Эрин Келли

Каменная пациентка

Роман

© E S Moylan Ltd., 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

Оуэну Келли, чей поступок вдохновил меня на эту книгу.

Мы рады сообщить, что данная больница в первый же год своей деятельности не имеет себе равных ни в графстве, ни за его пределами. Здание оборудовано для самых современных методов лечения. Здоровая местность вокруг, просторные комнаты и галереи – все это способствует спокойствию пациентов. Солнце и воздух свободно проникают в каждое окно. Проект учитывает более высокую склонность женщин к безумию, поэтому в лечебнице восемнадцать женских палат и четырнадцать мужских. И действительно, многие женщины, уставшие от домашних неурядиц или чрезмерного количества детей, просят остаться здесь подольше.

Сэр Уорвик Чейз, главный инспектор сумасшедших домов и советник Комиссии по лунатизму. Выдержка из первого ежегодного доклада по Лунатическому приюту для бедняков Восточной Англии, 1868.

Часть 1

Парк-Ройал-Мэнор

2018 год

Глава 1

Повязка на глазах причиняет боль. В неумении завязать узел проявилась его неопытность. Он затянул его туго, но небрежно, захватив прядь моих волос. Всякий раз, когда он слишком быстро входит в поворот, меня качает в сторону, ремень безопасности врезается в плечо и точечная тянущая боль на коже головы усиливается.

Он тормозит без предупреждения: меня бросает вперед. Фиолетовый шелк, слегка ослабший возле моего правого виска, пропускает немного света, но никакой полезной зрительной информации.

Он сделал все для моей полной сенсорной депривации. В машине нет музыки. Только ритм моего и его дыхания, басовитые нотки двигателя, щелчки переключаемых передач. Радио могло бы помочь. Подсчет трехминутных поп-песен позволил бы мне определить время. Если строить догадки, то я бы сказала, что мы едем около часа, но на самом деле вполне может быть полчаса или два. Я знаю, что мы выезжали из Лондона, а не углублялись в него, и должны сейчас быть уже далеко от города. Первые пару миль я могла отслеживать наш маршрут по остановкам на светофорах и «лежачим полицейским». Чтобы в любом направлении покинуть Ислингтонскую зону «двадцать-миль-в-час», требуется десять минут. Я уверена, что чувствовала аромат барбекю от ресторана на Сити-роуд, но думаю, он объехал по кольцу на Олд-стрит дважды, чтобы запутать меня, и после этого я растерялась.

Как только мы выбрались из города и поехали быстро, мой нос несколько раз уловил запах костров – самый сезон для них! – древесный дым домашних поленьев, намного более приятный, чем от ферм и заводов.

Временами кажется, что мы посреди полей, виляем по проселочным дорогам, затем он снова едет ровнее и быстрее, и поток проносящихся мимо машин говорит мне, что мы вернулись на главную трассу. Если мы направляемся в аэропорт, я, наверное, услышу шум самолетов.

В самолет я не сяду!

– Дерьмо… – бормочет он и тормозит снова. Последние несколько волосков моей зажатой пряди вырываются с корнем. Я чувствую, как он поворачивается на сиденье, и ощущаю его дыхание на своей щеке, когда он медленно дает задний ход. Я пользуюсь возможностью и тяну руку к своей голове, но он следит за мной так же зорко, как за дорогой.

– Марианна! Ты обещала!

– Прости, – говорю я. – Это теперь по-настоящему действует мне на нервы. Что, если я закрою глаза, пока перевяжу? Или пока ты перевяжешь?

– Хорошая попытка, – отзывается он. – Послушай, это уже недалеко.

Как близко это «недалеко»? Еще минуту? Еще полчаса? Если я напрягу щеку, то смогу видеть немного больше. Свет, который я ощущаю через фиолетовую ткань, начинает быстро мерцать. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь забор? Мерцание едва заметное, на грани восприятия, и для забора чересчур беспорядочное. Похоже, мы в тоннеле из растущих по сторонам деревьев, что означает деревенскую дорогу, а следовательно…

– Сэм! Ты заказал нам спа-салон?

Я слышу улыбку в его голосе.

– Думаю, я сделал даже лучше.

Мои плечи расслабляются, как будто руки массажиста уже на них. Я не могу придумать ничего лучше, чем два дня лениво подвергаться «трамбовке» от мускулистых молодых женщин в белых туниках. Это, должно быть, то оздоровительное место на побережье Эссекса, куда я так стремилась попасть. В Эссексе я смогу отдохнуть. Я смогу добраться до мамы за час и до Хонор за два. Возможно, когда Сэм сказал, что сделал даже лучше, это означало – он организовал все так, что Хонор тоже будет там.

Дорога теперь неровная, вся в выбоинах, засыпанных хрустящим гравием, и я поднимаю руки вверх, готовясь размотать шарф.

– Еще две минуты! – Голос Сэма поднимается на октаву. – Я хочу смотреть, как ты увидишь это!

Скрип шин. Я терпеливо жду, сложив руки на коленях, пока парковочные датчики пищат все чаще.

– Итак… готово! – восклицает Сэм, распуская узел с эффектным взмахом. – Добро пожаловать в Парк-Ройал-мэнор!

Название знакомо мне из буклетов, как и общая картина, но из-за потрясения я не сразу охватываю ее целиком.

Сперва я вижу целый ряд архитектурных особенностей – зубцы и фронтоны, вычурную серую каменную кладку, высокие неприступные окна – однако не могу воспринять все это в целом.

– Я слишком близко, – пытаюсь я сказать, но получается это шепотом.

Назаретская больница, или Лунатический приют для бедняков Восточной Англии, как она называлась изначально, не была предназначена для разглядывания вблизи. Только с расстояния, принимали ли вас сюда, или вы бросали на нее последний призрачный взгляд через плечо, когда выходили либо сбегали. Последний раз я видела это место (и до сих пор вижу его в своих снах) издалека. Больница казалась заполняющей все пространство до горизонта. Она громоздилась на том, что в этих краях считается холмом, господствуя над плоской равниной вокруг. Построенная для обслуживания трех графств, слишком большая для скромного Саффолка, неуместно выделяющаяся своими викторианскими размерами.

Я способна доехать от Лондона до Настеда почти на автопилоте. Так как же я могла не признать дорогу?

Сэм потирает руки от удовольствия.

– Как сильно ты теперь меня любишь? Давай пойдем и хорошенько все здесь рассмотрим! – Он тянется через меня и отстегивает большим пальцем мой ремень безопасности. Я не могу выбраться из машины. Крик вцепляется в мое горло когтями. Фотографии в брошюре не передают всех изменений. Те окна, обшитые панелями от пола до потолка, теперь открыты, в новых рамах поблескивают сотни неразбитых, чистых стекол. Плющ и буддлея, невозможным образом проросшие из покосившихся дымовых труб и гниющих перекладин, исчезли, уступив место виргинскому вьюнку. Его насыщенно-красные листья аккуратно подстрижены и обнажают серебристые кирпичи. Огромные двойные двери заменены на сдвижные стеклянные пластины с гравировкой «Парк-Ройал-мэнор», выполненной матовыми завитушками. Мой взгляд отказывается подниматься выше.

– Что… – начинаю я. – Что мы тут делаем, Сэм? Зачем мы здесь?

Он принимает мою панику за удивление.

– Я нашел для тебя уютное пристанище. Хватит доламывать диван Колетты и шататься по отелям.

Я опускаю глаза, однако так еще хуже. Нет, я не вижу отремонтированную часовую башню, но я вижу ее тень, словно гигантский силуэт солнечных часов, темно-серый палец, указывающий прямо на меня. На самом деле причудливая ковка башенного циферблата всегда являлась лишь маскировкой для наблюдательного поста – в Назарете ввели это правило в свое время, – и я будто чувствую, что за нами наблюдают и сейчас. Я неуклюже пробую снова прикрыть глаза повязкой, закусив край шарфа зубами.

– Марианна? – произносит Сэм, уставившись на меня. – Марианна, в чем дело?

Это и не крик, в довершение ко всему, напротив – я отчаянно всасываю сухой воздух, который не содержит кислорода, только пыль:

– Я не могу войти внутрь… – Я стараюсь взять себя в руки. – Пожалуйста, Сэм, не заставляй меня туда возвращаться…

Глава 2

– Какого черта, в чем дело?

Мы припарковались под огромным кедром, достаточно далеко от подъездной дорожки и посторонних глаз. Игольчатые листья образуют над нами черный навес. Я стыжусь своей реакции и отчаянно пытаюсь преуменьшить ее, но уже слишком поздно. Лицо Сэма изменилось. Исчезло пылкое рвение, такое яркое две минуты назад, и теперь на нем выражение, которое я видела, когда он принял первый звонок от моей матери или когда Хонор вернулась в «Лиственницу» и он ожидал меня возле стойки администратора. Он сует мне в руки бутылку воды. Кедры над нами мягко шелестят.

Джесс вырезал наши инициалы на одном из этих деревьев. «Дж. Дж. Б. и М.С.», обведенные контуром сердца. Иногда такая резьба становится даже заметнее с годами, потому что ствол растет, и рубцы расширяются.

– Мне очень жаль, – говорю я, и это все, что я могу сделать, потому что мне снова семнадцать и я опять в гулких палатах. Я вновь представляю все это: слова, вспыхивающие пламенем. Жизни, сводящиеся к влажным простыням и обходам врачей. Ключи, поворачивающиеся в замках. Звон разбитого стекла и бегство. Понятия, которые определяют меня впоследствии: мать, жена, работа – уходят прочь. Слова перед моим именем и после него стираются сами собой, и я становлюсь частью своего прошлого. Мысль о том, чтобы снова туда войти, ощущается как… – сравнение выскакивает само, прежде чем я успеваю ему помочь, – как электрошок.

– Я думал, тебе понравится, – говорит Сэм. – Думал – внесу тебя сейчас через порог, а там уже шампанское в холодильнике. Если тебе не нравится это место, зачем тебе все те рекламные брошюры под кроватью? Если что, я не рылся – они на виду.

Это чертовски хороший вопрос, это вопрос вопросов, это вопросище, и сама я никогда не позволю ему узнать ответ. Я чувствую необходимость следить за этим местом, так же, как и за Джессом. Отношения с людьми и местами могут быть прочными и неохотными одновременно. Я читала эти брошюры наедине с собой, мои тайные истории на сон грядущий, переворачивая страницы медленно, не спеша, вылавливая ложь, и словно уже тогда заботилась о том, чтобы мрачная правда не открылась сейчас. Временами, когда мазохистское побуждение продолжать чтение достигало пика, мне хотелось взять что-то тяжелое и стукнуть себя по голове, но все, на что у меня хватало сил – это спихнуть брошюру вниз с края кровати перед тем, как отключиться.

– Я подумал, что это, должно быть, дом твоей мечты. Судя по тому, как ты их прятала. Ну, как говорится – обруч передо мной – пришлось попрыгать. Чтобы взять ипотеку без твоего ведома. Ну ладно, возможно, мне не стоило так тебя удивлять, но ты ведешь себя так, будто я сделал что-то плохое.

В какую-то безумную секунду я подумываю сказать ему правду, но…

– Это фобия, – говорю я в свои колени. Мой стыд не притворный: я лгу кому-то, кто этого не заслуживает. – Детские страхи. Я просто… Это место. Я этого не ожидала.

– Но его видно из дома Колетты. Тебя никогда это не беспокоило.

– Отсюда до дома Колетты три мили, – оправдываюсь я, но теперь хотя бы немного восстанавливаю контроль над своим телом и мыслями. – Когда я была маленькой, Назаретская больница считалась местным Домом С Привидениями. О ней мы придумывали всякие истории возле походного костра. Сбежавшие сумасшедшие, пробирающиеся в кандалах по болотам, позвякивающие цепями на ногах и готовые схватить тебя прямо в постели. У меня случались об этом кошмарные сны.

Здесь много правды: только в целом это ложь.

– О, дорогая. – В его голосе слышится смех. – Прости. Но это – ирония судьбы. Ты должна признать это. Преподаватель истории архитектуры – и вдруг с фобией старого здания.

– Я понимаю, да. – Я вымученно улыбаюсь. Конечно, это не ирония судьбы и не простое совпадение. Вся моя карьера была лишь способом попытаться понять и хоть как-то проконтролировать это место.

– Когда ты впервые на него взглянула, тебя словно кувалдой по голове огрели. И все из-за меня. Даже когда я стараюсь – то ничего не могу сделать правильно, не так ли?

Внезапно меня поражает то, что совершил Сэм: время и усилия, деньги, затраченные на покупку недвижимости – он устроил все это, даже не попросив моей помощи, в разгар огромного рабочего проекта, ради меня, чтобы облегчить жизнь жены, и теперь считает, что женился на…

– Господи, Сэм! Ты, наверное, думаешь, что я такая неблагодарная сука. Спасибо тебе. Это один из самых добрых поступков, которые кто-либо когда-то совершал для меня. – Я заставляю себя улыбнуться. Такое чувство, что кожа на моих губах сейчас треснет, но это срабатывает: Сэм снова выглядит вполне довольным собой.

– Хорошо. Я знаю, что это многое значит для твоей мамы.

Его слова мгновенно меня озадачивают.

– Ты рассказал об этом моей маме? И она даже поняла, о чем речь?

– Ну, Колетта может ей напомнить.

– Колетта в курсе? Не знаю, что удивительнее: то, что ты провернул все за моей спиной, или то, что она хранила секрет. – Моя сестра – самая большая сплетница в Настеде; прежняя роль моей матери отлично ей подходит.

– Я человек со скрытыми глубинами. В тихом омуте… – Сэм шутит, но мне это не нравится. Тихий омут – это не то, на что я подписывалась. Аманда, заведующая моей кафедрой, однажды пела дифирамбы своему мужу и призналась, что вышла за него, потому что знала – она никогда не доберется до его сути. Для меня же нет ничего хуже. Сэм не мелкий водоем, но кристально чистый. Склонный к внезапным идеям возле своей чертежной доски, но не в своем браке. Он тверд как характером, так и телом. Мы во всем с ним сходимся, за исключением того, как воспитывать нашу дочь, да и то спорим лишь иногда. Я доверяю ему. Недостаточно, конечно, чтобы все рассказать, – однако знаю, что он не причинит мне вреда. Любой, кто считает предсказуемость скучным довеском к безопасности, просто не знал настоящего страха.

Солнце заходит за крышу здания, и температура внезапно падает. Так было всегда, я помню: вечер опускался на внутренний двор гораздо раньше настоящего заката.

– Холодает, – говорит Сэм, потирая руки. – Пошли распаковываться. Я полагаю – все это случилось просто от неожиданности, верно? Теперь ты знаешь, чего ожидать, и мы можем войти. Ты почувствуешь себя лучше, как только мы разберем вещи и сделаем это место по-настоящему своим. Ты знаешь, как оно выглядит внутри, если видела буклеты. Там нет ничего жуткого. И никаких привидений. – У него урчит в животе. – И мы сможем заказать доставку чего-нибудь съестного, – добавляет он.

– Сэм, ты в сельской местности, в Саффолке. Здесь в окрестностях всего одно заведение с едой навынос, и то они ничего не доставляют. Давай съездим сами.

Все, что угодно, только бы подальше от этого места. Все, что угодно, лишь бы протянуть время.

Глава 3

Сэм держит палец на переключателе ближнего и дальнего света. Когда я была девочкой, здесь можно было ехать минут пять и не встретить ни одного другого автомобиля, и сейчас ситуация не сильно изменилась. Больничная дорога – или Королевский проезд, как ее переименовали, – это тупик. Путь в один конец. От Назарета до Настеда всего три мили по прямой, но дорога проложена с учетом непроходимых Настедских болот, и асфальтовый ручей вьется, огибая трясины. В свете фар мелькают ветви, обочины и живые изгороди. Розовый фермерский дом появляется в луче на мгновение и тут же исчезает. Вот и маленькая церковь на углу, а за ней темнеет ровная болотистая пустошь, над которой был развеян прах Мишель. Саффолк – малонаселенное графство сам по себе, но эта неглубокая долина, протянувшаяся на несколько миль к югу от реки Вэйвни, которая считается неофициальной границей с Норфолком, – особенная глухомань.

– Нет ничего страшнее вечерней сельской дороги, – говорит Сэм. – Я всегда ожидаю увидеть девочку-подростка в окровавленной ночной рубашке, которая идет навстречу, шатаясь и протягивая ко мне руки.

– Это вполне стандартная картина для субботнего вечера в Настеде.

Совпадение: общее чувство юмора. Может, я и сумею рассказать ему в конце концов.

Сэм указывает направо, когда мы приближаемся к «Короне».

– Только не здесь, – произношу я. – У них всегда орет спортивный канал, мы даже не сможем разговаривать. Поехали в «Око». Мы поужинаем в отеле.

Сэм тормозит, но не разворачивается.

– Я не могу ехать в «Око» и чувствовать себя идиотом всю дорогу. Вообще-то смысл владения квартирой именно в том, чтобы нам не приходилось ехать в отель за несколько миль отсюда.

На самом деле у нас никогда и не было настоящей необходимости останавливаться в отеле. До того как Колетта перевезла маму в свою гостиную, ее диван-кровать всегда был к нашим услугам. И это не от них я стремлюсь держать Сэма подальше. Они из разных миров, мой муж-отличник и моя сестра, бросившая школу в шестнадцать, но они ладят: у них схожий семейный инстинкт и некая общая прямолинейность. Все сложности создала я сама. Мои настойчивые требования не останавливаться у Колетты не были связаны с тем, что Сэм мог бы решить, что ее дом недостаточно хорош для него, или что она не желала видеть его у себя. Все это далеко от истины. Последствия моего прошлого, как радиоактивные осадки, покрывают ядовитой пылью все вокруг и в настоящем.

Нет, я тащу Сэма в отель «Око», словно тайного любовника, а не вот-уже-как-двадцать-пять-лет мужа, потому что я живу в страхе. В страхе, что Сэм, решив выпить пива, может встретить Джесса в «Короне». Джесс не сумеет сдержать себя: в лучшем случае он начнет кидать скользкие хитрые намеки, а в худшем – полностью все выболтает. И Сэм наверняка наткнулся бы на Джесса. Когда я приезжаю домой, тот повсюду, куда бы я ни пошла. Бреймам никогда не сиделось на месте, и эта их черта перешла и к молодому поколению. Я не могу вспомнить ни одного из своих последних посещений Настеда, в которое не увидела бы Марка, толкающего инвалидное кресло Триш, или Мэдисон с ее детской коляской. Новый мотоцикл Клея всегда торчит возле «Короны». С тремя младшими детьми Джесса, живущими сейчас в Саффолке, я никогда формально не знакомилась (хотя их матери знают меня, конечно) и не виделась достаточно часто, чтобы узнавать их при встрече. В некоторые особенно параноидальные моменты я задавалась вопросом, не организовал ли Джесс из своих родных некое подобие патрульной роты. Так что я никогда не смогу ходить по улицам своего родного городка без живых напоминаний о моей вине и о том, кем я могла стать. Но я не в силах этого объяснить Сэму, и поэтому просто говорю:

– Джесс ходит пить в «Корону».

– А-а… – Сэм отпускает тормоз. Я познакомила его с Джессом, в духе правила: «Держи на виду то, что прячешь». Это оказалось не очень хорошей идеей. Каждый из них имел четкие качества, которых недоставало другому, и это вызывало у обоих чувство неполноценности. Даже если бы у Джесса завелись деньги, ему никогда не удалось бы обрести спокойной социальной уверенности Сэма; а Сэм никогда не смог бы пользоваться таким успехом у женщин.

Мы проезжаем Мэйн-стрит и дом, в котором я росла. Две комнаты вверху, две внизу, вход прямо с улицы. Дальше по правой стороне военный мемориал, впечатляющий своими выдающимися размерами для такого маленького городка. Ранние маки уже показались у его основания. Магазин «Ко-оп», наполовину закрытый ставнями, библиотека с темными окнами.

Минутой позже Сэм медленно проезжает мимо дома Колетты из красного кирпича. Машина Брайана припаркована на улице, отдыхая между долгими поездками к электростанции на побережье. Свет в гостиной выключен. Это означает, что мама спит.

Если у Колетты и ее семьи выдался вечерок для себя, то последнее, что я хочу сделать – это вторгаться к ним. Я качаю головой. «Не на пустой желудок».

– Я думал о покупке одного из этих, но предлагались к продаже только абсолютные развалины, а типовой я не хотел, – говорит Сэм, кивая на очередную линию небольших террасных коттеджей. – По-моему, они очаровательны, хотя…

– Полагаю, это так. – В конце концов, такие ушли бы по цене под миллион в нашей части Ислингтона, где подобные коттеджи и даже дома, перестроенные из бывших конюшен, в большом почете.

Здесь они стоили бы, возможно, где-то восьмую часть от этой суммы. Их строили для работников больницы в 1870-е годы. Целыми поколениями семьи работали там. Это была большая больница, построенная для обслуживания всего региона. Когда Назарет закрыли, ничто не смогло заменить те рабочие места; туристический бизнес, который должен был сюда прийти, не сумел сыграть важной роли после скандала с Канниффи. Лондонская мода иметь второй дом в сельской местности так и не достигла Настеда. Причина, по которой джентрификация прошла мимо нас, – застройка, окружающая викторианские коттеджи с трех сторон. Бетонные коробки для персонала, наспех раскиданные кое-как в 1950-х годах, когда больница оказалась настолько переполненной, что пришлось превратить жилые помещения для медсестер в дополнительные палаты. Построенные в расчете на расширение штата, которого так и не случилось. Местные жители все еще называли их «новыми» домами, шестьдесят лет спустя. Там низкие потолки и маленькая площадь. Они теплые и не вызовут больших проблем в обозримом будущем, но не в силах привлечь сюда иногородних. Даже когда они станут совсем старыми – старомодными они не станут.

– Что насчет этого заведения? – спрашивает Сэм, указывая на вывеску «Социал», под которой в зеркальных окнах сияет свет. – Мы могли бы взять… суши, может быть? Или тапас[1]?

Шутка явно призвана меня успокоить, но я возмущена. «Социал» означает курицу-в-корзинке и чипсы-со-всем-подряд, и Сэм это знает. Это одноэтажное быстросборное здание, воткнутое посреди района, построенное одновременно с домами, своего рода рабочий клуб для медсестер и санитаров, и когда тут жило больше безработных, чем работающих, – взявшее на себя роль деревенской общины. Мама в ту пору трудилась здесь уборщицей. Колетта подрабатывает и сейчас. Оно все еще знакомо мне, как собственная спальня; ковер, оранжевый с зеленым, исшарканный до блеска, в отличие от деревянных досок танцпола, которые сияли, только когда были мокрыми. Это большая часть моего прошлого. Шутить над этим – значит оскорблять мой родной город, то есть оскорблять мою семью и меня.

– Не будь таким снобом, – говорю я. Я не собиралась шутить, но Сэм смеется. Глупо думать о нем подобным образом. Если бы Сэм действительно был снобом, он бы не женился на мне.

Глава 4

Отель «Око» – это рамы времен короля Георга, безупречные клумбы и блестящий рейтинг АА. Там хорошо нас знают и сперва паникуют, думая, что напутали с бронью.

– Марианна! – говорит Нэнси из-за стойки администратора. – Вы записывались? У нас нет свободных мест.

– Мы сегодня только поужинать, – отвечаю я. – Вы сможете нас разместить?

Она облегченно расплывается в улыбке:

– Для вас – что угодно! Как ваша мама?

– В основном, по-прежнему. Спасибо, что поинтересовались.

В ресторане оригинальная старинная окраска стен и закуски по десять фунтов за порцию для туристов. Их тут целая толпа: «Сами-Мы-из-Лондона», – шейные платки от Ральфа Лаурена и модные красные брюки «чинос» по всему залу, насколько хватает глаз.

Сэм и я сливаемся с ними. Джесс никогда бы сюда не пришел. Если я стараюсь держать Сэма подальше от Джесса, то я также защищаю и Джесса от своей нынешней жизни. Я имею в виду – он, конечно, знает, чем я занимаюсь, но не хочу, чтобы он имел представление о всей степени различия между нами. О том, что я, по стандартам нашего детства, безусловно богатая. «Ты у меня в долгу», – сказал он мне много лет назад. Это было до того, как у меня появились деньги, но его убежденность в моем предполагаемом долге никуда не делась. Однако сейчас речь скорее о гордости Джесса. Наши встречи состоят из моего преуменьшения собственного комфорта и сочувственных кивков в ответ на рассказы о трудностях выплаты алиментов разным женщинам на всех детей, и все это на зарплату санитара «Скорой помощи». Джесс делается одержимым и встает в оборонительную позу, встревоженный пустяковыми замечаниями и воображаемыми оскорблениями спустя годы. Для того чтобы призрачное доверие между нами поддерживалось, он должен думать о нас как о равных. Наши отношения замешены на худших пропорциях денег и секса, соучастия и чувства вины. Все сводится к этому. В жизни, которая у меня есть сейчас, Джесс является одновременно огромной и ничтожной частью. Я могу оглянуться назад и взглянуть в лицо факту: я воспользовалась деньгами, чтобы сбежать от него.

Конечно, любой, у кого есть хоть капля деловой хватки, мог бы просто посмотреть годовой оборот фирмы «Теккерей и Кхан», но Джесс никогда не проявлял такого рода инициативы; это было одной из тех черт, которые разочаровывали меня в нем. Один взгляд на наш дом на Ноэль-роуд – и он бы понял, насколько далеко мы с ним разошлись, но Джесс ненавидит Лондон слишком сильно, чтобы навещать даже меня.

– Я возьму целого краба, – говорит Сэм, бросая свое меню на стол с показной решительностью. Я заказываю салат из свеклы и феты и большой бокал «Каберне Совиньон». Когда Сэм выскальзывает в туалет, я делаю Нэнси знак снова наполнить бокал. Сэм никогда не проверяет ресторанные счета, в то время как я не могу не подвести итог, и снова мысленно возвращаюсь в свое детство и наблюдаю, как мать шевелит губами, проговаривая сумму перед тем, как положить что-то в корзину. Я проверяю телефон, открыв чехол, выбранный Хонор для меня, с надписью «Папины дочки», вытисненной на светло-голубой коже. По привычке я смотрю ее «Инстаграм» раньше, чем свою электронную почту. Она поделилась двумя новыми картинками со своими пятью тысячами подписчиков: карта утренней пробежки, шесть километров по тропе вдоль Темзы. Это хорошее расстояние, не указывающее ни излишнего фанатизма, ни спада, хотя маршрут мне и не нравится – вечно она бегает через какие-то закоулки Кеннингтона. Второе изображение – сильно отфильтрованное фото разбитого авокадо, лежащего на куске сырого теста, с сигаретой, воткнутой в середину этого всего. Она поставила здесь хештег со своим именем, что означает – «моя работа», и я закатываю глаза, хотя этого никто не видит. Любой, кто подумает, что я неспособна объективно оценить перспективы собственной дочери, может просто спросить, какого я мнения о ее творчестве. И сегодня все по-прежнему. Она «упорная», как говорит ее психолог.

Помимо нескольких заметок, мой рабочий почтовый ящик пуст. Я никогда не использовала его для личных писем, а все студенческие сообщения переадресовываются Аманде. Это странно – в середине семестра не знать студентов, принятых в этом году, или стараться припомнить аспирантов, тихо пашущих без моего присмотра.

