эллиота возразить.

— Чарли? — мой голос звучит робко, хотя я и не уверена. — Так вот где ты умрешь?

Он опускает голову на руки.

— Я тоже так думаю.

— Пошли отсюда! — Анна застегивает молнию на рюкзаке. — Ты можешь подождать нас у водопада. Ты не умрешь, Чарльз Ким.

Он притягивает ее к себе.

— Да ладно тебе, Анна Банана. Я не уверен, что это именно то место.

— Ты должен рассказать нам, как ты умрешь, — говорит Гейб. — Как мы можем остановить это, если ничего не знаем?

Чарли колеблется, но только на секунду.

— Именно так я себя и чувствовал, когда был маленьким. У меня были видения — крупный план моей головы, огромная рана, много крови. Я не знаю, собирается ли кто-то разбить мне череп кирпичом или подвал обрушится на меня. Ничего.

— В средней школе у меня было еще: я лежу лицом вниз на каменистой земле. У меня распухли пальцы. Ногти грязные. — Он смотрит на свои ногти и издает мягкий смешок, который на самом деле не является смехом. — На первом курсе видение пришло с осознанием того, что это Остров Серых Волков. Я не знаю всего — ни того, где это происходит, ни того, что меня убивает. Но я знаю, что нахожусь на острове.

— Это ужасно, — говорит Анна

— Это еще не самое худшее. Год назад я уже это пережил. Это как бы всепоглощающее облегчение, потом радость, потом беспокойство. А потом я просто схожу с ума от страха. Это, — он проводит дрожащей рукой по лицу, — наверное, это самое худшее, что я когда-либо чувствовал.

— А потом?

Чарли тяжело сглатывает и говорит.

— А потом я умру.

ГЛАВА 36: КУПЕР

Бишоп умер в среду днем. Все утро было солнечно. Такое яркое синее небо, которое заставляет моряков плакать.

Я сидел в кабинете и заканчивал свое стихотворение. Освещенный пронзительным солнечным светом.

В одно мгновение все погрузилось в темноту.

Пошел сильный дождь. Не ливень. Проливной дождь.

Я выглянул в окно. Небо было затянуто тучами угольно-серыми в радиусе пяти миль. Ровно столько, чтобы промочить весь холм, утес и дом Бишопа.

А дальше — синева и свет.

Я побежал в комнату Бишопа. Постучал в дверь.

Зашёл.

Сел прямо на пол.

С тех пор я не двигаюсь с места.

Со вчерашнего дня, когда Бишоп умер, дождь лил не переставая. После первого же дня посетители, пришедшие засвидетельствовать свое почтение, поумнели и стали носить плащи и зонтики. Но только не Миллер Гравис.

— Соленые, как слезы, — говорит он, вытирая с лица капли дождя. — Как ты держишься?

— Хорошо.

Это слово никогда не означает того, что оно означает.

— Хорошо, хорошо. Слушай, эта похоронная затея не сработает.

В завещании Бишопа говорилось, что он хочет быть похороненным на своем заднем дворе на краю утеса. Хотел смотреть на этот остров в вечности.

— Это сработает.

— Хочешь сказать, что ты был могильщиком в своем таинственном прошлом? Потому что если бы это было так, то ты бы это знал. — С его одежды капает вода на пол. Надо было поговорить с ним в гараже. — Мои ребята копали весь день. Шесть разных ям и все одно и то же.

— Грязь.

— Да, грязь. Но проклятые корни продолжают цепляться за их ноги. Пытаясь затащить их под воду. — Он качает головой. — Нет, мы не можем похоронить его, Куп.

На следующий день я стою на пляже. На воде покачивается гребная лодка.

Бишоп уже внутри.

— Ни на один день дождь не прекратился, — бормочу я.

— Ни одних сухих глаз в городе. — Дорис сжимает мой локоть. — Ничего страшного, если ты заплачешь.

— Я не это имел в виду.

Она что-то напевает себе под нос.

— Это не так! — Я вытираю глаза тыльной стороной ладони. — Ладно, может быть, так оно и было. Но я плачу только потому, что злюсь. Это несправедливо, что он ушел.

— Никто ничего не говорил о справедливости.

— Как скажешь, Дорис. — Я хватаю палку из кучи на берегу. Сожгу её в костре.

Они пропустили меня первым. Я не знал его так долго, как все остальные, но это не имеет значения. Они все знают, что я принадлежал Бишопу, а Бишоп принадлежал мне.

Я бросаю факел в лодку. Двигаясь дальше по пляжу.

От дыма костра у меня болят легкие.

Дорис бросает свою зажженную ветку в лодку и присоединяется ко мне у воды.

— Он бы подумал, что это так необычно.

Это была ее идея устроить ему традиционное прощание в стиле викингов.

У Бишопа были африканские, а не предки викинги, но у него хранились артефакты викингов. К тому же он подумал бы, что это круто.

Джад Эрлих был уверен, что это незаконно или что-то в этом роде. Может быть.

Все решили, что если есть закон, то мы его нарушаем ради Бишопа.

Один за другим они выражают свое почтение огнем. Маленькие дети держат тонкие веточки. Миссис Гупта зажигает веточку эвкалипта, и от нее пахнет по всему пляжу.

Небо темнеет, когда четверо мужчин отталкивают лодку от берега. Штаны закатаны до колен и намокли от морской воды.

Я долго-долго смотрю на лодку. Это пятнышко на горизонте, когда чья-то ладонь скользит в мою.

— Кажется, все не так уж плохо, — говорит Руби Кейн. Огонь пляшет в ее глазах.

— Кажется, это самое худшее из всего.

— Нет, — тихо говорит она. — Остаться здесь было бы еще хуже.

Я получаю письмо Бишопа через два часа после его похорон. Его адвокат мистер Кейн говорит, что Бишоп хотел именно этого.

Уже не идет дождь, но земля вокруг дома сырая. Я с хлюпаньем пробираюсь в сад. Сажусь в кресло Бишопа, то самое, откуда открывается вид на утес и океан внизу.

Открываю конверт.

Письмо написано на плотной бумаге. Оно написано от руки. Бишоп невероятно медленно писал.

«Я не буду ходить вокруг да около, Барт, я мертв.

Меня это не очень шокирует, поскольку последние восемьдесят шесть лет я только и делал, что добирался до смерти. Хотя ты, наверное, шокирован. Я сделал все возможное, чтобы скрыть все это от тебя, и надеюсь, что поступил правильно.

У меня никогда не было детей, Барт.

(Ты закатываешь глаза и говоришь мне, что слышал это раньше, но дай мне сказать. Это самое малое, что ты можешь сделать, учитывая, что я мертв.)

У меня никогда не было детей, Барт, поэтому я никогда не знаю, помогаю ли я тебе или делаю прямо противоположное. Может быть, тебе лучше знать, что я болен? Может быть, это сделает мою смерть чуть менее тяжелой? Я не знаю. Сейчас девять вечера, я устал и просто не знаю, что делать.»

На этом первая страница заканчивается. Пятно чернил и больше ничего. Я перелистываю вторую страницу.

«Доброе утро, Барт, я уже совсем отдохнул и на этот раз не засну, пока буду писать тебе письмо. Я тоже только что добрался до хорошей части.

В моей жизни было три больших состояния. У меня есть сотни вещей — ты же знаешь. Но только три из них были по-настоящему великими.

Первое я нашел в 1942 году. Я тогда был еще совсем ребенком, но вбил себе в голову, что нашел настоящее сокровище. Это было не настоящее сокровище, Барт, а металлическая парусная лодка из коробки с крекерами. (Ты помнишь, что это такое?) Это одна из моих самых дорогих вещей, потому что она была моей первой.

Второе связано с открытием, о котором я упоминал на днях. Я знаю, ты все еще злишься, что я держал это в секрете. Думаю, мне пора объясниться.

Я отправился на Остров Серых Волков, чтобы попрощаться. Я провел там тридцать лет своей жизни, наблюдая за раскопками и обыскивая землю. Уайлдвелл — мой дом, но Остров Серых Волков — моя душа.

За неделю до моей последней поездки на остров он окликнул меня, Барт, и порыв ветра произнес мое имя. К тому времени я уже махнул рукой на сокровища. Я понял, что был слишком близок к смерти, чтобы надеяться найти его в своей жизни. Но я ступил на тот берег и почувствовал его там.

Я протащил этот старый мешок с костями через весь остров. Назовите это магией или интуицией, но когда я, наконец, остановился, то понял, что обнаружил, где спрятано сокровище.

Его там не было, Барт. Я знаю, что ты забегаешь вперед для этого, так что вот. Я нашел это место, и оно оказалось пустым.

На острове еще не было такого убийства. Несмотря на всю мою охоту, я никогда не увижу сокровища. Я не знаю, согласишься ли ты, Барт. Не могу сказать, что я хочу этого так или иначе, не тогда, когда на кону чья-то жизнь.

Что возвращает меня к моему второму по значимости обладанию.

Удовлетворенность, Барт, вот что я нашел на этом острове.

Тридцать лет раскопок этого острова — и я, наконец, разгадал загадку. Может быть, это и не очень похоже на подарок, но так оно и есть. Поверь мне, так оно и есть.

Прости, что не сказал тебе об этом раньше. Мне очень жаль, что я не могу рассказать тебе об этом сейчас.

Там на острове я понял четыре вещи:

Ты должен был уехать из Уайлдвелла.

Ты должен знать правду.

С тобой все будет в порядке.

И это, пожалуй, самое важное из всего: ты — мое самое большое достояние.

Твой друг,

Бишоп.

P.S. Я оставил тебе свой дом. Этот холм, это поместье — все это твоё. Я думаю, тебе бы это понравилось. Я оставил тебе свои вещи, все то, что собирал годами. Тебе бы это тоже понравилось. Это было еще до того, как я вернулся на остров. Я не могу оставить тебе эту чепуху, Барт, ты не должен быть молодым мистером Роллинсом, живущим высоко на холме (хотя я тоже оставил тебе свое имя). Поэтому я оставляю тебе три вещи: красный рюкзак в моем шкафу, указания к сокровищу на обратной стороне этого письма и символы, чтобы указать тебе путь. И моя вечная дружба, Барт, ее я тоже оставляю тебе.»

ГЛАВА 37: РУБИ

Эллиот приходит за мной. А Анна остается позади, свернувшись калачиком с фонариком и книгой.

Он ведет меня через пещеру в узкий туннель, где пахнет плесенью, и на ходу задевает стены плечами.

— Это не кажется мне безопасным. А куда мы идем?

— Все будет хорошо, — отвечает Эллиот. Хотя, судя по голосу, он не слишком уверен. — И я не знаю, куда мы идем, я никогда здесь не был.

Это не придает уверенности в себе. Мы идем еще несколько минут, пока не натыкаемся на то, что кажется большой пещерой, хотя невозможно определить ее размер с помощью одного фонарика. Эллиот находит нишу, и мы садимся, спиной опираясь на холодный камень.

Он выключает фонарик.

— Как ты думаешь, Руби, мы можем изменить нашу судьбу? — спрашивает Эллиот, перелетая наши пальцы. Затем снова включает свет и направляет его на меня.

— Хотелось бы верить.

— Угу.

Он снова выключает фонарик. Мое воображение рисует тысячи жутких ползучих тварей. Я заставляю себя сосредоточиться на пальцах Эллиота, на том, как его большой палец гладит мою руку.

— Когда Сейди… — он сжимает мою руку. — Зная, что это произойдет, ты готовилась?

— Я пыталась. Ты же не можешь на самом деле… я имею в виду, что ты все еще разваливаешься на части.

— Просто с Тоби все произошло так неожиданно и ужасно. Я думал, может быть, с Чарли… — он грустно смеется. — Я думал, что потом будет легче, потому что раньше я так часто прощался.

— Сколько бы раз ты ни прощался, этого все равно недостаточно. — Я никогда так не говорила о смерти Сейди, и какая-то часть меня хочет остановиться. Но темнота окутывает меня, как защитное одеяло. — Мне не стало легче, пока я не нашла свое стихотворение, — говорю я, хотя на самом деле мне не стало легче, пока я не нашла этих друзей.

— Если Чарли уйдет, помоги мне найти мое стихотворение. — Эллиот включает фонарик. Он встает и протягивает мне руку.

Я делаю вид, что отряхиваю шорты, потому что еще не совсем готова идти. Просто у Эллиота такая милая улыбка, а волосы так развеваются, когда он устает и так боится за Чарли.

— Я следила за тобой однажды, — выпаливаю я. — У Сейди было такое чувство, будто ты действительно независим и можешь научить меня быть такой. И вот однажды, когда ты прогуливал занятия, я последовала за тобой, просто чтобы посмотреть, какие аморальные или незаконные вещи ты совершаешь, когда не ходишь в школу.

— Но вместо этого я пробрался на лекцию в колледж?

Смущение обжигает мои щеки, и я благодарна за тусклое освещение.

— Так ты знал?

Он смеется.

— Тебя было довольно трудно не заметить.

Если я буду бродить достаточно долго, смогу ли я найти острый сталагмит, чтобы пронзить себя?

— Ты, наверное, думал, что я жуткая. Или преследователь.

— Я думал… — Эллиот проводит рукой по волосам. — Не знаю, что я тогда подумал. Я просто знаю, что думал о тебе.

Я никогда по-настоящему не хотела ничего для себя, особенно когда Сейди всегда была рядом, желая достаточно для нас обеих. Но потом в почти полной темноте я смотрю на Эллиота, его руки сгибаются, когда он сжимает основание фонарика. Свет, темнота. Свет, темнота. Темнота.

Я смело прижимаю палец к его ключице. Он вздрагивает от моего прикосновения. Свет.

Я освещена сверху, когда ступаю в его пространство, и теперь уже слишком поздно возвращаться. Мои губы касаются его губ, едва заметное прикосновение.

— Ох, — говорит он мне прямо в губы. Раздалось клацанье металла о камень. Темнота.

Руки Эллиота запутались в моих волосах, мои двигаются вверх, вверх, вверх по его рукам, по плечам, к затылку, где короткие волоски покалывают кончики моих пальцев.

И здесь темно, так темно в этой затонувшей нише. Мы всего лишь губы, дыхание и руки.

Эллиот отстраняется и говорит.

— Ты такая красивая.

— Ты меня даже не видишь, — говорю я ему. Но, конечно, он может это сделать. Он все это время общался со мной.

Его пальцы обводят линии моего лица. Часть меня хочет остановить его, потому что здесь еще чернее, чем внизу, и я боюсь, что он ткнет меня в глаз, но я не двигаюсь, потому что мне нравится чувствовать его грубые пальцы на моем лице и звук его голоса, когда он говорит, что чувствует, какая я красивая.

Я больше не могу терпеть, не целоваться. Я хочу прикоснуться губами к его губам, но вместо этого получаю его взгляд, который так же сексуален, как и звучит.

— Промахнулась, — говорит он, и я слышу улыбку в его голосе. — Попробуй еще раз.

