Lady Tiffany

СИМ ПОБЕДИШИ

Ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится.

Матфей. 23:12

I. Зевс

Небесный раскол залил красным маревом облака. Лоскутков голубизны почти не видно; Геба заслоняет ладонью глаза, чтоб разглядеть солнце. Гелиос захлёбывается в стонах умирающих, но ему всё мало, и он пробивается сквозь завесу туч. Это всего лишь закат, но слишком насыщенно-алый. Зевс сжимает в ладонях молнии, и думает, что победа за ним.

Но его ждёт разочарование.

Осознание того, что они проиграли, приходит к нему, когда он глядит на свою царственную жену, падшую на колени. Руки Геры, обагрённые чужой кровью, трясутся — она сжимает в ладонях кинжал.

— Господи, мне так жаль! Так жаль… — Гера всхлипывает, прижимая холодные пальцы к губам. — Прости меня…

И всё кончено.

II. Артемида

Руки Артемиды привыкли к луку и стрелам, её ноги истаптывали мшистые дороги дремучих лесов, глаза выискивали в ночном сумраке резвых оленей и вепрей. В охоте ей не было равных.

Теперь она живёт рядом с домом двух братьев-рыбаков, и даже такая искусная добытчица, как Артемида, не может снять достойный улов со своей ветхой лодочки: рыбёшка тут водится меленькая, приходится весь день ждать у пустых сетей да под палящим солнцем. Дома её встречают дети — шесть малышей, сопливых и вечно голодных. Столько же, сколько она отняла у Ниобеи. Иногда приходится занимать у Симеона, но он сам ест урывками, и толку от этого никакого.

Однажды с крыльца она видит, как Симеон уходит, покидая отчий дом. У него мало добра, но он оставляет и его. Артемида бежит навстречу, поднимая вечернюю пыль с грязной земли, и тащит за собой младшего сына.

— Ты куда? Сдурел, что ли? — выпаливает она прежде, чем подумать.

— Там рыба, — Симеон ярко улыбается, указывая на свой дом с открытыми ставнями и дверьми. — Для твоих детей. Её много. Вам хватит. С этих пор тут будет богатый улов. А я с этих пор ловец.

— Ты и так рыбак.

— Да, но теперь я буду ловить иных.

— И кого же? — Артемида не понимает. Ловец кого? Почему Симеон уходит, когда залив их наполняется рыбой? У него цепкие руки, и если заводь не бедна, он сможет прокормить их всех.

Тогда он отвечает, громко и уверенно, как и всегда:

— Человеков.

III. Дафна

Она чувствует, как шевелится ветер в её волосах, как море ласкает её ноги. Пену выносит на гребешке волны. Дафна морщится от яркого солнца Пизы, трясёт локонами. Она ожила, и теперь остаётся понять, что ей делать с этой жизнью.

— Я хотела бы найти тут постоялый двор. Я могу быть полезной, правда. Я неплохо штопаю. Вы знаете, где можно найти какое-нибудь убежище? — говорит она мужчине с добрыми глазами.

— Ищите, — сказал мужчина, — и обрящете.

IV. Аид

Он видел смерть тысячи раз, и никогда его она не пугала. Он жил с ней, и любил её — чуточку меньше, чем Персефону. Или чуточку больше.

Аид протирает пот со лба. Кираса тяжелая и накаляется, она слишком сильно облепляет взмокшее тело. Люди думают, он — легионер, но всё ещё возносят ему молитвы — пощади, не убий, оставь в покое. Он им не внемлет, ему жарко: он вспоминает Персефону и почти плачет, ощущая её лёгкие прикосновения.

Сегодня в городе беспорядки — казнят мятежника. Аид глядит на гору, к которой тянется, как погребальная дымка, процессия рыдающих людей. Они ему сочувствуют. Глупо.

Олимп ждёт его с вестями. Он оборачивается, чтобы продолжить свой путь и донести Громовержцу, как обстоят дела у смертных. И крик замирает у него в глотке.

На осине висит человек. Глаза его широко распахнуты.

V. Кассандра

В мастерской Сандро прохладно, хотя окна открыты настежь. Солнечный свет льётся, как парное молоко, оседает; если прикрыть один глаз, кажется, что от улицы исходит божественное сияние. Блики пляшут на графине с тосканским вином, отскакивают от граненого стакана.