Я кладу телефон экраном вниз и делаю глубокий вдох. Я смогу это сделать.

Я смогу вернуться в Назарет. Почему бы и нет? Они очистили это место до голого кирпича, когда ремонтировали. Все архитектурные особенности находятся снаружи, и они, должно быть, – единственное оставшееся напоминание. Башня с часами будет для меня проблемой. Пока неизвестно, где расположена квартира, но в любом случае мне придется видеть башню только снаружи дважды в день. Если за рулем будет Сэм, я смогу закрыть глаза, а если я – то просто сосредоточусь на дороге и не стану смотреть вверх.

Подошедший Сэм усаживается на стул и смакует свои полпинты горького пива, словно это хорошее вино.

– Ты выглядишь намного лучше, – замечает он. Я сглатываю кислую отрыжку, а он оценивающе смотрит на мой стакан, заново наполненный, но уже наполовину осушенный.

– Я понял. Я поведу.

– Спасибо, – говорю я. – Я чувствую сейчас небольшую слабость.

Он протягивает мне руку. У очень немногих мужчин красивые руки, но у Сэма – красивые. Его ногти – одна из причин, по которым я в него влюбилась; он ухаживает за ними и полирует раз в неделю. На самом деле руки были первым, что я увидела при знакомстве с ним в тишине под высокими потолками библиотеки Королевского института британских архитекторов в Портланд-Плэйс. Его пальцы коснулись моих, когда мы потянулись к одной и той же книге, шершавому кирпичу в тканевой обложке о структурном рационализме в Европе. Я провела уже несколько месяцев в глубинах своей диссертации, одурманенная стилем арт-нуво и парижским метро, а Сэм находился на ранних стадиях погружения в проект нового здания церкви и искал вдохновения в кривых линиях Гауди в Барселоне. «Сначала дамы», – сказал он, протягивая ее мне, и сохранил вежливость, когда через несколько секунд я обрушила двухкилограммовую стопку книг ему на ногу. «Нет нужды калечить конкурентов», – пошутил он. Когда Сэм собрал книги и вручил мне обратно, я заметила блестящие квадратные плитки его ногтей, и пока длился день, я видела, как эти самые руки аккуратно берут кофейную чашку, поддерживают ножку винного бокала, согревают пузатый фужер коньяка. Несколько недель спустя его пальцы сомкнулись вокруг ручки двери моей спальни. В ухоженных руках Сэма, в его уверенных прикосновениях я увидела жизнь среди порядка и заботы, которая являлась моей целью. Казалось, что наконец-то можно присесть после целой вечности, проведенной на ногах.

В редкий момент пьяной откровенности мама рассказывала, что так же влюбилась в моего отца из-за его красивых рук, и мне пришлось поверить ей на слово.

– Так-так, – говорю я, отдергивая руку. – Это совсем на тебя не похоже.

– Заказывать краба?

– Это очень неожиданно с твоей стороны, да, но… ты понимаешь, о чем я. Быть спонтанным. – Я пытаюсь спрятать свое раздражение за денежным разговором. – Мы можем себе это позволить? – Я привыкла к своей удаче, однако никогда полностью на нее не полагалась.

– Если мы будем аккуратны, то да. Это не намного больше, чем мы тратим здесь. – Сэм тычет рукой вверх, указывая на гостиничные номера. – И еще это значит, что в этом году мы не поедем никуда отдыхать, но когда ты вернешься к работе, это все легко окупится. Ты же не будешь всегда в академическом отпуске.

Он знает, о чем говорит. Мой перерыв в карьере длится ровно столько же, сколько ситуация с моей матерью.

– Ох. Господи, Марианна, прости. Я не это имел в виду.

Я отмахиваюсь от него. Он знает, что я знаю, о чем он думает.

– Возможно, мой отпуск был плохой идеей. – Я в курсе, что это не так. Это был лишь способ придать официальности всем моим из сочувствия позволяемым отлучкам и прекратить страдания студентов, ожидающих меня под дверью аудитории, пока я добираюсь из Настеда или откуда-либо, где Хонор могла в очередной раз зависнуть. – Завтра я могу позвонить и узнать, возьмет ли Аманда меня обратно на два дня в неделю.

– Марианна. Твоя работа никуда не денется. Но у тебя только одна мама. Оставайся здесь с Дебби. Дайте ей эти месяцы.

Желание заплакать сильно, однако у меня уже выработался контррефлекс: я сдерживаю слезы.

Перед нами ставят еду. Сэм отламывает крабовую клешню, и она пахнет морем, как в детстве, во времена моих редких поездок на побережье. Мой салат сразу же кажется скучным и неаппетитным.

– Если ты опять решишь, что заказала что-то не то, и попросишь меня поменяться едой, я тебя брошу, – говорит Сэм, даже не поднимая глаз.

– Мы можем поделить пополам. – Он привычно и покорно перекладывает вилкой половину своей порции на мою тарелку, а я сдвигаю свое карминово-бело-зеленое месиво на его. – О, постой-ка. – Осознание приходит внезапно, как снег на голову. – А как же семейная терапия?

– Я позаботился об этом, – отвечает Сэм. – Доктор Адиль считает, что шесть недель перерыва не нанесут нам вреда. Может, даже наоборот, это даст нам время выбросить из головы все, что мы до сих пор пережевываем. Она продолжит встречаться с Хонор с глазу на глаз, конечно же. Я думаю, для тебя это станет облегчением.

Облегчение – это еще мягко сказано. Последние пару месяцев мы все трое, сидя в комнате психологической разгрузки, осваивали разные мудреные понятия, такие как «созависимость», «якорение» и прочие эвфемизмы для моей явной неспособности ослабить контроль над дочерью.

– Хорошо, – киваю я. – Но больше никаких односторонних решений, ладно?

Сэм иронично поднимает брови, намекая на бревно в моем собственном глазу. Одна из сопутствующих тем в семейной терапии – моя привычка, сформировавшаяся еще во время детства Хонор, когда Сэм витал в облаках, а мне нужна была твердая почва под ногами, – принимать важные решения без совета с ним. Хонор – наша общая опора, но также и наше поле боя. Если я сейчас скажу что-то не то, сегодняшний вечер превратится в бесконечный спор.

– Как продвигается строительство? – На самом деле мой вопрос означает: пожалуйста, давай поговорим о чем-нибудь другом. По тому, как муж сухо сглатывает, я вижу, что он тоже чувствует облегчение, когда я завожу беседу о работе. Вернее, поскольку у меня сейчас нет работы, то говорит Сэм, а я слушаю.

Он считает себя инженером не меньше, чем архитектором. Он отвечает за функциональность, а его партнер Имран – за форму. Они проектируют типы зданий, которые одобрил бы даже Дэмиан Гринлоу. Сейчас они работают над «нужным заказом» – необычным зданием школы в Финляндии, и я в курсе всех подробностей. Например, что они застряли на выборе правильного угла для застекленной крыши.

Приносят основные блюда: стейк для Сэма, нежирную семгу и жареные цукини для меня.

– Знаешь, а я уже бывала там раньше, – неожиданно выпаливаю я. Это недоговорка года, ложь, обернутая в правду. – В больнице. Мама работала там до Ипсвича. А моя бабушка еще раньше.

– Марьяна с одной «н», – кивает Сэм, имея в виду мою тезку, чье простонародное имя мне дали с рюшечкой на конце. Мама любит рюшечки на всем: на наволочках, пододеяльниках, именах.

– Совершенно верно. У них там проходила какая-то вечеринка в саду или что-то подобное. – Сколько мне тогда было? Колетта еще не родилась, но Джесс присутствовал там со своими братьями, всеми тремя, а это значит, что Буч был еще жив, так что… – Мне было лет шесть примерно.

– Так значит, у тебя не всегда была эта фобия?

Сэм просто интересуется моим детством, но чувствую я себя словно на допросе.

– Мы не заходили внутрь в тот день. Все происходило в саду.

– Значит, внутри ты никогда не бывала?

– Нет, – лгу я, скручивая салфетку на коленях.

– Вот чего я не понимаю, так это зачем хранить все те каталоги, если ты боишься этого места?

– Болезненное любопытство; профессиональный интерес. Со мной все будет в порядке. Просто сперва меня это потрясло, вот и все. – Я откладываю нож и вилку. – Я даже не спросила тебя, квартира это или дом. – Некоторые из сельских домов на склоне холма превратили в коттеджи. Какие бы призраки ни таились в них, мне нет до этого дела, если даже из моего окна и будет видна башня с часами.

– Боюсь, один из коттеджей нам не потянуть. Но квартира прекрасна, я тебя уверяю. Две спальни, так что Хонор сможет ночевать, когда захочет.

Значит, квартира. Они там, где прежде были палаты. Где спали пациенты. Где стояли аппараты.

– Как мило! – выдавливаю я через силу. – Где именно наша квартира? Я имею в виду, ты знаешь, что там находилось раньше?

Те старые таблички мелькают перед моим внутренним взором. «ТРУДОТЕРАПИЯ». «ГИМНАСТИКА». «ЦЕХ». «ФИЗИЧЕСКАЯ РЕАБИЛИТАЦИЯ». «ЭЛЕКТРОТЕРАПИЯ».

– Знаю, как ни странно. Маркетинговый отдел не спешит рассказывать о неприятных аспектах истории больницы, но я посмотрел планы здания в Интернете. Просто пролистал страницу вниз и кликнул по ссылке, и там нашел первоначальные планы этажей. Я пару раз забывался и разглядывал их со своего айпада, а потом пугался, что ты об этом узнаешь и не получится сюрприза. Другие мужчины удаляют историю браузера, потому что смотрят порно, а я стираю чертежи викторианских психиатрических богадельней. Как правильно во множественном числе – богадельней или богаделен?

– Сэм.

– О, прости. Наша квартира в крыле взрослых женщин. Главная палата, разделенная на изолированные помещения.

Подходит официантка, и я дрожащей рукой протягиваю ей свой пустой бокал.

– Викторианцы называли свои психиатрические больницы «каменными матерями», – говорю я, чтобы отвлечь Сэма от моей нервозности. Его единственный интерес помимо семьи – архитектура. – У них была тогда такая непоколебимая вера в архитектуру, что они думали, будто дизайн здания способен буквально исцелять. Ну, в смысле, я понимаю, что ты тоже думаешь нечто подобное, но они изначально опирались на недостаточные данные по психологии. Большинство крупных викторианских лечебниц были достроены к концу девятнадцатого века, а затем пришла Первая мировая, и, конечно, военный посттравматический синдром изменил все, что они думали и знали о психиатрии. Больницы оказались совершенно не приспособлены для этого. Знаешь, там была целая законченная философия; ничего не должно напоминать о травме. Полная изоляция больных друг от друга и ванные комнаты, чтобы в прямом смысле слова смывать безумие водой. Они были построены как работные дома, а не больницы. На самом деле они устарели еще до открытия.

– Однако потребовалось почти девяносто лет, чтобы закрыть их все, – легкомысленно отмечает Сэм. Закрытие больниц для него лишь строчка в истории, а не ключевой момент жизни. – Я и не думал, что за этим стоит как-там-ее-с-бобом-на-голове… Ну, ты знаешь. Такая грубиянка в парламенте с прической, как у инопланетянина. Она еще агитирует пожилых бегать марафоны и все в таком духе. – Он выжидающе смотрит на меня, очевидно, не замечая, как кровь приливает к моему лицу. – Похожа на акулу с накрашенными губами. Как ее имя?

– Хелен Гринлоу. – Я произношу это имя, как будто оно ничего не значит, с таким хладнокровным самообладанием, которым бы гордилась и сама Гринлоу. Описание Сэма – прямо в точку, хотя я помню не ее губы, а ее глаза, по-ирландски ярко-голубые, с изъяном в правой радужке – мазок темно-синего пигмента, словно границу зрачка нарушили крючком, подцепив и вытащив наружу тьму.

– Точно, она. Никогда не любил ее, – рассеянно продолжает Сэм, разрезая свой стейк. Мое лицо пылает. Если Сэм и заметил мой жаркий румянец, то он тактично не обращает на него внимания. – Бог знает, как они получили разрешение переделать старую часовню в обход планировщиков – я снимаю шляпу перед застройщиками. Вместо кафедры проповедника теперь горячий бассейн. Почти кощунственно, но когда у застройщиков была совесть? Кстати, для жильцов бесплатно. Ты можешь плавать каждый день. Можешь записать Колетту, если ей надо отдохнуть.

– Мне нравится, как это звучит. – Я прижимаю ладонь к хлопковой скатерти и пытаюсь впитать ее прохладу. Сэм увлечен рассказом, ничего не произошло. Имя Хелен Гринлоу мелькнуло в беседе, и небо не обрушилось на землю. Я и не думала, что такое возможно. Кровь отливает от моих щек, мысли приходят в порядок, возвращаются к квартире. Если у меня будет здесь «база» неподалеку, Колетта действительно сможет выбрать время поплавать, расслабиться в спа, почитать книгу на шезлонге. Она пожертвовала своей работой медсестры ради того, чтобы находиться при маме так долго, сколько потребуется. Это круглосуточная смена без перерывов. Сэм сделал это ради нее так же, как и ради меня, я понимаю.

Я ем медленно, чтобы оттянуть наше возвращение. Нэнси аккуратно сворачивает салфетки к завтраку, когда я заказываю очередной кофе «на дорожку», но в конце концов нам придется либо ехать назад, либо спать в машине. Я нервно болтаю все время, пока мы движемся обратно к тому, что, видимо, мне нужно теперь научиться называть «Парк-Ройал-мэнор».

– Что вообще значит: «Парк-Ройал-мэнор»? – спрашиваю я, когда мы поворачиваем направо возле светящегося щита, обещающего «Роскошную Жизнь В Сердце Сельской Местности Саффолка». – Это место ничто не связывает с королями, насколько я знаю.

– Они вряд ли могли оставить название «Назаретская психиатрическая больница», верно?

– Слово «психиатрическая» отбросили, когда я еще была ребенком, – сообщаю я. – Она стала называться просто «Назаретская больница». Чтобы избавиться от клейма, я полагаю.

– Думаю, они желали чего-то более нейтрального. Даже «Назарет» – довольно тягостное слово.

Черные кедры опять соприкасаются над нами, закрывая небо. Я не умолкаю, пока машина виляет, приближаясь к цели:

– Ты знаешь, что выражение «там, за поворотом» означает больницу? Они предпочли построить извилистую дорогу, чем ровный путь прямиком к главному входу, чтобы пациенты испытывали чувство уединения и изоляции от остального мира. Так что «загнали за поворот» означало – забрали в психушку.

Эта мысль наталкивает меня на другую. Когда я училась в школе и кто-то вел себя чересчур эксцентрично, мы не сказали бы ему – «твое место за поворотом», а сказали бы: «твой номер шестой». После закрытия железнодорожной ветки шестой автобус остался единственным транспортом, возившим работников, да и пациентов тоже, от Настеда до Назарета. Я полагала, что эта фраза – универсальная идиома и так говорят везде. И только оказавшись в Кромер-Холле, я поняла, что она – нечто, что нужно скрывать, наряду с моей историей, моей виной и моим акцентом. Избавляться от всего этого, как змея, меняющая кожу.

Глава 5

Вечером фасад освещен, и отдельный бледно-золотой луч подсвечивает часовую башню. До разрушения башня была перегорожена в высоту железными балками, призванными сдерживать самоубийц, и мне интересно, как там сейчас все выглядит внутри. Служит ли она до сих пор каким-либо целям безопасности или играет чисто декоративную роль. Листья новых ползучих растений светятся ярко-алым. Их необходимо обрезать каждую неделю вокруг окон, но им никогда не проникнуть в старый кирпич.

– Все нормально? – спрашивает Сэм, держа меня за руку. Его ладонь сухая и теплая. Моя липкая. – Боже, это на самом деле очень важно для тебя, верно? Человеческий мозг и его иррациональные страхи. Я понятия не имел.

Огромные стеклянные двери, ведущие в атриум, автоматически открываются. Если не знать хорошо это место, можно подумать, что это большой отель, зачем-то торчащий посреди окружающей сельской бедности. Старый приемный стол – теперь стойка администратора, его украшают лилии и олеандры в прозрачных вазах. По обе стороны находятся двери, ведущие в крылья здания, и слова «ЖЕНЩИНЫ» и «МУЖЧИНЫ» все еще высечены на каменных перемычках соответственно слева и справа.

Парадная лестница отремонтирована, широкие деревянные ступени ведут на площадку, где находились старые административные помещения. Древесина восстановлена до первоначального блеска. Легче представить невесту или дебютантку бала, скользящую вниз по лестнице, чем пациента, шагающего вверх на беседу к своему консультанту. Вина и жестокость того, что я сделала – что мы сделали – ощущается сквозь десятилетия и пригибает меня к полу.

– Все нормально? – повторяет Сэм. Я могу только кивать.

За стойкой юнец в ливрее – Оскар, судя по его значку, – постоянно дергающий себя за чуб.

– Добрый вечер, мистер Теккерей, – говорит он с чудовищным польским акцентом.

– Ох, будьте добры, зовите меня просто Сэм. А это моя жена, Марианна.

– Добрый вечер, Марианна, – говорит Оскар, явно стесненный такой фамильярностью.

– Привет, – бормочу я.

Лифт освещен мягким светом и отделан обманчивыми зеркалами, словно машина времени. Мое прежнее «я» и без того уже здесь сегодняшним вечером, так что я почти ожидаю увидеть отражение девочки-подростка – но нет, вот она я, все мои сорок семь лет. Подозрительно ровное выражение лица, однако взгляд устремлен внутрь себя. Каштановые волосы, на несколько дюймов длиннее, чем уместно было бы в моем возрасте, по словам журналистов. Если не знать меня, то можно удивиться, что у меня есть взрослая дочь. Мне было двадцать семь, когда родилась Хонор, что для Лондона аномально рано. Можно вывезти девушку из Настеда, но Настед из девушки… Здесь в округе поколения по возрасту ближе друг к другу. Когда Колетта родила Джека в двадцать два, она уже пять лет как работала, два года была замужем и имела ипотеку. А на моей улице в Ислингтоне есть женщины моего возраста с детьми-шестилетками. Я предполагала, что родить ребенка пораньше – освободить себя впоследствии, когда мои сверстники только начнут создавать собственные семьи. Я не ожидала, что в подростковые годы Хонор снова потребуется опекать, как младенца.

Рядом со мной в зеркале Сэм – телосложение плюшевого медвежонка, курчавые седеющие волосы нуждаются в стрижке – проверяет, не застрял ли в его идеальных зубах кусочек шпината.

– Что за сервис в этом месте? Нас не собираются проводить? – спрашиваю я.

– Марианна, не волнуйся. Мы найдем дорогу. – Мне кажется, или это шаг назад по сравнению с тем, что мы могли позволить себе раньше? – Да, нам предстоит небольшая прогулка. Ты уверена, что не напугана?

Я заставляю себя смотреть. Противопожарные двери теперь разделяют коридор. Служебный коридор этажом ниже когда-то был самым длинным в Европе – полмили из конца в конец. Это являлось причиной странной местной гордости – что Назарет больше, чем Букингемский дворец.

Они предпочли репродукцию реставрации. Вместо тяжелых радиаторов с толстыми слоями краски, наносимой десятилетиями, установлены их гладкие современные копии с порошковым покрытием. Даже глянцевый паркет новый. Вместо грубых рисунков пациентов, выполненных на трудотерапии, и фотографий, где они плетут корзины либо работают на станках, – теперь репродукции абстрактных картин Марка Ротко[2]. То там, то сям в рамочках развешены оригинальные планы Назарета и снимки с воздуха. На видах сверху главное здание напоминает старинный ключ с крупными квадратными зубьями по всей длине.

Я замечаю, что они сохранили закругленные углы стен и плинтусов – продуманные детали, которые должны были помешать пациентам ранить себя, но выровняли своды, налепив подвесных потолков с точечными светильниками. Там, где раньше была отслоившаяся штукатурка, сейчас – городская плитка, глянцевая белая кладка, которая почему-то теперь повсюду – вы не можете даже кофе заказать без напоминания о старых муниципальных банях. Видимо, она должна была добавить аутентичности, но я нахожу это излишним. Изначально такую плитку клали в ужасных местах. Обычно ее можно встретить в запущенных общественных туалетах, на жутковатых местных железнодорожных станциях, в заброшенных больницах. Такая плитка – символ бедности и отчаяния. Она – свидетельница всего наихудшего в моей жизни и во мне.

– Наша квартира раньше служила демонстрационным образцом для покупателей, поэтому она пока не украшена на наш вкус, – поясняет Сэм, толкая очередную противопожарную дверь. Будто существует такая штука, как наш общий вкус. Я не могу назвать ни одной вещи в нашем доме, которую выбрал Сэм.

– Ну вот мы и на месте. Добро пожаловать в нашу скромную обитель!

Замок открывается бесшумно, и я этому рада. Я слишком хорошо помню грохот старых ключей. Квартира выдержана в бежевых и темно-серых тонах, как овсянка с грибами. Демонстрационный образец оформлен нейтрально, чтобы никого не оттолкнуть, и эта безликость отталкивает сама по себе. Мне приходится бросить взгляд на свое красное пальто, чтобы проверить – способен ли вообще цвет существовать здесь. Гостиная зона в два раза больше, чем спальни, и имеет два уровня в высоту. Винтовая лестница вьется вокруг одного из железных столбов, которые раньше торчали в центре палат. Только этот столб и окно – тридцать два маленьких стекла в одной решетчатой раме, – выходящее на двор для прогулок, напоминают об истории учреждения. И такая же казенная плитка на кухне, естественно. Готова поспорить на вторую закладную: наверху то же самое. И нынешний излюбленный интерьерный тренд – ванна в форме половинки авокадо.

– Что скажешь? – Глаза Сэма ищут моего одобрения. – Я знаю, здесь немного простовато, но…

– Ну, по крайней мере никогда не догадаться, что здесь было раньше. – Я подхожу к окну и смотрю на болота. На горизонте сверкают огни Настеда. Одна из этих ярких точек – окно моей бывшей спальни. Движение позади отвлекает мое внимание от окна. У Сэма по бокалу шампанского в каждой руке.

– Надеюсь, это не дурацкая идея – сказать тост за новое место, – говорит он. – Лучше бы у тебя не было в нем необходимости. Но я надеюсь, что жилье здесь… надеюсь, это как-то сможет облегчить то, что происходит. Хоть как-то.

Я поворачиваюсь и целую его.

– Я люблю тебя за это.

Сэм глотает свое шампанское слишком быстро и морщится от пузырьков, ударивших в нос.

– Я не знаю, говорить ли тебе, – начинает он. – Я собирался сказать в кабаке, но сдержался. Однако лучше сказать об этом открыто. Я немного порылся, и… в общем, я знаю об убийстве.

С годами я выучила, что мой организм очень специфически реагирует на плохие новости. Он хочет бежать прочь от их источника. Я непроизвольно шарахаюсь от Сэма, чуть не упав, и оказываюсь на середине комнаты в смятении чувств. Он подавлен, второй раз за вечер.

– Прости, милая, я не думал, что это настолько тебя потрясет. Ты была тогда так молода, я не предполагал, что оно до сих пор тебя беспокоит. Но послушай, все в порядке. Это в прошлом. – Сэм приближается ко мне, достает из кармана салфетку и промокает шампанское, пролившееся на мою одежду. – Ты знаешь, что Дариус Канниффи умер, не так ли? Он умер в Броадмуре в две тысячи тринадцатом году. В психиатрической больнице для преступников. Я вспомнил, что слышал об этом из новостей. Я просто не знал, что все произошло здесь, пока не изучил это место.

Облегчение – наркотик лучший, чем алкоголь. Оно разливается по моим венам, лопаясь пузырьками внутри меня. Сэм говорит об известном убийстве. О том, о котором знают люди. Он ничего не знает о другом. О последней тайне, которую хранит Назаретская больница.

Глава 6

Колетта отпивает латте, сваренный в кофемашине, доставшейся вместе с квартирой.

Моя мать пьет через соломинку черносмородиновый нектар из коробочки. Они так похожи – маленькие и хрупкие женщины, как птички, съежившиеся в зале двойной высоты. Я чувствую себя рядом с ними человеком огромного роста, сильным и большим благодаря генам викинга, затесавшимся в мою ДНК.

– Мы могли бы этим воспользоваться, – говорит Колетта, поднимая свою кружку. – Верно, мама?

Теперь Колетта разговаривает за них обеих. Дебби Смай, медицинская сестра, болтунья олимпийского уровня, едва произносит одно слово в час. Мы с ней нормально не общались со времен ее первого инсульта, который оказался вовсе не первым, а всего лишь первым выявленным. Сосудистая деменция действует скрытно, сериями мелких ударов, каждый из которых стирает частичку человеческого достоинства и памяти.

– Значит, Сэм не болтается поблизости? – Сестра дергает носом. Я вздрагиваю. Вообще-то это только мое дело.

– Ему пришлось вернуться на работу. Я подбросила его до станции сегодня утром.

Я не добавляю, что мы опоздали к его поезду на три минуты из-за перекрытой дороги в Стрейдбруке и светофора, мигавшего на железнодорожном переезде в Хоксне добрых десять минут, прежде чем прошел состав. Настед расположен в своеобразном Бермудском треугольнике, если говорить об общественном транспорте – между тремя станциями, каждая из которых якобы в сорока минутах езды, но этим утром потребовался час, чтобы добраться до одной из них, под названием Дисс, уже за административной границей с Норфолком. Раньше Назарет пользовался своей веткой, по которой возили пациентов напрямую из Ипсвича. Она пролегала через Настед, чтобы забирать сотрудников по дороге, но рельсы были проложены уже больше века назад, а собственно станцию «Настед» официально построили лишь в пятидесятых. Возможно, мне стоило лучше ехать на юг до Даршема или даже сразу до Ипсвича. Мне придется разобраться в местных алгоритмах изменения длительности поездки до станций в зависимости от состояния дорог. Я вспоминаю, что хотела задать вопрос.

– Когда переименовали Больничную дорогу?

– Как только начали строительство. Не понимаю, зачем они утруждались. Все, кого я знаю, до сих пор называют ее Больничной дорогой. – Колетта дует на свой кофе. – Не представляю, как ты сможешь спать здесь одна. Ты знаешь Ким Уиттл с моего школьного года?

Я не знаю, но все равно киваю.

– Она поехала в Лондон на конференцию и сняла жилье через сайт «Эйр-БНБ». В старой церкви, поделенной на квартиры. С видом на кладбище. Напротив ее кровати оказался большой старый витраж с Иисусом на кресте, смотрящим через комнату прямо на нее. Она глаз не смогла сомкнуть. В конце концов пошла и зарегистрировалась в отеле «Премьер-Инн». И я не могу сказать, что осуждаю ее. Здесь то же самое. Я не сумела бы спокойно заснуть. Все те люди, которые сошли с ума годы назад… – Колетта осознает, что сказала, и добавляет: – Я не это имела в виду.

– Я знаю.

Сестра оборачивается к окну:

– Я в том смысле, что… Взгляни на все это. На ту компанию там, с ракетками. Они ведут себя так, словно это самое обычное дело – играть в теннис там, где умерла несчастная женщина.