Я не тороплюсь. Может быть, люди, у которых была тысяча поцелуев, могут предвидеть, где в темноте прячутся губы, но я потеряна, как сокровище. Мои руки находят его лицо. Он улыбается под моими ладонями.

Мне не нужно задаваться вопросом, находятся ли мои губы в нужном месте, потому что, когда мой нос приближается достаточно близко, чтобы коснуться его, Эллиот произносит мое имя, и его дыхание на моих губах говорит мне, что я нахожусь там, где хочу быть. Я целую его, чувствуя, как холодный металл кольца на его губе прижимается ко мне. Как я хотела этого в ту ночь на поляне, когда он показал мне шрам в небе. И я думаю, что могу немного знать о том, каково это — быть заполненным звездами и разрывать вселенную.

Через некоторое время я прижимаюсь лбом к груди Эллиота и вдыхаю запах лаванды и дезодоранта, прилипшего к его футболке. Он ищет фонарик. Щелкает им. Мы щуримся друг на друга сквозь яркий свет.

Мы пялимся, ухмыляемся и абсолютно пьяны друг от друга.

ГЛАВА 38: РУБИ

Ищи то место, где пронзён

Скалою мрачный небосклон.

Землёй там траурная песнь поётся,

Ответ твой эхом раздаётся.

Здесь очень много сталагмитов. Они везде.

— Я бы хотел врезать тому придурку, который нарисовал эту карту. — Эллиот потерял то головокружительное сияние, с которым он очнулся, когда мы оба были еще под кайфом от нашего поцелуя и ждали этот день.

До этого мы часами искали «место, где пронзён

скалою мрачный небосклон» и находили их около миллиарда.

— Или ты можешь спросить его, где зарыто сокровище, — вздыхает Анна. Ее бесконечный оптимизм умирает медленной смертью.

— Может быть, мы даже не найдем еще один разрезанный квадрат, — говорит Гейб, выходя из пещеры через тесный туннель. Это разовая перетасовка момента. — Может быть, мы узнаем, что нашли его, когда остров запоет.

— Не будь идиотом, — говорит Эллиот.

Я бью его кулаком в спину.

— Не будь таким придурком.

— А как насчет страшной истории, Анна? — спрашивает Гейб, ведя нас по туннелю. Мы блуждаем повсюду, хотя Эллиот делает все возможное, чтобы направлять нас на северо-восток, так что у нас есть шанс найти дорогу назад.

— Я расскажу тебе одну историю, но она совсем не страшная. — Девушка откашливается. Я думаю, что это больше для того, чтобы объявить о ее предстоящем повествовании. Анна действительно любит, когда ее слушают. — Моя прабабушка часто рассказывала мне о мальчике из Уайлдвелла, когда мой брат спал, потому что я любила ту часть, где он кричит о розовом кусте, но Ронни всегда боялся, когда мальчик превращался в пыль.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что он превращается в пыль?

— Чарли, чувак, это, очевидно, будет позже, — говорит Гейб. — Начни с самого начала, Анна.

— Всё начинается на острове, когда солнце уже встало, но утро еще пасмурное. Туман был густым, настолько густым, что Искатель Истины не мог видеть бездонную пропасть. Таким густым, что он не мог видеть своих пальцев перед глазами. Но он смотрел на то место, где должна была быть яма, —

примерно в трех футах справа, где туман казался тоньше всего. Или в нескольких ярдах слева, где черное пятно портило белый туман.

— Искатель Истины смотрел куда-то между ними, когда земля загрохотала, и туман закапал с неба, как мокрая краска на опрокинутый холст. Когда туман рассеялся, Искатель Истины увидел мальчика, свернувшегося калачиком на краю ямы. Его волосы были покрыты грязью, а ноги приросли к земле, как стволы деревьев, и, когда он смотрел на Искателя Истины, его глаза были как молодые бутоны.

— Когда мальчик поднялся с земли, его ноги превратились в мускулы и кожу. Он был мальчишкой, почти мужчиной, но голова его была пуста, как туман. Искатель Истины обнаружил, что мальчик может понять его и даже общаться с ним. Он понимал, что такое дом и личность, даже несмотря на то, что он не мог вспомнить свой собственный.

— Итак, Искатель Истины забрал мальчика с острова, из ямы, которая выплюнула его без прошлого, и дал ему комнату в своем дворце. У мальчика была мягкая постель и одежда, более удобная, чем мох и листья, прилипшие к его телу, когда он появился на острове. У мальчика был друг, который быстро стал отцом, и у него были горожане, которые любили странности, если вообще что-то любили. А мальчик был очень странный. У него не было имени, поэтому они ласково называли его «мальчик из Уайлдвелла».

— Было бы проще дать ему настоящее имя, — говорит Чарли. — Например, Боб.

— Чарли. — Я представляю себе, как Анна щиплет себя за переносицу. — Я не могу рассказать историю о мальчике по имени Боб, и все равно это звучит волшебно. Это действительно невозможно.

— Продолжай, — говорит Гейб. — Я могу сказать, что ты добралась до лучшей части.

— Так и есть. — Она снова откашливается. — Дни превратились в недели, а недели в месяцы, и корни мальчика из Уайлдвелла зарылись в землю и запели, что Уайлдвелл его дом. Искатель Истины обучал его, как собственного сына, рассказывая о таинственном острове с бесконечной ямой и зарытыми сокровищами. Когда Искатель Истины дремал после обеда, мальчик из Уайлдвелла уходил по тропинке, ведущей из дворца в город. Там он слушал истории о душевной боли и страданиях. И подобно тому, как растения пьют воду, чтобы вырасти высокими и сильными, мальчик из Уайлдвелла выпил их печали.

— По ночам он посещал дворцовые сады и зарывал свои длинные пальцы в землю. Он оплакивал горожан, проливая их печаль в грязь, а утром садовник находил новый розовый куст высотой с человека и в полном цвету. Но вот однажды Искатель Истины испустил дух, и мальчик из Уайлдвелла разрыдался от собственного горя. Сад засох, земля превратилась в пыль, и мальчик понял, что ему пора уходить.

— А как же сокровища? — спрашивает Чарли. — Искатель Истины сказал ему, где оно, перед смертью?

— Он так и сделал, — отвчает Анна. — Дух Искателя Истины нашел сломленного мальчика из Уайлдвелла и призрачными пальцами привел его в большой кабинет. Посреди комнаты стоял дубовый письменный стол, а на нем лежал конверт, и в этом конверте были инструкции для мальчика. Он прочел их, сложил записку и вышел из дворца.

— А что там было написано?

— Чарли, — огрызается Эллиот. — Заткнись, черт побери, и пусть она сама все расскажет.

— Но она не сказала нам, что там написано.

— Больше ни слова, — фыркает Анна. — Итак, как я уже говорила, мальчик покинул дворец. Он взял с собой сумку Искателя Истины и больше ничего. Он направил лодку к Острову Серых Волков, который, казалось, шептал его имя на ветру. Он не обращал на это никакого внимания; он был мальчиком из Уайлдвелла, и никем другим.

— Когда он подошел к яме, в воздухе запели сверчки и засверкали светлячки. Мальчик из Уайлдвелла стоял на краю ямы, и его тело начало трястись. Он быстро развернул сумку Искателя Истины и бросил в яму драгоценные камни размером с бейсбольный мяч и золото толщиной с кирпич. Он бросал быстро, потому что чем дольше стоял, тем сильнее покалывало его тело. Его одежда истончилась и превратилась в пыль. Корни росли из его ступней, из ног — стволы деревьев. Его волосы стали густыми, как грязь, а глаза превратились в зеленые луковицы, готовые вот-вот расцвести. Его тело превратилось в остров, распадаясь на части и рассыпаясь в пыль.

Долгое время все молчат, а потом Чарли говорит:

— Это была хорошая сказка, Анна. Даже если это не было страшно.

— Мне нравится, как он был создан из ничего, но он был так важен для горожан. — Гейб через плечо улыбается Анне. — И мне нравится, как ты это рассказываешь. Как будто читаешь из книги.

Эллиот останавливается и оборачивается.

— А он когда-нибудь узнал правду?

— Он никогда не искал правды, — отвечает Анна, выдерживая его пристальный взгляд. — Но да, он нашел ее. Вот почему он смог исчезнуть.

Воздух здесь спертый.

Это первое, что я замечаю, когда мы входим в маленькую пещеру, и я не могу не думать, что мы первые люди, которые стоят здесь за долгое, долгое время. Что-то в этом заставляет меня чувствовать себя невероятно маленькой.

— Магия, — шепчет Анна, прижимаясь всем телом к Чарли.

Я тоже это чувствую. Это то же самое отличие, которое чувствовала в среди Звездных Камней, только на этот раз я легкая и воздушная.

Мы расходимся в разные стороны в поисках квадрата. И все это время я внимательно слушаю. Для траурной песни. Для эхо. Чтобы остров нашептал, что мы находимся в нужном месте. Но под шарканьем ног полная тишина.

В центре пещеры стоят два сталагмита, приземистые сооружения с заостренными вершинами. Они меньше похожи на камень, чем колонны, сделанные из потекшего свечного воска. Я проверяю и перепроверяю, но ни один из них не отмечен символом.

Я прижимаю ладонь к прохладной поверхности более высокой колонны. Пусть головокружительная магия пещеры пройдет через мое тело. Я достаточно легка, чтобы парить под потолком, в небе, в космосе.

— Ты там в порядке, Анна Банана?

Это выводит меня из оцепенения. Я оборачиваюсь и вижу, что Чарли ведет Анну к центру пещеры.

— Слишком много магии, — говорит она.

— Или низкий уровень сахара в крови, — говорит Эллиот, закатывая глаза. — А как насчет печенья, Гейб?

Гейб, спотыкаясь, пробирается к остальным и роется в своем рюкзаке. Он бросает каждому из нас по печенью, швыряя печенье Чарли так далеко от цели, что оно падает в грязь. Мы смеемся, как будто это самая смешная вещь, которую мы когда-либо видели, и это действительно так.

Чарли вытирает его о рубашку, прежде чем откусить кусочек.

— Когда разбогатеешь на пиратских сокровищах, тебе стоит открыть пекарню, — говорит Эллиот, ловя нитку карамели, прежде чем она прилипнет к его подбородку. — Или, может быть, я использую свою долю, чтобы нанять тебя в качестве личного повара.

— Как будто ты можешь себе это позволить, — Гейб смеется так долго, что смех переходит в кашель.

— А что ты будешь делать с этим сокровищем, Руби? — Анна опускает голову на плечо Чарли.

Я открываю рот, но ответа не нахожу. Сколько бы я ни думала об этом сокровище за последние полторы недели, я никогда не думала о том, что могу с ним сделать. Мои мысли были прикованы к находке, к последнему желанию Сейди.

— Понятия не имею.

— Моим тете и дяде нужны деньги, чтобы отправить моих кузенов в колледж, — говорит Чарли рядом со мной. А может быть, он уже на земле. Это так трудно сказать, когда магия кружит мой разум. — Я хочу, чтобы вы отдали им мою долю.

— Заткнись, Чарли, — рычит Эллиот. — Отдай это им сам.

Никто больше не хочет думать о том, что Чарли слишком мертв, чтобы доставить сокровище, поэтому мы начинаем придумывать самые нелепые способы потратить наши деньги.

— Я собираюсь купить кондитерскую лавку. Не для меня. Из-за Ронни, — говорит Анна, и мы все стонем. — Он любит конфеты, так что я куплю полный магазин и никогда его не впущу.

Я вижу, что она гордится собой, поэтому широко улыбаюсь.

— Я собираюсь купить мотоцикл. — К своей чести Эллиот говорит это с невозмутимым видом.

— Перестань пытаться быть плохим мальчиком.

Я хочу ударить его по плечу, но слишком устала от наших бесконечных часов исследования сталагмита, чтобы действительно заниматься этим. Эллиот берет мою руку, разжимает мой кулак и переплетает наши пальцы.

— На свою долю я куплю тебе черную кожаную куртку, — говорит Гейб. Это вызывает у него новый приступ смеха-кашля.

Тяжелый взгляд Чарли устремлен на Эллиота.

— Я использую кое-что из своего, чтобы вызволить тебя из тюрьмы.

— Я ненавижу вас всех, — говорит Эллиот с настоящей угрозой и целует меня в макушку.

Если бы я могла записать этот момент, то сохранила бы его где-нибудь в безопасном месте, чтобы можно было смотреть его снова и снова. Я могла бы вечно чувствовать себя так, как будто я проглотила небо и все, что в нем есть.

Но все это меняется в одно мгновение. На одном дыхании.

В промежутке между вздохом Анны и полной остановкой дыхания.

ГЛАВА 39: РУБИ

В моей груди что-то сжимается, и это очень похоже на панику. Если пещера перестанет вращаться, я смогу еще раз проверить. Убедиться, что грудь Анны поднимается. Убедиться, что она просто спит.

Но в пещере все равно вихрь.

И Анна не спит.

— Анна, — мой голос звучит очень тихо, но для Чарли этого вполне достаточно. Он трясет ее сначала сильно, потом еще сильнее. Я не могу смотреть на ужас на его лице, поэтому хватаю ее за руку и тяну. Ее тело соскальзывает с тела Чарли и падает на землю.

— Вы, ребята, берите рюкзаки, — говорю я, вырывая Анну из его рук. Он почти не сопротивляется.

Ноги дрожат. Руки стали липкими от пота.

Я беспокоюсь о камнях на земле, царапающих голую кожу Анны. Я беспокоюсь о том, как бы не разбить ее череп о сталагмит. Но больше всего меня беспокоит то, что я слишком медлительна.

В голове у меня мутный беспорядок, мозг скользит повсюду. И все же я не останавливаюсь. Я тащу ее через пещеру, через маленькое отверстие, в темный туннель. Я тащу ее еще несколько ярдов на всякий случай.

Затем падаю на землю. Мое сердце трепещет, как крылья колибри. Я набираю полные легкие воздуха, и на вкус он напоминает прохладные брызги воды в душный день.

Я наклоняюсь к Анне. Мой первый инстинкт — сделать искусственное дыхание, но я сомневаюсь, что то, что находится в моих легких, оживит ее. — Дыши, — говорю я. Мои легкие кричат, но я повторяю это снова. — Дыши.

Шарканье ботинок. Звук затрудненного дыхания. А потом мальчики вываливаются из пещеры. Они ползут по туннелю, пока не оказываются рядом со мной, буйство звуков: кашель, хрипы, судорожное дыхание.

Они больны, им больно, но они так явно живы.

Мы теснимся вокруг Анны. Я стараюсь не играть в «Что Если», но что если? А что, если все, что я когда-нибудь получу с Анной, — это неделя? Что, если я никогда не смогу сказать ей, что она — это все то, чего она боится в себе, и что именно это делает ее необыкновенной? А что, если у нас никогда не будет шанса на вечную дружбу?

Но тут Чарли начинает трясти меня. Он прижимает мою ладонь к груди Анны, как раз там, где лежала его ладонь. И это неглубоко, так неглубоко, но ее грудь поднимается.