Кассандра чувствует, как накаляется плитка под её босыми ногами. На шее блестит испарина. Волосы приходится поднимать наверх — мастер будет зол, если она покажет девичью сущность в его обители, хотя прекрасно знает, что она не мальчик. Он зовёт её:

— Джованни, поди, принеси мне ещё красок.

Кассандра старается во всём угодить. В мастерской ей нравится: в спёртом воздухе растворяется запах прожжённой черепицы и пыли. Кровать немного скрипит, и сквозняки обнимают щиколотки по утрам, но зато тут безопасно. Она не знает, что будет завтра, но почему-то уверена, что всё в порядке, и этого всегда было достаточно.

— Джованни, — говорит мастер, когда она приносит ему хлеба в оливковом масле и краски. — Ты видишь этих людей?

— У них вывернуты головы, — опережает Филиппино, которому только дай покрасоваться перед учителем. — Это провидцы.

— Верно, но я спрашивал Джованни. Почему провидцы так изуродованы?

Они пытаются обмануть богов, — шепчет ей на ухо Аполлон. Его шёпот обжигает кожу холодком, и Кассандра чуть не выдаёт себя слезами. — Как ты сделала, глупая девочка, и погубила Трою. Глупая, глупая девочка, возомнившая себя богиней.

— Потому что… — Кассандра сглатывает, пытаясь прогнать наваждение. — Потому что они возомняют себя Богом?

Мастер резко поворачивается и смотрит на неё. Долго. Словно пытается увидеть Аполлона в небесных одеждах, нависшего над плечом Кассандры, Аполлона, который приходит к ней по ночам и горько смеётся во снах, хватаясь за живот. Аполлона, который погубил Трою.

— Потому что не раскаялись в своей гордыне, — говорит он наконец.

— Но ведь Константин тоже был провидцем. Господь послал ему знак, и он знал, что победит. «И этим победишь!», да? — Кассандра взглянула на мастера, но тот не ответил; он водил пальцами по губам, сощурившись от ярких полуденных лучей.

Раздался бой колоколов, и Кассандра поняла, что надо накрывать на стол.

— «Сим Победиши», — фыркнул Филиппино, поднимая глаза на Сандро. — В том-то и дело, что Господь послал знамение Константину, а не наоборот. Константин не кричал в Небеса, что ведает, а принимал дары Божьи — с благодарностью. Понимаешь? — Филиппино щёлкнул её по носу. — И мы все можем ведать будущее. Надо лишь слушать Господа. Внимательно.

Сим Победиши. Кассандре нравится, как это звучит.

VI. Ниобея

Она видит, как к ней бегут её драгоценные дети: босые, в копоти и дорожной грязи, но живые, Небеса, живые! Она обнимает их, своих славных мальчиков и девочек, обеими руками.

И позволяет себе заплакать.

VII. Афродита

Оказывается, за неземную прелесть хорошо платят. В Венеции почитают куртизанок со светлыми локонами, поэтому бедные девушки вымачивают их в птичьем помёте и прочих гадостях. Афродите повезло: её волосы сияют золотом с рождения, пахнут мёдом и заморскими пряностями.

Каждый вечер, перед сном, она расчёсывает свои длинные пряди, ведя по ним гребнем с рубинами. К ней заходят разные люди: купцы, синьоры, кондотьеры и даже епископы. В Венеции ночами гуляют сырые, солёные сквозняки, норовят унести в маслянистые каналы плащи и шапероны, поэтому мужчины ищут кого-то, с кем можно скоротать холодные сумерки, сделав их теплее. Афродита не против, но она устала. В конце концов, она сама обрекла себя на эту часть.

— Я согласна, — сказала она, гордо вскинув голову. — Согласна! Но при одном условии! Моя красота будет вечной и блистательной — до самой смерти.