Я гляжу через ее плечо. Колетта мыслями где-то далеко отсюда.

– На самом деле там всегда были корты для упражнений. С момента постройки. Их называли «Корты на свежем воздухе», чтобы пациенты могли поразмять ноги. Это, вероятно, одно из немногих мест здесь, все еще используемое по прямому назначению. Тут на территории есть достойный памятник ей. В розовом саду.

– Ее сыну, наверно, лет тридцать с чем-то, правильно? Бедняга. Даже думать об этом не хочется. – Колетта не любит долго держать в голове неприятные мысли. Теперь она ощупывает кухонный «фартук» от брызг на стене. – У тебя такая красивая плитка. Я хочу сделать себе такую же, когда получу деньги. Их должны перевести на эти выходные.

– Если бы ты выиграла в лотерею, то могла бы купить квартиру здесь, – подсказываю я. – Или один из домов. – По словам Оскара, очень немногие квартиры тут куплены жителями Настеда. В основном самые дешевые – для местных здесь дороговато. Остальные – приезжими, любителями пригородов. Теми, для кого это второй дом, вроде нас.

– Нет уж, спасибо, – Колетта поеживается. – Мам, тебе тут нравится?

Наша мать пристально глядит в окно помутневшими карими глазами, в одну точку на горизонте.

– Где-то там наш старый дом, – говорю я. – В следующий раз я привезу из Лондона свой бинокль, и в него наш городок будет видно по-настоящему отчетливо. Отсюда при желании можно разглядеть военный мемориал.

– Я вам рассказывала, как однажды объявили тревогу, когда я была маленькой?

Это самая длинная фраза, которую я услышала от матери за последние месяцы. Мы с Колеттой мгновенно замолкаем. В детстве она рассказывала нам эту историю бессчетное число раз, как и в любой хорошей сказке, в ней скрывалось предостережение.

– Нет! – отвечаю я. – Расскажи сейчас.

Я нажимаю кнопку «Запись» на своем телефоне, чтобы сохранить эту историю навсегда. Колетта понимает. Ее лицо дергается от напряжения в усилии сдержать слезы.

– Мне было года четыре, – говорит мама, сдавливая свою картонную коробочку и зачарованно глядя, как воздушные пузыри появляются на конце соломинки. – Какой-то педофил, или растлитель малолетних, как их называли в то время, перебрался через стену. Все еще одетый в то, что они называли «строгой одеждой» – такие ужасные штаны из мешковины, в которых заставляли ходить самых отпетых. Боже, этот пронзительный звук сирены. У нас были инструкции от мамы: что бы мы ни делали, где бы ни находились – на улице или на болоте, – услышав этот звук, мы должны тут же кинуться домой. Вот такой звук: а-ауууууу… – Мама начинает изображать сирену, ее голос медленно повышается и медленно утихает – знакомый звук из черно-белых фильмов про войну. Это продолжается чересчур долго, но у нас не хватает духу остановить ее. – Вам повезло, девочки, вы жили без этого звука. Он пробирал до костей. Они вызвали настоящий вертолет, который летал тут над головами. Большинство детей из нашего городка впервые увидели его. Мы бежали по домам, но остановились и начали махать ему. Мы больше взволновались от вертолета, чем от страха перед тем сумасшедшим. Даже тогда в округе не происходило ничего другого, кроме того, что связано с больницей.

Соломинка выпадает из ее коробки, и мама безуспешно пытается затолкать ее обратно через маленькую дырочку в фольге, морщась от разочарования своей неудачей.

– Они поймали того человека? – спрашивает Колетта, хотя мы обе знаем, что его обнаружили в скаутской хижине через час.

– Какого человека? – переспрашивает мама. Это выглядит так, словно последних пары минут никогда не существовало. – Какого человека? – Она снова пытается вставить соломинку, а затем смотрит на Колетту с детской обидой. Я заканчиваю запись, зная, что если когда-либо найду силы прослушать это еще раз, мне придется нажать на «Стоп» за несколько секунд до конца.

– Никакого, – отвечает Колетта, засовывая соломинку обратно в дырку и сжимая мамино плечо. Пока я читала лекции о стиле возрождения времен королевы Анны или о развитии Гарден-Сити, Колетта умывала, протирала и утешала. Сэм прав. Мне нужно находиться здесь. Я должна была быть здесь уже несколько месяцев назад. И дело не только в моей матери, за которой нужно ухаживать.

– Эй, Марианна, кстати, – говорит Колетта. – Джесс спрашивал о тебе в пабе прошлым вечером. Все, люди, держите под замком своих дочерей. Он снова одинок, с прошлого месяца.

Мое сердце колотится.

– Боже, да неужели? – Джесс всегда опаснее, когда не привязан к постоянной подруге.

– Ну, насколько я знаю, ему удалось выйти из этих отношений, никого не обрюхатив, так что это уже прогресс.

– Ха. – И тут меня осеняет. – Пожалуйста, скажи, что ты не говорила ему про это место!

Я вижу по ее лицу, что говорила. Вот так, да. Это не так просто преуменьшить, как то, куда я ездила в отпуск в нынешнем году. Я не смогу скрыть наличие второго дома. Я глотаю свой кофе и мысленно желаю, чтобы это оказалось вино.

– Джесс узнал, что у меня здесь квартира, раньше, чем я сама? – спрашиваю я со стоном. – Я думала, ты дала Сэму слово держать все в секрете.

– Да, от тебя. В чем дело? Тоже мне, проблема. Джесс был рад, что у тебя все хорошо. Ну извини. – На какое-то мгновение Колетта не сиделка, жена и мать, а снова моя младшая сестренка, скрывающая свою боль за раздражением. Ее возмущало не то, что я сбежала – безработица в сельских общинах сейчас даже хуже, чем в моем детстве; множество народа покинуло Настед в поисках работы, поэтому начальной школе постоянно грозит закрытие, – а то, как именно я это сделала.

Затем сестра смягчается и даже глупо хихикает, так что я вижу следы ее девичьей влюбленности в Джесса.

– Он застал меня врасплох, взял мне выпивку. Он был щедр под влиянием момента, получил возможность шикануть разок в своей нищебродской жизни.

Я могла бы помочь Джессу деньгами, но какими бы путями ни появлялись у него деньги, это всегда оказывалось ненадолго. Если он выиграет в лотерею, то побежит позировать для всех газет с гигантским чеком на семизначную сумму, а через год станет продавать свою историю «От богатства к лохмотьям» тем же газетам за пятьсот фунтов.

– В любом случае, чего ты ожидала? Что ты будешь жить за углом, а он ничего не узнает?

В идеале – да, но это Настед, где обратная сторона сообщества – отсутствие частной жизни. Она права. А может, так и лучше – что Джесс узнал об этом по «сарафанному радио». Так он сможет лучше пережить свое недовольство собой.

– По-моему, это очень романтично, – говорит Колетта. – То, что ты все еще испытываешь к нему нежные чувства спустя столько лет.

Я ничего не могу сказать в ответ на это, и почти рада, когда мама перебивает:

– Я слышала вас с ним, знаешь ли. Елозящими на диване внизу. – Она вернулась в комнату, но не в настоящее время. – Вы не такие бесшумные, как вам кажется. Я не вчера родилась. Вы пользуетесь презервативами? – Я бросаю взгляд на Колетту в полушутливом ужасе. Слава Богу, что Сэма здесь нет. – Не забывайте про них, – продолжает мама, и Колетта прикусывает губу, чтобы удержать рвущийся наружу смех, – он старается быть ответственным, я полагаю. Думаю, он чувствует, что должен таким быть, после того что случилось с его братом. Такое ощущение, что он хочет как-то это компенсировать. Знаешь, что один из его братьев попал в тюрьму? Тот, похожий на картофелину. Ты знаешь, что он сел за продажу наркотиков? Что касается того, который работает на круизных теплоходах. Ты видела его прическу? Он стыдится их. Обещай мне, что ты не останешься с ним до конца своих дней! Хочешь сделать хорошую карьеру – уезжай прочь из Настеда и найди себе правильного парня.

Я сжимаю ее маленькие высохшие ладони в своих.

– Я обещаю, – говорю я, потому что хочу, чтобы мама была счастлива. И потому, что легко давать обещание, которое ты уже выполнила.

Глава 7

– Только на маленькую щелку, впустить немножко воздуха. – Я открываю окно, хотя знаю – мама закроет его тут же, как только я отвернусь. В доме Колетты стоит привычная духота. На улице температура не ниже, чем двенадцать градусов тепла, однако отопление работает так сильно, что трудно дышать. Возможно, маме нравится жара потому, что наш старый дом был холодным, но как жительница Лондона я нахожу обидным иметь столько свежего воздуха вокруг, но не иметь возможности дышать им вдоволь.

Колетта ушла по магазинам, обрадованная так, словно я вручила ей недельную путевку на Ибицу. Я не понимала, что дело дошло до стадии, когда прогуляться до супермаркета стало для сестры само по себе удовольствием. Я помогаю маме вымыть руки, убираю возле унитаза после того, как она немного промахнулась, проверяю, подтерлась ли она как следует, и привожу все в порядок перед тем, как оставить ее в ожидании Семейного Обеда Со Мной. Я выполняю эти дела энергично, потому что не устала от них так, как Колетта. Я успеваю положить белье в стирку, почистить внутренности холодильника, сменить фильтр пылесоса и даже пропылесосить. У мамы есть собственная полка в гостиной, над книгами Колетты и под спортивными призами Мэйзи и Джека. Она заставлена фарфоровыми безделушками и нашими детскими фотографиями в серебряных рамках. На одной из них я тем летом, в которое сошлась с Джессом, незадолго до этого. Вся в веснушках, розовые щеки не то чтобы цветут, а скорей собираются лопнуть.

Я делаю перерыв, чтобы пообщаться с Хонор в Интернете. Она опубликовала несколько художественных снимков Королевской воксхоллской таверны на рассвете. Это прекрасные фотографии, но я не могу любоваться ими, поскольку знаю, что из своего окна она может снять этот паб, только высунувшись под смертельно опасным углом.

Есть и другие новые работы, и мне нравится то, что я вижу: дочь сделала инсталляцию – человеческий мозг из старых таблеток и блистеров от них. Я пишу под этим: «Горжусь тобой, дорогая! Мама» и ставлю смайлик поцелуя.

Хонор пишет мне в ответ:

«Ты можешь перестать комментировать в моем Инстаграме? Это выглядит очень по-дилетантски. Мне придется это удалить.

Мои работы без преувеличения тянут на степень по истории искусства! Это профессиональное мнение.

По крайней мере перестань подписываться: “Мама”!»

Она ставит улыбающийся смайлик, смущенный смайлик и эмодзи со сварливой старушенцией, чтобы показать, что она на самом деле так не думает.

В соответствии с пространными инструкциями Колетты на бумажке, двенадцать часов дня – время обеда.

«Будь требовательна – убедись, что она съела по крайней мере две трети того, что у нее в тарелке».

Мамины вкусы вернулись ко вкусам детства, но не ее детства, а моего: она живет на повторяющемся меню из консервированного томатного супа, магазинных пирогах и, как сегодня – на рыбных палочках, которые я сожгла на непривычном гриле Колетты. Мама по-прежнему сидит прямо и держит столовые приборы так, словно ест на каком-то важном государственном банкете. Я удивляюсь, как же часто в детстве мне напоминали, что хорошие манеры стоят дешево, а ценятся дорого. Она с характером, моя мать: она родилась на поколение раньше, и ослиные крики раздавались у ее порога каждое утро. Теперь она промокает уголки рта куском кухонного бумажного полотенца, оторванного от большого рулона, с таким видом, словно это тончайшая египетская хлопковая салфетка. Это крошечное проявление достоинства разбивает мне сердце.

Закончив, мама отодвигает свою тарелку. Я срываю верхушку с йогурта детского объема. Мама держит ложку и не знает, что с ней делать. Она может переключаться между дееспособностью и беспомощностью дюжину раз за минуту. После секундного замешательства она сжимает ее в кулаке и смотрит на меня, с надеждой моргая, – испрашивая подтверждения, что она все делает правильно. Я киваю в знак одобрения:

– Он с клубничным вкусом.

– Не надо меня опекать! – рявкает она. – Я не настолько тупая идиотка!

Любой, кто скажет вам, что уход за кем-то с деменцией напоминает заботу о ребенке – просто не понимает, о чем говорит. Дети – это маленький плотный клубок из скрытых до поры умений, постепенно разматывающийся. Здесь же верно обратное. Это тяжелая монотонная работа, без возможности ее отложить и без перспектив: просто отчаянная попытка отсрочить неминуемое.

Когда Колетта открывает дверь, я удивляюсь, как она до сих пор сама в здравом уме.

Подсказка кроется в магазинных пакетах, сваленных ею на кухонный стол: литровая зеленая бутылка джина.

– Спасибо, дорогая, – говорит Колетта, развязывая кухонное полотенце, обернутое вокруг маминой шеи, прежде чем я успеваю это сделать сама.

– Не благодари меня постоянно. Звучит так, словно мама – твоя работа. Весь смысл моего приезда сюда как раз в том, что это наша общая забота.

Я вижу по лицу Колетты, что это только ее работа; что на самом деле она не хочет ее ни с кем разделять. Я понимаю: я была такой же, когда Хонор только родилась. Это единственное, что здесь сравнимо с воспитанием детей. Ночные кормления были только на мне.

– Где твоя машина? – спрашивает сестра.

– В больнице.

Колетта смеется:

– Как долго ты собираешься звать это «больницей»? Это не больница с восьмидесятых годов.

– Не могу заставить себя называть это «Парк-Ройал-мэнор». Это такая словесная мастурбация агентов по продажам.

– Тогда хотя бы называй это квартирой. В этом доме достаточно разговоров о больницах и без того, чтобы ты подбрасывала еще один для кучи. В любом случае – почему ты оставила машину там? Тебя подвезти?

– Мне захотелось прогуляться через болота.

Колетта смотрит на меня так, словно я собралась во Францию вплавь через Ла-Манш.

– Я просто хочу проветрить голову от всего, ясно? Увидимся завтра.

Снаружи я делаю глубокий, очищающий вдох. Неба вокруг слишком много, как будто планета специально выгнула спину в этом месте, чтобы показать мне все красоты сразу. Когда я была ребенком, не получилось бы так просто дойти от Настеда до Назарета. Топь являлась естественной преградой между больницей и городом. Несколько лет назад это болото – одно из трех в Саффолке – было объявлено природным заповедником, и через него от края до края проложили трехмильную деревянную дорогу из старых шпал. Кажется, это почти нечестно – идти через болото по ней, непривычно высоко среди тростника. Тротуар достаточно широк, чтобы смогли разойтись два взрослых человека, но несмотря на всю кампанию по агитации за его строительство, по нему никто не гуляет – здесь нет никого, кроме меня. Камыши тихо шепчутся вокруг. Черные угри извиваются в болотной жиже по сторонам, словно чернильные запятые, превращающиеся в тире и обратно.

Я распускаю волосы, чтобы выветрить из них запах подгоревших рыбных палочек, и набираю полную грудь воздуха, стремясь надышаться перед возвращением в Лондон. А хотя – когда я вернусь в Лондон? Если Хонор приедет ко мне, если мы сможем сделать это регулярным – нет необходимости возвращаться до Рождества. Брести среди этих пейзажей, основная примечательность которых – отсутствие всякой примечательности, – и есть возвращение домой. Я снова здесь живу. Вопреки всему, есть некая справедливость в том, что я опять тут. Завершенность. Как только мои ноги привыкают идти по шпалам, начинается пологий подъем, болото переходит в кочковатое поле, а тротуар – в грунтовую тропу. Я прохожу под жужжащей опорой линии электропередачи. Иногда я вижу чьи-то старые следы, подсказывающие мне, что я не сбилась с тропинки, как будто не существует громадной башни, указывающей направление. Я собираюсь с духом и поднимаю взгляд к горизонту. Мне удается задержать их на башне на целых десять секунд. Этому помогает, конечно, и то, что башня – реконструкция, и нелепое чувство преимущества оттого, что я приближаюсь к ней с тыла, словно собираюсь в одиночку идти на приступ. Глупость, на самом деле. Место не может схватить тебя, и камни не рассказывают историй.

Мои мысли возвращаются к Джессу. В следующий раз, когда я его встречу, у меня не будет оправданий стремлению закончить беседу поскорее, прежде чем ее интимность поднимет свою уродливую голову. Обычно я моталась между «Оком», Ипсвичской больницей и домом Колетты. Мы свели наши отношения к коротким разговорам на улице. Время от времени каждый из нас обращался к другому с какой-либо просьбой – контрольный тест для нашего договора на крови. Это были как маленькие одолжения, вроде того, когда у меня закончилось масло на шоссе А11, так и крупные, как случай с проваленным тестом на ДНК. Но такого не происходило уже несколько лет. Это напоминает естественное отдаление друг от друга с годами двух старых приятелей. Вернее, нет: это я отдаляюсь от него уже много лет. Так медленно, что не думаю, что Джесс заметил.

Колетта ошибается. Нас связывает не нежность, не остаточная подростковая влюбленность. Мы любезны друг с другом оттого, что нам приходится.

Иногда я боюсь, что в один ужасный день он неосторожно позволит правде проскользнуть в разговоре с братом или коллегой за кружкой пива. А иногда верю в молчание Джесса даже больше, чем в верность Сэма и в привязанность Хонор ко мне. Но это, конечно, трехсторонний договор: вечно болезненный маленький треугольник между Джессом, мной, одним из прочных его углов, и Хелен Гринлоу, настоящим монстром под кроватью, непредсказуемой третьей точкой.

И когда я думаю о ней, то понимаю, что основание нашего треугольника так же твердо, как болото.

Глава 8

Я начинаю привыкать к этому месту. Теперь я могу подойти к нему и не чувствовать боли. Этому помогает то, что исчезли прежние огромные деревянные двери. Мне нравится как прозрачность, так и практичность раздвижных стеклянных. Сейчас через них проходит стайка женщин с ковриками для йоги под мышками. Они расступаются, и я вижу человека, стоящего спиной ко входу, одетого во все черное. Мое сердце учащенно бьется. Я поворачиваю кольца на левой руке так, чтобы бриллианты смотрели внутрь, и платина могла бы сойти за серебро. Он распустил волосы. Локоны на голове блестят под лампами, как воронье крыло, настолько черные, что они, должно быть, покрашены. Я не удивлена: я и не ожидала, что он вырядится по-другому в такой особенный, «темный» вечер.

Ладно. Так. Я скажу ему, что мы арендуем эту квартиру только на пару месяцев. И если Колетта наплела ему, что это наш второй дом, – то она ошиблась.

– Джесс…

Он медленно оборачивается, и на долю секунды нам снова по семнадцать. Морщины на его лбу углубились, но улыбка по-прежнему молодая; у него всегда были самые белые зубы, самые яркие губы. Раньше я знала эти губы лучше, чем свои собственные.

– Малышка. – Никто, кроме него, не называл меня так, и мне бы хотелось, чтобы он нашел иное слово для выражения нежности. Так же он называл и Мишель. Я закрываю глаза и вижу лицо Мишель. Ее яркие краски; оранжевые, розовые, голубые, такие неуместные среди размытой серости и тусклой желтизны Назарета.

Джесс внезапно берет меня за подбородок – странный отеческий жест, более интимный, чем объятия. Я не знаю, как назвать то, что я до сих пор чувствую, прикасаясь к нему: даже наша страсть неравноценна. Секс в утешение после похорон создал прецедент, заставивший Джесса думать, будто я всегда трахаюсь спонтанно, но я бы не стала проделывать такого с Сэмом. Это плохо бы отразилось на его неведении о способностях жены наставить ему рога, в том числе. Джесс, конечно, притягателен совершенно вне всякой конкуренции. Мне достаточно сказать лишь одно слово, только нажать одну кнопку «назад», чтобы снова обладать им.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит он, и я люблю его за то, что он не использует слова: «все еще». Оскар весь – одно большое ухо за своей изысканной цветочной витриной.

Джесс открывает рот, а затем снова закрывает. Старая привычка, означающая, что он настраивает себя, прежде чем сказать что-то важное. Он так же глотал воздух перед всеми своими громкими заявлениями: «Я влюблен в тебя», или: «Меня посетила безумная идея», или: «Пожалуйста, малышка, пожалуйста, не бросай меня разбираться с этим самостоятельно».

– Ты не пригласишь меня войти? – На мгновение мне кажется, что он произносит эту фразу, желая напомнить о былых временах, когда он говорил так перед моим старым домом на Мэйн-стрит, прежде чем я соображаю, что здесь ему требуется мое разрешение, чтобы пройти внутрь. – Не смог проскочить мимо этого бюрократа. Было легче сюда попасть, когда тут находилась больница! Он всего лишь долбаный зазнавшийся администратор. Он даже не местный!

– Простите, Оскар. Я разрешаю его пропускать, внесите его в список. – Объявляя об этом открыто, я снижаю ощущение тайности нашей встречи. Я замечаю машину Джесса, красную «Ауди-ТТ», припаркованную на одном из мест для гостей. Колетта оказалась права; в данный момент у него есть деньги. Он примерно в том возрасте, чтобы уже выплатить ипотеку. За исключением Парк-Ройал-мэнор, дома здесь в округе доступны даже на скромную зарплату, а Джесс никогда не сидел без работы.

Мы ожидаем лифт. От Джесса пахнет, как всегда. Мылом, кожей и машинным маслом. Он оказал себе дурную услугу, покрасившись; седые волосы ему бы пошли. Когда Джесс был молод, то имел настолько яркие и длинные ресницы, что лишь мужественные черты его лица удерживали от впечатления, будто он носит макияж, – но теперь белые брызги в бровях и щетине смягчили этот эффект.

– Я всегда знал, что в конце концов ты вернешься домой.

– Это не насовсем, это только пока мама… – Слова застревают у меня в горле.

– О, малышка, я знаю. Мы вошли в тот возраст, когда такое случается, не так ли? С кем ни заговори – почти у всех умирающие родители. Круговорот жизни. Думаю, внуки удерживают от края. Я покажу тебе потом фотографию маленького сына Мэдисон. Его зовут Кори. Ему сейчас уже полных два года.

Мне следовало бы спросить об остальных его детях, но я никогда не могла запомнить – с кем он еще видится, а от кого отстранился. Стрелка на табло возле лифта переключается с верхнего направления на нижнее.

– Как там Клей? – Это имя я произношу с осторожностью.

Джесс надувает щеки.

– Он просто кошмар, что еще сказать? Выглядит так, будто все гладко и ровно, но никогда по-настоящему не знаешь, что с ним. – Это горькая ирония, что, несмотря на работу Джесса – он хоть и не медбрат в психбольнице, как его собственный отец, но бригады «Скорой помощи» регулярно доставляют туда районных пациентов, – когда душевное расстройство происходит в непосредственной близости, его реакция скорее «избегать», чем «обсуждать». Наше прошлое, конечно, может иметь к этому какое-то отношение.

– А Марк и Триш?

– Мама-папа? – Он всегда упоминал своих родителей вместе, одним составным словом, как бы подчеркивая, насколько они близки как пара. Это то, чего он ожидал от нас с ним. «Он винит в нашем разрыве произошедшее, а не меня» – этой своей фантазии я потакаю в равной степени из доброты и малодушия. – Они в порядке, учитывая обстоятельства. Ты знаешь, что она теперь практически прикована к дому? Думаю, они хотели бы встретиться с тобой, пока ты тут. У тебя не получится на этот раз использовать свою обычную отговорку, что ты мимолетом.

Мне не верится, что он просит меня об этом. Разве я могу взглянуть им в лицо, после того как поступила с их сыном?

– Я… э-э… ну, я не знаю… это может показаться немного странным…

– Спроси себя сама. Чайник, как говорится, у них всегда на плите.

Двери лифта вздыхают, открываясь. Возможно, это и мой дом, но Джесс вводит меня внутрь все еще с остатком собственнических чувств по отношению к этому месту и ко мне. Мы встречаемся глазами в зеркале и с легкими улыбками смотрим на свои смягченные и постройневшие отражения. Я знаю, о чем он думает: мы по-прежнему выглядим хорошей парой.

– Как дела у Хонор?

– Тоже все ровно, более-менее. Трудится, чтобы получить Би-Эй. – Как только я это произношу, то понимаю, что аббревиатура, означающая степень бакалавра, до него не дойдет, однако объяснять было бы снисхождением. – Голдсмит-колледж, в Южном Лондоне. Она делает инсталляции из татуированных кусочков кожи. По крайней мере, пока она протыкает иголкой старую кожаную сумку, она не режет себя. Колетта сказала тебе, что она была в «Лиственнице»?

Джесс кивает. Мне не нужно объяснять ему, что такое «Лиственница». Это нечто вроде монастыря или реабилитационного центра; название, понятное для посвященных, место, где вы притворяетесь, что решили завязать после того, как снова перебрали просекко на Рождество; автобус номер шесть нашего времени.

– У нее было несколько ужасных лет, но ее новое лекарство, кажется, ей подходит, и она уже шесть месяцев без рецидива, так что…

Лифт выпускает нас в сверкающий коридор. Джесс выходит первым.

– О, это великолепно, – говорит он, хотя и неясно, какое именно достижение он имеет в виду. – Хорошая девочка. А как поживает То, Что Я Зову Сэмом?

Джесс придумал это прозвище после того, как увидел сборники хитов на компакт-дисках в моем бардачке – «То, Что Я Зову Настоящей Музыкой». Сэм покупает их вместо оригинальных альбомов. Он обычно говорит: «Чтобы быть на одной волне с молодежью», когда объясняет эту привычку. Я обдаю Джесса холодом презрения:

– Сэм в порядке. – Я не упоминаю ни о строительстве школы, ни о прошлогодней награде.

– Дай-ка мне сориентироваться… Это какая вообще сторона – мужская или женская?

Я смотрю на него во все глаза:

– Ты серьезно? – Не могу поверить, что схема этого здания не отпечаталась в его мозгу так же, как и в моем. Мысль о провалах в памяти Джесса должна бы утешить меня, но нет. Мне нужно, чтобы он меня помнил.

Он смотрит в окно.

– Отсюда видны домики. Это значит, здесь должен был раньше находиться изолятор, в котором… – Его улыбка постепенно превращается в похотливую, и я возвращаю ему ее облегченную версию, стремясь похоронить плохие воспоминания под хорошими.

Когда Джесс наконец перешагивает порог квартиры, то среди высоких потолков и всего этого неброского шика словно теряет пару дюймов своего роста. Квартира с головой выдает мое богатство, как если бы внезапно из лейки душа потекло жидкое золото.

– И это даже не твой основной дом… Кровь и преисподняя, малышка!

Это лишь малая видимая часть бушующих в нем эмоций, и хотя фраза, видимо, должна выражать одобрение, я чувствую себя будто припавшей на задние лапки.

– Присаживайся, – говорю я. – Давай я принесу тебе выпить.

Диван поглощает Джесса целиком. Из его джинсов вываливается телефон – древняя модель «Нокиа» из первого фильма «Матрица», которую Хонор всеми правдами и неправдами мечтает заполучить.

– Чертова хреновина, – ворчит Джесс, запихивая ее обратно в задний карман.