Я кладу ее голову к себе на колени, стряхиваю камешки и грязь с ее волос. И жду.

В этот момент я слышу какой-то звук, ослабленный нашим хриплым дыханием.

Несущаяся вода.

Гудящий ветер.

В этом звуке есть что-то особенное…

— Это была не магия, — говорит Эллиот, разрушая мою концентрацию. Он лежит, положив голову на рюкзак. — Держу пари, что это был какой-то ядовитый газ. Та пещера довольно изолированна, если не считать небольшого входа. Нет ничего абсурдного в том, что она попала туда в ловушку.

— Да, это так, — говорит Гейб. — Она спаслась, и ты это прекрасно знаешь. Это был остров. И он убьет нас, если Руби не скажет правду.

— Это не ее вина, — говорит Эллиот.

— Спасибо, — говорю я. — Но разве мы не можем сражаться, пока я пытаюсь добиться прорыва?

Вот тогда-то Анна и решает совершить свой собственный прорыв. Со всхлипом она просыпается.

Мы все четверо резко поворачиваем головы в сторону Анны. Она тяжело поднимается с моих колен и прижимается спиной к стене туннеля. Разражается сухим, хриплым кашлем.

— Я очень, очень рада, что ты жива.

Это все, что я могу сейчас сказать. Даже Чарли теряется в словах, глядя на нее так, словно она — восставшая из мертвых.

— Так что же это за прорыв? — Выражение лица Эллиота такое нетерпеливое, что я почти боюсь, как бы он не вытряс из меня эти слова.

Анна поворачивается к Чарли.

— Как будто я и не умирала вовсе.

Я стискиваю зубы.

— Я же сказала, что пытаюсь добиться прорыва, а кроме того, ты очень грубо обращаешься с Анной.

— Было бы еще грубее заботиться о прорыве, пока мы не узнали, что она жива. — У Эллиота очень самодовольная улыбка. Ненавижу это.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам. Там словно низкие ноты из флейты и кисточки на барабане.

Это мелодия, которую дует ветер.

Это слезливый плач.

— О. — Я растягиваю ожидание, как и свою улыбку. — Это музыкально.

Эллиот — это пятно света на фоне тьмы, когда парень прислушивается к звуку, доносящемуся из конца туннеля. Он наклоняется к Чарли и громко целует меня в щеку.

— Ты просто гений. — Он поднимает глаза, и его улыбка становится невероятно широкой. — Мы видели миллион мест, где скала пронзает небеса. А теперь земля поет траурную песню.

— Нам нужно эхо. — Эллиот стоит на вершине высокой скалы, подбоченившись, как какой-то супергерой. Его грудь тяжело вздымается, по лицу стекает пот.

То, что мы приняли за прямой ход на запад к источнику звука, оказалось прямым ходом на запад с милями и милями туннеля между ними. Поход был бы достаточно утомительным с кислородным голоданием, не говоря уже о беге трусцой. Но замедление Эллиота Торна, когда он находится на задании, немного похоже на остановку обвала после того, как верх уже рухнул.

Я сгибаю

колени, глотая соленый воздух. Он проносится сквозь арочное отверстие в дальней стене, откуда открывается вид на северо-западное побережье и агрессивно-серое небо. Вода вырывается из отверстия, бьется и разбивается о твердый камень. Хотя океан, вероятно, входил и выходил из этой пещеры в течение многих столетий, он ничего не сделал, чтобы притупить острые края.

Когда мы мчались вслед за музыкой, я была поражена тем, что могла сделать акустика — дрейфовать немного природы на многие мили. Но теперь я знаю, что это только половина дела. Эта пещера грохочет от звука.

Как и Эллиот.

— Я иду за тобой!

Сотни прямоугольных камней крепко держатся на потолке. Это похоже на внутренности органа. И это звучит как орган, когда пещера отвечает: «Я иду за тобой. Я иду за тобой. Я иду за тобой…»

— Ну, это не было зловеще, — говорит Чарли, ища, куда бы присесть. Но земля — это буйство камней: короткие камни, высокие камни, камни размером с лестницу, поднимающуюся по стенам, камни с плоскими гранями и острыми углами, которые разрежут вас, если вы сделаете неверный шаг.

Он находит небольшую место среди камней, и я сажусь рядом с ним. Эллиот протискивается рядом со мной, отвлекая своими спутанными волосами, этими светлыми, яркими глазами и шеей. Я не уверена, что от меня ждут чего-то другого, кроме как пялиться на эту длинную шею с меткой красоты на одном конце и дразнящей татуировкой на другом. Я отвожу взгляд.

Даже если мы уверены, что стихотворение говорит об этой пещере, и даже если наши легкие устали, мы с Анной проверяем нашу музыку на пещере. Из ее уст доносится звук, такой же хриплый, как ветер, такой же сильный, как океан, такой же высокий, как потолок в этом соборе пещеры. Я вскакиваю с губной гармошкой. Это странная и удивительная вещь — ее пение между моими риффами, ее слова падают и вьются вокруг нот.

Я играю последний аккорд, позволяя ее голосу закончить. Мы остаемся с отголосками песни, которая играет под грохот волн и завывание ветра. Гейб уставился на Анну так, словно она пела о существовании Вселенной.

— Я… — он делает шаг к ней, но в последний момент резко останавливается. — Я готовлю ужин, так что вы, неудачники, можете разбить лагерь.

Чарли с трудом сдерживает смех.

— Анна Банана, ты же сирена.

— Если бы это было правдой, я бы никогда не пела, так что мой голос не заманил бы тебя на каменистую смерть. — Она моргает снова и снова. — Не то чтобы ты сегодня умрешь.

— Нет, это не так. — У Эллиота свирепое выражение лица. — Он умрет таким же морщинистым и лысым, как и в тот день, когда родился.

— Эй, эти волосы никуда не денутся. — Чарли проводит рукой по голове. — Волосы моего харабедзи выросли на три дюйма на смертном одре и еще на четыре после его смерти. Мой папа говорит, что это семейное.

Анна обхватывает его за руку.

— Моя прабабушка была лысой до четырех лет. Вы бы сделали очень нормальных детей вместе.

— Аннаааа, — простонал Чарли.

— Это на сто процентов последнее, о чем я хочу думать.

Они пересекают пещеру и исчезают в небольшой нише. Эллиот замолкает, но я не двигаюсь с места.

— Встретимся там, — говорю я.

Он смотрит на Гейба, кивает и идет вслед за Анной и Чарли к нише.

К этому времени Гейб уже собрал хворост у входа в пещеру со стороны океана — скорее всего, его занесло во время шторма или унесло водой на скалистый берег — и развел небольшой костер. Он наклоняется над кастрюлей с кипящей водой. По его лицу пробегают тени, но я достаточно ясно вижу сжатый рот, чтобы понять, что ему не нужна компания. Но я все равно сажусь.

— Я могу тебе помочь?

— Я сам, — говорит он. Жирная лапша идет в кастрюлю. Далее следуют обезвоженные овощи. Мы смотрим на них, пока лапша не размягчается и не скользит под воду. Я уверена, что Сейди могла бы сказать что-нибудь умное, смешное и изменяющее жизнь, но я этого не делаю, поэтому молчу. Он смотрит вверх, и в огне его лицо краснеет, как от гнева. — Ты когда-нибудь просто ненавидишь себя?

— Я над этим работаю.

Он издает низкий смешок, больше дыхание, чем что-либо еще.

— В долине трава шептала, что истина приносит свободу. На днях, после того как я рассказал вам, ребята, что я сделал, и остров перестал нападать на меня, я почувствовал себя намного легче. Впервые за целую вечность я подумал, что когда-нибудь смогу простить себя. — Его взгляд устремляется в дальний конец пещеры, где остальные разбивают лагерь. — А потом Анна спела эту песню и…

— Ты хотел её поцеловать.

— Руби! Я стараюсь быть очень правильным и все такое… — он наливает в кипящую воду порошкообразную смесь, которая становится кремово-желтой, — и пытаюсь говорить о красоте и достоинстве, и, да, я хотел поцеловать ее.

— Но ты не чувствуешь себя достойным ее.

— Нет.

— Пока нет. Стань самим собой.

Я обнимаю его. Он крепко сжимает меня, и я думаю, что, возможно, я получаю эту дружбу. Может быть, злоба разрывает дыры в наших сердцах, как это случилось со мной в тот день, когда умерла Сейди. Но, может быть, мы заполняем эти пустоты теми людьми, которых любим, и они делают нас лучше, сильнее.

ГЛАВА 40: РУБИ

Ищи тех шестерых тогда,

Здоровых, крепких, верных.

Они веками ждут тебя,

Ждут, что придёшь сквозь тернии.

Пощечина-и я просыпаюсь.

— Руби! — У Анны дикие глаза, волосы свисают вокруг лица, как львиная грива. — Проснись, Руби. Просыпайся!

Я вздрагиваю и встаю на колени. Моргаю в темноте.

— Чарли!

— С ним все в порядке. На сегодня. — Анна будит Гейба ударом локтя в живот. — Вставай, Гейб. Мы должны поторопиться.

Он быстро встает. Возится со своим рюкзаком, потом зажигается еще один огонек.

— Что тут происходит?

Энн делает паузу.

— Я не… я не знаю. Я почувствовала это урчание, как будто остров рычит от голода, а мы лежим на его животе. Это было так сильно, но никто из вас не проснулся, так что, возможно, мне это показалось. — Она трясет Эллиота за плечо. — Впрочем, это не имеет значения. У меня есть предчувствие.

— Очень плохое? — Гейб натягивает ботинки.

Лицо Анны белеет в луче фонарика.

— Ужасное.

— Давайте выбираться отсюда. Просыпайтесь! — кричит Гейб, разбудив Чарли.

— Да ладно тебе, идиот.

Надев туфли, я помогаю Анне с Эллиотом, который, по-видимому, спит как убитый. Наконец он моргает и просыпается, выдергивая мою руку из спального мешка. С сильным рывком я оттягиваю мешок, оставляя его без рубашки и дрожащего.

— Слишком холодно, — бормочет он, прежде чем Чарли обливает его водой. Эллиот вскакивает на ноги. — Ты труп.

— Мы пытаемся предотвратить это, — раздраженно говорит Анна. — Нам надо идти.

В пещере нарастает низкий гул, как будто остров прочищает горло, готовясь к большому объявлению. А потом раздается объявление — звук, похожий на топот разъяренного скота. Камень врезается в камень. Пыль душит воздух, покрывает нашу кожу, наши ноздри, наши рты.

Эллиот надевает туфли. На плечах рюкзак. Он наполовину открылся и вываливает содержимое на землю, но нет времени беспокоиться. Наши спальные мешки и любые другие предметы, разбросанные по пещере, остаются в нашем кильватере.

Туннель, который привел нас в эту пещеру, рушится. Мы мчимся к дальней стене, единственной каменной плите, которая не треснула и не осыпалась. Я не знаю, что находится на другой стороне, но это должно быть лучше, чем это.

— Чарли! — кричит Анна, не оглядываясь.

— Я в порядке! — Его защищают Эллиот и Гейб, которые осматривают пещеру в поисках камня, который мог убить бы Чарли. — Просто вытащи нас отсюда.

И она делает это, ее проворное тело уклоняется от падающего камня, когда Анна ведет нас как можно дальше от разрушения. Но мы не может избегать его слишком долго. Стены пещеры загибаются внутрь, и мы оказываемся в середине двух обвалов. Что-то ударяет меня по голове, сбивает с ног. Мое бедро врезается в разрушенный сталактит. Боль разливается по всей ноге, но я трясу ей и спешу за остальными.

Как будто остров пытается съесть нас целиком. Я поднимаю лицо к потолку, где за облаком пыли раздается сокрушительный гром. Там, где зазубренный камень размером с мою голову несется навстречу.

— Чарли! Он собирается ударить Чарли!

Эллиот и Гейб заключают его в объятия, обхватив руками голову Чарли. Я задерживаю дыхание и считаю секунды, но не останавливаюсь. Я почти сталкиваюсь с мальчиками, которые выпускают Чарли из своих объятий. Он толкает нас вперед, мчится к черной дыре в конце пещеры, и я не знаю, ранен ли он, но, по крайней мере, он не мертв.

Он не мертв.

Он не мертв.

Он не мертв.

Я повторяю это снова и снова, пока следую за мальчиками через пещеру, через каменный обвал и в темноту. В лицо Эллиоту врезается камень, но мы не останавливаемся. Нельзя останавливаться. Мы бежим сквозь непроглядную тьму в течение нескольких минут, часов или лет. Ничего не существует, кроме грубой земли под нашими ногами и чернильного воздуха над нами, над нами, вокруг нас и за их пределами.

Еще долго после того, как земля перестала осыпаться, мы выходим в большую пещеру. Мы — круг вздымающихся, пыхтящих тел, скользких от пота и покрытых грязью.

— Чарли. — Анна бросается к нему, и он ловит ее на руки. — Пожалуйста, скажи мне, что ты в порядке. Пожалуйста.

— Я в полном порядке. — Он ухмыляется. — Я думаю, что найму Эллиота и Гейба в качестве своих телохранителей, когда получу свою долю сокровищ.

— А все остальные в порядке? — Анна изучает наши лица и останавливается на Гейбе. Он потирает темную влажную полоску, которая ведет к глазу.

— Всего лишь царапина.

Я вытираю собственную кровь, прижимаю пальцы ко лбу. Порез неглубокий.

Эллиот прижимает палец к губе и морщится. Его взгляд скользит по моей голове, но только на короткое мгновение. Затем он притягивает меня ближе, прижимая горячую ладонь к моей шее. Как будто он не получил удара по губам, его губы врезались в мои. Этот поцелуй жесток, почти безумен. Это грохот падающих камней. Он задыхается, болит и бежит, спасая твою жизнь. Это смешиваются желание и беспокойство. И мне приходится отстраниться. Я должна это сделать, потому что если я этого не сделаю, то могу пропустить весь рушащийся мир.

— Мы в безопасности, — говорю я Эллиоту или, может быть, себе. — Эта пещера безопасна.

— Это странно, — говорит Эллиот. — Когда мы бежали по этому темному туннелю, стены даже не дрогнули. Даже самую малость.

— Потому что острову было все равно, даже если бы мы были там, — говорит Анна.

— Пока мы не там, где были раньше, все в порядке.

— А это… — он осматривается, — я понятия не имею, где мы находимся.

— А я знаю, — говорит Чарли. Он сидит, прислонившись спиной к сталагмиту в центре пещеры. Он стучит по камню раз, другой, третий. Мы прижимаемся друг к другу, лучи наших фонарей накладываются друг на друга, так что невозможно не заметить высеченного в камне Чарли.

Эллиот выпрямляется.

— А когда ты это сделал…

— Я нашел его, когда ты пожирал лицо Руби.

Я опускаю голову на руки.

Эллиот хлопает Чарли по затылку.

— Нет, а когда ты это вырезал?

Чарли прислоняется головой к сталагмиту.

— В ночь после мины-ловушки. Я просто… я хотел остаться здесь, так или иначе.