Изнеможение приходит в сорок с небольшим. Прошла уже четверть века, а она всё ещё очаровательная, всё ещё источает сладкий запах роз. К ней приходят воины и трусы, развратники и святоши, мужчины и зелёные юнцы, но никто её не любит. В душе пусто, будто бы кто-то прожёг её насквозь горячей кочергой и оставил рану неумело срастаться. Другая куртизанка, Лизетта, говорила, что для любви нужно время: она держала у груди портрет какого-то Оливеротто, хвалила его направо и налево, а когда его задушили гарротой, постриглась в монахини и ушла из борделя. Это, наверное, любовь, для которой нужно время — хотя Оливеротто вряд ли вспоминал свою дорогую шлюшку с глазами, как жемчужины, когда ему сдавливали шею. Но что делать, если время не властно над тобой? Афродиту, которую тут все называют Анжелой, могут только хотеть.

Она не знает, к кому обратиться, и один раз, от отчаяния и безысходности, просит у Фиаметты распятие. Она глядит на него, потом шепчет:

— Я хочу попросить тебя о чём-то… Я хочу… Хочу стареть. Я хочу, чтобы кто-то дорожил мной. Чтобы кто-то любил, — тут Афродита медлит. — Пожалуйста…

Распятие, конечно, не отвечает. Свечи насмешливо перемигиваются, источая запах воска. Пора ко сну. Афродита встаёт с колен, расправляет платье и садится перед зеркалом, расчёсывается.

Она приводит в порядок золотистые волосы, отнимает руку и… роняет гребень на столик. Меж зубьев вьётся седой волос.

VIII. Прометей

Полдни здесь обычно шумные, но сегодня стоит гробовая тишина. Ни криков торговцев, ни брани мытарей — только жгучее марево, купающееся в поднятой пыли, и шелест хламид мирных жителей. Мирных ли? Женщины тянут руки сквозь решётки, всхлипывают дети, надрывая свои звонкие голоса. Но весь этот тихий гул кажется пустынным молчанием. Прометей ощущает себя обманутым — наполовину. Кто-то оттесняет его в сторону, толкая плечом.

Наконец, прокуратор изрекает:

— Се, человек!

И тогда толпа ревёт.

IX. Геба

Раньше у неё были тончайшие шелка, сотканные из перистых облаков, из лоз сладчайшего винограда — ткани казались невесомыми. Геба вертелась перед зеркалом, ощущая, как одежды ласкают её нежную кожу, и хотя платья иногда обагрялись вином, которое она подавала Громовержцу, пятна сходили по мановению руки августейшей матушки.

Теперь Геба чувствует, как её плечи обнимает грубая холща, и пятна с неё не сходят так просто — их приходится выстирывать до того, что ладони покрываются мазолями. У реки поутру много народу, они толпятся, эти полногрудые барышни, перекидываясь лоскутками песен, и погружают пожелтевшие фартучки в воду. У Гебы полно дел в таверне, к тому же Аннет и Арно носятся вокруг дома, и в их сабо хлюпает апрельская грязь, поэтому она посылает на берег служанку Марлу.

Содержать постоялый двор сложно, особенно сейчас, когда народ хлынул к гостиницам, ища пристанища перед началом праздников в честь свадьбы дофина и флорентийской купчихи. Геба работает в разы больше, чем на Олимпе, но чувствует себя свободной и молодой, хотя седина уже пробилась меж её медовых прядок, а у бёдер появились длинные линии растяжек. Аннет и Арно она родила ещё на Олимпе, но недавно на свет появилась Одетт и её мёртвый брат — тело давало знать о том, что она уже немолода. Геркулес, прозванный тут Эркюлем, тоже работает, засучив рукава своей взмокшей рубашки, и смеётся с ней по вечерам — искренне.

По воскресеньям они ходят в церковь, приодевшись и убрав волосы. Там прохладно, прохладнее, чем в прогретых золотыми лучами садах Греции. У алтаря стоит священник в старой рясе, крыша не залатана — с неё переодически стекает дождевая вода. Арно смахивает капли воды рукой, вытирает лоб тыльной стороной ладони.

Иногда Геба видит мужчину: на бульваре, у входа в церковь, на улице около быстротечной реки. Он тощий, этот незнакомец, с курчавыми волосами по сутулые плечи, в простых одеждах, и взгляд его полон прощения и любви. Она улыбается.

Впервые за сотни лет Геба чувствует себя живой.

X.

Константин поднимает голову к небу; яркое солнце слепит глаза, такое злое и раскалённое. И всё же он видит, что гласит воля Его:

«Сим победиши!»

Content

Lady Tiffany
СИМ ПОБЕДИШИ