– Это настоящий музейный экспонат. У тебя есть смартфон?

– Не нужен, – отвечает он. – Мне вполне достаточно выглянуть в окно вместо того, чтобы пялиться в экран целыми днями. Я не могу заставить своих детей посмотреть мне в глаза из-за этих штук.

– Вполне справедливо. – Мне интересно, пошло ли бы у нас все по-другому, если бы в нашем детстве Интернет всегда был под рукой. Полустершиеся подростковые переживания, по большей части скука, любопытство, наивность – вот что у нас было. Однако это нас не оправдывает. Ничто не может оправдать нас.

– Чай? – предлагаю я. – Кофе? У меня есть «Неспрессо».

– Ладно, «Старбакс», притормози-ка. Есть баночное пиво?

– Есть бутылочное. – Я показываю ему бутылки, выстроившиеся на дверце холодильника, словно игрушечные солдаты. Джесс берет две, открывает первую не замеченной мной ранее открывалкой, прикрепленной к стене, и в два глотка высасывает всю ее один. Он смотрит на этикетку.

– Так вы действительно миллионеры теперь, выходит?

И тут я лгу; настоящей ложью, но только чтобы спасти его гордость:

– Мы это просто арендуем.

Его щеки теряют румянец. Что я такого сказала? Его рука крепко обхватывает бутылку, костяшки пальцев белеют. Джесс отворачивается к окну и смотрит через болото на Настед.

– Нет, это не так, – говорит он тихо. – Мэдисон работала раньше здесь агентом по продажам. Они продали выставочный образец архитектору из Лондона. Не жалей меня, Марианна…

Слишком поздно. Я вижу, что лучше было бы причинить ему боль честно.

– Я не хочу… Я не хотела…

– Все прошлые разы я ныл о деньгах, а ты ко мне присоединялась, как будто мы оба в одной лодке. Господи! Ты, наверно, хорошенько повеселилась за мой счет.

– Джесс, нет… и никогда не буду. Я просто… я не хотела, чтобы ты чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что я жила… – Я чуть не говорю «лучше», но вовремя себя останавливаю. -… Другой жизнью, чем та, которая была у нас с тобой.

Вена вздувается на его шее, как угорь:

– Так даже еще хуже!

– Ну вот – теперь ты знаешь, и ведешь себя странно.

– Мне не нравится, когда меня обманывает единственный человек в мире, которому я могу доверять, ясно тебе? Я имею в виду все то, что между нами было. Господи Иисусе! Даже маленькая ложь – это огромная ложь, если она исходит от тебя.

– Я понимаю. Прости.

– Что бы с тобой ни произошло, ты всегда будешь моей Марианной Смай из Настеда. – Он берет стакан из моей руки и приближает свое лицо к моему. Мы чувствуем притягивающий жар друг друга. Я знаю лицо Джесса, когда он в игривом настроении, и это не оно: сейчас речь о власти, о возвращении к единственной точке, в которой мы все еще равны. Отчаянная, испуганная часть меня на секунду задумывается – не предложить ли ему себя в качестве извинения. Когда я кладу руку ему на грудь, то чувствую сердцебиение, быстрое, как у ребенка. Прежде чем я замечаю это движение, его рука оказывается между моих ног, и наше прежнее влечение снова здесь, подтвержденное участившимся пульсом. Это было бы так просто. Это поставило бы его мозги на место. И тогда я думаю о Сэме и Хонор.

– Ты же знаешь, что теперь нам лучше оставаться просто друзьями.

– На нашу долю и так выпало слишком много грязи, чтобы чего-то бояться, я считаю, – говорит Джесс, не убирая руку.

– Твою мать, Джесс! Ради всего святого! – От моего толчка он убирает руку, но мои кольца развернулись обратно, и самый большой бриллиант зацепился за петлю на его свитере. Мы оба смотрим, как темно-синяя шерсть тянется за сверкающим камнем, распускаясь и обнажая голое тело под свитером. Дальше наступает мучительный момент, когда он втягивает живот, пока я выпутываю палец. Я жду извинений, однако вижу только вызов в его глазах.

– Я хочу, чтобы ты ушел.

Джесс поднимает обе руки в насмешливом признании поражения и отступает, покидая квартиру. Кусочек темной шерсти застрял между двумя маленькими бриллиантами на моем «кольце вечности»[3], и мои руки, вытаскивая его, трясутся слишком сильно. Что, черт побери, сейчас произошло?

Глава 9

Лицо Хонор заполняет экран, прикрывая красочный беспорядок на заднем плане. Ее новое жилье находится в Воксхолле, невзрачном маленьком анклаве между новостройками, в двух минутах ходьбы к югу от Темзы. Даже такие ранимые студенты не имеют на втором курсе отдельных комнат в общежитии, а расписание психологической поддержки Хонор и ее потребность контролировать свою среду обитания означают, что ей удобно жить только одной. На этой неделе ее волосы светло-голубые, в носу сталь, розовое золото в носовой перегородке и на брови. Это всегда жутко видеть – мое же лицо, омоложенное и затем испорченное.

Нечто странное болтается на бельевой веревке за ее плечом: я собираюсь сказать ей, что постельное белье никогда не высохнет сложенным вот так, когда понимаю: грязно-розовая «наволочка» сделана из кожи, и у нее еще есть ножки и хвост.

– Хонор! Это что еще за хрень?

Она пропускает вопрос мимо ушей из-за собственного беспокойства:

– Ты плакала! – Это не хитрость, ее взволнованность искренняя и неожиданная. После того как Джесс выбежал из квартиры без извинений, я заревела. Я-то полагала, мне удалось скрыть свои покрасневшие глаза под макияжем и тусклым освещением.

– Просто немного устала, вот и все. – Я никогда не позволю Хонор видеть меня расстроенной; любая мелочь может спровоцировать срыв. – Хонор, это свинья?

– Я бы почувствовала, если бы ты заболела. Со мной было бы то же самое, – говорит она, сморщив подбородок. Чувство вины сильно давит; конечно же, она думает, что я плакала из-за своей матери. – Бедная мама. Хочешь, поговорим об этом?

Сколько раз я задавала ей этот вопрос через замочные скважины, по плохим телефонным линиям, на больничных койках? Я отрицательно качаю головой, Хонор жует губу, а затем немного меняет тактику:

– Давай тогда посмотрим новую квартиру! – Хонор потирает руки. – Там, наверно, готично до чертиков? Камеры с обивкой, смирительные рубашки, подземелья, кандалы, свисающие с потолка?

– Почти. – Я разворачиваю айпад экраном от себя и показываю гостиную с кухней, водя им по сторонам.

– О, какое разочарование. Они даже не оставили решетки на окнах. Этот диван отвратителен. Отвратителен! Как вы можете жить с этой картиной-репродукцией, мама? Это ужасно, убери ее немедленно. От такого случается мозг рака.

Я начинаю смеяться.

– Не могу. Она намертво приколочена к стене.

– Но мне нравятся светильники и кофеварка. Ох ты ж, там эти ужасные плитки из метро. В общем, они упустили блестящую возможность подчеркнуть характер здания.

– Не думаю, что они смогли бы продать много квартир, если бы оставили бурые стены и гниющие полы.

– Тогда бы я там жила.

– Ты не их целевая аудитория. Это немного… для жен футболистов.

– Это совсем-совсем новодел для нуворишей? – спрашивает она весело. Хонор обожает все подлинное. В ее мире все делится на оригинал и штамповку, на искусство и ремесло, и это перевернутая версия того снобизма, который она подмечает во мне. Я хотела всего самого лучшего для нее, но все равно беспокоилась, что воспитываю маленького сноба с прекрасной школой и фортепианными уроками. Однако если уж на то пошло – маятник качнулся в обратную сторону, и Хонор наслаждается тем, что называет своими «рабочими корнями». Она может принимать или отвергать родню Сэма из крепкого среднего класса, но любит она своих деревенских двоюродных брата с сестрой. Это возможность выбора, роскошь, рожденная привилегиями, – ей никогда не было холодно или голодно, когда она росла – однако я не читаю ей нотаций. С Хонор я предпочитаю – сражение. Когда вы знаете, что в некоторые недели уходит каждый день по три часа на то, чтобы помочь ей принять душ, когда вы держите ее за запястье, чтобы она могла печатать свою курсовую работу, когда вы спите на пороге ее спальни, чтобы быть там на случай, если она проснется среди ночи и снова отправится на поиски острых предметов – общественные приличия отходят на второй план.

– Милая, ты опять за свое? Я сама полный нувориш. А ты – половинка нувориша.

Хонор смеется. Я так люблю, когда она смеется. Я заговорщически наклоняюсь к экрану:

– Здесь в «Парк-Ройал-мэнор» много «новых денег». Некоторым из них даже пришлось самим покупать себе ювелирные украшения[4].

– Господи помилуй! – Она морщит нос. – Дальше ты собираешься увлекательно рассказывать мне, что они не получили в наследство свое столовое серебро?

– Ты выглядишь счастливой, – отмечаю я – и делаю ошибку: ей не нравится думать, что за ее настроением следят.

– Я в порядке, – говорит Хонор. – Не трать силы на беспокойство обо мне. Прибереги их до той поры, когда они мне понадобятся. – Она убирает волосы от лица и звенит браслетами. Годы того, что она называет «исцеляющей резкой», оставили бледные шрамы на предплечье, будто следы кошачьих царапин. Хонор сделала тату поверх самых ужасных, и я теперь могу смотреть на них без содрогания. Даже на тот, внутри правого локтевого сгиба, где она разрезала веснушку, которая превратилась в причудливый шоколадный мазок, когда зажила.

– Ты можешь дать слово, что говоришь правду?

Она смотрит мне в глаза так неподвижно, что я задумываюсь – не тормозит ли экран.

– Не начинай.

С тех пор как она стала достаточно взрослой, чтобы это воспринять – я говорила ей, что она всегда может сказать мне правду. Что она всегда должна говорить мне правду. Я сознаю свое грубое лицемерие. И задаюсь вопросом – почему я настаиваю, чтобы дочь рассказывала все мне, в то время как многое обо мне она никогда не узнает? Думаю, ответ таков: если я воспитаю в ней дух честности – тогда, что бы ни случилось, она сможет рассказать мне. Я не наивный родитель, который считает своего ребенка неспособным на зло. Мой опыт подсказывает, что каждый способен на все, и я простила бы ей все что угодно. Я простила бы Хонор даже то, что не могу простить себе.

– Хонор, мы можем поговорить о шкуре свиньи, висящей в двух футах позади тебя?

– Все в порядке, эту кожу обработал таксидермист.

– Это вряд ли… – Но я сдаюсь. Все равно на следующей неделе появится что-нибудь новенькое. – Слушай, Хон, твоя бабушка хочет с тобой увидеться. – Это неправда; мама может даже не узнать внучку. На самом деле это я хочу увидеться с ней. Я нуждаюсь в ней. – Папа приедет в пятницу вечером. Ты сможешь присоединиться.

– Прелестно. Нам будет чем заняться – всю дорогу слушать сиди-плеер. Ладно, до связи.

Хонор тянется, чтобы поцеловать экран, и на мгновение ее лицо точно совпадает с моим отражением – под всеми инъекциями коллагена такая же костная структура. Когда она прерывает звонок, иллюзия исчезает, и я снова женщина средних лет, глядящая на свое обвисшее лицо. Это застает меня врасплох – волна горькой зависти, которую я чувствую к Хонор с ее ранних лет; у меня перехватывает дыхание. Не только потому, что она выглядела счастливее тогда, чем я в свое время, но и потому, что наши отношения были честными. Самыми честными, которые я когда-либо с кем-либо имела. Если слово «близость» означает глубокое понимание и любовь в любом случае, что бы ни произошло – то оно не может описать мой брак или неловкое перемирие, которое сложилось у меня с Джессом. У меня было четыре любовника в жизни, однако настоящую близость я чувствовала только со своей маленькой дочерью – эйфорию от узнавания ее основных потребностей и возможности их удовлетворить. Все то, что я видела от своей матери, не могло сравниться с моей исключительной, продуманной близостью с Хонор. Мать вернулась на работу через шесть недель после того, как родила меня. В те дни не было отпуска по беременности и уходу за детьми, и ей пришлось бы работать, даже если бы мой отец знал о моем существовании. В народе бытует выражение «больше не цепляется за мамин фартук» о подросших детях, но возникающий уютный образ хлопковых завязок не передает всей внутренней тоски, когда ребенок, который, казалось, совсем недавно учился говорить и ходить, – неизбежно отдаляется от вас. Когда они уходят, это похоже на вытягивание из вас всех жил.

Я до сих пор знаю дочь лучше, чем кто-либо другой, и понимать, через что она проходит, – это как заглядывать через открытую дверь в ад. Когда Хонор впервые заболела, я подумала: а вдруг безумие передалось ей с моим молоком, однако эта мысль была недолгой. Вина – это яд лишь в моей крови. А моя дочь – моя карма, воплощенное возмездие. Не только то, что она больна, но и сама природа ее болезни. Джесс был единственным суеверным из нас, единственным, кто верил одновременно и в рай, и в ад, и в реинкарнацию, но даже я должна признать, что это не похоже на совпадение. Когда Хонор попыталась покончить с собой, то не порезала запястье, а взяла новое бритвенное лезвие и полоснула по плечевой артерии. «Запястья – для гламурных кис», – сказала она в больнице. Вертикальный разрез показывает серьезность намерений; таким образом вы истечете кровью намного быстрее. В этом вся Хонор: яркая и сосредоточенная, и всегда «на стиле», даже задумывая суицид.

«Как» – легко получилось выяснить, она почти гордилась тем, «как».

«Почему» – заняло больше времени. Красная от стыда, я по капле выдавливала из нее правду, сидя возле больничной койки. Хонор прочитала сообщение от Джесса на моем телефоне насчет наборов для теста на ДНК, – неизбежный исход, когда твое потомство такое же непредсказуемое, как и его, – и оказалась охвачена убеждением, что Сэм не ее настоящий отец и я лгала им обоим всю жизнь. Ее «образ меня» разбился вдребезги, и она взялась за лезвие.

«Это было достаточно паршиво – думать, что я не та, кем себя считала, но мысль о том, что и ты не такая, какой казалась, – была еще невыносимее».

Ее реакция была неадекватной, я знаю, но это явилось демоверсией того, что она может совершить, если всплывет еще более худшая правда. Подозрение во лжи заставило ее потянуться за бритвой; правда может в буквальном смысле убить ее. И поэтому я опекаю ее в двадцать лет, так же как – вернее, даже больше, чем – в два года, в десять, в двенадцать. Колетта и Сэм называют это «душить заботой», однако их там не было, они видели только бинты.

Мир полон острых предметов, а под нежной тонкой кожей боль и тайны бегут по артериям и венам вместе с кровью.

Глава 10

«Корона» не изменилась с тех пор, когда я была подростком, – все те же матовые окна с выгравированным логотипом пивоварни, через которые жены не могут заглянуть внутрь. Я вполне вписываюсь в местный дресс-код со своей толстовкой и спортивными штанами. Удивительно, но чувствую я себя как дома. Или, возможно, я торчу, как мозоль на пальце, и просто обманываю себя, думая, что никто не обращает на меня внимания.

Я сижу в «пивном саду» – шесть столов для пикника на бетоне переднего двора. Отсюда Настед выглядит красивым и старинным. На Мэйн-стрит нельзя оставлять машины, и только спутниковые тарелки на террасах домов выдают, какой сейчас век. Старый рабочий клуб и «новые» дома, в которых Джесс вырос и живет по сей день, скрываются за высокими дымоходами. Парочка подростков целуется среди маков у мемориала. У меня с языка готово слететь словечко «ишь ты!» из арсенала рыбацких жен – несомненно от Дебби Смай.

В сообщении, которое вызвало меня сюда, говорилось: «Мне нужно сказать тебе кое-что важное», и я подумала, что мне тоже есть что сказать. Джесс возле бара, покупает мне полпинты саффолкского сидра. Я вижу его через открытую дверь у бара, явно репетирующего свои извинения в ожидании меня, – нога на медной подставке, рука нервно вертит десятку. Мне интересно, какую фразу он скажет: «прости, что приходил к тебе», возможно, или «я не знаю, о чем только думал». И я должна как-то ответить. Я не могу отрицать, что была неуклюжей, и не против отыграть все назад, если это новый поворот наших отношений.

– Некоторые вещи никогда не меняются, – говорит Джесс, кивая на пару подростков. – Все возвращается, не так ли?

Он имеет в виду нас? Я никогда не целовалась с Джессом на людях подобным образом. Мне интересно, вспоминает ли он сейчас Мишель, или это только я вспомнила Мишель и Клея. При всей схожести Клея с Джессом, когда я его встречаю – то постоянно вижу внутренним взором лицо Мишель, ее тело, которое заставило меня тогда дрожать и отворачиваться. Я помню, как Клей перебирал пальцами ее волосы, и моя рука тянется к седеющим прядям на моем собственном виске. Ярко-рыжие волосы Мишель теперь никогда не потускнеют.

– Полагаю, что так. – Я хочу растопить лед, но ловлю себя на том, что возвращаюсь к тому, с чего мы начали. – Что ты хотел мне сказать?

– Прости меня за… ну, ты знаешь. – Джесс протягивает через стол руку ладонью вверх, и на мгновение я думаю, что он ожидает, когда я ее пожму, однако затем Джесс изображает, как тискал меня снизу. Это неэлегантные извинения, но я принимаю их с улыбкой.

– Ты меня тоже прости. Не за покупку квартиры, а за то, что солгала тебе об этом. Я больше не стану так делать.

– Хорошо. – Я вижу, что ему нравится моя честность. – Потому что друг с другом мы должны быть искренни, ты и я. Я лгал каждой женщине, с которой когда-либо жил, да и ты не вполне откровенна с Сэмом. Это нормально, так и должно быть, нам с тобой нужно иметь некое, э-э… – Он чертит пальцем окружность на столе.

– Защищенное пространство?

Джесс явно впервые слышит это затасканное выражение.

– Во. Именно. Защищенное пространство, ага. От посторонних. Это то, о чем я тебе писал. – Джесс опускает глаза. – Это то, о чем я приходил поговорить вчера, а потом… все пошло не так. У меня была мысль; больше, чем мысль, на самом деле. Насчет Гринлоу.

Эти слова – как пули, разрывающие тридцатилетний зарубцевавшийся шрам. Кажется, они исходят из ниоткуда, но конечно, нет такого места, как «ничто». Хелен Гринлоу была подтекстом каждого разговора, которые у нас происходили со времен той последней ночи в Назарете.

– Что случилось? – Мое сердце – лабораторная крыса, мои ребра – клетка.

– Она все еще заседает в Палате лордов. Ты знаешь об этом?

Почему он никогда не может ответить мне прямо?

– Конечно, я знаю. – Во всей стране не найдется ни одного политического журналиста, который следил бы за ее звездной карьерой так же пристально, как я. Я знаю все о ее делах, каждую невежественную инициативу в области общественного здравоохранения, выдвинутую ею, ее цинизм, переходящий все границы. Я пытаюсь как-то скомпенсировать свою неспособность пресечь ее первое преступление – ее первородный грех, как я о нем думаю. Есть такая поговорка о политиках, что любой, кто страстно жаждет власти, должен по умолчанию к ней не допускаться, и в случае Хелен она вернее, чем в любом другом, только об этом неизвестно широкой общественности.

– Ты знаешь, что я знаю, Джесс. Что случилось?

Мой разум разделяется надвое: строит предположения, в которые я верю и одновременно знаю, что они не могут оказаться правдой. Что-то было раскрыто, что-то было обнаружено при перестройке Назарета. Или кто-то заметил меня и узнал. Кто-то видел старые записи, старые имена, сложил два и два и получил четыре, которые подразумевают троих – меня, Джесса и Хелен Гринлоу.

Она бы охотно списала со счета наши жизни, чтобы сохранить свою репутацию. Я слишком много знаю.

– Она по-прежнему голосует за всякую хрень, – Джесс хлопает ладонью по столу, с виду не замечая моей нарастающей паники. – Эта долбаная бабища все еще принимает решения на своем долбаном посту, которые влияют на реальную жизнь реальных людей. Все еще играет в политика.

Хелен никогда не играла. Для нее все серьезно.

– Джесс! Переходи к сути. Гринлоу что-то сделала? Она с тобой связывалась?

– Нет. Она бы не стала, не так ли? Ей есть что терять, больше, чем любому из нас.

– Тогда кто-то узнал, кроме нас троих.

– Нет, малышка, – говорит Джесс почти с презрением. – Как они могли?

– Ты прекратишь наконец все эти бестолковые «игры разума»? Потому что если от нее исходит в буквальном смысле прямая угроза, то и скажи прямо. Признаться, Хелен Гринлоу – последний человек, о котором я хочу в настоящий момент думать. Я не знаю, заметил ли ты, но мне есть над чем подумать.

С тем же успехом я могла бы и промолчать. Джесс продолжает свое:

– Она миллионер.

– В Палате лордов много таких людей. – Я намеревалась его успокоить; фраза звучит легко, и это снова вызывает у него горечь.

– Полагаю, и ты теперь живешь в этом мире. – Он рисует на столе узоры влажным основанием своего стакана.

– На самом деле нет. Джесс, к чему ты клонишь?

– Ты изменилась. Деньги изменили тебя. – Он, как сказали бы мои студенты, – другая версия меня. Нам удобно верить, что бедность притупляет чувства или что богатство ограждает от неприятностей, но только тот, кто познал оба состояния, может понять, что это не так. – Ты жесткая, – добавляет Джесс. – Как она.

Это худшее слово, которое он мог бросить в меня, и он это знает.

– Я не… я совсем на нее не похожа! Как ты можешь так говорить?

– Тогда докажи это. Докажи, что я могу тебе доверять. Докажи, что ты по-прежнему на моей стороне.

– Как?

– Мы сваляли дурака, когда остановились. Я думаю, мы можем доить ее снова. – Я внезапно чувствую ужасную слабость, мне хочется положить голову прямо на грязный стол и провалиться в сон. – И мне нужна твоя помощь, малышка. Раньше ты смогла подобрать правильные слова.

– Ты с ума сошел? Джесс, нет. Конечно, нет.

Его лицо затуманивается. Он ожидал, что я отвечу «да», мое несогласие его ранит.

– В ту ночь ты сказала, что мы вместе навеки.

Неужели я так сказала?

– Я имела в виду, что нас связывает общая тайна, и нравится нам это или нет, Гринлоу тоже в этом замешана. – Я понижаю голос, наклоняясь поближе. – Ты дернешь за ниточку, и все полетит к черту. Мы все трое отправимся в тюрьму. И к тому же мало вещественных доказательств всего этого. У нас их вообще нет. Разве ты не помнишь, что произошло?

Его взгляд на секунду уплывает, поэтому очевидно, что помнит. Вспышка воспоминания, которое я почти вижу, отражается в его зрачке.

– Если у тебя проблемы с деньгами… – Я понимаю, что это глупая фраза, как только произношу ее. Бреймы всегда были чрезвычайно гордыми; они даже не стали бы покупать по каталогам. Джесс взрывается:

– Я всегда обеспечивал свою семью, не надо клеветать на мою способность делать это! Вопрос в принципе. Перераспределение богатства.

Он подкрепляет свою позицию взмахом руки; его стакан падает на бетон, и под звук разбитого стекла подростки у мемориала отрываются друг от друга. Я понимаю с потрясением, что девушка – это Мэйзи. Она видит меня, краснеет и убегает. Джесс понижает голос, сжатый гнев сквозит в каждом бархатном слове:

– Хелен Гринлоу живет в роскоши за счет рабочего человека. И она уничтожила город.

– Именно такие рассуждения и привели нас к неприятностям в первый раз. Что ты собираешься делать сейчас? Поджидать ее у порога Палаты лордов? – Я смеюсь, но он не присоединяется. Джесс так же упорен в своей вендетте, как во времена, когда был подростком.

– Я снова иду за ней, Марианна, и если я что-то о тебе понимаю – ты пойдешь со мной. – Слезы размывают угрозу в его глазах. Несколько лет назад он сказал, что я по-прежнему единственная женщина, которая когда-либо видела его плачущим, и я ловлюсь на эту ранимость. Он понимает, как много можно потерять – не в материальном смысле, а в смысле своих близких, – как и я.

– Я хочу, чтобы ты сделал для меня одну вещь, – говорю я. Я беру его за руку и глажу ее. Кажется, семья – его «якорь». – Я хочу, чтобы ты представил лица своих родителей, когда полиция придет за тобой, и они потеряют очередного сына. Хорошо? Я хочу, чтобы ты представил, как об этом узнает Клей. Мэдисон. Все твои дети. Представь их лица. Представь, что играешь с Кори в какой-то дерьмовой комнате для свиданий в тюрьме. – Джесс поднимает лицо от стола и отворачивается в сторону. – Джесс, обещай мне, что оставишь эту затею.

Он вырывает руку.

– Ладно. Забудь об этом, малышка. Забудь все, что я сказал. Забудь, о чем я тебя просил. Господи! Как может одна женщина за все отвечать? – Он тычет рукой в сторону паба. – Все эти люди были бы сейчас на работе, если бы не она. Мы по-прежнему были бы вместе. – Его уверенный тон предполагает мое согласие с этой очевидной истиной, однако все же я ошеломлена услышанным; я полагала, что это из списка тех вещей, о которых мы знаем, но никогда не говорим вслух. Наверно, это видно по моему лицу – я сижу с разинутым ртом, прежде чем могу принять подобающее случаю выражение. Может, тоскливо наклоненная голова, долгий медленный вздох или даже старый добрый кокетливый взгляд снимут меня с крючка? Пока я лихорадочно перебираю эти варианты, я как открытая книга для Джесса.

– Не были бы? – спрашивает он таким голосом, словно чья-то чужая рука держит его за яйца.

Слишком поздно. Я слишком долго думала, и теперь улыбаюсь неправильной улыбкой.

– Конечно, были бы. – Мои слова бледны и жалки. Джесс тоже не успевает вовремя притвориться. Он выглядит сдувшимся воздушным шариком из-за впалых щек и того, как съеживается его тело под кожаной курткой. Я могу прочитать его мысли так же ясно, как если бы он их произнес. Моя медленная реакция перечеркнула то, во что он верил больше половины жизни, и теперь я вижу, до какой степени он выстраивал свою жизнь на этой вере. Если он не может винить Гринлоу за мой уход, то у него не остается другого выбора, кроме как винить меня за все прошедшие годы, и это намного больнее.

Глава 11

Лазанья, приготовленная мною с нуля, шкворчит в духовке, а я разламываю мамину желтую пилюльку, чтобы высыпать в ее маленький йогурт, когда вернувшиеся дети наполняют дом шумной жизнью. Джек – жиденькая юношеская бородка, длинные волосы, стянутые в узелок, – сваливает стопку книг на кухонный стол; он успевает по всем трем предметам на «отлично». Он хочет стать инженером, как и его отец. Волосы Мэйзи влажные после плаванья, и она не желает смотреть мне в глаза.

– Все в порядке, бабуль? – спрашивает Джек, сжимая руку моей матери.

– Взгляни на себя! – говорит мама. – Такой красавец!