— Бессмысленно… ты не умрешь, — говорит Эллиот. — Но теперь, по крайней мере, мы знаем, куда идти. Западный выход ведет в заминированный туннель, заполненный водой. Северо-восточный выход ведет в заполненную газом пещеру. Мы только что пришли с северо-запада, так что это юг.

Я знаю, что это правильный выбор. Дело не только в том, что этот путь наименее вероятен для того, чтобы убить нас. Я все еще подозреваю, что карта приведет нас к Звездным Камням. И это именно то направление, в котором мы движемся.

Дорога на юг занимает около часа, пока извилистая сеть туннелей не превращается в большую пещеру. Сквозь трещину в потолке ночь рисует лунный свет на земле.

Мы осматриваем пещеру, прежде чем войти внутрь. Никаких сталактитов и сталагмитов. Вся пещера пуста, если не считать горстки камней.

— Даже шепота не слышно, — говорит Анна.

— А что она… — Гейб зевает. — Что, Эллиот, значит то, что она сказала?

— Остров говорит, что мы можем вернуться в постель, — смеется Эллиот. Мы опускаемся на землю, слишком уставшие, чтобы выгружать наши рюкзаки. Слишком уж он беспокоился о новой лавине камней.

— Это напоминает мне о Звездных Камнях, — говорит Энн. Она вытягивает руки рядом с собой. — От них такое же ощущение покалывания на коже.

— Это не дает моей руке двигаться, — говорит Гейб. — Я думаю, это магия.

Для меня это жужжание энергии, которая гонит кровь вверх по руке и обратно. Это точно так же, как воздух среди Звездных Камней, немного толще, чем он должен быть. Я ахаю.

— Мы уже там. Мы все еще среди Звездных Камней.

Я направляю свой фонарик на каждый из монолитов, разбросанных по пещере в не столь уж случайном порядке. Они формируются из земли и простреливаются сквозь потолок, одиночные каменные плиты. Эллиот щурится на потолок, где сквозь камень пробивается свет луны.

— Змея, — говорит Гейб, разражаясь приступом хихиканья. — Это лассо из веревочной змеи, как у Индианы Джонса.

— Чувак, в этом нет никакого смысла. А Индиана Джонс ненавидел змей. — Чарли пинает Гейба ногой. — Возвращайся в постель.

— Он прав, — еле слышно произносит Эллиот, снимая кольцо с губы. Уголок рта уже начал распухать. — Это та веревка, которую я оставил висеть в щели. Так что мы действительно находимся под Звездными Камнями. Вот почему изрезанный квадрат привел нас сюда.

— Мне кажется, — говорю я, — что эта охота за сокровищами была бы намного проще, если бы карта вела нас прямо на юг.

— Разумеется, — соглашатся Эллиот. — Но прямой дороги, наверное, нет. К тому же, что это будет за охота за сокровищами, если они дадут нам все ответы? Охота забавна только потому, что она запутанная.

— И еще из-за сокровищ, — говорит Чарли.

Сокровище.

Я закрываю глаза, потому что это похоже на мгновение. Как одно из тех жизненных событий, которые приходят с ярлыком для тех, кто рассказывает нашу историю, когда нас нет. В которой они находят сокровище, сказал бы этот человек.

— «Ищи тех шестерых тогда,

Здоровых, крепких, верных, — мой голос низкий и хриплый от грязи. — Они веками ждут тебя,

Ждут, что придёшь сквозь тернии.»

— Скажи правду, чтобы получить угощение, лечащий врач, деревья… договоры? — Гейб смеется. — Ты такая красивая, Анна. — Он тянется к ее волосам, но промахивается. Это вызывает у него глубокий, сотрясающий стены животный смех.

— Гейб. — Эллиот опускается перед ним на колени. — Гейб, посмотри на меня.

Гейб поднимает голову, и от его носа к подбородку тянется кровавая полоска.

— Мне нравится смотреть на нее. — Он моргает от фонарика Эллиота. — Неееет. Я вовсе не был таким уж жутким, Анна. Это было совсем не то, чем я был.

— Ты помнишь, как ударился головой во время обвала? — Руки Эллиота скользят по голове Гейба. — Проклятие.

Эллиот срывает с себя рубашку и прижимает ее к затылку Гейба.

— Гейб? Эй, Гейб, давай не будем спать.

— Желтый, — говорит Гейб. — Желтый, и они так сказали.

Глаза Гейба закрываются, но тут же распахиваются, чтобы он успел отодвинуться от Эллиота и его вырвало.

— Только не на Анну.

— Спасибо тебе, Гейб. А теперь сядь и поговори со мной. — Руки Энн хватают Гейба за лицо и легонько шлепают его. — Эй, просыпайся.

— О, привет. — Он ухмыляется. — Я надеялся, что это ты.

Гейб отмахивается от Анны. Он вскакивает на ноги, его левая рука висит на боку, как пришитый придаток.

— Мне пора, — говорит он, вытирая окровавленный нос. -

Сделай так, чтобы Анна отвернулась? Не смотри на меня, Анна.

Его стошнило.

— Сядь, — говорит Эллиот, поднимаясь с колен. Он тянется к футболке Гейба, но промахивается.

— Никому нет дела до твоей блевотины, Гейб. Просто сядь.

Ноги Гейба дрожат, когда он возвращается к нам. Его глаза — это щелочки, если они вообще открыты. А потом они становятся открытыми, широкими и ясными.

— Я никогда не говорил тебе, Анна, — говорит он с запинкой в голосе.

Он моргает. Снова.

Гейб делает шаг вперед, и время замирает. Вот так я живу три жизни: колени прижаты к каменистой земле, рот полон крика, который я никак не могу издать. Я смотрю, как земля под ногами Эллиота медленно разрушается. Я смотрю, как волосы Анны становятся такими длинными, что начинают змеиться по пещере, мимо водопада и прочь с острова. Я наблюдаю, как ногти Чарли царапают его браслет на протяжении десятилетий и столетий. Все это время Гейб висит над землей, как призрак, глаза закатились, а нос заливает камень красным.

Гейбу Нешу требуется целая вечность и совсем немного времени, чтобы упасть на землю.

ГЛАВА 41: КУПЕР

Я не был в комнате Бишопа с тех пор, как небо перестало плакать. Здесь пахнет затхлостью и одиночеством.

Рюкзак стоит на краю шкафа.

Красный, как от боли.

Красный, как боль.

Красный, как кровь.

Бишоп сказал бы, что это красный цвет с потенциалом. Как красное небо ночью. Матросский восторг.

Я беру его в руки. Он не очень большой, но очень тяжелый.

Распаковываю его. Заглядываю внутрь.

Святые угодники.

Я бросаю рюкзак на кровать. Тяжелые монеты подпрыгивают на матрасе.

Камни собираются в складках одеяла. Бриллианты. Рубины. Изумруды. И синие камни тоже.

Есть еще несколько артефактов из коллекции Бишопа, смешанных с монетами и драгоценными камнями. Маленькая бронзовая статуэтка. Деревянный топор. Агатовая Камея.

Я недолго изучаю это сокровище. В любом случае, это не мое.

Когда оно снова оказывается в сумке, я выхожу из комнаты Бишопа. Закрываю за собой дверь. Я думаю, что она еще долго будет закрыта.

Раздается звонок в дверь, и я прячу рюкзак в шкаф в прихожей. Я бегу вниз по лестнице. Скольжу по гладкому мраморному фойе.

Шериф Марч, кажется, удивился, увидев меня. Как будто в промежутке между выходом из машины и звонком в колокольчик он забыл, что Бишоп ушел.

— Как поживаешь, Куп?

— Бывало и получше.

Он вздрагивает.

— Послушай, мне очень не хочется так поступать с тобой. Я бы не стал этого делать, если бы не было необходимости.

— Вы же шериф. Вам не нужно делать ничего, чего бы вы не хотели.

— Однажды уже пробовал. Они только что прислали другого шерифа, чтобы заставить меня следить за всеми остальными. Нет, я должен это сделать.

— Что бы это ни было, просто покончите с этим.

— Мы были очень снисходительны, позволив тебе остаться здесь после смерти Бишопа. Но прошло уже четыре дня, и теперь тебе пора уходить. — Он чешет шею.

— Это не твой дом.

— Я уйду через несколько дней.

— Послушай, Куп, мне очень не хочется этого делать. Я действительно так думаю. Но мне нужно, чтобы ты ушел сегодня. — Он смотрит на море, а не на меня. Грохот волн о скалы сегодня очень громкий. — Теперь это заведение принадлежит Уайлдвеллу, и капитан Тирволл очень переживает из-за возможной кражи и вандализма, особенно после исчезновения мистера Роллинса.

— Я бы мог испортить ему репутацию.

— Так вандализм не работает, — говорит он. — И тебе действительно не следует говорить мне такие вещи. Я же шериф. Я не хочу арестовывать тебя за угрозу нападения.

Я вздыхаю.

— Если вы меня арестуете, то, по крайней мере, мне будет где переночевать.

— У тебя есть, где переночевать сегодня. Моя сестра ждет тебя.

Он говорит так, будто это все решает. Наверное, так оно и есть.

Я собираю свои вещи в небольшую сумку. Краду несколько книг Бишопа. Я думаю, он бы не возражал против этого.

В его спальне я нахожу свое сокровище. Маленький металлический парусник. Я достаю его из комода Бишопа и запихиваю в красный рюкзак.

Закончив, захожу в его кабинет. Из всех комнат в его доме эта скучает по нему больше всего.

Я сажусь за его письменный стол. Провожу рукой по полированному дереву. Индийский лавр.

Мое законченное стихотворение лежит на столе. Как и последняя книга, которую Бишоп когда-либо читал. Он подумал, что было бы забавно спрятать это стихотворение в «Острове Сокровищ». Эта идея вызывает у меня настоящий смех.

Я беру книгу в руки. Переворачиваю на последнюю страницу.

Старик хотел бы, чтобы я закончил это дело.

Я пишу это стихотворение причудливым и старомодным подчерком. Закончив, захлопываю книгу.

Две сумки ждут меня у двери. Сначала я направляюсь в библиотеку.

Мне нужно спрятать книгу, а потом спрятать сокровище.

Я оказываюсь на заднем сиденье полицейской машины, зажатой между дверью с открученными ручками и тяжелым красным рюкзаком. Продолжаю думать, что шериф Марч собирается заглянуть в сумку и арестовать меня за кражу теперь, когда капитан Тирволл вбил ему в голову эту идею.

Мы стоим возле старого дома. Серая черепица. Белая отделка. Эти арочные окна заставляют меня думать об исторических книгах Бишопа.

Шериф шагает к входной двери. Ему отвечает высокая женщина с дикими глазами.

Они исчезают в доме.

Солнце прячется за горизонтом.

Я тоже исчезаю.

Барт ушел. Ушел вместе с Бишопом.

Купер уже уходит. Не знаю точно, куда он направляется, но это не здесь.

Скоро я буду просто безымянным мальчиком, и даже это исчезнет.

Однажды я стану намеком на воспоминание. А может быть, Уайлдвелл вообще меня не вспомнит. Воспоминания сотрут начисто, как и мои в то утро на Острове Серых Волков.

Тихий стук, стук, стук в окно.

Я поворачиваю голову. Рядом с машиной стоит тощий паренек. Он маленький, лет девяти-десяти.

— Открой дверь, — говорю я.

Он рывком распахивает ее. Прохладный сентябрьский воздух холодит пот на шее.

Я стою на ватных ногах. Они покалывают, когда иду.

— Что ты там делаешь? — Мальчик идет за мной к каменной стене. Она соединяется с другими камнями, которые соединяются с каменистым утесом.

— Пожалуй, я останусь ненадолго. — Я расстираю ноющие ноги. — А где же твой дядя?

— Помогает папе. У него была плохая неделя.

Небо темнеет, открывая кусочек луны. Пляж исчезает в темноте. Внизу не было ничего, кроме грохочущих волн.

— А вы знали, что у него посттравматическое стрессовое расстройство после войны? — Мальчик оттаскивает камень от стены. — Мама говорит, что травма происходит от греческого слова «рана». — Он качает головой, но не смотрит на меня. — Я слышал, что говорят о нем в городе. Чтобы он перестал быть таким грустным и злым. Он не пытается быть грустным и злым.

Я киваю.

— Это похоже на рану. Ты же не можешь сказать кому-то, чтобы он перестал так сильно истекать кровью.

Я переваливаюсь через край дремоты, когда странное ощущение толкает меня проснуться.

Кто-то наблюдает за мной.

Волосы у меня на затылке встали дыбом.

Я лежу очень тихо. Держа мои глаза закрытыми.

Глубокие вздохи простыней, пахнущих домашним лавандовым моющим средством Миссис Торн.

Затем раздался скрип.

Я сажусь. Диван подо мной скрипит.

Темнота — это твердая форма, заполняющая каждый дюйм комнаты. Я все моргаю и моргаю. Мои глаза медленно привыкают, но когда это происходит, они цепляются за стул в углу комнаты.

В кресле сидит мужчина.

И он пристально смотрит на меня.

— Мы причинили боль детям, — говорит он.

Я ничего не отвечаю.

— Мы причинили боль детям.

Я сжимаю одеяло в кулак.

Высокая тень наклоняется вперед.

— Ты думаешь, они на небесах?

— Я не знаю.

— Выстрел в голову. Таковы приказы.

Он говорит очень тихо. Почти слишком тихо для человека. От этого по коже пробегает холодок.

— Ты думаешь, они на небесах?

— Конечно, — говорю я. — Они были всего лишь детьми.

— Да. — Мужчина откидывается на спинку стула. — Лучше уйти, когда они еще достаточно невинны, чтобы попасть в ад.

Мужчина встает. Делает паузу перед тем, как выйти из комнаты.

— Не взрослей, — бросает он через плечо. — Это превратит тебя в чудовище.

ГЛАВА 42: РУБИ

Кость на камне. Это звук смерти на Острове Серых Волков.

Гейба прижимается носом к камню. Река сгустков крови в грязи.

— Чарли.

— Я здесь. — Чарли стоит над нами, сжимая руками волосы. Он моргает, моргает и моргает. — Я здесь, рядом с тобой.

— Расскажи Чарли, — говорит Гейб, его голос звучит приглушенным бульканьем. Он вздрагивает. — Больно.

— Я знаю, что это больно, старик.

Глаза Гейба встречаются с моими, и мне хочется отвести взгляд. Я не опускаю глаза. Я так крепко держусь за свою тайну, что это действительно убивает Гейба. Но я не отвернусь. Я кладу руку ему на щеку.

— Ты почти на месте, Гейб. — Я проглатываю все, что ждет своего освобождения. — Ты можешь это видеть? Все эти сокровища? Это мили и мили золота, и каждый кусочек его совершенен.

Он с трудом сглатывает.

— Скажи Чарли, что так будет лучше.

Затем он моргает в последний раз.