Колетта входит чуть позже. Когда она роняет свои сумки на столешницу, оттуда раздается предательский звон стекла о стекло. Я замечаю взгляд, которым обмениваются Джек и Мэйзи. Колетта наблюдает, как я вожу в стаканчике чайной ложкой. Кажется, она сомневается, что я достаточно хорошо размешаю порошок.

– Ты встретилась с Джессом?

– Угу. Мы выпили в «Короне». – Я подмигиваю Мэйзи, чтобы показать ей, что не собираюсь выдавать ее секрет. Она становится алой от смущения.

Это хорошо.

Своим молчанием я покупаю ее молчание. Я не хочу, чтобы она разболтала об этом Хонор в социальных сетях, или Сэму, когда в следующий раз увидится с ним.

– В любом случае я просто спрашиваю, поскольку только что видела его в библиотеке, – сообщает Колетта.

– Я думала, что библиотеку закрыли. – Я смутно помню сбор подписей под онлайн-петицией против этого пару лет назад. Колетта всегда пересылает мне ссылки на петиции, которые касаются нашего родного городка, и я всегда их подписываю. «Соберем средства на дорогу через болото», «Построим шлагбаум у железнодорожного переезда», «Спасем нашу школу от сокращения» и прочее в таком духе.

– Нет – вернее, закрыли, но потом добровольцы открыли ее снова, – говорит сестра, забирая ложку из моей руки и помешивая йогурт самостоятельно. – Ему бы стоило привести в порядок свои волосы. Его прическа превращается в какой-то «внутренний заем». Сквозь его патлы я смогла разглядеть Биг-Бен. Приходит время, когда мужчина должен просто взять и сбрить все это под ноль. Ну, ты понимаешь, о чем я. Когда Брайан начал лысеть…

– Погоди-ка, какой Биг-Бен?

– Ну или Палаты Парламента, как бы это ни называлось. Это было у него на мониторе в библиотеке, – поясняет Колетта. – Когда Брайан начал лысеть, я купила ему пару машинок для стрижки на День отца, и он сбрил все без сожалений о минувших днях.

В моей душе срабатывает система раннего предупреждения, такая же назойливая, как старые сигнальные сирены Назарета. Я вспоминаю свои слова: «Что ты собираешься делать, поджидать ее у порога Палаты лордов?» Только не это. Джесс не может так поступить! Не после моих слов о том, как это опустошит семью Бреймов, если мы примемся за дело. Не после всего, что мы говорили о доверии.

– Колетта, не найдется ли у тебя вина к вечерней трапезе? – спрашиваю я, зная, что у нее нет.

– «К вечерней трапезе!» – передразнивает она. – Слышала бы ты себя, столичная штучка. В нашем доме это зовется «чаю попить». И ответ отрицательный. Однако есть шесть видов джина.

– Мамино бухло, – вставляет Джек.

– Я щас бухну тебя по башке кастрюлей, и ты пойдешь учить уроки.

– Мне захотелось бокал вина к лазанье, – говорю я. – Я могу сходить и взять бутылку розового в «Ко-оп».

Это в двух минутах ходьбы от библиотеки – ветхого сборного здания, построенного в то же время, что и «новый» район и «Социал». Я спешу, и пар вылетает у меня изо рта в темноте. Это может быть что угодно, убеждаю я себя; это может быть совпадением, и Джесс просто любуется на Палаты Парламента в Интернете.

Плакат с рекламой бесплатного вай-фая нарисован от руки. Стену подпирает желтый горный велосипед. Хозяин не обеспокоился тем, чтобы его приковать. За широким оконным стеклом – уголок с компьютерами. Джесс сидит ко мне спиной, достаточно близко, чтобы я могла разглядеть экран через его плечо. Колетта права. Под резким библиотечным светом его волосы выглядят как несколько веревочных мостов, переброшенных через макушку. Он на веб-странице под названием: «Палата лордов: они работают для вас». Его рука сжимает карандаш, и он старается прикрывать бумагу, как ребенок, который не хочет, чтобы одноклассник списывал у него диктант. Я недоумеваю, почему он не мог просто посмотреть все это в телефоне, как нормальный человек, а затем вспоминаю, что он не верит в смартфоны. Или… не хочет, чтобы эти действия указали на его домашний компьютер.

Тонкокостное лицо баронессы Гринлоу-Данвичесской в углу монитора. Я шагаю влево, чтобы лучше видеть экран, и задеваю велосипед. Тот с грохотом падает на землю, и я успеваю метнуться к стене как раз вовремя. Джесс встает, подходит к окну и прижимается к нему лицом. Я уверена, что пар от моего дыхания сейчас меня выдаст. Джесс смотрит и смотрит, но ничего не видит, и в конце концов возвращается к столу. Он сворачивает рекламу, расписывающую прелести оздоровительной ходьбы по десять тысяч шагов в день, и открывает карту улиц Вестминстера. Как посмел он обвинить меня в предательстве, а затем проделывать это? Он рискует моей семьей, моим будущим, так же, как и своим, не говоря уж сейчас о Гринлоу. Его лицемерие поражает, однако его глупость еще хуже, и нет никого, с кем я могу поговорить об этом, и мне некого просить о помощи. Я соскальзываю вниз по стене, пока не оказываюсь сидящей на подмерзших камнях тротуара, и позволяю себе минутную слабость, глотая слезы, а затем меня осеняет, что, конечно же, мне есть к кому обратиться.

Сколько бы ни было недостатков у Гринлоу – а их у нее хватает, – она пойдет на многое, чтобы сохранить тайну своего прошлого, и она становится только сильнее, когда загнана в угол. Я могу встать на одну из двух сторон: женщины, чей инстинкт самосохранения превосходит все остальное, включая уважение к человеческой жизни, или мужчины, который говорит, что любит меня, но одержим самоуничтожительной идеей. То, что Джесс начал действовать в одиночку, все меняет. Гринлоу была для нас «врагом общества номер один», а затем нашей личной тайной. Теперь либо я спасительница Гринлоу, либо она моя.

Глава 12

У нашего соглашения с Гринлоу имелся один-единственный четкий пункт: никаких дальнейших контактов. Я думаю о том, что собираюсь нарушить клятву, данную целую жизнь назад, не имея реального представления – чего надеюсь этим добиться. И это клятвопреступление – взять и выйти с ней на связь – кажется достаточно серьезным.

Я знаю, что у нее есть лондонская квартира – отлично, это значит, что она по-прежнему ходит до Вестминстера и обратно каждый день, – но согласно сведениям из избирательных списков, она платит муниципальный налог в Гринлоу-Холле на побережье. Похоже, Дэмиан и его семья тоже там живут; очевидно, период их отчуждения закончился. Должно быть, он приглядывает за своим наследством. Однако я никак не могу найти ее лондонский адрес, сколько ни ищу. Я уже звонила в Палату лордов, и мне ответил секретарь с таким голосом, что я представила, как он с зонтиком и в котелке добирается домой на клэпхемском омнибусе[5].

От него я узнала, что могу оставить баронессе Гринлоу записку. Их пишут на листочках бумаги и прикалывают к доске, мимо которой все пэры проходят ежедневно. Так рекомендовано. Однако в наши дни электронная почта является более быстрым способом связаться с пэром, хотя все они и по-разному реагируют на «новые технологии».

Я нахожу адрес электронной почты Гринлоу в три клика.

Сообщение я сочиняю очень долго. Джесс ошибался насчет того, что правильные слова приходят легко. Они должны быть точными и при этом достаточно расплывчатыми, чтобы дать ей понять, кто я, не связывая себя с преступлением.

Дорогая баронесса Гринлоу!

Мое имя Марианна Теккерей, в девичестве Смай. Мы встречались недалеко от Настеда в 1989 году. Есть кое-что важное, что мне требуется сообщить вам. Пожалуйста, не могли бы вы ответить мне как можно скорее?

Достаточно ли этого? Что касается меня, я бы точно поняла из этих слов, о чем речь. Все зависит от того, насколько глубоко прошлое Гринлоу закопано в ее сознании.

Искренне ваша, Марианна Теккерей.

Я нажимаю «Отправить», желая поскорее от этого отделаться, встаю со стула, потягиваюсь и щелчком вставляю капсулу с кофе в кофемашину. Интересно, как часто восьмидесятилетняя женщина проверяет свою электронную почту? Я подожду до выходных, а потом… что?

Сигнал входящего письма звучит раньше, чем успевает свариться кофе.

Встретимся завтра за чаем в Палате. Ждите меня у Входа пэров в три часа дня. Мой номер мобильного телефона ниже. Пожалуйста, напишите ваш в ответе.

Искренне, Хелен Гринлоу.

Я и не ожидала от Гринлоу теплых слов, но ее лаконичный диктаторский стиль все равно застает меня врасплох. Здесь слишком мало строк, чтобы прочесть что-то между них, однако быстрота ее ответа обнадеживает – Хелен относится к этому серьезно, она не послала меня к черту; и одновременно расстраивает – она слишком легко согласилась. Я чувствую очередную волну ярости, что Джесс довел меня до такого.

Я принимаю ее приглашение, добавляю свой номер и отправляю письмо – и только потом понимаю, что Хонор приезжает завтра и что я заставила Сэма уйти с работы после обеда, чтобы отвезти ее. Я не припомню, чтобы когда-либо отменяла планы, касающиеся Хонор, и если я сделаю это сейчас, моя семья поймет: тут что-то не так. Они не узнают правды, конечно, но могут подумать, что я нездорова и прохожу какое-то обследование или лечение. Аманда поступила так, когда у нее был рак груди, – не признавалась своим детям в течение первых шести месяцев. И мы прикрывали ее, если они звонили ей на работу.

Это воспоминание подсказывает мне идею.

– Удачное время для звонка, – говорит Сэм, когда наконец берет трубку. – Я только что вышел с собрания.

Вот так это и начинается. Первая ниточка в новой паутине лжи.

– Немного изменились планы на завтра, – сообщаю я. – Аманда просила меня прийти на кафедру на день обучения персонала.

Тишина на линии такая оглушительная, словно настроение Сэма разом рухнуло.

– Ты буквально вчера написала, что мы должны быть там к шести! Я ради тебя перестроил всю неделю. Я перенес встречу с клиентом, чтобы… ты сказала, что… – Дверь его кабинета щелкает за ним. – Марианна, тебе придется это пропустить. Предполагается, что ты в академическом отпуске. Я уже почти готов позвонить Аманде и сказать, чтобы она оставила тебя в покое.

– Нет! – Я делаю мысленную отметку – проинструктировать Аманду об этой лжи, а значит – придумать историю прикрытия и для нее. – Прости. Но они вводят совершенно новую систему, и будет только один тренировочный день. Ты сам знаешь, как бывает. Если я не разберусь сейчас, то когда вернусь, у меня уйдет на это куча времени. Вы с Хонор все равно можете приехать, просто мы поужинаем немного позже. – Если он настоит на приезде, я даже сумею успеть туда и обратно за то время, пока они будут прорываться через пробки.

Я слышу, как Сэм пытается контролировать свой голос.

– Марианна, вся суть – весь смысл того, что я вложил каждый наш свободный пенни в эту квартиру – в том, чтобы ты могла заботиться о своей матери как следует, не отвлекаясь на работу. Ты делаешь себе же хуже. Ты не можешь так поступать.

Я собираю весь свой гнев на Джесса и вываливаю на мужа:

– Ты мне запрещаешь?!

Я представляю Сэма в его стеклянном кабинете, потирающего переносицу.

– Не устраивай скандал. Конечно, нет. Я не думал, что ты станешь с такой готовностью срываться обратно в Лондон из-за каждой чепухи, вот и все. Я беспокоился о тебе.

– Я просто хочу держать руку на пульсе, ясно? Я хочу вернуться к своей карьере, когда все закончится. Ты же сам говорил, что мы не можем позволить себе жить на два дома и ни в чем себя не ограничивать.

Очередной удар под дых перекладывает бремя вины за этот скандал на него.

В этот вечер сон от меня ускользает. Свет прожектора со старого прогулочного двора проникает через щель в занавесках и выхватывает из темноты керамическую облицовку в ванной. Холодная утилитарная поверхность выглядит не дизайнерским клише, а оскорблением, гротеском, насмешкой. Здесь найдется своя плитка для каждой испуганной женщины, плитка для каждой жестокой медсестры, плитка для каждой таблетки, которую они заставили принять пациентов; плитки, и плитки, и плитки, образующие стены, которые слишком высоки к своду, которые шире, чем Букингемский дворец, и как бы быстро вы ни побежали, вы никогда не сможете добежать до конца. Я встаю и захлопываю дверь в ванную, но в кромешной теперь темноте спальни эти плитки продолжают двигаться и смещаться вокруг, как блоки в игре «Тетрис». Это мельтешение погружает меня в неглубокий сон, от которого я, вздрогнув, просыпаюсь в два часа ночи с мыслью, что, возможно, Хелен Гринлоу так сильно хочет меня видеть оттого, что Джесс – каким-то образом – уже до нее добрался.

Сейчас, лежа во мраке, я наконец окончательно осознаю, почему собираюсь встретиться с Хелен Гринлоу. Мне нужно знать, что она будет делать: присоединится ли ко мне для сохранения нашей тайны или же позволит Джессу все разрушить. Я не могу представить ее на стороне Джесса, в первую очередь благодаря его угрозам, но все же – кто знает. В случае нашего разоблачения я должна признаться Сэму и Хонор до того, как за мной придет полиция. Ужасно будет видеть лицо Хонор, когда я расскажу о том, что сделала и что скрывала, но еще хуже – не успеть смягчить удар объяснениями и словами любви. Я отбрасываю одеяла, подхожу к окну и смотрю на темное болото, раскинувшееся между Назаретом и Настедом. И впервые за эти годы, в том месте, где все и произошло, начинаю репетировать свою исповедь.

Глава 13

Лондон решил сегодня предстать перед туристами во всей красе – шпили Вестминстерского дворца сияют золотом на фоне голубого октябрьского неба. Задолго до того, как я выучила имена «Огастес Пьюджин» и «Чарльз Бэрри»[6], эти готические очертания были знакомы мне по этикеткам с бутылок коричневого соуса, и прошло много времени, прежде чем я смогла представлять это место без мыслей о свиных отбивных и вареном картофеле.

Вооруженная полиция патрулирует Парламент-сквер и Миллбэнк, но Вход пэров в Палату лордов охраняется до смешного изящно; полисмен в полной парадной униформе сидит в маленькой черной деревянной будке. Я одета в свой самый консервативный наряд – темно-синее платье и туфли-лодочки.

Сегодня мои бриллианты повернуты наружу.

Вестибюль кажется тусклым после яркого уличного света. Благодаря своей работе я осведомлена, что это так называемое публичное место, которое большинство публики никогда не увидит. Сразу после поста охраны атмосфера больше напоминает гардероб старшей школы, чем правительственное учреждение. Лучи солнечного света косыми пыльными полосами падают на стойки-вешалки для пальто и дешевые проволочные «плечики».

Гринлоу ожидает меня, скрестив руки на груди, худая, как рельс, в голубом костюме. Ее светлые волосы все так же образуют идеальный шар вокруг лица, которое изменилось от дерзкого до измученного с тех пор, как мы виделись в последний раз. Она из того исчезающего поколения женщин, которое все еще предпочитает естественное состояние своих волос горячей укладке феном.

Я привыкла ходить на каблуках, но мои колени дрожат, когда я к ней приближаюсь.

– Доктор Теккерей? – Судя по этому обращению, она погуглила. – Очень любезно с вашей стороны прийти так быстро.

Много лет назад ее глаза были голубыми, с одной характерной темно-синей полоской в правой радужке. Теперь же они выцвели с возрастом, приобретя водянистый вид, поэтому темное пятно менее заметно, но годы не смягчили ее голос: она по-прежнему говорит как робот, без интонаций. Она – печатная плата с недостающим чипом.

– Вы очень гостеприимны, – отвечаю я.

– Вам доводилось бывать тут раньше?

– Не доводилось, – говорю я. Я трудилась очень усердно, в Кромер-Холле и потом постоянно, чтобы обрести уверенность в себе в любой ситуации. Я думала, что наконец-то избавилась от недостатков своего воспитания. Однако здесь мои корни снова хватают меня за лодыжки.

– Ну, боюсь, у меня не будет времени на экскурсию. – Гринлоу смотрит на свои часы. – Меня ждут в Палате через полчаса.

Я рада, что мы ограничены во времени. Это избавляет меня от необходимости заполнять паузы нервной беседой, и мы сможем сразу перейти к обмену информацией. Это позволяет мне разговаривать с Гринлоу на ее языке – лаконичном и эффективном.

– Хотите чаю? – спрашивает она насмешливо.

– Хочу. – Кажется, будто я играю в игру «да – нет» из моего детства. Мы идем по коридорам, спроектированным Пьюджином с его маниакальным вниманием к деталям. Узоры на сводчатых потолках кажутся почти живыми. Книжные шкафы вдоль одной стены и картины с переполненными залами заседаний напротив. Я опять вспоминаю, почему на портретах здесь изображены в основном мужчины. Большая часть картин написана в те дни, когда женщины не допускались в Парламент. Вот относительно недавний портрет маслом Маргарет Тэтчер – ее ярко-синий костюм как всплеск цвета среди монохромных мужских. Хелен должна быть где-то там же, другое пятно яркой дамской расцветки, но она не останавливается, чтобы указать на себя.

Никто не обращает на меня внимания, пока я рысью спешу за ней. Она ходит быстрее меня. Тот, кто печется о здоровье так, как она, – вряд ли может позволить себе расслабиться. Память впервые за долгие годы выносит на поверхность ее фотографию на первой полосе во время пробежки – в кроссовках, гетрах, с лентой на голове и при полном макияже – а ведь труп тогда даже еще не успел остыть. Я гоню от себя прочь это воспоминание, пока оно не разлетается на кусочки.

Обеденный Зал пэров – я узнаю его по книгам – богато отделанное красным деревом пространство, увешанное экранами, показывающими дебаты в Палате. На знаменитых скамьях цвета бычьей крови брудастые законодатели дремлют под бормотание докладчика о чем-то «широкополосном». Цифры, для меня бессмысленные, бегут строкой в нижней части экрана.

– Я бы никогда не узнала вас, – говорит Хелен, когда мы усаживаемся за круглый стол с безупречно белой скатертью, и суетливо поправляет бутылочку с уксусом. Я вытряхиваю салфетку из держателя и наконец заставляю себя посмотреть ей в глаза. Что-то проскальзывает между нами прежде, чем мы можем это сдержать, – понимание и ирония. Я один из двух людей в мире Хелен Гринлоу, которые могут расслабиться, сидя напротив нее, как и она со мной. В этом безмолвном общении есть некая темная свобода. Но Хелен моргает, и все исчезает.

Она заказывает чай и лепешки на двоих. Серебряные чайники и китайский фарфор появляются на нашем столе через секунды. Все это изрядно субсидируется из государственного кармана, и в этом заключается еще одна ирония. «У меня есть долг перед общественным кошельком», – сказала она после убийства. Не перед обществом, а перед кошельком.

Эта фраза все говорит о ней; признание, что приходно-расходная книга для нее всегда на первом месте, а люди на втором.

Хелен наливает чай; ни возраст, ни нервы не отражаются на твердости ее рук. Но мои трясутся. Как только официант оказывается вне пределов слышимости, Хелен произносит как бы между прочим:

– Полагаю, вы здесь из-за денег?

Она искренне думает, что мне нужны наличные, и считает, что это и есть причина нашей встречи. Значит, Джесс был прав. Я всегда останусь Марианной Смай из Настеда. Он знал, что я так поступлю? Или – еще хуже:

– Джесс уже обращался к вам?

Ее поднятая бровь говорит лучше нее самой.

– Джесс? От него не было никаких известий.

Значит, его угрозы оказались пустыми. Я не могу позволить ей думать, что пришла сюда без причины, и не могу расслабиться. Я должна действовать, а не реагировать на ее действия.

– Ладно. Ну – у меня-то деньги теперь есть. – Мне хочется объяснить, что у меня есть деньги именно в ее понимании. В виде активов, которым требуется время, чтобы превратиться в наличные. Увы, Джесс прав в отношении меня, если не сказать больше. – Но Джесс решил, что ему нужна очередная порция мяса, и собрался потребовать ее как можно скорее. Вот почему я хотела поговорить с вами. Чтобы добраться до вас раньше него. Если он пока не вышел на контакт – это не займет у него много времени.

Хелен механически моргает:

– Я думала, он хотел похоронить свою связь с Назаретом глубоко в прошлом, для собственного же блага.

Двое мужчин в костюмах шумно усаживаются за соседний столик. Если я могу слышать их, значит, и они могут услышать меня; это делает наш и без того неестественный, закодированный разговор еще более неловким.

– Ну, да. Я говорила ему это. – Теперь я слышу саффолкский акцент в своем голосе: произношу «г’рила», и это проглатывание звуков – единственное, от чего я не могу избавиться. – Если он сорвет крышку – то что помешает всему выйти наружу?

Гринлоу смотрит на мужчин в костюмах, прежде чем ответить, так тихо, что я едва могу расслышать:

– Расследование, конечно же, проводилось. В маловероятном случае, если кто-то заговорит – для нас хорошо, что тело кремировано. – Не только сами фразы конфиденциального содержания, но и та безэмоциональность, с которой она их произносит, повергают меня в молчание. – Однако я понимаю, о чем вы. Я думала, что наша, э-э… договоренность исключает то, что он когда-нибудь снова сделает такую глупость.

Хелен Гринлоу вся состоит из жесткой логики. Словно нашла способ вынести все человеческое в себе за скобки. Я почти завидую ей. Неудивительно, что она так многого добилась. Что сказал бы о ней современный психиатр? Социопатия? Пограничное состояние? Она – противоположность Хонор во многих отношениях, вся анализ и контроль; там, где Хонор – чистая импульсивность. Хонор – это другой тип сверхчеловека, слишком много эмоций, содержащихся в одной душе. Хелен же не трогает ничто, кроме собственных достижений.

– У него в голове бродит много мыслей. – Как я могу объяснить все эти запутанные тонкости, которые Джесс интерпретировал, как предательство? Он прокручивает события в уме до тех пор, пока они не улягутся в рамки его мышления. Для Хелен существуют сила или слабость, долг или пренебрежение им, а не этот водоворот эмоций, остаток наших прежних чувств. – Что вы собираетесь делать? – спрашиваю я. – Вы пойдете в полицию? Потому что если вы так сделаете… я хочу сказать, что это не кончится добром для любого из нас, но… у меня есть дочь. – При этих словах Гринлоу смотрит на меня с удивлением, словно понятие семейной жизни и желание защитить того, кого ты любишь, – некая интересная слабость.

Официант ставит на стол еду. Хелен разрезает лепешку и накладывает сверху толстый слой взбитых сливок, прежде чем ответить.

– Каким образом он может выйти со мной на связь? Чего мне ожидать?

Я отзеркаливаю ее действия, однако кладу свою намазанную лепешку обратно на тарелку. Я понимаю, что не смогу ее проглотить.

– Не знаю, – вынуждена я признать. – Полагаю, так же, как и я, но мы теперь совсем разные люди и живем различной жизнью. Когда-то я могла бы предсказать его поведение, но думаю, что те дни давно прошли. Я сказала ему никуда не лезть. Я бы хотела никогда больше не иметь с этим ничего общего. Пожалуйста, не могли бы вы пояснить, что собираетесь делать? – Даже когда я это произношу, мне интересно – есть ли смысл спрашивать? С таким же успехом я могла бы обратиться с вопросом к одной из статуй в вестибюле.

– Делать? Ну, я заплачу ему, конечно. – Гринлоу слегка пожимает плечами. Моя челюсть отвисает. – Я работала слишком тяжело и слишком долго, чтобы все потерять из-за этого. Я делаю добро. Я нужна людям. – Она выдерживает мой взгляд, хотя мы обе знаем, что она увильнет от любого рода ответственности, даже если одна останется сидеть в правительстве. – А чего вы ожидали? – спрашивает она, и я понимаю, что, конечно, именно этого я и ожидала. – Я уже делала так раньше.

Гринлоу явно может себе это позволить. Деньги не имеют для нее значения. Мне нужно заставить ее увидеть всю важность проблемы, обратить ее внимание на единственное последствие, которое для меня существенно.

– Хонор – моя дочь – у нее… слушайте, мне не нравится выражение «душевное расстройство» и все пересуды, которые приходят вместе с ним, но просто – она больна и невероятно ранима. Она такой человек, о котором нужно заботиться. Она необыкновенный человек, она живет настолько глубокой жизнью, что все причиняет ей боль, это словно занозы в ее пальцах и битое стекло в ногах. И если все откроется – даже случайно, если полиция придет за мной и она узнает… Хонор уже лежала в больнице, она пыталась… – Если я скажу эти слова, слезы хлынут рекой. – Знаете, это было непросто для меня – прийти сюда сегодня. Но я готова сделать все, что угодно, лишь бы защитить Хонор от этого. Как мать, вы знаете, что это такое.

Ничего. Никакой реакции. Я должна была догадаться, что нет смысла взывать к ней на таком основании.

Внезапно я чувствую потребность оправдать свою непростительную роль во всем этом.

– На этом бы все и закончилось. Я никогда не прощу сама себя, знайте. Мне было всего семнадцать, и я понятия не имела, к чему все это приведет, и я… – Мой голос дрожит, но я не стану плакать перед ней. Я хочу сказать «была бедной», однако произнести эти слова язык не поворачивается, и тогда я говорю: – И мне было голодно и чертовски холодно[7].

«Хол’на» – мне кажется, что последнее слово эхом разносится по залу. Лицо Хелен маловыразительно. Почему ее должны волновать мои оправдания? Она никогда не оправдывалась.

Электронный звонок заставляет меня подпрыгнуть.

– Ах, – произносит она. – Мне пора возвращаться к работе. Я провожу вас к выходу.

Я показала себя уязвимой перед ней и получила сталь в ответ. На что я надеялась? На что-то вроде «сестринства»?

– Все будет в порядке? – спрашиваю я почти умоляющим голосом.

– Спасибо, что уделили мне время, доктор Теккерей.

Я выхожу, моргая и щурясь от осеннего солнца. Семья китайских туристов просит сфотографировать их; телефон, который отец вручает мне, той же модели, что и мой, но после пяти попыток у меня получается только несколько размытых изображений ног.

– Простите, – я возвращаю его обратно в их руки. Ехать на метро не к лицу, и я ловлю такси, чтобы вернуться на Ливерпуль-стрит. Река справа от меня, и водитель бубнит, что мы проезжаем набережную, храм, Монастырь черных монахов, до тех пор пока речная дорога не заканчивается и здания не вздымаются по обе стороны, закрывая от меня небо.

Я понятия не имею – сделала я все лучше или хуже.

Глава 14

Вопреки всей форе во времени, из-за сломанного светофора в Мэннингтри, закрытых ворот на автомобильной парковке у станции Дисс и этого дурацкого железнодорожного переезда я возвращаюсь в Назарет – в Парк-Ройал-мэнор – лишь в 19.45.

Вагон-буфет был закрыт, а я только выпила кофе и съела кусок булки с тех пор, как позавтракала этим утром. Меня трясет от голода, когда я добираюсь до двери. Мама обычно не ест настолько поздно, и когда я чувствую запах готовки из коридора, то благодарна, что Колетте удалось заставить ее потерпеть так долго. Обеденный стол накрыт на пятерых, но за ним только два лица. Усталое Сэма и заплаканное Хонор.

– Дорогая! – Хронические угрызения совести по поводу прошлого сменяются сейчас острым чувством вины.

– Она не поняла, кто я такая, мама! Она не узнала меня!

– Колетте пришлось отвезти Дебби обратно, – поясняет Сэм, встряхивая волосами. Его лицо обрамлено шевелюрой, которая пересекла черту между образом «гениальный безумный профессор» и понятием «неряха». Это не делает ему чести перед клиентами. Я и не подозревала, пока мы не начали проводить время порознь, что он стал человеком, которому нужна жена, чтобы подсказать, когда пришло время подстричься. Он оглядывается на кухню, где в совке притаились осколки разбитой посуды. Я же смотрю на Хонор; он видит выводы, к которым я прихожу, и спешит разубедить меня прежде, чем я в них утвержусь:

– Нет, это сделала Дебби. Все это оказалось… немного чересчур для нее.

Я не знаю, что хуже: стресс, который наверняка чувствовала моя мать, сидя в этом странном доме напротив синеволосого фрика, или ужас Хонор при виде ухудшения состояния ее бабушки. В любом случае я должна была находиться здесь.

– О, Боже, – произношу я. – Подойди сюда, Хонор. – Я поглаживаю ее по спине. Мои пальцы украдкой ощупывают ее: ребра не выступают, значит, ест она достаточно. – Мне так жаль, – говорю я. – Это я виновата. Нам надо было всем идти к Колетте. Мне не стоило уезжать, я должна была сказать, что лучше завтра.

– На работе сказали же, что сегодня? – Сэм резко вскидывает глаза, замечая несостыковки в моих заявлениях, но я знаю, что он не станет ничего выяснять при Хонор.

– Да, я знаю. Я это и имею в виду – что лучше бы это было завтра. Извините, у меня голова идет кругом. Я хочу есть. Еда осталась?

– Сейчас подам, – говорит Сэм.

Хонор наполняет бокал для меня, пока я опустошаю сумку – ключи в вазу, телефон на стол.

– Мне приятно, что ты до сих пор пользуешься моим чехлом, – она берет телефон в руки и запускает большой палец под откидывающийся клапан. Я поставила его на беззвучный режим, пока ехала в машине, и там может оказаться сообщение от Джесса на экране. Может быть сообщение и от Хелен. Я тянусь, чтобы выхватить его из рук дочери, и опрокидываю бокал возле ее локтя. Она успевает поймать его за ножку, он расплескивается, но не разбивается.

– Какая спасительная удача! – радуется Хонор, и собственное достижение отвлекает ее внимание от того, что послужило этому причиной. Сэм заметил, однако. Что-то в его лице изменилось, словно оно закрылось на замок.

Еда хорошая – какая-то запеканка, курица и оливки – и вино снимает повисшее напряжение. Сэм, кажется, тоже расслабился; и если он заведет речь о моей оговорке, я спишу это на стресс.

Пока я перекладываю остатки еды в контейнеры, Хонор и Сэм устраиваются на диване, уткнувшись в свои гаджеты. Два моих любимых лица освещены синеватым фейсбучным сиянием в темноте; как картина того, что я могу потерять.

Как поступил бы Сэм, если бы узнал, где я была сегодня и почему?

Я не думаю, что он бы бросил меня. Такого не случится, если я заставлю его понять, как это пагубно отразится на Хонор. Он остался бы со мной, но я знаю, что его обманутая любовь – та простая, надежная любовь – ушла бы, и это стало бы моей второй величайшей потерей из тех, которые я могу вообразить.

– Взгляни-ка на нас! Игнорируем друг друга в пользу экранов, как в любой нормальной семье! – говорит Сэм.

– На самом деле я собираюсь на какой-то период деактивировать все свои аккаунты в соцсетях, – отвечает Хонор. – Я читала, что соцсети могут быть вредны для психического здоровья, как курение травы. Это буквально перестраивает вашу нервную систему и делает вас зависимыми от следующей порции дофамина; это как крэк. Или как сахар. Я реально хочу очистить голову за это время.

Я понимаю, что она права, но «Инстаграм» – моя радионяня.

– Давай, – соглашается Сэм. – Я хотел просто проверить «Твиттер» прошлым вечером. А когда опомнился, то обнаружил, что потерял целый час.

– Я собираюсь вообще не включать телефон раньше четырех часов вечера.

Это заходит слишком далеко.

– Но что, если мне нужно будет узнать, все ли у тебя в порядке? – Мысль о том, что она останется в Лондоне без связи, обжигает меня изнутри. – А если я тебе понадоблюсь?

Хонор смотрит на меня как на идиотку.

– Тогда я включу телефон и позвоню тебе.

Но мы все знаем, что когда ей плохо – она не звонит.

– Мы можем оплатить стационарную линию, верно, Сэм? На случай, если нам потребуется связаться с тобой.

– Мама. – По глазам Хонор можно подумать, будто у нее никогда не было тех ужасных дней в жизни. – Вся суть – в недоступности. Не отвечать никому вообще. Просто быть наедине с собой. Я думала, что ты, наоборот, порадуешься за меня. Я честно считаю, что в скором времени мы начнем рассматривать использование Интернета так же, как теперь относимся к курению сигарет в прошлом, – будем оглядываться назад и думать: «Как же они не понимали, что делают с собой».

Сэм стреляет в меня поверх своего айпада предупреждающим взглядом, в котором сконцентрированы все наши прежние споры. «Хватит ее душить. Уважай ее желания». Я знаю, что он прав, однако не могу прекратить этот разговор. Не в последнюю очередь потому, что любой крупный сдвиг в поведении Хонор может оказаться сигнальным флажком.

– Но по стационарному звонили бы только мы. Не давай больше никому свой номер, и другие люди позвонить не смогут.

– Мам! Ты входишь в число «других людей», разве ты не понимаешь?

Она не хочет моих звонков. Я не нужна ей.

Я прячу свое горе в юморе:

– Ладно. Это была просто идея. Я сдаюсь. – Я поднимаю руки вверх и пячусь назад через кухню в знак шутливой капитуляции. Это меняет настроение и заставляет Хонор улыбнуться:

– В любом случае, раз уж я напилась перед тем, как пойти превращаться в тыкву, хочешь взглянуть, что я нашла? – Она похлопывает по дивану рядом с собой, и я так благодарна за это приглашение обратно в ее личное пространство, что чуть не падаю из-за спешки. – Возможно, ты сумеешь мне кое-что объяснить; я хочу знать твое мнение об этом. На самом деле не так-то просто найти фотографии этого места в прошлые годы, – продолжает Хонор. – Приходится долго шарить по страницам сайтов недвижимости и натыкаться на слащавые фотографии интерьеров, прежде чем сможешь добраться до чего-то стоящего, но я отыскала немного золота в куче дерьма. Раньше здесь творилась настоящая дичь. – Она наклоняет экран в мою сторону. Сэм беззвучно шевелит губами: «Ты в порядке?», и у меня уходит несколько секунд на то, чтобы вспомнить о своей вымышленной фобии. «Нормально», так же беззвучно отвечаю я. На меня смотрит викторианский дагерротип в омерзительной сепии. Я понимаю только, что это женщина в платье с оборками. Черты лица грубые, волосы острижены.

– У нее была эпилепсия, и за это ее отправили сюда. Можешь себе представить?

– Нет, – отвечаю я слабым голосом.

– Долбаный ад. Вот список причин, по которым женщины попадали сюда в первый год открытия. – Скан пожелтевшей страницы на ее экране с виду ничем не отличается от тех же тетрадей, которые здесь с успехом использовали и в двадцатом веке. – Смерть сыновей на войне. Действия для предотвращения зачатия. Жевание табака. Религиозная мания. Покраснение – что бы это ни было. Домашнее насилие, алкоголь, меланхолия. И это только то, что я могу разобрать! «Констатирован врожденный дефект, боль от удовольствия с мужем» – ты можешь поверить во все это дерьмо?

– О, – говорит Сэм, кликая по своему планшету. – Тебе такое понравится, Хонор. Какие-то художники залезли в эту больницу, когда она еще стояла без присмотра, и сделали кучу фотографий. Смотрите. – Он подается вперед, и мы трое воссоздаем картину «дружная семья перед сном», как в те времена, когда читали Хонор на ночь книжки о приключениях Кролика Питера. Правда, теперь вместо бумажных страниц Сэм перелистывает бесконечный ряд фотографий на экране.

– Круто, – комментирует Хонор, глядя на слайд-шоу из рухнувших обломков, цветных фресок и расчлененных манекенов, мелькающих перед ней. Дальше идет фотография заброшенной аптеки. Все полки выметены подчистую – ничего не оставили Клею, чтобы украсть и продать. – Эти кадры невероятны и без фильтров, – говорит Хонор. – В то время нужно было по-настоящему понимать, что делаешь, чтобы получились такие снимки. Они не подписаны. Интересно, кто это снимал?

Изображения сменяют друг друга: вот дверной проем, где я впервые увидела Мишель через решетку в двери. На фотографии дверь не заперта и широко распахнута. Хонор пролистывает картинку влево, и на следующей я вижу палату, в которой потеряла девственность. И может, даже ту же кровать. Я не могу больше смотреть.

– Кто-нибудь еще хочет вина или джина с тоником? Я представляла все это не таким мрачным.

– Спасибо, все хорошо, мам.

– Мне достаточно, дорогая.

Я поворачиваюсь к ним спиной, пока занимаюсь стаканом и льдом. На три пальца джина, и неуклюжий всплеск тоника.

– Господи! – произносит сзади Хонор и замолкает. А затем: – О, ее бедный сын!

Дочь задерживается на этой картинке, чтобы я успела увидеть, но мне нет в этом нужды. Везде и всегда используется одно и то же изображение Джулии Соломон – те прекрасные темные глаза, глядящие сквозь десятилетия, тонкая рука обнимает прижавшегося малыша.

– Ты знала об этом, мама?

Я отпиваю половину стакана, прежде чем ответить:

– Да, конечно. В то время я была подростком. Об этом событии говорили в национальных новостях, а здесь в округе оно стало целой историей на долгие годы. Это по-настоящему печально.

– Печально? Это отвратительно! Как вообще допустили, чтобы такое произошло? – Ее глаза бегают по странице. Бог знает, какой блог она сейчас читает, какие архивные статьи из таблоидов или комментарии под ними, но невозможно долго бродить по этим ссылкам и не наткнуться на фотографию Хелен или ее имя. Подбородок дочки прижат к груди, лицо в негодовании сморщено. На секунду Хонор выглядит так, словно я только что все это сделала. Хотя, если она что-то и увидит, то не свяжет со мной. С чего бы ей?

Глава 15

Грязно-бурые листья кружатся на фоне белого неба и отскакивают от моего лобового стекла. Вдоль обочин голые кусты боярышника ощетинились шипами, поджидая любителей погулять в любую погоду. Осень возвращается в Саффолк. К тем из нас, кто живет здесь круглый год.

– Просто напомни мне, – говорит мама слишком ясным тоном, который приберегает для прикрытия своих пробелов в памяти. – Где мы опять были сегодня утром? – Вопрос важен для нее. Это самые душераздирающие моменты: когда она знает, что она не знает.

Душераздирающие, потому что данная стадия тоже пройдет, и это будет означать потерю последнего, что от нее осталось.

– Мы были в больнице, в Ипсвиче, – отвечаю я.

– На работе? – Это скачок в сторону: когда мы были в амбулаторной гериатрии этим утром, она не помнила, что работала там.

– Нет, для твоего осмотра.

– О, конечно, – говорит мама так преувеличенно беспечно, что я понимаю – она не вспомнила. Сохранилась ли какая-то часть ее, которая знает, что эта больница – причина, по которой я существую на свете? Мортен Ларкаст был норвежским неврологом, приехавшим на конференцию и пригласившим симпатичную молодую медсестру выпить с ним в его последний вечер в Ипсвиче. К тому времени, когда я узнала его имя, он был женат и имел детей; к тому времени, когда я узнала его адрес – он уже умер. Я посматриваю на маму в зеркало и замечаю легкую, свободную улыбку на ее лице. Воздух машины как будто дрожит от всех разговоров, которые у нас теперь никогда не состоятся. Почему она не желала никаких отношений с моим отцом или с отцом Колетты? Почему была слишком гордой, чтобы просить их поддержки? Не думаю, что у нее имелись какие-то особенные правила воспитания, в которые не мог бы вмешиваться мужчина. Полагаю, меня должно радовать, что мама никогда не упоминала о моем отце за все время, пока болеет. Я каждый день с беспокойством думаю о собственной старости, о времени, когда моя забота и контроль исчезнут, и представляю, как бормочу что-то, пока Хонор отвлекает меня, подмешивая в йогурт лекарства. Даже сама мысль о том, чтобы стать обузой для своей дочери, выворачивает мне кишки.

Вместо разговоров я запихиваю компакт-диск с «Тем, Что Я Зову Настоящей Музыкой 90-х» в плеер, и пускай «Boyzone» несет нас к дому.

Колетта ожидает нас у дверей. Она привела в порядок свои волосы, пока нас не было дома. Теперь у них мягкий красно-коричневый оттенок и филировка на кончиках.

Я говорю ей, что мне нравится ее прическа, затем оповещаю о том, что сказал врач утром, и складываю свежие рецепты в коробочку для медицинских записей.

– Останешься попить кофе? – спрашивает Колетта, наполняя чайник.

– Пощади, мне хочется провести остаток дня в одиночестве. – Я желаю барахтаться в своем странном настроении, валяться на диване, глядя «Хорошую жену» по телевизору, и сжевать целое колесо сыра «Бри» с целым пакетом крекеров.

– Обними меня. Я тебя люблю.

Я закрываю за собой входную дверь. Как только дважды квакает разблокированный замок машины, в моей сумке вибрирует телефон.

– Вы оказались правы. – Хелен Гринлоу сразу переходит к делу. Я сажусь на водительское сиденье и закрываю за собой дверь. Мне не требуется выяснять, насчет чего я права.

– Как он это сделал?

– Он подошел ко мне, когда я шла вдоль Миллбэнка. Полагаю, из моей инициативы «Десять тысяч шагов каждый день» известно, что я хожу от Пимлико пешком. Это всплывает и в интервью, и в соцсетях, и так далее.

Я делаю мысленную отметку: «Пимлико». На одну остановку дальше по линии «Виктория» от любимого Хонор Воксхолла. Гринлоу жила там, пока Робин являлся членом парламента, в трехэтажном оштукатуренном особняке «супер-премиум-класса» на площади Святого Георгия, и продала дом после его смерти – я проверяла. Это уже кое-что.

– В каком он был настроении? Вы сказали ему, что я с вами встречалась? – Мое сердце замирает, пока я жду ответа. Гринлоу колеблется с ответом, или это моя паранойя играет со мной дурную шутку?

– Нет. Все произошло очень формально и быстро, весь обмен репликами длился секунды. Он представился, сказал, чего хочет, пояснил, что ему нужны наличные, и назначил мне встречу.

Мое замершее было сердце снова бьется, в два раза чаще. К моей ярости примешивается нечто вроде восхищения: я не думала, что в Джессе есть такое; настойчивый поиск, поездка в Лондон… В его глубинах таится что-то большое и темное. Я недооценила это в нем – то, что он чувствовал ко мне, то, как тяжело воспринял мое «предательство», то, насколько серьезно он меня пугает.

– Ясно. – Я не уверена, что знаю, как мне поступить с этой информацией. – Ну, спасибо, что сообщили.

– Нет, я не закончила. Мне нужно, чтобы вы сделали кое-что для меня. – В ее фразе нет вопроса или просьбы. Я словно получаю приказ от начальника. – Ему нужны наличные, естественно. Получение денег не проблема, но доставка – другое дело. Он не желает возвращаться в Лондон – не хочет, чтобы передача происходила где-то рядом с камерами слежения. Поэтому он попросил меня передать их на каком-то участке восточного направления шоссе А12. – Когда Гринлоу описывает место встречи, я сразу понимаю, где это. Когда-то там находилась маленькая старомодная бензозаправка, но теперь от нее остались только кучи щебня и бетонные обрубки столбов в тех местах, где были насосы; заметные, только если вы знаете, куда смотреть. Случайные дальнобойщики иногда парковались там, чтобы поспать. Ее снесли несколько лет назад, а на противоположной стороне новой дороги построили гараж «Бритиш Петролеум» и продуктовый магазин «Маркс и Спенсер». – Я не могу идти одна. – Это констатация факта, а не выражение страха.

– Джесс не жестокий, – говорю я, и только потом осознаю, что боюсь оставаться с ним наедине.

– На самом деле это скорее практическая причина, – поспешно уточняет Хелен. – У меня катаракта, и я не могу водить машину, а эту тайную встречу я, естественно, не хочу афишировать. Не могу себе позволить, чтобы в подобное место меня вез водитель такси.

Несколько секунд я обдумываю то, о чем она меня просит. Если я не помогу, все это сделает ее уязвимой для разоблачения, а значит, подвергнет риску и меня. Она явно принимает мое молчание за признак того, что я собираюсь с духом, прежде чем отказать.

– Я и сама не больше вашего хотела, чтобы открылись эти шлюзы глупости, но раз уж они открылись, вы тоже должны действовать в целях самосохранения, – убеждает Хелен.

Ну да, она эксперт в этом.

– Марианна.

Впервые за все время карьеры мне хочется настоятельно порекомендовать кому-то обращаться ко мне только «доктор Теккерей», но я прикусываю язык.

– Я здесь, я думаю, дайте мне секунду. – Я не могу скрыть мольбу в голосе; зная, что это паника, а не вызов, Хелен позволяет мне подумать. Я делаю глубокий вдох. – Я не буду выходить из машины, – говорю я. – Не хочу, чтобы он видел меня с вами.

Глава 16

Хелен, помаргивая, появляется из полутемного зала ожидания станции Дисс. Она одета практично, в брюки и какие-то спортивные туфли на «липучке» из тех, что обычно рекламируются на последних страницах журнала «Телеграф». Я ищу в ее глазах помутнение от катаракты, но линзы-хамелеоны в ее очках уже превратились в серо-коричневые под низким осенним солнцем.

Деньги, очевидно, в ее черной сумке. Дисс не считается криминальным местом, однако нигде нельзя быть полностью защищенным от грабителей, и я ловлю себя на том, что иду со стороны сумки, пока в конце концов не предлагаю понести ее. При всем своем объеме она оказывается удивительно легкой.

– Сколько он у вас просил? – интересуюсь я, как только мы садимся в машину.

– Десять. – Хелен не спускает глаз с дороги.

Это маленькое состояние – конечно, больше, чем я смогла бы иметь на руках в случае подобной необходимости, даже если бы мне удалось объяснить это Сэму. Хелен Гринлоу сидит рядом на том месте, которое я называю «мамино сиденье». В ее маленьком теле присутствует обманчивая уязвимость и некая «легкость-на-ногу». Она выглядит хрупкой и даже милой: старость всех нас низводит до невинности, по крайней мере на вид.

– Где вы живете в Пимлико?

Я вижу, как Гринлоу взвешивает плюсы и минусы сохранения своей приватности; и тот факт, что она отвечает, я воспринимаю как знак доверия, или скорее уступки; в конце концов мы ее достали.

– Маленький дом на площади Святого Георгия, бывшая конюшня, – говорит Хелен. Она, возможно, поумерила свои запросы, но не сильно.

– Звучит славно.

Я отказываюсь от дальнейших дорожных разговоров, потому что знакомый пресс из невысказанных слов давит на меня. Я хочу спросить Хелен о настоящем и будущем, о том, что случится дальше, и еще (может, сейчас единственный шанс спросить об этом) – о ее жизни до того, как она пересеклась с нашими. Но чувство вины удерживает меня, чувство вины и хрупкость этого молчания. Я открываю окно на дюйм. Я боюсь, как и тогда. Мне есть что сказать, однако я оставляю это при себе.

Я сворачиваю с двухполосного шоссе и проезжаю мимо знака «Дорога закрыта». На старой ветке дороги сорняки пробились сквозь щели в асфальте и теперь расплющиваются под моими шинами. Бетонные остатки старой заправки едва видны под зарослями буддлеи. Я оборачиваюсь через плечо, прикидывая, как отсюда выезжать задом. Водители на основном шоссе едут слишком быстро, чтобы нас заметить. Мусорный контейнер наполовину заполнен старыми отходами, и Хелен с отвращением бросает туда сверток с деньгами.

– Хорошо, давайте отвезем вас обратно на станцию, – говорю я, когда она возвращается на пассажирское сиденье. – Если мы поедем сейчас, вы успеете на четыре шестнадцать до Ливерпуль-стрит.

– Я хочу подождать, пока он не приедет.

Ее упорство почти восхищает.

– Нет. Если он увидит меня здесь, то взорвется. – Джесс не понял бы, что сам заставил меня пойти на это. Все, что он увидит, – величайшее предательство, которое он только может представить. Мне было бы страшно находиться рядом с ним в тот момент.

Но это еще не все. Мне стыдно участвовать в сговоре с этой ужасной женщиной. Я по-прежнему ненавижу все, что она сделала.

Хелен в очередной раз моргает. Она моргает очень редко – раз в минуту или около того.

– Мне нужно знать, что он их взял.

Я вздыхаю. Если бы это были мои десять тысяч фунтов, я бы тоже хотела это видеть. Я возвращаюсь со старой дороги на шоссе, пересекаю разделительную линию и паркуюсь возле закусочной на другой стороне, приткнув машину позади белого фургона. У стойки я заказываю себе латте.

– Что желает ваша мама? – спрашивает продавщица. Она кивает на Хелен, но слово «мама» вызывает у меня рефлекторное чувство нежности. И оно немедленно гаснет от того, как Хелен вздрагивает от одной мысли, что нас приняли за родственников. Я вспоминаю другое подобное вздрагивание, другое оскорбление, и тут же ожесточаюсь против нее.

– Я ничего не буду, спасибо, – говорит она.

Молоко в этом латте – мои единственные калории за весь сегодняшний день. С тех пор как я вернулась домой, мне толком некогда поесть – я либо спешу куда-то, либо валюсь спать без сил, либо пью. Это видно не только по моему ставшему свободным поясу, но и по моей серой припудренной коже, сухим глазам и легкой дрожи в руках.

Машина стоит на травянистой обочине, и мы ждем в ней, сидя рука об руку.

– Вот он. – Я не знаю, какой путь проделал Джесс, но он, должно быть, устал, потому что приехал на желтом велосипеде, который я видела возле библиотеки, а отсюда до Настеда на нем добрых полчаса езды. Он по-мальчишески перекидывает ногу через раму, прежде чем остановиться рядом с мусорным баком. Я прищуриваюсь и задумываюсь: не пора ли снова на лазерную коррекцию зрения.

– Вы его сможете разглядеть?

– Я пришла подготовленной. – Хелен достает что-то из своей сумки, и мне требуется несколько секунд на то, чтобы понять – это маленький красный театральный бинокль. Теперь рядом со мной милая «женщина-из-публики». Даже невооруженным глазом я вижу, как Джесс засовывает руку в мусорный бак, вытаскивает пакет и открывает его. Он прижимает к груди пачки наличных, разорвав пакет на маленькие кусочки, которые кружатся вихрем и смешиваются с осенней листвой. Хелен не опускает бинокль, когда он отъезжает, и смотрит ему вслед еще долго после того, как Джесс исчезает из моего поля зрения.

– Хорошо, – говорит она. – Надеюсь, на этом все и закончится.

Глава 17

Бассейн в моем распоряжении. Я ни разу не бывала в этой часовне, когда она еще действовала, так что могу лишь догадываться обо всех произнесенных здесь отчаянных молитвах – о пациентах и от них самих, в течение века, пока шли службы. Я стою в дальнем конце, сложив руки, но прыгнуть в воду и нарушить безмятежность поверхности, как и говорил Сэм, кажется почти кощунством. Ротанговые кресла выстроились в ряд вдоль старых поперечных нефов[8].

Вода, как свинцовое зеркало, отражает лики святых без малейшей ряби. Я не могу не думать о прошлом этого помещения. Оно заполняет пространство. Гидромассажная ванна выключена; но из предбанника доносятся неясные звуки, и иногда парилка, которая находится в старой ризнице, издает шипение. Наконец я выполняю идеальный нырок, как меня учили в Кромер-Холле. Я не столько плаваю, сколько борюсь с водой, нанося удары вместо гребков. А затем захожу в парилку.

Свет медленно меняет оттенок, напоминая радугу в тумане. Я вытягиваюсь на мраморе, скрестив ноги. Поднимаю руки перед лицом. Из-за веса, потерянного после возвращения в Саффолк, я чувствую себя мешковатой, а не гибкой. Интересно, сколько еще лет красоты осталось моим рукам?

– Это, должно быть, одно из немногих помещений, которое мы никогда не «крестили». Ирония, однако…

Я подскакиваю, поскальзываюсь и трескаюсь локтем о твердый камень. Боль пронзает мое тело, отчего перехватывает дыхание. Как он попал сюда?

– У них есть предложение, – поясняет Джесс, будто читает мои мысли. – Минимальный трехдневный пропуск в спортзал. Они пытаются немного оживить выручку в межсезонье. Не думаю, что они пустят сюда гопоту, верно?

– Ты ведешь себя не лучше.

– С чего бы? Это только ты так думаешь.

Он ставит мне шах и мат. Я не могу разъяснить ему и не стать в очередной раз снисходительной. Я остаюсь сидеть, когда он ложится на плиту напротив и его тело издает шлепающий звук при соприкосновении с мокрым мрамором.

Механизм испускает новую порцию пара. Джесс приподнимается и разгоняет его, вырезая своими длинными руками веерообразные фигуры в клубящейся дымке.

– Плохие новости, – сообщает он. – Гринлоу сказала «нет». Она не даст мне никаких денег. – Я громко смеюсь, как бывает, когда вы не можете поверить своим ушам. Мой смех разносится эхом. – Я не шучу, малышка.

От шока кажется, будто окружающий шум резко выключили, так что я слышу свое дыхание и его. Поймать его на лжи – означает признаться, что я была вместе с Гринлоу. Понятия не имею, зачем ему лгать, но думаю – и размышляю я быстро, прямо здесь, в панике, – что должна пресечь это прежде, чем очередной виток недоверия выйдет из-под контроля. В его странном спокойствии чувствуется некое предвкушение, мне даже кажется, что он затаил дыхание. Я думала, что напоминание о семье сработает, однако я ошибалась. Я не знаю, что еще делать, но указать на его обман тоже не могу.

– Это значит, что ты собираешься обратиться к прессе?

– Нет, – отвечает Джесс. Я расслабляюсь, выдыхаю, и мир вокруг кажется вновь ожившим. Гидромассажная ванна включается, напоминая, что мы здесь не на своей собственной территории и не одни, и облегчение от этого снимает еще немного груза с моих плеч. Джесс тоже это чувствует, глубоко вдыхает пар и медленно его выпускает, словно на занятиях йогой, а затем быстрым, как у молодого человека, движением хватает меня за предплечье:

– Тебе придется восполнить эту недостачу.