— Прекрати это, — говорит Эллиот Гейбу, хотя я думаю, что он действительно говорит с островом. Он опускается на колени возле головы Гейба. Покрытые кровью и освещенные лишь слабым лунным светом, песочно-каштановые волосы Гейба кажутся черными, как вороново крыло. Пряди торчат во все стороны, некоторые устремляются ввысь, другие прилипают ко лбу. Спина мокрая. Ему бы это не понравилось. Нежными пальцами Эллиот приглаживает их над лоскутом черепа, треснувшего при обвале скалы. Затем он осторожно переворачивает Гейба на спину.

Эллиот смотрит на свою руку, дрожащую и багровую.

— Это все не по-настоящему. — Эллиот вытирает руку о землю. Он трет сильнее, как будто воскрешение Гейба так же просто, как вытирание его крови.

— Это… — Эллиот уставился на свою ладонь, грязное месиво из камешков и крови. — Его здесь нет. Нас здесь нет.

Я обхватываю его руками, прижимая его руки к бокам.

— Эллиот, — голос застревает в горле. — Он ушел, Эллиот.

Это сделал мой секрет. Теперь я вижу это, как какое-то предчувствие в прошлом. Четкость в том, что понимание приходит только тогда, когда вы смотрите в прошлое.

Я держалась за правду, и теперь Гейб ушел.

Моя грудь болит от чувства вины и горя. Я уже не нахожусь в пятидесяти футах под водой, как тогда, когда умерла Сейди, но все еще нахожусь посреди океана, кашляя солью из легких.

Мы долго смотрим на него, достаточно долго, чтобы кровь потекла по его затылку, шее, лопаткам. Достаточно долго, чтобы кровь хлынула с обеих сторон. Эллиот отшатывается назад, прежде чем она попадает ему на колени. Анну это не волнует. Она позволяет кровавому перышку Гейба касаться ее кожи, затем наклоняется вперед и окропляет его тело печалью.

Пещера плачет вместе с ней, капая слезами с кончиков сталактитов. Они — жидкий свет в туманном сумраке. Там, где они смачивают землю, сквозь камень пробиваются белые цветы. Они баюкают тело Гейба, прижимаясь так близко к коже, что его пальцы вынуждены раздвинуться. Белые бутоны обхватывают его бока. Лепестки целуют его в щеки.

Они растут и растут, пока Гейб не покрывается ими, и это самая ужасная и потрясающая вещь, которую я когда-либо видела.

Остров напевает. Это свист ветра сквозь трещину в потолке. Это шум океана где-то за пределами этой пещеры. Это тихая и прекрасная мелодия, и я ловлю себя на том, что подпеваю ей. Анна дает песне слова, пропитанные слезами вещи, которые рассказывают историю сломленного мальчика, который искал сокровище, но нашел свой путь. О мальчике с переломанными костями, который никогда еще не был таким здоровым.

Тело Чарли сотрясается от беззвучных рыданий.

— Это должен был быть я, — говорит он. — Он спас меня, а я даже не пытался спасти его. Ни сегодня вечером, ни в предыдущие дни.

Никто ничего не говорит, но мы все знаем: это особый вид жестокости — увидеть карты судьбы и все равно проиграть партию.

— Я должен был догадаться!

— Перестань, — говорит Анна.

— Это была просто ошибка.

Чарли заливается лающим смехом.

— Я кореец, Анна. Кореец. Мы с Гейбом совсем не похожи.

— У тебя есть предчутвия. — Я прерывисто вздыхаю. — Его волосы были черными от крови. И там было темно. Достаточно темно, чтобы принять его затылок за твой.

— Пальцы, — говорит Чарли, глядя на свои руки. — Мне всегда казалось неправильным, насколько они толще моих теперешних, но я думал… Ну, они были покрыты грязью и кровью, и я думал, что они распухли от драки или какого-то ужасного события, которое убило меня.

Плечи Чарли поникли под тяжестью скорби. Я думаю, что если мы попытаемся привезти его на лодке, то сразу же погрузимся на дно океана.

— Дело в том, что весь Уайлдвелл ожидает моей смерти. Они прощались почти всю мою жизнь.

Я кладу руку поверх руки Чарли.

— Это не должен был быть Гейб. Но это не должен был быть и ты.

Белые цветы расплющиваются о камень, когда Эллиот направляется к противоположной стороне маленькой пещеры. Его руки сжимаются в кулаки.

— Этого не было, — говорит он одному из высоких камней. Он ударяет кулаком по камню, оставляя после себя красное пятно. Он снова бьет кулаком. И еще раз. — Это не по-настоящему.

ГЛАВА 43: КУПЕР

Надвигается туман, белый и тяжелый. Он скрывает половину пляжа и океан за ним.

— Адвективный туман, — говорит мальчик Тоби.

Я лежу на каменной стене, на полпути между поместьем Торнов и обрывом к океану. Прямо под нами моторная лодка с грохотом ударяется о причал.

Тоби сидит на траве и завязывает шнурки на ботинках. Отец берет его с собой на рыбалку, только они вдвоем.

Я не люблю рыбачить. Бишоп однажды взял меня с собой, но это была целая куча ничегонеделания.

Я свешиваю ногу с края стены.

— Это что, особый вид тумана?

Судя по всему, это вполне могло быть так.

— А я думал, что ты умный.

— Я умный человек, а не метеоролог.

Он вздыхает.

— Мама говорит, что он образуется, когда теплый влажный воздух течет по прохладной поверхности, как вода. Водяной пар конденсируется и образует туман.

Его слова выбивают потустороннее из атмосферы.

— Тебе следует поменьше пользоваться мозгами и побольше воображать.

— Мама говорит, что тебе не нужно воображать, когда ты знаешь ответ.

Но еще круче притворяться, что туман — это завеса между нашим миром и следующим. Или знак того, что грядет что-то большое.

Скрипит задняя дверь. Ударяется о проем.

Человек-тень со вчерашнего вечера стоит на палубе. На свету его лицо еще страшнее, чем в темноте. Острые углы и красивые черты лица скрыты темнотой.

Он идет по подъездной дорожке.

— Тоби, пошли!

Мальчик смотрит, как отец позвякивает ключами, когда идет к машине. Прежде чем убежать к отцу, он смотрит на меня снизу вверх и говорит:

— Сегодня хороший день.

— Эллиот Торн, тебе лучше больше не сидеть на этой стене.

Я еще не определил, возражает ли Венди Торн против всех, кто сидит здесь, или только против ее сыновей.

Я соскальзываю на землю.

Фигура появляется вслед за ее голосом, обходя дом и направляясь прямо ко мне. Увидев меня, женщина резко останавливается. Ее глаза следуют от меня к стене и дальше к обрыву.

— Стена была построена вместе с поместьем Торнов, — говорит она. — Это делает ее старой. Очень старой.

Я киваю.

— Надо быть полным идиотом, чтобы сидеть там.

Ее глаза сузились.

— Как чудесно, что твои шорты не промокли от сидения на мокрой траве.

— Это просто чудо.

Она открывает рот, чтобы ответить, но громовой хлопок обрывает ее.

Мир застыл на месте.

Ветер затихает. Океан перестает разбиваться о скалы. Я даже не дышу.

А потом мир размораживается.

— Это был пистолет?

— Звук раздался с стороны пляжа?

— А где же Тоби?

Мы не тратим время на ответы.

Мои ноги собирают дождевые капли, когда я мчусь через лужайку. Они собирают разбитые ракушки, когда мы пересекаем садовую дорожку. Они собирают песок по дороге на пляж. Потом останавливаются.

Слева, справа, спереди, сзади. В этом чертовом тумане все одно и то же.

Крик.

— Тоби! — кричит Венди.

Сначала я вижу только красный цвет. Внутри тумана, вот, пожалуй, и все, что там есть.

Белый, белый, белый, красный.

— Повернись, — шепчет туман. Тонкие спирали обвиваются вокруг наших лодыжек.

Мы движемся вперед.

Туман вздыхает, потом редеет.

Мы должны подойти очень близко. Почти нос к носу с ним.

— Боже.

Венди пристально смотрит на темно-красный песок. Но только не на тело Тоби.

— Он сейчас на небесах, — произносит мужской голос в тумане. Его неуклюжая тень следует за ним.

Венди вздрагивает.

— Кто это сделал?

Мужчина не отвечает.

— Нет! — Венди качает головой взад-вперед. И туда, и обратно. — Нет, Патрик. Ты этого не делал, любовь моя. Скажи мне, что это не ты. Это не реально, да?

— Пришлось, — говорит он.

Ее взгляд останавливается на пистолете в его руке. И не отвернулся. Она шепчет:

— Что ты наделал?

— Выстрел в голову. Таковы приказы.

Она пристально смотрит на сына. Снова на мужчину.

Он подносит пистолет к моей голове.

— Я помогаю тебе, понимаешь?

Мое сердцебиение никак не может выбрать между ускорением и остановкой.

Мужчина вытирает рукавом вспотевший лоб. Мы с Венди ловим те несколько секунд, когда его глаза затуманиваются, и бежим.

Венди зовет меня по имени, и это звучит так, словно его вырвали прямо из ее души.

А потом он набрасывается на меня. Сбивает с ног, прижимая коленом к животу. Я кричу о помощи, слова сделаны из песка и страха.

Вот тогда-то я и замечаю камень. Темнота на фоне бледной руки Венди. Она меньше чем в десяти футах от того места, где сейчас стоит мужчина.

Он даже не смотрит на нее. Он ее даже не заметил.

Она соткана из тумана и движется по пляжу, как туман. Ближе, еще ближе.

— Они заставили меня это сделать. Спустился сверху. И я просто не могу… — пистолет дрожит в его дрожащей руке, но не отрывается от моего лба. — Я больше не могу с этим жить.

— Не надо, — говорю я, и это, должно быть, магия делает мой голос таким сильным и уверенным. — Не делай этого. Пожалуйста.

— Они сделают из тебя монстра. Как они поступили со мной.

Венди носит туман как плащ. Невидимый, пока она не оказывается в дюйме от него.

— Я собираюсь отправить тебя на небеса.

Мужчина пристально смотрит на меня. Не замечает, как костяшки пальцев Венди побелели вокруг камня. Не видит, как она разбивает острый край скалы о его голову.

Он вскрикивает. Спотыкается. Он стоит на четвереньках и моргает.

Она снова сильно бьет его. Человек падает на землю. Она выхватывает у него пистолет.

Я весь дрожу, зубы стучат. Это чувство я никогда раньше не ипытывал.

— Он убил его, — говорю я. — Он… он застрелил Тоби.

— Эллиот, — говорит Венди. — Эллиот, послушай меня. Ты совсем запутался. Ты забрался на саурвудское дерево. То, что в центре города, с обвисшими пучками колоколообразных цветов. А когда ты спустился вниз, у тебя в кулаке было три цветочных ветки, и ты подарил мне две, потому что считал их такими красивыми. И я так сильно их любила.

Ее глаза ярко-зеленые, а голос такой серьезный, что я начинаю видеть цветы цвета слоновой кости, разбросанные по песку.

— Мы пошли домой, спустились к туманному пляжу. Я не знала. Я не знала, что ты съел цветы, пока не стало слишком поздно. А Тоби, он хотел заполучить это сокровище, как всегда хотел Патрик. Он думал, что ради этого пойдет пешком через океан, но плавать не умел. Ты же знаешь, что он не умел плавать.

— А Патрик, он был на охоте. На берегу был олень. Олень с его охоты. Ты думал о чем-то другом, но это была магия цветка, заставляющая тебя видеть ужасные вещи. Это был всего лишь олень.

И потому, что она говорит это, это становится правдой.

— Это был всего лишь олень.

И потому, что я говорю это, это становится правдой.

Венди умоляет меня никому не говорить.

Она делает это после того, как обмывает тело Тоби в слезах. Она делает это, глядя на своего бездыханного мужа с любовью. Она делает это, держа пистолет в руках, и это единственная причина, по которой я соглашаюсь.

Он не выйдет на свободу.

— Иди вперед, — сказала она

Я шагаю в туман. Я не оглядываюсь назад.

Только не тогда, когда я слышу, как плачет Венди.

Не тогда, когда я слышу второй выстрел за день.

ГЛАВА 44: РУБИ

Правда — это все, что осталось.

Она была заперта так долго, что я едва знаю, как её вытащить. Но я это сделаю. Я не буду причиной того, что кто-то еще умрет.

— Мне нужно вам рассказать, — говорю я. — Мне нужно рассказать вам сейчас, пока остров не забрал кого-то еще.

Чарли и Анна жмутся к одному из Звездных Камней. Она плачет беззвучно, с такой душераздирающей скорбью, что кажется, будто из ваших глаз вытекает частичка вашей души. Эллиот падает рядом с ними, ободранные костяшки пальцев покрывают землю красными брызгами.

Я сжимаю руками колени. Мои ногти впиваются в кожу. Я нажимаю сильнее.

— Я… — мое горло сжимается. Я не знаю, почему её так трудно вытащить. В этой правде нет ничего, кроме четырех маленьких слов. — Я убила свою сестру.

— Что это значит? — спрашивает Эллиот, как будто слово «убит» — это нечто текучее. Как будто сегодня это может означать «потерянный» или «раненый», а может быть, даже «любимый».

— Это значит, что она умирала, — кисло говорю я. — Это значит, что она была так близко к краю смерти, что могла видеть саму Смерть.

Эллиот тянется ко мне, но я вздрагиваю, и его рука оказывается у него на коленях.

— Это не твоя вина.

— Нет, это был рак. Но был еще один день, Боже, это был идеальный день. Небо выглядело так, словно его нарисовали, а воздух был солоновато-хрустящим, как бывает после бури. Специально для Сейди, чтобы она отправилась в такой прекрасный день. — Они пялятся на меня, я чувствую это, словно миллионы муравьев ползают по моей коже, но сосредотачиваюсь на своих руках, обхвативших колени. — Сейди кашляла кровью, что, возможно, было единственной яркой чертой в ней в тот момент. Она попросила…

Мои губы морщатся от правды. Лимоны к лимонаду Сейди. Однажды она сказала мне, что немного кислого делает сахар особенно сладким, и именно поэтому Сейди была любимой близняшкой всех, даже моей. Я смотрю на свои колени, на полумесяц вмятин, взбирающихся по моей коже.

— Ну, вы должны знать, что я никогда не отказывала сестре. Никогда.

— О, Руби, — голос Анны приглушен рукой, прижатой к губам.

— Она умоляла меня. Это была самая ужасная вещь в мире — то, как ее глаза смотрели на меня, когда она просила. — Мои слова мокрые. Они плещутся в моем мозгу, прежде чем я их выливаю. — Я сказала «нет». Сначала сказала «нет», и это было правдой. Клянусь, я не шутила. Но потом она посмотрела на меня и сказала: — «Это больно.» Я бы не смогла…

Я вытираю щеки, хотя в этом нет никакого смысла. Это не останавливает слез.

— Я не могла позволить ей страдать. Мы все знали, что она скоро уйдет. У нее было несколько дней, может быть, неделя. Но ей никогда не было так больно.