– Джесс, ты делаешь мне больно! – Из-за боли от его хватки до меня не сразу доходит весь шокирующий смысл его слов. Он просит у меня денег. Требует их!

– Это лишь то, что ты мне должна.

– Я… что-что?

– Кто остался в Настеде и разгреб все дерьмо? Я сделал это. Все плакали, и удивлялись, и никто ни в чем не усомнился. Где была тогда ты? – говорит он. – Ты не дала ни пенни на похороны.

– Ты никогда меня не просил! – Никто не ожидал, что Джесс Брейм обеспечит «свободный бар» в «Социале» для всех желающих: выпивка лилась в глотки рекой так же споро, как и слезы текли из глаз. – Ты сделал это ради себя, чтобы унять чувство вины.

– Да, но ты же сбежала. – Пальцы, охватывающие мою руку, слабеют – от раскаяния или от скользкого пота? – Пускай это будет десять штук, положим, в нынешних деньгах. Это все равно меньше, чем ты должна.

– За кого ты меня принимаешь, за какую-то комиссию по компенсации криминального ущерба? Ни один адвокат не стал бы заниматься вопросами потери чертова заработка или еще чем-либо в этом роде в подобной ситуации. И вообще, компенсация – для жертв, Джесс. Не для людей, которые причина проблемы, в первую очередь. – Он не отвечает. Какие-то эфирные масла, распыленные в воздухе – кажется, можжевельник и ментол, холодят и очищают мое дыхательное горло и легкие. Они помогают мне дышать размеренно, и я благодарна за это. – И даже если бы я захотела дать тебе денег, я не могу. Не такую кучу, как эта.

– Марианна, у тебя два дома. Как ты смеешь сидеть здесь и заявлять, что ты нищая?

– Я ничего не буду говорить, пока ты не отпустишь меня. – Джесс ослабляет, но не отпускает свою хватку. Я поворачиваю к нему лицо. – Я не собираюсь морочить тебе голову и говорить, что я бедная. Ты знаешь, что это не так. Все во что-то вложено. – Я слышу себя, и мне досадно. Как же много наших денег вложено в собственность, в доли, в акции и инвестиции – для получения максимальной отдачи. Однако это не отменяет того факта, что он лжет мне. У него есть деньги Хелен.

– Не угрожай мне, – говорю я. – Прости меня, ладно? Прости, что я сбежала, и мне жаль, если я ввела тебя в заблуждение насчет своей жизни, но это… Мы держались вместе все эти годы, Джесс. Ты разбиваешь мне сердце.

Мои эмоции проникают туда, куда не смогла достучаться логика, разбившаяся о каменную стену. Джесс отпускает меня внезапно и роняет голову на руки.

– Я думал, что могу рассчитывать на тебя, – произносит он.

И я ловлю себя на том, что хочу погладить его по голове. Рефлекс утешения силен, однако наше прежнее право прикасаться друг к другу с нежностью, конечно, отныне аннулировано. Моя рука повисает над его плечом.

– Ты можешь, Джесс, ты способен… заработать нормально, а не наступать на старые грабли. Я всегда буду беспокоиться о тебе.

– Но?… – спрашивает он.

«Но я не буду любить тебя и все равно оставила бы тебя». Мы оба это знаем, однако это не означает, что я могу так сказать.

Джесс опускается на колено возле моих ног; я плотно сжимаю ноги вместе и быстро отвожу их в сторону – прежде, чем он попытался бы что-то сделать. Раздается стук – его голова, которую он явно хотел уткнуть мне в колени, ударяется о мрамор. Я вздрагиваю и кладу ладонь ему на затылок. Он отмахивается от меня и, пошатываясь, бредет к двери. Распахивает ее плечом.

Температура падает, и воздух очищается. Джесс на секунду замирает в дверном проеме, на фоне витражных окон, и лишь слегка ослабевшая талия выдает его возраст. Его фигура настолько отличается от силуэта Сэма, что в сердце у меня екает, прежде чем я беру себя в руки.

– Лучше бы ты никогда не возвращалась домой, – говорит он, и я вижу в его глазах слезы.

Я жду достаточно долго, чтобы быть уверенной, что он ушел, дольше, чем стоит находиться в парилке. Когда я наконец выхожу – горит верхний свет, и бассейн полон народа. Я не знаю, что с моим лицом, но все таращатся на меня, и какой-то человек поднимается из гидромассажной ванны и помогает мне усесться в шезлонг, пока его напарник приносит мне стакан воды. И они спрашивают наперебой, все ли у меня в порядке, говорят, что мне действительно необходимо посидеть, что я выгляжу так, будто перегрелась, и интересуются, не нужен ли мне доктор.

Глава 18

На моих влажных волосах тюрбан, кожа чистая до скрипа – а на душе кошки скребут. Рыбный пирог в духовке пахнет аппетитно, но я знаю, что не захочу его есть, когда он окажется на столе.

Сэм заночует здесь сегодня перед полетом, хотя аэропорт Станстед, вероятно, ближе к Лондону, чем к Настеду. Я выглядываю на парковку – не появился ли его серебристый «Приус», а мое подсознание ищет красную «Ауди» или желтый велосипед.

Я отхожу от окна, пробую набрать Хонор, но ее телефон выключен, хотя времени много больше, чем четыре пополудни. Я проверяю ее «Инстаграм» – ничего в течение нескольких дней.

Мой пульс учащается. Я не могу избавиться от мысли, что Хонор восстанавливает свое психическое равновесие за счет моего. Однако поделиться этим мнением с Сэмом не лучшая идея.

Прежде чем он приедет, я хочу проверить – говорила ли правду, когда сказала Джессу, что у меня нет денег. Я открываю ноутбук, выстраиваю в ряд различные виджеты онлайн-банкинга и захожу один за другим во все наши счета. Я не лгала: все наши капиталы – я будто слышу в голове глумливый голос Джесса, что только богатые дрочеры называют свои деньги «капиталами», – все они связаны. Эта квартира вытрясла из нас все подчистую. Там, где у нас раньше имелись сбережения – теперь ничего. Компания более чем здорова, но я – миноритарный акционер, а это означает, что я не могу вывести средства без подписи Сэма. Мне негде получить наличные так, чтобы Сэм не увидел, и я не могу придумать, как объяснить вывод десяти тысяч фунтов. Мой текущий счет почти на нуле, и в следующем месяце я стану одной из тех женщин, кому приходится просить у мужа денег на новое платье. Я не думала об этом в таком ключе, когда отказывалась от своей зарплаты, однако тогда я никак не могла предвидеть эту неразбериху.

Через некоторое время я возвращаюсь к окну, а двумя бокалами вина позже, когда становится слишком темно, чтобы различить машины, я нарушаю очередное обещание, данное Сэму, – захожу в локальную сеть кафедры и просматриваю темы диссертаций для поступивших в магистратуру в этом году. Я слежу за горсткой студентов, кому преподавала, еще когда они были новичками, и отмечаю свой мягкий вклад в формирование всестороннего развития у бывших детей, которых я с каждым годом вижу все реже. Аманда приберегла несколько интересных тем для этого года: «Необычные общественные пространства Лондона XX века», «Куба до Кастро», «Новый взгляд на викторианскую тюрьму». Я вчитываюсь в предложенные тезисы «Общественных пространств», но не могу сосредоточиться даже на том, что обычно нахожу увлекательным. Моя неспособность сконцентрироваться на ключевых вопросах дает понять, что я не в силах углубиться в работу так, чтобы больше ни о чем не думать. Это лишь попытка убежать от стресса, причины которого – Джесс и моя мать.

Я беспокойно верчу в пальцах телефон, дважды проверяю, что удалила все сообщения от Джесса и Хелен. Мой палец зависает над ее номером.

Обязана ли я ей чем-нибудь? Должна ли предупредить о том, что происходит с Джессом? Я хочу надеяться, что на этом он остановится, но если дело зайдет дальше – может, Хелен одолжит мне денег, чтобы спасти и себя?

Дж. ведет себя очень непредсказуемо. Отрицает получение ваших…

– я пишу сперва «денег», но затем возвращаюсь и перепечатываю заново: —

…вашего письма. Если он свяжется с вами, пожалуйста, позвоните мне как можно скорее. М.

Я так долго пялюсь в экран, что совсем забросила наблюдение за автостоянкой. Хлопнувшая дверь квартиры заставляет меня вскрикнуть и выронить телефон.

– Черт побери, Марианна, – говорит Сэм. – Я подумал, ты увидела призраков из психушки. – В его голосе скорее раздражение, чем сочувствие. У него серый, измученный вид, как всегда бывает в середине строительства.

– Я не слышала, как ты вошел, вот и все. – Слезы сами приходят из ниоткуда.

– О, дорогая… – Прижавшись к куртке Сэма, я чувствую запах лосьона после бритья, кофе и уюта. Если Джесс – это волнение в моей душе, то Сэм – сама стабильность. Держаться за него – это как окунуться в теплый мед. Я могла бы с радостью стоять так всю ночь, я могла бы спать стоя.

– Ты плавала, – говорит он, вдыхая запах моих волос. – Боже, мне нужно выпить после этой поездки. Красное или белое?

Мы не можем выпивать оба, не тогда, когда одному из нас может понадобиться сорваться в Лондон без промедлений.

– Все, что пожелаешь. Я пропущу.

Сэм видит меня насквозь.

– Я видел ее всего три часа назад, Марианна. Она в порядке.

– Ты видел ее!

– Да. У меня была встреча в Виктории, так что я заскочил. Она, кажется, привыкает к тому, что люди теперь к ней приходят. Что-то вроде «более реального образа жизни». – Сэм закатывает глаза, но с нежностью. – В квартире бардак, однако не на безумный манер. Свинья все еще там, к сожалению.

– Она регулярно встречается с доктором Адиль?

– Насколько мне известно, да. Я не спрашивал. Она на «одном G». – Я заставляю себя улыбнуться. Когда Хонор была подростком, она объясняла, что ее состояние всегда, кажется, можно описать соответствующим гравитационным притяжением. «Одно G» – это нейтральное, достаточное, чтобы удержать ее на якоре, не пригибая к земле. «Нулевая гравитация» означает – нет сна или аппетита, «два G» подразумевают, что она не может подняться с кровати. – Сегодня ей не понадобится никто из нас.

Сэм откупоривает бутылку «Мальбека» – он признает только натуральные пробки, – наполняет бокал и тянет бутылку к моему, но я – как собака с костью. Не могу перестать это мусолить.

– Я хочу привезти ее сюда на неделю.

– Что, и она пропустит неделю своего курса, просто чтобы развеять твою паранойю? – Сэм наливает по привычке в мой бокал. – Дай ей вздохнуть, Марианна. Она стабильна. Ее лекарство действительно помогает, а не делает хуже. Сколько времени прошло с последнего из тех звоночков? Десять месяцев? Год?

– Значит, теперь самое время ждать рецидива, не так ли?

Сэм поджимает губы.

– Сказать честно? Я думаю, что ты необходима своей маме прямо сейчас, и Колетте тоже. Ты никогда не простишь себе, если потеряешь эти дни. – Его подбородок на мгновение вздрагивает. Его отец умер, когда Сэм был в командировке, и он так и не смог смириться с этим. Он уставился на стену за моим плечом, моргая слишком часто. Иногда я так увлекаюсь поддержкой других, что забываю о том, кто поддерживает меня.

– Ты прав. Пускай это подведет черту под моим днем, – говорю я и сама доливаю свой бокал доверху. – В любом случае – как дела на стройке?

– Потеряли месяц из-за этой чертовой прозрачной крыши, – отвечает он, а затем увлекается, и это становится настоящим облегчением – слушать, как он говорит о балках, перекладинах и проходах. Я жду, что его лицо разгладится, когда он вывалит стресс от работы на меня, однако этого не происходит. Я заставляю себя проглотить несколько маленьких кусочков рыбного пирога, впервые осознавая, как отвратительно это блюдо. Но все же оно притупляет жжение в моем желудке.

Это чувство тянется с самого раннего вечера – что наш разговор какой-то неестественный, чего с нами раньше никогда не случалось. Около десяти мы чопорно поднимаемся по винтовой лестнице. Сэм складывает свои брюки и аккуратно вешает их через перила верхнего этажа рядом с остальной одеждой на утро. Весь тот объем, который когда-то был на его плечах, переместился на талию, и сравнение с Джессом привычно вызывает у меня чувство вины.

– Ах да, – говорит он, по-прежнему стоя ко мне спиной, – каким-то чужим голосом. Он поправляет брюки, которые и без того уже висят ровно. – Я наткнулся сегодня на Аманду в библиотеке архитектурного института.

Меня пробирает озноб. Я так и не предупредила ее о вымышленном дне обучения персонала.

– Тебе пришлось долго за ней гоняться? – спрашиваю я с неубедительной легкостью.

– Нет, разминулись, как в море корабли. На встречных курсах. Ты же знаешь Аманду. Вечно куда-то спешит. Она передала тебе привет. – Сэм выравнивает стрелки на штанинах. – Забавная вещь. Она не помнит, что встречалась с тобой на днях. Сказала, что не видела тебя с тех пор, как ты ушла с вечеринки по поводу отпуска.

Как же осторожно, с какой же надеждой он передает мяч на мою сторону поля.

– Ну, ее там и не было, – говорю я. – Это был тренинг по информационным технологиям. Она прошла его на следующий день.

– Но ты сказала, что его проводят всего один день. Из-за этого я изменил свое расписание.

– Прости меня. У меня сейчас просто голова не на месте. Я, наверное, что-то перепутала. – Я подхожу к нему и встаю рядом, опираясь кулаками о перила. Сэм застыл сбоку; под нами темная пустота гостиной. – Эй… – произношу я и поворачиваю его к себе лицом, подставляя подбородок для поцелуя. И чувствую тот момент, когда он решает, что мне можно верить.

Когда мы устраиваемся для пятнадцатиминутного супружеского секса, он замечает пятнистый след руки на моем предплечье и замирает, сместив с меня свой вес, словно у меня в синяках все тело.

– Откуда это? – Я застываю в панике. – Это Дебби?

Врачи предупреждали нас о таком: наступает стадия, когда пациенты становятся настолько невменяемыми, что начинают набрасываться на своих опекунов.

– Она ничего не могла с этим поделать, она не понимала, что творит… – Мысль о том, что маленькая ладошка моей матери могла оставить этот огромный синяк – абсурдна. Остался ли хоть кто-то, кому я не буду лгать, или о ком? Это отвратительно до тошноты, хотя она и никогда не узнает.

– Господи, – муж морщится. – Это выглядит хуже, чем сперва показалось. Я буду теперь осторожнее.

Сэм нежно проводит указательным пальцем по коже вокруг синяка.

– Не думал, что она до сих пор способна на такое. У нее крепкая хватка для такой маленькой женщины, верно?

Я не могла бы чувствовать большую вину, даже если бы Сэм вдруг нашел один из волос Джесса в нашей постели. И с этой мыслью во мне вдруг просыпается задор, которого я не чувствовала с мужем годами. Я закрываю глаза и удивляюсь – почему мое тело выбрало именно этот момент, чтобы ожить под руками Сэма. Этот огонь разгорелся оттого, что Джесс теперь так близко? Все то желание, что копилось во мне с прошлой недели, нашло наконец выход, или страх, что Джесс собирается разрушить мою жизнь, и это может быть последний раз?

Сэм финиширует первым, прежде чем успеваю я, а затем, пока я улыбаюсь и жду, когда желание утихнет, в очередной раз справляясь с разочарованием, он гладит меня по щеке и произносит:

– Ты все еще прекрасна.

Нам не нужен сигнал тревоги. Телефонный звонок вырывает нас из сна. Это Колетта, звонит из машины «Скорой помощи». Мама упала, возможно, в результате очередного инсульта. Если бы она не сбила вазу, перебудив весь дом, она бы не выжила. В любом случае, врачи со «Скорой» говорят, что я должна прибыть в Ипсвичскую больницу немедленно.

Глава 19

Аппараты пищат и мигают. Мама может прийти в себя в любую секунду – или может оставаться в таком состоянии неделями. Медсестры, которые носят ее прежнюю униформу и ходят по ее прежним коридорам, – разговаривают с ней, читают ей.

«Расскажите ей о своем дне. Почитайте ей книги из ее прошлого».

Накопленное ею за всю жизнь имущество сводится к той полке в доме Колетты и старому металлическому сундуку в одном из закрытых гаражей на задах квартала. Мне не нравилось ходить там и в лучшие времена, но сейчас я набралась храбрости. У меня встал комок в горле от вещей, с которыми моя мать не могла расстаться: мой экзаменационный сертификат, связка пожелтевшей детской одежды, пазл из тысячи кусочков с картиной «Телега для сена», высохший шариковый маркер для «Бинго» и разлохмаченная книга времен «Когда Мы Были Очень Маленькими», которая теперь лежит у меня на коленях, подклеенная треснувшим скотчем.

Я так устала, что у меня почти галлюцинации. Когда я готовилась к своим выпускным экзаменам на диете из кофеиновых таблеток и пивных дрожжей, я видела рыб-угрей, скользящих по потолку. Сейчас они снова здесь, плавают вокруг Кристофера Робина и Винни-Пуха. Когда я наконец закрываю глаза – это попытка избавиться не от померещившихся угрей, а от полной невыносимой нежности картинки моего детства. Сон тщится меня спасти, но мне опять снятся плитки, замуровывающие меня со всех сторон, а затем трескающиеся и выпадающие, как плохие зубы. Я слышу, как столетний ключ скребется в замке. Черный угорь, извиваясь, наползает на меня, и у него лицо Мишель.

Я скорее прихожу в сознание, чем просыпаюсь, и вижу Хонор, сидящую на краешке кровати.

– Джеймс Джеймс, Моррисон Моррисон, Уэтерби Джордж Дюпри, – шепчет она. – Очень заботился о своей матери, хотя ему было только три[9].

Я смотрю на них сквозь ресницы и прикидываю, как бы мне выпрямить шею, не прибегая к помощи костоправа.

Хонор бросила свидетельства своего путешествия на маленькую тумбочку – билеты, телефон, монеты, – но при ней только небольшая повседневная сумка. Я поднимаю голову; что-то хрустит в глубине моего плечевого сустава.

– Эй, – говорит Хонор, понизив голос. – Ты была в отключке.

– Я чувствую себя теперь еще хуже, чем перед сном. Господи, моя шея… Как мама?

– Без изменений. – Хонор держит в руках книгу. – Я помню это. Она обычно читала мне ее, когда я с ней оставалась. Когда я была маленькой.

– Она обычно читала ее и мне, когда я была маленькой. – Хонор берет меня за руку, соединяя три поколения женщин. Под влиянием момента я думаю о других призрачных звеньях этой цепи – о своей собственной бабушке, Марьяне с одной «н», и возможных дочерях Хонор, которые у нее появятся.

– Ты взяла со станции такси? – спрашиваю я.

Хонор долго и громко сопит.

– Нет, я прогулялась пешком, – отвечает она наконец.

– Это длинная старая дорога.

– Пять миль. Просто ощутила потребность в движении, понимаешь? Прежде чем мы просидим здесь Бог знает сколько. Я возвращаюсь поездом в три тридцать.

У меня есть лишь пара часов с ней сейчас.

– Знаешь, что это мне напоминает? – Я обвожу рукой вокруг комнаты.

Хонор улыбается:

– Меня в «Лиственнице»?

– Нет! Нисколько. Это напоминает мне о том, как я ждала тебя, когда была беременна. Ожидание конца – это как ожидание рождения. Здесь наваливается та же тишина. Это острое предчувствие, когда ты ждешь… перехода из одного измерения в другое. – Сэм бы над этим усмехнулся, я сейчас говорю, как Джесс, но для Хонор никогда не бывает чересчур много мелодраматизма. Она просто кивает. – Все говорят тебе, что это случилось, когда это происходит. Я не могла расслабиться тогда и не могу сейчас.

– Ох, мама. Это может быть и не конец, ты же знаешь, что они сказали. Почему бы тебе не пойти подышать свежим воздухом, выпить кофе? Ты что-нибудь ела? – Мой желудок в ответ урчит. – Я побуду здесь. С бабушкой.

Я никогда не видела Хонор такой дееспособной. Если это последнее лекарство настолько изолирует ее от горя и страха, с моей стороны будет глупо не попросить немного и для себя.

Я не могу смотреть на любую больничную еду и осознаю свою ошибку, только когда выхожу на улицу из главного входа, мимо курильщиков на крыльце и обеспокоенных родственников, набирающих что-то в телефонах. Угри снова вернулись – на этот раз они расползаются по небу. Черный кофе на пустой желудок после суток почти без сна вызывает головокружение и паранойю, поэтому, когда я сперва вижу Джесса, то не доверяю своим глазам. Он пьет чай из термоса вместе с двумя коллегами со «Скорой» в зеленых комбинезонах, маскирующих их на фоне небольшой заросшей клумбы.

За полсекунды до того, как я вспоминаю о нашем расставании, – инстинкт бежит впереди меня и я хочу от него утешения; мне нужен кто-то, кто знает меня и скажет, что все будет хорошо, даже несмотря на то, что – вернее, именно потому что – я знаю: это не так.

Когда Джесс замечает меня, то протягивает чашку своему коллеге и идет в мою сторону. Угри исчезают с неба. Его зеленый комбинезон в пятнах Бог знает от чего, и я вижу миллиметр седины в корнях его отросших волос.

– Соболезную насчет твоей мамы, – говорит он так, словно она уже умерла.

– Спасибо. – В воздухе повисает неловкое молчание. – Сейчас с ней Хонор.

Джесс поднимает брови. Он не видел Хонор много лет.

– Джесс, я не могу это вынести, – произношу я. – Не могу выносить еще и это напряжение, вдобавок ко всему происходящему.

– Ну, ты сама на это напросилась, – отвечает он. – Смеялась надо мной. Лгала мне. Очень долго меня обманывала.

Долго его обманывала! Я потратила столько лет, потакая его бреду. Гнев вскипает в моей груди, придавая физических сил. Как он смеет так со мной разговаривать, когда моя мать умирает в больничном блоке позади нас? Я разворачиваюсь обратно; я могу выпить кофе и внутри.

– У меня и так достаточно проблем, без того, чтобы ты подбрасывал еще! Я не ела и не спала сутки, ты лучше всех должен знать, каково это!

Джесс хватает меня за руку.

– Десять штук для тебя ничего не значат!

Я пытаюсь читать по его лицу. Он действительно верит, что имеет право на долю того, что принадлежит мне, или пытается побольнее ударить меня по карману, потому что я так долго отказывала ему во всем остальном? Как он смеет что бы то ни было требовать от меня?

– Ты получил свою порцию мяса от Хелен Гринлоу! – взрываюсь я. – Не пытайся получить еще одну! Ты все это затеял – играя нами, сталкивая нас друг с другом. Все, что я сделала – из благих побуждений солгала о своей квартире, и ты сошел с ума.

Морщина на его лбу остается ровной.

– Что ты имеешь в виду – «получил порцию мяса»?

Слова вырываются из меня прежде, чем я могу их сдержать:

– Я видела, как ты выудил пакет из гребаной помойки! Я знаю, что она дала тебе деньги.

Я бы отдала все свое имущество за машину времени, которая отвезла бы меня на пять секунд назад. Джесс открывает рот и снова закрывает его. Открывает и закрывает. Открывает и закрывает. В ужасе я наблюдаю за ним, мысленно прокручивая варианты.

– Ты следила за мной?

Я не забираю своих слов обратно, а он не отрицает сказанного мной. Дело сделано, это прозвучало.

Человек в халате и тапочках неподалеку от нас выпускает клуб пара из своего вейпа, и тошнотворный черничный запах скручивает мой желудок еще сильнее.

– Я отвезла ее со станции. Она не хотела, чтобы ее кто-нибудь видел. Хелен не может больше водить сама, у нее дерьмовое зрение.

– «Хелен»? Теперь ты зовешь ее «Хелен», да? Откуда она вообще взяла твой номер?

– Мне нужно было с ней связаться! – Я сознаю, что это звучит как истерика, моя безумная речь сейчас перейдет в нервный смех. – Чтобы проверить, не собирается ли она обратиться в полицию. Господи, Джесс, а чего ты ожидал от меня?

Я сейчас почти кричу; вейпер, любитель черники, чуя скандал, навострил уши и потихоньку подбирается поближе, и я понижаю голос и придвигаюсь к Джессу, ощущая запах несвежего перегара в его дыхании под терпким ароматом сладкого чая. – Если бы она пошла в полицию, Хонор обо всем бы узнала, и ты знаешь, что было бы дальше. Ты знаешь.

Его губы такие белые, будто под кожей в них кости. Я знаю Джесса с разных сторон, как никто другой, но никогда не видела его в такой ярости, как сейчас. Он почти не может подобрать слов.

– Ты в сговоре с этим… чудовищем! Выходит, я даже не знаю тебя по-настоящему. Не могу поверить, что доверял тебе. Ты говоришь об уважении к тому, что между нами было, – возможно, мы больше и не пара, но я все равно думал, что мы… союзники. Не могу поверить, что ты так со мной поступаешь. Я не могу… это худшая вещь, что ты могла сделать!

– А что делаешь со мной ты? Ты знаешь, через что я сейчас прохожу. Если бы ты когда-нибудь любил меня, то не расстраивал бы ничем подобным.

– Знаешь что? Пошла ты на хрен, Марианна. – И если то, что я назвала Хелен по имени, оскорбило Джесса, то его обращение ко мне иначе, чем «малышка», и вовсе проделывает во мне дыру. Через дорогу потрескивают ожившие рации, и бригада «Скорой помощи» срывается с места.

– Я никогда не думал, что ты изменишь своим принципам так легко, – продолжает он. – Ты такая же, как она, только прячешься за Хонор, а не за своей карьерой или чем-то вроде того! Знаешь что, я хочу рассказать твоей драгоценной девочке всю правду о тебе. Я расскажу твоей дочери, какая ты на самом деле двуличная сука. На что ты способна. Посмотрим, как тебе это понравится!

– Ты не можешь так поступить! – восклицаю я. – Она этого не заслуживает.

В ответ Джесс кивает в сторону гериатрической палаты. В его силах разрушить тридцать лет молчания за несколько секунд.

– Джесс! – Коллеги выкрикивают его имя на всю округу. Джесс пристально смотрит мне в глаза, сопротивляясь зову сирены, пока женщина-водитель не повторяет его имя трижды.

– Черт побери, Джесс, – ворчит она, когда он, нахмурясь, забирается на пассажирское сиденье. – Что с тобой творится в последнее время? Соберись, товарищ.

Он не сводит с меня глаз, даже когда дверь захлопывается.

– Мам?…

Я резко оборачиваюсь. Хонор стоит позади меня с заплаканным лицом, и в течение одной тошнотворной секунды я думаю, что она все слышала.

– Мам, бабушка очнулась!

Она берет меня за руку. У меня есть время на один взгляд назад. Взгляд Джесса, когда машина «Скорой помощи» отъезжает, неотступно устремлен на меня и мою дочь, и если бы взгляды могли убивать – этот пронзил бы наши сердца одной стрелой.

Глава 20

Сегодня пасмурное воскресенье, первое декабря. Я нервничаю перед поездкой в Ипсвичскую больницу, опасаясь снова столкнуться с Джессом. Он затих со вчерашнего дня, и я понятия не имею, что это значит.