— Так это ты…

— Да, — говорю я, прерывая Эллиота прежде, чем он успевает произнести хоть слово. Когда я это говорю, это звучит как крик стервятников, а из его уст это прозвучало бы еще хуже. Я до сих пор помню, что он сказал той ночью на поляне, когда его пальцы сжали мои.

— Разве имеет значение, почему кто-то убивает другого?

Я должна была бы чувствовать себя еще хуже, когда моя тайна раскрыта, но я оцепенела. Вот в чем дело: истина не бывает острой или режущей. Это не противоположность комфорту. Все дело в его отсутствии.

Чарли толкает меня локтем.

— Это не меняет того, как я вижу тебя. Ты все еще моя лучшая подруга.

— Чарльз Ким…

— Нет, Анна Банана, ты моя платоническая родственная душа. Так что Руби может быть моей лучшей подругой.

Я улыбаюсь ему, потом перевожу взгляд на Анну. Она смотрит на меня глазами полными слез с выражением, которое я не могу расшифровать.

— Пошли, — говорит она, хватая фонарик и таща меня в глубь пещеры. Это достаточно далеко и достаточно темно, чтобы я не могла видеть тело Гейба, и за это я благодарна. Мы прижимаемся к дальней стене, где тонкие камни сливаются так плотно, что невозможно сказать, идет ли время в процессе соединения или разделения камней.

— Помнишь, ты спросила меня, какая я сестра? — Я смотрю Анне в глаза и говорю: — Я та, у кого внутри зло.

Континенты сдвигаются, и звезды гаснут, когда девушка удерживает мой взгляд.

— Руби, — наконец, говорит она, двигаясь ко мне, как будто я испуганная лошадь. Она обхватывает меня руками. Я напряжена и неподвижна, прямая линия шока и надежды, когда Анна сжимает свою хватку. — Я думаю, что ты та сестра, которая слишком много заботилась, — говорит она, и я ломаюсь. Спина сгибается. Голова падает ей на плечо.

— Мне очень жаль, что твоя сестра заболела. Мне жаль, что тебе пришлось смотреть, как она умирает. Мне очень жаль, что она попросила тебя об этом. Мне жаль, что тебе пришлось сделать такой трудный выбор, и мне жаль, что ты ненавидишь себя за это. — Анна отстраняется, но не отпускает меня. — Не надо ненавидеть себя, Руби. Я не испытываю к тебе ненависти.

— Даже после всего этого?

— Ты мой друг, — отвечает Анна, как будто этого достаточно. Я не знаю, как сказать то, что хочу сказать, поэтому обнимаю ее еще крепче.

После этого я провожу пальцами по оплавленной каменной стене, прослеживая ее вмятины и выступы. Это похоже на мозаику.

— Как ты узнала об этом? — спрашиваю я.

Анна моргает, глядя на стену, как будто только сейчас заметила коллаж из камней.

— А я и не знала. Но все самое лучшее обнаруживается тогда, когда ты вовсе не пытаешься его обнаружить.

Анна улыбается, и я чувствую, что девушка говорит не только об этом уединенном месте в этой волшебной пещере. Она говорит о своих руках, которые держат меня, когда я разбиваюсь на куски. Она говорит о чувстве приключений Чарли и кулинарных навыках Гейба. Она говорит о бесконечном знании Эллиота, о его доверии к своим секретам, о его губах на моих губах.

Она говорит о поисках зарытых сокровищ и натыкается на дружбу. И даже если мы найдем сокровище, я знаю, что это будет не так, ведра вины и отчаяния выплеснулись наружу. Надежда и счастье нахлынули на меня.

Так что, может быть, я и не пустая, даже немного.

Мы с Анной сидим на земле, прислонившись спиной к холодному камню. Я рассказываю ей историю о двенадцатилетней Сейди, которая высосала яд из моих вен, когда меня укусила змея.

— Она могла быть дерзкой и высокомерной, и некоторые люди думали, что она дикая, но сестра бы сдернула Луну, чтобы осветить мне путь ночью.

— Ты думаешь, она следит за тобой?

Я часто представляла себе, как смерть меняет наши роли. Она была невидимой тенью для моей плоти и крови. Я шептала ей по ночам, притворяясь, что нас разделяет темная завеса, которая исчезала и открывала ее лицо, когда небо взрывалось солнечным светом.

— Раньше я думала, что она не сможет уйти от меня, а не наоборот, — говорю я. — Но держу пари, что у нее есть свое собственное приключение.

— Нет, — шепчет Анна, кладя голову мне на плечо. — Я думаю, она здесь. Я думаю, что это ее приключение.

В нескольких футах от меня раздаются шаркающие шаги. Вот тогда-то я и замечаю его. Волосы темные, как ночь в этой тусклой пещере. Губы сжаты, чтобы крепко удержать его мысли. Я думаю о том, что произойдет, когда он заговорит

Разве имеет значение, почему кто-то убивает кого-то другого?

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорю я.

Эллиот выглядит удивленным. Он бросает взгляд на Анну, которая поднимается на ноги.

— Мне нужно проверить Чарли, — говорит она, оставляя меня с Эллиотом и словами, которые он сказал той ночью в лесу.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — повторяю я.

Он подходит ближе.

— Я искренне надеюсь, что нет.

— Ты думаешь, что не имеет значения, почему кто-то убивает.

— Нет, — говорит он, продолжая двигаться ко мне. — Я думаю о той ночи и о том, как хочу, чтобы ты снова поцеловала меня.

Я встаю. Стряхиваю пыль с моих шорт, чтобы хоть как-то занять руки.

— Я думаю, что я такая же, как твоя мать. И я думаю о том, как сильно ты ее ненавидишь.

— Остановись. Сейчас я стараюсь не думать о своей матери. — Его взгляд скользит по моему лицу. — Ты в порядке?

— Я убила свою сестру.

— Я знаю, — говорит Эллиот. Я не помню, как он оказался рядом. Шла ли я к нему или он сам пришел ко мне? — Это было убийство по любви, как гласит легенда. Это была благодарность.

— Ты сказал, что убийство непростительно.

Его пальцы коснулись моих.

— Вот тут-то я и ошибся, Руби. Нет ничего непростительного, пока есть кто-то, кого можно простить.

Я чувствую его слова так же, как чувствую музыку, каждой своей частичкой.

— Так вот чего ты хочешь? — спрашиваю я. — Чтобы простить меня?

— Я уже это сделал. — Он подходит ближе. — Я хочу, чтобы с тобой все было в порядке. Я хочу, чтобы ты поняла, что ты не монстр.

Эллиот кривит бровь. Я даже не знала, что он может это сделать, но это так прекрасно, самодовольный Эллиот, что я не могу представить его лицо в каком-либо другом выражении.

— Поцелуй меня, Руби.

— Если ты хочешь поцелуя, то почему бы тебе просто не поцеловаться…

Он прижимает свои губы к моим. Моя кожа поет, когда его пальцы обхватывают мое лицо, когда его рука проводит по моему позвоночнику. Он ведет меня назад, пока моя спина не упирается в камень. Когда мы вот так целуемся, я думаю, что, может быть, можно чувствовать слишком много. Быть слишком живой.

«В этом году, ты заживешь, Рубс.»

Эллиот останавливается, чтобы поймать сбежавшую слезу.

— Руби?

— Я почти слышу, как она смеется.

Может быть, Анна права, и Сейди осталась здесь. Может быть, она увидела небеса и сказала: «Не так быстро. Моя сестра еще не закончила учиться и расти, и я хотелы бы быть рядом с ней.»

Может быть, ее призрачные пальцы вложили «Остров Сокровищ» в руку Эллиота в тот день в музее. «Ну вот, Рубс, — сказала бы она. — Ты не можешь получить меня, но ты можешь получить все это.»

ГЛАВА 45: КУПЕР

Мои кошмары таковы: два выстрела, два трупа. Белый туман, красный песок.

Мальчик. Лодка. И женщина с растрепанными волосами.

Двое уходят, один возвращается. Она покрыта коркой соли и молчит, как смерть.

Это не может быть правдой.

Это не может быть реальным, потому что моя память сломана. Так было уже полгода.

Это не может быть правдой, потому что он был мужчиной, а это был мальчик.

Но это всего лишь кошмар. И это был всего лишь олень.

Я закидываю мешок с сокровищами на плечи. Пора вернуться к тому, что я знаю наверняка: к острову, который привел меня сюда.

Пора закопать сокровище.

Я брожу по городу. Выпей меня до дна, Уайлдвелл. Когда-нибудь я забуду все это, стану пустым, как в тот день, когда Бишоп нашел меня. Я не надеюсь.

Бриллиантовые ткани парят в небе.

Цветы растут там, где раскололся цемент.

Запах свежеиспеченного хлеба. В воздухе чувствовался привкус соли.

Я изо всех сил стараюсь не отпускать его.

Дорис замечает меня на пути к докам.

Она сидит на своем крыльце, одетая в платье, похожее на ночную рубашку. От этого мне хочется промыть глаза.

— Ищещь компанию? — спрашивает она, когда я подхожу к ее дому.

— Возвращайся в постель, Дорис. Я тут кое-что делаю.

Она жестом указывает на рюкзак.

— Ты зарываешь сокровище на Острове Серых Волков.

Я делаю вид, что меня это не беспокоит. Это Бишоп рассказал ей о рюкзаке, полном сокровищ.

— А почему вы вообще не спите?

Сейчас такое раннее утро, что ещё почти ночь.

— Утро движется назад по мере того, как мы движемся вперед, Куп. — Она идет через лужайку в мою сторону. — И кроме того, никогда не бывает слишком рано для приключений.

— Я могу и не вернуться.

Она отрицательно качает головой.

— Ты обязательно вернешься.

До пристани еще полмили. Дорис напевает всю дорогу. Это не то, что я хотел бы услышать до восхода солнца. Или вообще никогда.

— Зацени это, Куп. — Она останавливается перед лодкой с омарами.

Наверное, это очень мило. Правда, довольно старая и изношенная.

— Парусник Бишопа гораздо лучше.

— Только не на лодке. — Она пристально смотрит на омаров. Она тоже очень сосредоточена. Как будто она их считает.

— Ты думаешь о том, чтобы проехаться без дела?

Дорис смеется. Я понятия не имею, почему.

— Конечно, именно об этом я и думала.

Через тридцать минут мы уже на воде. Воздух омывает меня солью и туманом. Когда солнце, наконец, встает, мне кажется, что я вижу его впервые в жизни.

Команда — это смесь моряков из северного штата Мэн и Канады. Они учат меня следить за их буями. Как нанизать иголки прикормки с сельдью и поросятами. Капитан втаскивает в лодку проволочную ловушку, и матросы учат меня разбирать улов.

Это все слишком много для занятости до полудня.

— Я с тобой не поеду, — говорит тот, что повыше, Рич. Он продал Бишопу первого омара, которого я когда-либо готовил. Прямо с кормы лодки. Джад Эрлих был уверен, что это незаконно, но Бишоп не обращал на него внимания. — От этого места у меня мурашки бегут по коже.

Я пожимаю плечами.

— Он действительно зеленый.

— Это не так уж странно. Но эта чертова дыра есть.

— Не ругайся, — говорю я.

Команда смеется. Дорис усмехается.

Через пятнадцать минут остров уже пробивается сквозь туман. Рич осеняет себя крестным знамением.

— Не могу подойти ближе, — говорит капитан. — Это плохая примета, если корабль коснется острова.

— Там есть причал, — говорю я.

— Нет, нет. Это одно и то же. Удача просто соскользнет с острова, перелезет через причал и сядет в лодку. Я не могу этого допустить. — Он выглядывает из-за борта лодки. — Ты умеешь плавать?

— У меня нет ни малейшего представления.

— Похоже, сегодня ты все узнаешь. — Капитан проверяет брюхо омара. Самку, несущую яйца, выбрасывают за борт. — Давай, выпрыгивай. Я бы хотел убраться отсюда как можно быстрее, если вы не возражаете.

Я умею плавать с сырым яйцом в ложке. Я не знаю, тону я или плыву.

Очевидно, здравый смысл не был большой частью моего таинственного прошлого.

— Мне кажется, я сейчас утону.

Капитан кивает головой.

— Ты получишь крещение морем.

— Тогда ладно.

Я выпрашиваю у Рича пластиковый пакет. Спрятать письмо Бишопа внутри. Оно будет в красном рюкзаке.

Я останавливаюсь перед Дорис.

— Тебе придется остаться здесь.

— Наедине с целой лодкой суровых моряков? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вытерпеть это.

— Да, отлично, — говорит капитан. — Мы вернемся за тобой завтра. А теперь поторопись покинуть лодку, пока нас не потопила неудача.

Я оттаскиваю Дорис подальше от мужчин. Мы не можем уйти слишком далеко, не наткнувшись на груды ловушек для омаров. Я даже жалею, что нас не подвез кто-нибудь на яхте.

— Я могу и не вернуться, — говорю я.

— Ты обязательно вернешься.

— Возможно. Но если я этого не сделаю, есть кое-что, что ты должна знать.

Я рассказываю ей о стихотворении. О книге.

Я говорю ей, что когда придет время, она должна убедиться, что близнец, истинно верующий, найдет её.

А потом я прощаюсь с ней.

Бишоп сказал, что со мной все будет в порядке, я взвалил рюкзак на плечи. И прыгаю за борт.

Попав в воду, я узнаю две вещи: я умею плавать. И Атлантический осенью — это, блин, холодно.

Волны лижут мне лицо. Мои глаза горят.

Когда я приблизился к острову, я позволил океану сделать всю работу. Он ловит меня на гребне волны. Он несет меня все ближе и ближе к берегу, как будто знает, что я дома.

ГЛАВА 46: РУБИ

Сокрыта тайна до тех пор,

Пока тот луч, ведущий взор,

Пред ним не скинет тёмных шор.

Заряд бьет по моему телу. Я резко просыпаюсь.

Анна стоит надо мной, держа бутылку с водой над моей головой. Она резко поднимает его, позволяя лишь одной капле упасть мне на лоб.

— О, хорошо. Я не хотела тратить её впустую.

— Что тут происходит? — У меня волосы на руках встают дыбом. Даже тонкие волоски вокруг моего лица тянутся к потолку.

— Пойдем. — Она тащит меня к центру Звездных Камней, останавливаясь под тонким лучом лунного света. Это первый раз, когда я понимаю, что мы спали с ночи до утра и до следующей ночи. — Пока вы все спали, я, наверное, сотни раз пересекала эту пещеру. Может быть, тысячу — это продолжалось вечно.

Когда мой разум очищается от сна, воспоминание ударяет меня, как камень. Падающие камни, красная кровь, белые цветы. После трагедии пробуждение особенно жестоко.

— Не так уж и долго.

— Да, но пока ты была без сознания и не думала о нем, я почти ничего не могла сделать. — Она все моргает и моргает. Снова моргает. — Как бы то ни было, — говорит она со слезливым смехом, — дело в том, что я стояла прямо здесь, собирая солнечный свет, и никогда его не замечала.

Я прослеживаю за ее взглядом. Бледный лунный свет падает на основание одного из Звездных Камней, подчеркивая тусклую гравировку. Этот символ ни с чем не спутаешь. В этом свете разрезанный квадрат практически светится.

Я прижимаю пальцы к рифленому камню.

Почти все здесь холодно. Холодная земля. Холодный камень. Холодный воздух обволакивает мое тело. Но символ этот теплый.

— «Сокрыта тайна до тех пор,

Пока тот луч, ведущий взор,

Пред ним не скинет тёмных шор.»

Мое сердце не совсем понимает, что с этим делать. Оно все еще рвется на части из-за мальчика, похороненного под цветами. Может быть, это поможет Сейди и тому обещанию, которое я дала?

Я потираю гравюру.

— Я всегда представляла себе этот момент только с нами пятью.

— Это всегда был сон, — говорит Анна. — Но он был очень, очень хорош.

В течение двух ударов сердца никто из нас не произносит ни слова. А потом она говорит:

— Я рада, что мы открываем это вместе.

— Я тоже, — шепчу я.

Она изучает землю, ее губы расплываются в легкой улыбке.

Высокая тень поглощает лунный свет. Серебряный символ мигает вместе с ним.

Мы поворачиваемся, чтобы найти Чарли. Его волосы — это масса спутанных волос с правой стороны и колтун с левой.

— Что тут происходит?

— Отойди с лунного света, и мы тебе все покажем, — говорит Анна.

Он отрицательно качает головой.

— Он ушел всего день назад, а ты уже думаешь о сокровище. Как будто его смерть вообще не имеет значения.

— Какая странная мысль, — бормочет Анна, — что кто-то может забыть такую смерть.

Она могла бы говорить о его падении на землю или о том, как кровь хлынула из его спины, о нежных стеблях, пробивающиеся сквозь камень, или лепестках, обнимающие его тело. Но я думаю, что она говорит о том, что он спас жизнь Чарли. О том, что он умер, чтобы я могла сдержать обещание, данное моей сестре.

И с этим последним кусочком я уверена, мы должны найти это сокровище.

— Если мы сейчас остановимся, то какой в этом был смысл? Он умер не просто так.

Чарли кивает и делает шаг в сторону. Выпускает длинный, низкий вздох, когда разрезанный квадрат светится жизнью.

— Он пропустил самое интересное.

— Эллиот! — кричу я, хотя знаю, что Чарли имеет в виду совсем другого мальчика.

Пещера повторяет это имя снова и снова, пока Чарли пытается разбудить Эллиота. Мальчики присоединяются к нам рядом с монолитом, горько-сладкое выражение на лице Чарли и впечатляюще кислое на лице Эллиота.

— Я понимаю, что исследование 2012 года в области нейропсихофармакологии советовало не спать слишком долго после травматического шока, потому что это может привести к большему количеству симптомов ПТСР, но это смешно. На улице все еще темно.

— Свет, тьма. В любом случае, он ушел, — говорю я, поднимаясь ему навстречу. Я смотрю на волка, нарисованного чернилами на его коже. Воющий рот. Острые зубки. Покрытые мехом уши были сдвинуты назад на голове. Это достаточно реально, чтобы спрыгнуть с его тела и упасть на землю. Мои пальцы скользят по замысловатому рисунку.

— Руби, — простонал он. Он утыкается лбом мне в плечо. Вырывает мою руку у себя из рук. Мой большой палец проводит по его разбитым костяшкам.

— Мы нашли его, — говорю я. Эллиот резко вскидывает голову. — Я думаю, что моя тайна открыла нам последний ключ к разгадке.

Я могу быть лгуньей, но я могу распознать правду, и прямо сейчас она серебром свисает с моего языка. В ответ символ вдыхает воздух. Он поглощает весь ночной свет. Сквозь трещину в потолке виднеется бархатно-черное небо.

Поглощенная лунными лучами и звездным светом, метка светится неземным светом. Мои глаза слезятся от этого, такого возмутительно красивого. Чарли отворачивается, и я задаюсь вопросом, не думаем ли мы об одном и том же. Что кажется невозможным, чтобы мы испытали что-то столь вопиюще захватывающее дух после смерти Гейба. Что он должен был выдохнуть ночь, покрыв пещеру, луну и звезды мраком.

— О, — говорит Эллиот. Сейчас он стоит на коленях возле камня, хотя я не помню, чтобы он двигался рядом со мной. Его пальцы покоятся в бороздках рассеченного квадрата. Его глаза открыты, но тело неподвижно. Если бы не вздымающаяся и опадающая грудь, я бы предположила, что он превратился в камень.

— А почему он не двигается? — в голосе Чарли слышится безумие. — Как будто свет высасывает из него душу.

— Моя прабабушка говорит, что Торны рождаются с половиной своей души на Острове Серых Волков. Может быть, он пытается вернуть её обратно.

— Он обязательно проснется. — Чарли зажат между мной и Анной, наши спины прижаты к холодному камню. Прошло уже больше часа с тех пор, как Эллиот затих.

— Конечно, он так и сделает, — Анна говорит это так, словно надеется, что ее слова станут правдой. — А теперь, может быть, ты прекратишь это повторять?

Чарли косится на затылок Эллиота.

— Ты думаешь, он проснется, Руби?

— Конечно, — отвечаю я, хотя чувствую себя далеко не так уверенно, как кажется. Смерть Гейба лишила меня почти всех надежд, а кататоническое состояние Эллиота поглотило все остальное.

— Остров уже поглотил Гейба. — Он проводит рукой по своим взъерошенным со сна волосам. — И тут Эллиот застыл на месте. Он мог бы просто исчезнуть.

— Я хочу тебе кое-что сказать… и я тоже говорю с тобой, Руби, потому что ты так же волнуешься, как и Чарли, но молчишь. — Анна стоит перед нами на коленях, и я почти чувствую запах средства от насекомых, которое она недавно использовала. — Гейб никогда долго не спал. Нет, это ложь. Он спал долго, очень долго, время останавливается и тянется ночь, когда все, кроме тебя, спят, но он не потерял и половины следующего дня. Он обычно вылезал из своей палатки, когда вставало солнце, и составлял мне компанию, пока нам не приходилось будить остальных.

— На следующее утро после того, как он рассказал нам свою тайну, Гейб сказал, что остров хочет знать правду. Я сказала ему, что это несправедливо, учитывая, что остров не отказывался от правды о сокровищах в течение сотен лет. Гейб стал очень серьезным, ну, более серьезным, чем тот серьезный вид, который он принял с тех пор, как поцеловал Руби, и он рассказал мне, что нашептывал ему остров сквозь листья, траву и грязь, колышущуюся на ветру.

— Это должен был быть шепот, предупреждающий о его смерти, — хрипло говорит Чарли. — Если бы он так сильно заботилось о нем.

— Так оно и было, — говорю я, хотя и не знаю почему. Он швырнул ему в голову камень. Но что — то в его смерти — то, как пещера плакала светлыми слезами, то, как цветы покрывали его разбитое, окровавленное тело, чтобы оно снова стало прекрасным, — говорит мне, что это место оплакивает Гейба так же сильно, как и все мы.

Чарли хмыкает.

— И что же он прошептал?

— Что остров пожирает правду, как… — Анна ищет в небе нужные слова. — Как будто разрезанный квадрат поглотил свет с неба.

— Но мы и так это знаем.

— Чарльз Ким, когда-нибудь я хотела бы закончить одну историю без твоего вмешательства, — фыркает Анна. — Как я уже говорила, Гейб был уверен, что это еще не все. После того как остров выпьет наши секреты из наших уст, мы будем достойны одного из его собственных.

— Но Чарли…

— Несколько дней назад он сказал мне свое имя, — говорит Анна.

— Значит, Эллиот был достоин этого, — говорю я.

Анна кивает.

— А теперь он узнает правду.

Чарли уже вышел из себя.

— Меня не волнует, что остров сказал Гейбу, я не охочусь за сокровищами, пока мой лучший друг… такой, — говорит он, протягивая руку в сторону Эллиота.

Он даже не шевелится. Я подумала, что еще какое-то время останусь прикованной к этому месту. Что я буду вечно смотреть на пальцы Эллиота, на то, как свет, кажется, изгибается вокруг его руки. Все так пристально смотрят, и мне все равно потребовалось три часа, чтобы это заметить.

Теперь это все, что я могу видеть.

— Я найду его одна, — эти слова и вполовину не так сладки на вкус, как в начале нашего путешествия.

Я стою перед Звездным Камнем. Прямо почти невозможно разглядеть этот определенный наклон света. Я изучаю верхний левый угол квадрата и… там. Странный луч отрывается от остальных и изгибается наружу. Это так незначительно, так незначительно. Но этого достаточно для моего изголодавшегося по сокровищам ума.

Я держу руку перед лучом и смотрю, как он бледнеет на моей коже. Я делаю шаг назад. И обратно. И обратно, пока не упираюсь в стену пещеры. Я щелкаю выключателем фонарика. Тень поглощает эту часть пещеры.

Если бы не темнота, я бы никогда не заметила света. Он слабый, едва касается стены, но все же есть. Я провожу руками по камню. Искать, искать, искать что-то. Что-нибудь.

Кнопка.

Рычаг.

Потайная дверь.

Мои пальцы натыкаются на грязь, что-то скользкое и острый камень. Я уверена, что у меня идет кровь, но мне все равно.

Я следую за трещиной в стене. Она зияет еще шире, когда я добираюсь до основания, где едва различаю небольшую трещину. Я включаю свой фонарик. Там очень много черного цвета. И вспышка красного цвета.

— Кажется, я нашла его, — говорю я, и вся пещера светлеет.

Анна и Чарли подбегают ко мне. Мы ползем на животе, пока не оказываемся в нескольких дюймах от отверстия.

— Там могут быть пауки, — говорит Чарли с дрожью в голосе.

— Там могут быть змеи, — говорит Энн, и Чарли стонет.

— Там могут быть сокровища, — говорю я, протягивая руку в небольшое пространство. Мои пальцы касаются сухой земли, прохладного камня и чего-то еще. Ткань. Когда мои пальцы сомкнулись вокруг ремешка, я делаю паузу.

— Я держу твои мечты в своих руках, — тихо говорю я сестре. И я знаю, что этот шепот идет из этой пещеры, через весь остров, и до самого кладбища, где Сейди услышит его и отпразднует с таким ликованием, что потрясет весь город Уайлдвелл.

Я вытаскиваю сокровище.

ГЛАВА 47: КУПЕР

Меня наполняет странное жужжание. Это заставляет мою кожу зудеть, а разум дергаться.

Есть кое-что, что я должен помнить. Я не знаю, что именно.

— Говори правду, — шепчет трава. Я раздавливаю её своими ботинками.

Чем ближе я подхожу к пещере, тем сильнее покалывает мое тело. Это самое худшее в моем мозгу. Статика, которая пытается что-то сказать.

И что же я должен помнить?

Ветер швыряет мне в глаза грязь.

— Правда, — шипит он. — Говори правду.

Грязные облака следуют за мной через всю долину. К водопаду. В пещеру.

И вот я здесь. Стоящие в центре подземелья Звездные Камни.

Я жду, когда появится луна. Точно так же, как учит письмо Бишопа. Вот только в его письме это звучит очень волнующе.

Это не так.

Остров все время преследует меня из-за правды. Я выбрасываю несколько штук.

— Я Купер Роллинс!

— Я охотник за сокровищами!

— Мне действительно нужно пописать!

Ни одна не подходит, и чем дольше воздух шепчет о правде, тем больше у меня кружится голова. К тому времени, когда лунный свет падает на символ Бишопа, высеченный на одном из Звездных Камней, я едва чувствую свои ноги.

И я все еще кое-что забываю.

Я просто пожимаю плечами. Следую за светом к расщелине в стене пещеры. Либо он действительно хорошо спрятан, либо мой мозг настолько вялый, как кажется.

Красный рюкзак. Темная дыра.

Толчок. Пинок.

Несмотря на все часы планирования, которые потребовались, чтобы добраться сюда, закопать сокровище довольно неприятно. Держу пари, что было бы в миллион раз лучше, если бы Бишоп был рядом со мной. Теперь это просто напоминает мне, что он ушел.

Я отрицательно качаю головой. Есть кое-что особенное, что я должен помнить.

Мое начало на Острове Серых Волков.

Поиски моей потерянной личности.

Олень на пляже.

Ложь, шепчет тьма. Говори правду.

— Он убил Тоби, — говорю я, — на берегу.

Но это еще не все. Я чувствую на языке легкий привкус воспоминаний.

Я плюхаюсь на спину. У меня свободные ноги и расслабленные руки. Мозг хлюпает по всему моему черепу. Смывая вымысел и заменяя его фактами. Я кричу правду в потолок.

— Я проснулся не на Острове Серых Волков.

— У меня всегда был свой дом.

Остров ревет. Каждый клочок земли и каждая другая скрытая вещь так далеко в земле громыхает своим криком. Говори правду!

— Мой отец пытался убить меня, — шепчу я. — Он убил моего брата, и я был следующим.

ГЛАВА 48: РУБИ

И лишь достойным

Суть видна:

Сокровищ выше нет,

Чем знание, в чём истина.

Мы сидим кругом, плотно прижавшись коленями друг к другу, а Анна подпрыгивает вверх-вниз, все быстрее и быстрее.

— Вся магия Острова Серых Волков может быть засунута в этот мешок, — говорит она. — Но мы никогда этого не узнаем, пока ты не расстегнешь молнию.

Она говорит о рюкзаке, лежащем в нескольких дюймах от моих пальцев. Его дно покрыто слоем грязи, но все остальное шокирующе красное. Мне кажется, что клад был зарыт совсем недавно, но Анна убеждена, что остров сохранил его для нас.

Чарли отрицательно качает головой.

— Честно говоря, остров забрал Гейба, и это что-то сделало с Эллиотом. Мне плевать на это сокровище.

— Не ругайся, — хрипит чей-то голос.

Нет никакого луча света. Никакого освещенного квадрата. Никакой магии вообще.

Есть только Эллиот.

Я упиваюсь им, отмечая каждую странную и удивительную деталь.

— Тебе уже лучше, — шепчу я.

Чарли стал менее сдержанным. Он выскакивает с земли. Прижимает Эллиота в объятиях, прерываемых похлопываниями по спине.

— Я думал, что ты застрянешь здесь навсегда.

Эллиот опускается на землю. Мне бы хотелось броситься на него. Обхватить руками его за талию, чтобы знать наверняка. Что он жив. Что он из плоти и крови. Что с ним все будет в порядке.

Вместо этого я говорю:

— Ты в порядке?

Он проводит рукой по лицу.

— Не совсем. Но я думаю, буду.

— Чувак, ты даже не пошевелился. Ты даже не моргнул — это было действительно жутко, — в голосе Чарли звучит насмешка, но в его словах слышится нотка беспокойства. — И что же случилось?

— Я… — выдыхает Эллиот, и это больше похоже на то, что он что-то сдерживает, чем отпускает. — Я знаю правду и собираюсь рассказать всем обо всем. Расставить все на свои места. Но только не сейчас.

Анна кивает.

— В этом мире есть две вещи, о которых моя прабабушка говорит, что торопиться нельзя: испражнения и горе.

Чарли смеется.

Эллиот прищуривается.

— А почему ты думаешь, что я горюю?

— О, Эллиот, — говорит Анна. — Это у тебя на лбу написано.

Она права, хотя я думаю, что дело не только в этом. Как будто он добавил к этому целый мир неприятностей. Как будто он пережил такое событие, которое разрубает твою жизнь надвое. До и после этого.

Он прочищает горло.

— Вы нашли сокровище.

— Скорее всего. Мы дошли до того, что стали гадать, а потом ты пришел в себя. — Я кладу сумку себе на колени. Мои пальцы играют с застежкой-молнией. Я перевожу взгляд с Чарли на Анну и Эллиота и чувствую такую неизмеримую любовь к моему близнецу, которая знала, что конец этого поиска будет ужасным местом, куда можно добраться без друзей.

Я открыла рюкзак.

Свет от моего фонаря отражается там, отражаясь от серебра и золота, подмигивая в куче драгоценных камней.

Никто ничего не говорит. Я рассматриваю старинную статуэтку, пока Анна сжимает в пальцах драгоценный камень, а Чарли взвешивает на ладони золотые монеты.

— Есть еще кое-что, — говорит Эллиот.

— С этим проклятым островом всегда есть что-то еще.

— Не ругайся, Чарли. — Эллиот сглатывает. Когда он поворачивается ко мне, в его глазах появляется что-то вроде вины. — Ты дала обещание своей сестре, и я знаю, как это важно для тебя. Мы сохраним это сокровище, Рубс, если ты действительно этого хочешь.

— У нас есть сокровище.

— Подожди. Я должен это вытащить. — Пальцы Эллиота сжимают ткань сумки. — Мы можем оставить здесь все, но я надеюсь, что нам не придется этого делать. Мы должны оставить все это позади.

— Это никогда не было связано с сохранением сокровищ, — говорю я. — Мы спрячем книгу. Пусть его найдет кто-нибудь другой.

— Тогда все это было бессмысленно, — говорит Чарли. — Гейб умер ни за что.

Анна пристально смотрит на кожаный браслет на его запястье.

— В ту первую ночь у костра я сказала, что ты можешь победить судьбу. Ты помнишь?

— Конечно, я помню. Тогда я немного влюбился в тебя.

— Потому что именно это ты и хотел услышать. Что ты не собираешься умирать. Но я ошибалась насчет судьбы, — говорит она. — Ты видел его смерть в течение десяти лет, Чарли. Гейб всегда будет умирать здесь.

Я кладу голову на плечо Чарли. Возьми его руку в свою.

— Даже без сокровищ это было не просто так. Не со мной.

— Нет. — Глаза Эллиота сосредоточены на вырезанном квадрате, вырезанном в Звездном Камне, но мысли его витают где-то далеко. — Нет, все это не было бессмысленно.

Он роется в сокровищах, как будто ищет что-то особенное. Он достает какой-то предмет и, не показывая его остальным, засовывает себе в карман. Он ныряет за добавкой.

— Это напоминает мне о тебе. — Эллиот бросает Чарли маленькую статуэтку Будды. Она ослепительно золотая. Тот вид золота, который получается при ежедневной полировке, а не при старении в потайной пещере.

— Конечно, дай этому азиатскому парню Будду, — говорит Чарли, выхватывая его в воздухе.

— Ты ведь знаешь, что я католик?

— Тогда я возьму свои слова обратно.

— Нет. — Чарли щурится на лицо статуи. — Его улыбка очень похожа на мою.

Эллиот смеется.

— Не говори.

Он снова лезет в рюкзак и шуршит его содержимым. Это звучит так, словно сотни стеклянных шариков катятся друг по другу. Эллиот разжимает кулак, показывая маленькую камею. Он протягивает ее Анне.

— Это трехслойный агат, — говорит он, и никто из нас не спрашивает, откуда он это знает. — Один камень, но фигура лошади вырезана в белом среднем слое. Ты можешь видеть светло-коричневый слой ниже. А здесь, видишь? Его грива и хвост вырезаны из верхнего слоя.

— Когда-то у меня была лошадь. — Палец Анны пробегает по всей длине камеи.

Эллиот кивает.

— Езда на ней сделала тебя счастливой.

— Так оно и было, — говорит Анна. — Но моя тетя считала, что все время, которое я провожу с Вайолет, я веду себя странно. Я пыталась сказать ей, что буду странной без Вайолет, но никто не доверяет этой странной девушке. Поэтому она его продала.

— Вайолет была мальчиком?

— Да, Чарли. Когда я была маленькой, я не знала, что нужно заглядывать под него.

Чарли качает головой, но делает это с улыбкой.

— Похоже, ты уже встала, Руби. — Он заглядывает в сумку, пока Эллиот роется в ней. — А как парень с сумкой, полной сокровищ, может сказать: «Я хочу целоваться с тобой»?

— Я собираюсь сбросить тебя в яму, — говорит Эллиот.

Чарли все смеется и смеется, пока Эллиот не достает из сумки бриллиант размером с виноградину.

— Чувак, это говорит: «Я хочу целоваться с тобой всю оставшуюся жизнь.»

— Чарли, — говорит Эллиот сквозь стиснутые зубы, — не возражаешь заткнуться?

Анна поджимает губы.

— Чарльз Ким, ты еще раз пошутишь, и я потащу тебя через пещеру. Тогда никто из нас не услышит, что он говорит.

Чарли изображает, как он сжимает губы.

— Может быть, вы сделаете вид, что ничего этого не слышали? — У Эллиота покраснели уши. И щеки тоже. — Я не делаю тебе предложения, так что ты знаешь.

— Я подавлена.

Он роняет бриллиант мне в руку.

— Это напоминает мне о тебе, вот и все.

— Блестящая?

Эллиот смеется.

— Гм, нет. Я вроде как думаю, что это была Сейди, да?

— Правда. Я больше похожа на рубин.

Чарли наклоняется к Анне.

— Я подумал, что мне придется пошутить над рубином, если один из них этого не сделает.

— Вот тебе и заткнулся, — откашливается Эллиот. — Дело вот в чем: у вас есть эти атомы углерода, и они находятся под чрезвычайно высокими температурами и всем этим давлением. И из-за этого они образуют связи. И вы не заботитесь о деталях, но конечный продукт — это действительно твердый материал. Я не говорю, что ты блестящая, Руби. Я хочу сказать, что ты была под довольно серьезным давлением, когда умерла твоя сестра, и это сделало тебя крепче гвоздей.

Я сжимаю ладонь с подарком, так сильно, что острие впивается в мою ладонь.

— Когда-нибудь, — говорю я, опускаясь перед ним на колени, — я хотела бы увидеть себя такой, как ты.

А потом я его целую.

— Так мило.

— Они просто очаровательны.

— Я говорю серьезно, Чарли.

— Знаешь, о чем я говорю серьезно? Пора убираться с этого острова.

Я отстраняюсь от Эллиота. Смотрю на трещину в потолке. В полуночной пещере, где есть только кусочек луны, время словно подбросило нам миллион лишних минут. Как будто он ждет, чтобы мы почувствовали себя в безопасности, прежде чем снова ускориться. Но Чарли прав. Утро уже близко, и нам нужен план действий.

— Завтра утром, — говорю я, — мы пойдем по туннелю обратно в поющую пещеру. Эти камни были сложены в кучу. Держу пари, что мы сможем взобраться на скалу выше.

— Ты ведь помнишь тот обвал, верно?

— Нет, Эллиот. Должно быть, я все это проспала, — вздыхаю я. — Послушай, сейчас это наш единственный выход. Но если вход в пещеру заблокирован или выход на скалу обвалился, то мы попробуем другой путь.

Чарли кивает.

— А потом мы покинем Остров Серых Волков.

ГЛАВА 49: РУБИ

Уходить легче, чем приходить.

Наверное, такова жизнь. Потребовалось шестнадцать часов труда, чтобы привести Сейди в этот мир, брыкающуюся, кричащую и красную, и шесть минут, чтобы вытащить ее, бледную и сломленную, но полную покоя.

— Мне кажется несправедливым, что мы так легко отделались, — голос Чарли низкий и хриплый.

Мы смотрим на грохочущий океан. Он несется в пещеру внизу, и даже отсюда, стоя в поющей пещере, я слышу его песню. Мелодия — вот что утешало меня, когда мы взбирались по влажным, похожим на ступеньки скалам вверх по склону острова. Это снова успокаивает меня, когда слезы текут по моим щекам, и я думаю о мальчике, которого мы оставляем позади.

Мы скажем им, где его найти. Через весь остров, в пещеры и под цветущую могилу. Мы скажем им, что он умер, спасая жизнь Чарли. Кто-то может нам поверить. Это сделает его мама. Но Уайлдвелл любит сочинять свои собственные легенды. Когда-нибудь в будущем они будут рассказывать истории о сокровищах пиратов и мальчике, который заставил остров плакать. Некоторые скажут, что они с самого начала знали, что он был нечестив. И некоторые скажут, что с таким рождением, как у него, он не мог быть ничем иным, как божественным.

Анна берет Чарли за руку и говорит:

— Бишоп Роллинс однажды сказал, что никто не может печь так, как пек Гейб, и быть человеком. Моя прабабушка всегда верила, что он был кем-то… другим. Может быть, частью острова. Может быть, ангелом.

Чарли приподнимает бровь.

— Это просто смешно.

— Я не знаю, — говорит она. — Так ли это?

Западное побережье представляет собой линию утесов и нагроможденных скал. Мы следуем за ним так долго, как только можем, прежде чем Эллиот поведет нас вглубь острова. Мимо водопада, через густой березовый лес. Лес темнеет, потом редеет, и вот мы уже здесь: шатаясь, спотыкаясь, бежим через подлесок и теплый песок, сбрасываем обувь и плещемся по колено в прохладном океане.

— Это все равно что проснуться ото сна, — говорит Анна. — Это те первые мгновения, когда ты не уверен, попал ли в настоящую жизнь или нет.

— Ночной кошмар. — В лучах заходящего солнца лицо Чарли становится ярко-оранжевым. — Это просто кошмар, когда твой друг умирает.

Он срывает с себя рубашку и ныряет под волны. Анна прыгает ему на спину и не отпускает. Не позволяя ему чувствовать вину и боль. Она цокает языком, и губы Чарли кривятся в скорбной версии его улыбки чеширского кота, прежде чем он ныряет в следующую волну.

— С ним все будет в порядке? — спрашиваю я.

Эллиот кивает.

— С тобой все будет в порядке?

— Часть меня думает, что я никогда не буду в порядке. Другая думает, что все хорошо.

Анна сидит на корточках, а Чарли пробирается к берегу вброд. Они пыхтящий, мокрый клубок конечностей.

Мы с Эллиотом позволили воде плескаться у наших ног, а песку засасывать наши ступни под воду. Я слышу, как Чарли и Анна разбивают лагерь. Чарли хотел уехать сегодня же вечером, но плыть с ним или Анной за штурвалом днем достаточно страшно. Так что мы съедим еду, которая заставит нас скучать по Гейбу, и поспим под звездами, а потом вернемся домой.

Но без сокровищ. Мы засунули его обратно в расщелину. Спасатели Гейба его не найдут. Это не для них. Это для исследователя, который открывает Остров Сокровищ. Для истинно верующего человека.

— А какое сокровище ты взял? — спрашиваю я.

Эллиот роется в кармане. Вытаскивает маленькую парусную лодку.

— Это я украл.

— А теперь мы называем это воровством? Это звучит так… незаконно.

— Джад Эрлих сказал бы, что это незаконно.

Я ухмыляюсь.

— А разве идея охоты за сокровищами не является чем-то вроде поиска хранителей?

— Да. Но это не часть сокровищ. Это я украл. — Эллиот бросает лодку мне в руки. Она совсем не выглядит особенным, скорее как детская игрушка. Такие можно купить за десять билетов в галерее игровых автоматов.

— Ты знал о них? Будда, ожерелье, вот это, — говорю я, протягивая ему лодку. — Откуда ты мог знать, что это за сокровище?

— Я провел лето, работая на Бишопа Роллинса.

Он произносит эти слова так, словно берет их с собой на тест-драйв.

— Я помню.

На мгновение он застывает.

— Правильно. Так и было. И я… — Эллиот делает такой глубокий вдох, что я почти ожидаю головокружения от слишком малого количества воздуха. А потом он говорит: — Это я спрятал сокровище.

Мой рот распахивается, но я не могу вымолвить ни слова.

— Это была ужасная вещь, и моя мама пыталась заставить меня забыть ее. Но она каким-то образом стерла все лето из моей памяти.

Я в этом не сомневаюсь. Иногда ум предпочитает забыть правду, даже если это означает помнить вымысел.

— Я не знал, что это моя карта. Я не знал… очень многого. А потом остров дал мне историю, закрученную вокруг правды. — Он проводит рукой по волосам. — Но все эти новые воспоминания все еще путаются у меня в голове.

— Может быть, когда-нибудь ты мне об этом расскажешь.

— Ты мне не поверишь.

Я кладу голову ему на плечо.

— Ты даже не представляешь себе, во что я готова поверить. Как и сейчас, я считаю, что у нас есть нечто большее, чем на острове.

Он смотрит на меня так, как будто нашел сокровище, как будто я была похоронена в течение многих лет, прежде чем он выкопал меня.

— А разве это вообще был вопрос?

А потом он наклоняется и целует меня так крепко, что солнце погружается в океан, а луна поднимается в небо.

Я сижу на валуне под полной луной, подтянув колени к груди. Сейчас середина ночи, и мальчики спят. Анна говорит, что читает книгу, но на самом деле она наблюдает за мной. Иногда я замечаю это краем глаза. Она улыбается, как будто знает, о чем я думаю, и, возможно, так оно и есть.

Я думаю, что люблю их всех, этих людей, которые ворвались в мою жизнь и перевернули ее вверх дном. Мне кажется, что в этом должно быть что-то сверхъестественное. Но в любви нет никакой магии, только постепенная отдача себя и вера в то, что тот, кто держит кусочек, превратит его в нечто волшебное.

— Ты был права, — говорю я. — Ты была права с самого начала.

Ветер шепчет, и это голос Сейди, ищущей другую правду. Поэтому я смотрю на небо и рассказываю ей все это. Ее смех ерошит мои волосы, и я говорю:

— Тебе бы это понравилось, Сейди. Тебе бы понравилось все до последнего кусочка.

Когда я заканчиваю рассказывать свою историю, ветер целует меня в щеки и говорит:

— Это год, когда ты заживешь, Рубс.

Этот голос такой яркий, такой полный любви, радости и покоя. Я храню его в своем сердце, в том пространстве, которое всегда оставляла для Сейди.

Я держусь.

И держусь.

Когда ветер стихает, я поднимаюсь с валуна и говорю самую большую правду из всех.

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!

Content

Нейткотт Трейси Остров Серых Волков (ЛП)