Моя кожа зудит, когда я наконец выбираюсь из квартиры, из этого дерьмового здания, наполненного призраками. Я бы не отказалась искупаться, но Джесс отравил собой всю воду в бассейне. Я всерьез подумываю о том, чтобы провести все дни, оставшиеся моей матери, в отеле «Око». Такое чувство, будто Джесс изгнал меня из моего же дома во второй раз.

Я нахожусь в десяти милях от Настеда, когда музыка по радио прерывается телефонным звонком, и на приборной панели высвечивается имя Джесса.

– Я скоро буду там. – Я различаю пьяные нотки в его голосе, хотя сейчас еще только закончился обеденный перерыв.

– Будешь где? – Я не могу разобрать фоновый шум на стороне Джесса за гулом собственного двигателя. Гомон толпы и помехи, шипение. Далекий ритмичный лязг.

– Где живет Хонор. – Он называет ее улицу, затем дом. Я проскакиваю мимо знака «Уступи дорогу», не сбавляя скорости, не замечая белого фургона, и эффект Доплера от его отчаянного сигнала стреляет мне в ухо запоздалым предупреждением. – Я выследил ее.

О чем он говорит? Джесс был на смене, когда Хонор вчера вернулась поездом в Лондон, и никак не мог проследить за ней до дома. Мое сердце бешено колотится, и я осматриваю обочины в поисках места, где можно встать.

– Она вываливает все это в Интернете, не так ли? «Вот моя утренняя пробежка, вот моя автобусная остановка, вот мой колледж, бла-бла-бла, я живу под стеклом».

Я наконец останавливаюсь, заехав двумя колесами на траву. Теперь я слышу его четко.

– Джесс, ну что ты делаешь? – Мой голос звучит покровительственно-по-родительски, словно я разговариваю с малым ребенком, но альтернатива этому – только вопль ужаса. – Оставайся там, где ты есть, я подъеду и заберу тебя, и мы все обсудим.

Начало его ответа теряется в визге, в котором я распознаю торможение поезда. Я успеваю расслышать лишь конец фразы:

– … Я давал тебе все шансы. Дела говорят яснее, чем слова.

Шипение открытой жестянки, бульканье. Искаженный голос, объявляющий что-то на заднем плане, подсказывает мне, что его поезд сейчас на станции. Вагон слишком переполнен, судя по шуму толпы, чтобы быть на одной из второстепенных веток. Если Джесс в Ипсвиче, может, мне удастся его догнать.

– Я достану деньги. Сойди с поезда, Джесс! – Мы оба знаем, что я не могу. Это воскресный день. В банкоматах лимит на снятие наличных, даже если бы у меня имелись деньги на счету. – Какие-то деньги я достану в любом случае.

– Дело вовсе не в деньгах. Это расплата. Ты встала на сторону Гринлоу. Единственный человек в мире, которому я… Ты не могла сделать ничего хуже.

– Сейчас же возвращайся домой! – Отчаяние делает меня изобретательной. – Сойди на следующей станции, и я подхвачу тебя в Диссе или в Даршеме, где ты там будешь. Подброшу до Ипсвича, если желаешь. Или вернемся в мою квартиру. В мою постель. Ты ведь этого хочешь? Ты можешь вернуться, ты можешь делать со мной все что пожелаешь, только, пожалуйста, не говори Хонор. Не делай ее разменной пешкой в этой игре!

Судя по его тяжелому дыханию, Джесс размышляет об этом, но не отвечает. Вместо ответа я слышу звон, и женский голос объявляет, что эта станция – Страдфорд Интернешнл. Я разворачиваю в голове карту метро, которая вшита во всех лондонцев. Красная линия и синяя, артерия и вена, от центра до Виктории. Пятнадцать минут – доехать от Стратфорда, дальше трехминутная пересадка на Оксфорд-Серкус, а оттуда – Грин-Парк, Виктория, Пимлико, Воксхолл. Если поезд не опоздает, Джесс будет там через полчаса. Я кричу в телефон:

– Джесс! Джесс, поговори со мной! Не делай этого, пожалуйста, возвращайся!

На другом конце чмокающие звуки и свист, когда его поезд трогается, а затем только гул в моем телефоне.

Я сижу в машине на обочине в двухстах милях от Южного Лондона, возле лысеющей зеленой изгороди, и пытаюсь дозвониться Хонор, набираю ей сообщения, скользя пальцами по клавиатуре. Ее телефон выключен. Конечно, выключен. Долбаное правило четырех часов вечера и долбаный Сэм, поощряющий все это, думаю я в бешенстве и гадаю – как, черт побери, мне добраться до нее раньше Джесса.

Я оставляю голосовое сообщение. «Хонор, это мама. Если ты получишь это, ты сможешь покинуть квартиру? Я не могу сейчас объяснить и не хочу тебя пугать, но просто – сходи выпить кофе или еще чего-нибудь. Я встречусь с тобой и все объясню. Напиши мне, когда ты будешь в безопасности».

Я оставляю сообщение и Джессу. «Не делай этого. Ты лучше, чем хочешь казаться. Пожалуйста, позвони мне. Пожалуйста. Ты можешь получить все, что захочешь».

Мой голос срывается на последнем слове.

Проходит три минуты; я представляю себе путь Джесса – через станцию Майл-Энд, потом Бетнал-Грин. Я не знаю никого в Лондоне, кто мог бы добраться до Хонор прежде него. Меня осеняет: я могу прошерстить ее соцсети, написать парочке друзей по колледжу, чтобы они примчались к ней и забрали. Начну с «Фейсбука»!

Ее там нет.

Та же история в «Инстаграме» и в «Твиттере». Хонор наконец-то хорошо научилась выполнять свои обещания. Сказала, что деактивирует аккаунты, – и сделала.

Я опускаю голову на руль, а затем дергаюсь, когда раздается звуковой сигнал. Я сама во всем виновата.

Я тупо прокручиваю вверх и вниз список контактов в своем телефоне, пытаясь найти кого-то, кто мог бы мне помочь, и останавливаюсь на Софии С. Они познакомились в «Лиственнице»; мы обменялись номерами, когда телефон Хонор был ненадолго конфискован сотрудниками. Я уверена, что София жила тогда неподалеку от станции метро Брикстон. Я звоню ей, не смея надеяться. Подключение занимает несколько секунд, а затем раздается глухой сигнал, означающий, что аппарат находится за пределами Великобритании.

Больше я никому не могу доверять. Больше я никого не могу вспомнить.

Спутниковый навигатор показывает мне двухмильную пробку, протянувшуюся на въезде в Ипсвич. Мне нельзя терять целый час. Судя по приложению «Расписания поездов», есть скорый поезд, отходящий из Дисса через двадцать минут. Если я потороплюсь, то сумею добраться до Хонор. Не вовремя, но я смогу быть там, чтобы собрать осколки. Я в три приема разворачиваюсь на дороге и направляюсь в сторону Дисса.

Еще одна, последняя возможность приходит мне в голову, когда я еду по узкой Хокснской дороге со скоростью семьдесят миль в час. Конечно, я знаю, кто живет рядом с Воксхоллом. Я держу обе руки на руле, когда произношу ее имя.

На этот раз гудок знакомый, как и холодный отрывистый голос:

– Да?

– Извините за такой звонок, но я не знаю больше никого, кто мог бы добраться до нее вовремя. Она прямо за углом от вас, до нее пять минут на машине.

Я понимаю, что это звучит как бессмыслица. Моя паника и эмоции вызывают противоположную реакцию Хелен.

– Вам следует выражаться яснее.

– Только что звонил Джесс, он в поезде, едет к ней домой. Он собирается все ей рассказать! Она живет над газетным киоском по Кеннигтон-Лэйн, рядом с Королевской таверной. Прямо у кольца Воксхолл-Кросс. Я знаю, вы не можете водить, но можете взять такси. Или пойти пешком, Хелен. Даже пешком вы можете быть там уже через двадцать минут. Пожалуйста, помогите мне.

– Зачем? – Она уделяет мне чуть больше внимания, чем, например, рекламному агенту. Моя ненависть к ней сейчас столь же велика, как и к Джессу. Я, должно быть, выгляжу сумасшедшей, когда взрываюсь посреди проселочной дороги, крича в лобовое стекло:

– Не знаю, зачем, черт подери! И суть даже не в этом. Нужно, чтобы вы ему помешали. Просто сделайте все возможное, чтобы вытащить ее оттуда. Ее телефон выключен, я не могу дозвониться, и мне больше некому довериться в Лондоне, все далеко от нее. Он будет там через двадцать минут. Пожалуйста, можете вы пойти в квартиру Хонор и помешать Джессу поговорить с ней?

Хелен вздыхает от такого досадного неудобства.

– Он представляет для нее физическую угрозу?

– Не знаю, но ему и не нужно, она сама себе угроза.

– Марианна, я уверена, что ваша дочь ничего не скажет ни полиции, ни прессе. – Интересно, Гринлоу когда-нибудь перестает думать о собственной репутации?

– Дело не в полиции, а в том, что может случиться с моей дочерью, если она узнает. Вам неизвестна ее история. – Я делаю глубокий вдох: это всегда нелегко сказать, даже в панике. – Она пыталась покончить с собой однажды, когда подумала, что я солгала ей о… ну, о незначительной вещи, по сравнению с этим. Если вы когда-либо беспокоились о ком-то из тех пациентов, чьи жизни вы разрушили, то…

Хелен меня перебивает. Она намеренно это делает?

– Даже если я и появлюсь там, я не могу ничего…

– Можете, она в полумиле от вас. – Я проскакиваю незамеченный бугор посреди горбатого моста слишком быстро и неожиданно, и мне кажется, что мой желудок зависает в воздухе на пару секунд, отстав от машины на несколько метров. Если на переезде горит красный – то все, нет никакой надежды добраться до Хонор в ближайшие три часа.

– С чего бы вашей дочери мне доверять? А что, если он уже там? Мне восемьдесят лет. Как вы предлагаете мне справиться с разозленным мужчиной на тридцать лет моложе?

– Я не знаю, Хелен.

Черт побери! Переезд закрывается. Три огня мигают в янтарном треугольнике, вызывая головокружение, но ни с одной стороны нет очереди машин – значит, это только что началось.

– Просто сделайте что-нибудь, – умоляю я, неохотно нащупывая ногой тормоз. – Если не ради Хонор, то ради себя. Если он расскажет одному человеку – что помешает ему рассказать всему миру?

Хелен действительно недовольна и желает свернуть разговор – противный искаженный звук выдоха доносится через мой динамик.

– Марианна. Эти внезапно воскресшие неприятности – не моя вина. Вы навлекли их на себя сами. Это ваши проблемы. Играйте сами в своем маленьком запутанном спектакле. Я этого не заслуживаю.

Она вешает трубку и обрывает мой последний шанс предотвратить конец света. Пейзаж за лобовым стеклом отражает все мое жалкое одиночество. Небо бескрайнее и белое. Птицы, словно вырезанные из черной бумаги, кружат и пикируют над такими же черными бумажными деревьями. Приближающегося поезда не видно. Я вспоминаю, как в прошлый раз сидела здесь двадцать минут без малейшей причины, и подъезжаю поближе к рельсам.

Посмотрели налево. Посмотрели направо. Все чисто. Я могу добраться до моей девочки. Переключившись с первой на вторую, я скрежещу шестеренками и останавливаюсь на полпути через рельсы. Вибрация исходит не изнутри моей машины, а снаружи, через колеса!

Следующая секунда кажется вечностью.

Шум.

Снова на первую передачу.

Налетающая тень.

Сцепление.

Бледное лицо машиниста.

Часть 2

Назаретская больница

1988 год

Глава 21

– А на следующей неделе мы поговорим о том, как председатель Мао использовал искусство в пропаганде. Вообще-то сейчас у нас как раз есть время, и если вы перевернете страницу…

И тут пронзительно зазвенел звонок с урока, смешиваясь с грохотом стульев по всем этажам. Я читала по губам домашнее задание и записывала в свой дневник, пока мисс Харкер складывала стопкой книги на столе. История была моим любимым предметом. Меня всегда озадачивали споры о том, какая суперсила лучше: умение летать или невидимость? Мне казалось очевидным: путешествовать во времени – вот это вещь!

Мисс Харкер разговаривала как кто-то из учебника истории, или по крайней мере из старомодного романа. Ее акцент отлично подошел бы персонажам «Школы в Шале», «Требизона» и «Башен Мэлори» – книг о вымышленных школах-интернатах, наполовину замках, в которых я мечтала оказаться сама. А наяву у меня были завышенные ожидания – во всех областях – без малейших на то ресурсов. Амбиции, которые нам пытались привить, не могли осуществиться в средней школе Вэйвни.

Когда я встала, с моего пояса оторвалась пуговица и укатилась через класс к ногам мисс Харкер. Она наклонилась поднять ее и увидела мою разошедшуюся «молнию», оставшуюся без поддержки.

– Ох, Марианна… – Жалость от человека, которого я уважала больше всех, заставила запылать мои щеки. Юбка, которую я носила и про которую мама сказала, что не сможет заменить ее в этом семестре, была слишком короткой и трещала по швам. За последние несколько месяцев я прибавляла в росте, бедрах и груди практически каждую ночь. Мои рубашки мешали сгибаться локтям и стягивали бюст. Я повязывала свой школьный галстук вопреки моде широко, чтобы прикрыть цепочку зияющих овалов вниз по линии пуговиц. Годами я жила в умиротворенном равнодушии к рано расцветающим девочкам Настеда, с их кудрями и голубой тушью, но в последний семестр на смену их холодному нейтралитету пришли ехидные замечания, слишком тихие, чтобы можно было ответить. Я остро это переживала, однако была слишком горда и не подавала виду.

Мисс Харкер поманила меня к своему столу.

– Подходи через пять минут к «Потерянному имуществу». Там будет еще один ученик, которому тоже нужны, э-э… дополнительные занятия. Одежду придется постирать, но половина вещей как новые. – Она подмигнула, отчего стало еще хуже. – Никто не узнает.

«Потерянное имущество» располагалось в блоке физвоспитания – голый желтый кирпич, армированные проволокой стекла, запах носков и пота, напоминавший ароматы зоомагазина. Я брела по грязным коридорам, вымощенным квадратиками, зная по прошлому опыту и заранее раздражаясь – что никто не попросит водителя школьного автобуса меня подождать. Вдоль стен выстроились взломанные шкафчики. Я насчитала семь граффити, изображающих член с яйцами, из них два свежих, появившихся на этой неделе.

«Еще два года», – подумала я, одергивая юбку. Я выжила здесь целых пять лет, прослыв одновременно шлюхой, девственницей и снобом. Я могу еще два и даже больше, если это требуется для поступления в университет. В предыдущем семестре я сдавала несколько стипендиальных экзаменов для независимых школ и обнаружила, что считаться хорошим учеником в средней школе Вэйвни – немногое значит, когда вы соревнуетесь с девочками из грамматической гимназии, которые начали учиться в три года. Я потерпела неудачу. Мисс Харкер пыталась утешить меня, сказав, что частная школа – это не все, что требуется в жизни, но ей-то легко говорить, с ее округлыми гласными и идеальным произношением.

Ее еще не было в «Потерянном имуществе», однако там, прислонившись к стене, стоял Джесс Брейм, похожий на участника какой-то рок-группы: иссиня-черные набриолиненные волосы уложены в прическу «помпадур», кожаная куртка небрежно перекинута через руку. На этот раз я покраснела всем телом. Джесс был так не похож на прилежных мальчиков из шахматного клуба, обычно привлекавших мое внимание, что влюбленность начала развиваться мгновенно, стоило лишь мне ослабить внутреннюю защиту. Я знала Джесса всю жизнь – вы не можете жить в Настеде и не знать тут каждую собаку, и наши родители учились вместе в школе Вэйвни, еще когда ее только преобразовали в современную среднюю, – но я почти не разговаривала с ним с тех пор, когда мы были детьми, или, вернее, с тех пор, когда мы перестали быть детьми. Иногда мы кивали друг другу в знак узнавания в очереди на бесплатное школьное питание в столовой, однако он был не из моего класса – школа в течение года проводила политику рассеяния детей из Настеда, будто стремилась разбавить яд – и не ездил в школьном автобусе.

Несколько лет назад, когда другие мальчики все еще играли в «Звездные войны», жизнь Джесса словно поставили на быструю перемотку, а я по-прежнему ждала, когда же начнется моя. Он имел череду подружек постарше; поговаривали – не знаю, правда ли это, – что в настоящее время он встречается с замужней женщиной с другой стороны Ипсвича. Заметив меня, он присмотрелся ко мне повнимательнее.

– Ты тоже ждешь Харкер для всего этого?

Я была польщена его удивлением.

– Ну, да… Моя мама одна тянет Колетту и меня, не так ли?

– По крайней мере, у нее есть работа, – отозвался Джесс. – Мой отец полгода сидит на пособии. – От матери я знала, что Марк Брейм ненавидит выпрашивать подачки. Раньше он работал старшим медбратом в Назарете и состоял в профсоюзе. Гордый и праведный, он был одним из первых, с кого сняли всяческие подозрения в скандале с хищением.

– Дерьмовое дело, – только и смогла я сказать. У Джесса пробивалась щетина уже к половине четвертого пополудни. А последний мальчик, с которым я целовалась, едва начал бриться. Я заметила, как близко мы стоим друг к другу, и отступила на шаг. Он перестал изображать бунтаря и выпрямился. Брюки у него были дюйма на три короче, чем нужно, но носил он их с такой уверенностью, словно широкие обшлага, развевающиеся на икрах, являлись новой смелой модой и делали дураками всех парней, чьи штаны доходили до ботинок.

– Это несправедливо. Гребаная Гринлоу. – Я автоматически кивнула в знак согласия. Хелен Гринлоу считалась для Настеда тем же, чем ее босс, Маргарет Тэтчер, для шахтеров. Мы росли, ненавидя ее по умолчанию. В нашем доме она вызывала какую-то пассивную антипатию, но я знала, что Бреймы собирались вокруг своей ненависти к ней, как другие семьи вокруг очага.

Джесс пнул плинтус, хлопнув штаниной.

– Если мой отец не найдет работу до лета, я не смогу остаться здесь и закончить среднюю школу. – Учеба явно была его предметом гордости, и не зря: уцелевшие братья Джесса, Уайатт и Клей, бросили школу в шестнадцать. Уайатт – чтобы петь пенсионерам джазовую классику в круизах по Средиземному морю, а Клей отправился работать прямиком в Назарет – назначение, которое закончилось позором еще до закрытия больницы. Их младший брат, Буч, родившийся между мной и Колеттой, умер от менингита в семь лет.

– Уверена, он что-нибудь подыщет, – сказала я, хотя и знала, как много родителей в Настеде осталось без работы.

– Ага.

Дальше мы вдумчиво изучали наши ботинки, пока звон ключей не возвестил нам, что мисс Харкер уже на подходе.

– Спасибо, что подождали, ребята, – сказала она, вставляя ключ в замок. – Вечно я забываю, как долго идти в эту часть школы. Итак, я понимаю, что это не совсем хорошо, но скоро семестр заканчивается, и это все равно выкинут в конце года. Марианна, у тебя талия двадцать шесть дюймов?

Когда она открыла шкаф, мы все трое сморщили носы. Я подняла повыше юбку, которую она мне дала, чтобы проверить, нет ли на ней пятен или дыр, но их не было.

– Спасибо.

– Никогда не скажешь, что это подержанная вещь, – заметил Джесс. – Я в хорошем смысле слова.

– Я знаю, до конца семестра еще несколько недель, – сказала мисс Харкер, – но я подумала, что ты должна сдавать экзамены и выглядеть соответствующе. Держаться с достоинством. Одежда делает женщину.

– Спасибо вам.

Одежда, которую она нашла для Джесса, оказалась более поношенной.

– Если ты закончишь год и сам сюда больше не вернешься, вещи ты всегда сможешь вернуть. – Это было сказано без задней мысли, однако смысл был ясен. Учительница имела в виду – если он провалит свои экзамены и сразу отправится на работу или на пособие, как ожидалось от всех детей Настеда. Я обиделась за Джесса, но его рот был плотно сжат: ответить на оскорбление означало, что оно имеет под собой почву.

Минутная стрелка перескочила на деление на моих поддельных швейцарских часах. Если я побегу, то могу все-таки успеть на автобус.

– Еще раз спасибо, мисс Харкер. Будет лучше, если я потороплюсь.

Прощальные слова я бросила уже через плечо, мои шаги эхом отдавались в коридоре. Длинные ноги не делали меня элегантным бегуном, юбка задралась, и сумка стучала по бедрам. Все эти усилия пропали впустую: я выбежала на парковку, когда автобус уже уехал.

Я смирилась с предстоящим сорокаминутным ожиданием общественного автобуса и последующей прогулкой по извилистой проселочной дороге до Настеда. И попыталась увидеть в этом хорошую сторону: мама сегодня дома, так что Колетта под присмотром. Это передышка от школьного автобуса, от внешне нейтральных разговорчиков, несущих в себе издевательский подтекст. Здесь светло, чтобы почитать, и – самое главное – погода сегодня сухая. Вечная лужа напротив автобусной остановки всякий раз, когда шел дождь, превращалась в озеро с четырехфутовыми волнами, и на каждого водителя, который перед ней притормаживал, приходилось двое, которые прибавляли скорость и смеялись. У меня было время обдумать слова мисс Харкер. Я разрывалась между польстившим моему самолюбию уважением и, смею надеяться, признанием, которые она выказала мне – и дискомфортом от того, как она отвергла Джесса, только сейчас осознав, что речь шла о чем-то более тонком, чем оценки.

Джесс, должно быть, провел свой байк через парковку на руках, потому что я не слышала его, пока он не оказался прямо передо мной. Он заметил, как я разглядываю его красный мопед с лакировкой, покрытой ржавчиной, и неправильно истолковал мои мысли.

– Я катаюсь на настоящем байке, когда выхожу из дома погулять, – произнес он. – А этот просто для школы. – Он пару раз открыл и закрыл рот, как золотая рыбка, что показалось бы забавным, не будь его глаза так серьезны. – Пожалуйста, не говори никому, что я воспользовался этой благотворительностью. Мой отец ни в чем не виноват, понятно?

– Ну разумеется, я никому не скажу. – Наступило неловкое молчание, вызванное неожиданной уязвимостью Джесса. Я перефразировала то, что услышала от Марка на последней из бесполезных демонстраций, и сказала – не потому, что сама особенно в это верила, а потому, что хотела снова увидеть, как губы Джесса расслабятся: – Никто из нас ничего не может с этим поделать, верно? Никто в Настеде не заставлял больницу закрываться. – Это было сказано к месту: он кивнул, задумался на секунду, а затем протянул мне шлем, который нес на руке.

– Надень это. Я подвезу тебя до дома.

Я понимала, на что это рассчитано. Услуга за услугу; поездка на скутере крутого парня, чтобы купить мое молчание. Я также знала, что, скорее всего, другой такой возможности не представится.

– А ты как же? – спросила я, указывая на его голову.

– А, ерунда, со мной все будет в порядке. – Джесс расчесал руками свои густые волосы. – Я катаюсь с двенадцати лет, ясно? Погнали.

Внутри шлема пахло мужским дезодорантом. Я попыталась ухватиться за край сиденья.

– Не стесняйся, – он взял мои руки и крепко обвил их вокруг своей талии.

Я не хотела, чтобы эта поездка заканчивалась. Я прижалась к лопаткам Джесса, ветер свистел в моей одежде, и знакомая саффолкская местность выглядела очаровательной иной страной – римским летом или парижской весной. Мы проехали Стрейдбрук и прогрохотали через переезд в Хоксне. Джесс выбирал проселочные дороги, по которым автобус не мог проехать. Старая больница, казалось, следовала за нами, башня с часами чудилась шипом, вокруг которого вращается горизонт. Когда мы обогнали школьный автобус, я понадеялась, что девчонки увидели на моей спине бесформенную сумку и узнали в ней ту самую, над которой каждый день смеялись. Настед и парковка перед «Короной» показались слишком быстро. Когда я сняла шлем, то ощутила легкость в голове, будто ее наполнили гелием, а бедра дрожали. В груди вскипел восторженный смех – и вырвался наружу прежде, чем я смогла его удержать.

– Это было великолепно, – сказала я, отдышавшись. И моя пылкость, видимо, стала заразительной: на лице Джесса отражались все те же чувства.

– Ты выглядишь совсем другим человеком!

Я и ощущала себя совсем по-другому, но не собиралась говорить ему об этом. Я кивнула на свою входную дверь, в двадцати ярдах через улицу:

– Я, наверно, смогу проделать остаток пути сама. Спасибо большое, что подвез.

– Тебе спасибо за… ну, ты поняла. – Джесс изобразил на губах застегнутую «молнию». Это был наш первый секрет, и в его глазах читалось доверие, когда мы встретились взглядами.

– Не стоит благодарности. – Я перекинула сумку через плечо и одернула юбку, притворяясь, что проверяю дорогу на предмет приближающихся машин, хотя на самом деле меня интересовало – могу ли я растянуть этот момент, пока мимо нас не проедет школьный автобус и все меня не увидят.

Джесс откашлялся:

– Хочешь, сходим прогуляться куда-нибудь попозже?

Из-за шока я чуть было не отказалась:

– Где, здесь? Любое стоящее место стоит денег.

Это был первый раз, когда его улыбка предназначалась именно мне:

– Я могу показать тебе место, куда можно пойти бесплатно.

Глава 22

В семь часов вечера Джесс появился у военного мемориала не на мопеде, а на навороченном «Сузуки», в котором я узнала мотоцикл Марка. По закону Джесс еще не был достаточно взрослым, чтобы на нем ездить. Его запасной шлем пах разными духами: цветочными, женственными. Я постаралась не думать о тех, кто еще носил его.

– Куда ты меня везешь? – спросила я, но мои слова лишь осели паром на прозрачном лицевом щитке. Джесс так быстро вписался в поворот на Больничную дорогу, что моя нога скользнула по земле. Мы петляли по аллее старых кедров, огибая выемки и камни. У меня начало звенеть в ушах. Этот вечер вдруг стал похож на фильмы ужасов: дома с привидениями, обряды посвящения, спиритические доски и вызванные духи. Однако ни в одном из них не было столько волнения и ужаса, как в вечере наедине с Джессом Бреймом. Я решила не подгонять судьбу, но получить все, что он мог мне дать. Я никогда полностью не отдавалась надеждам, поэтому готовилась не к его поцелую, а к тому, что поцелуя не будет.

– Ух ты, – сказала я, когда мы спешились. Больница была невидима за гофрированным забором. Высотой в семь футов, он раскинулся вширь намного больше, чем сама больница, и, вероятно, больше, чем Настед. Земли больницы всегда подавляли своими размерами городок, который ее обслуживал. Знаки, приколоченные через одинаковые промежутки, предупреждали, что «территории патрулируются собаками» и «помещения охраняются круглосуточно».

– Мы не можем сюда лезть, – сказала я, когда Джесс спрятал байк и шлемы в кустах высотой по грудь и достал из багажника старый армейский вещевой мешок.

– Там нет никаких собак. И никогда не было. Эти знаки только для виду. Я никогда не видел здесь охранника. У них имелась охрана до убийства, но не после, что типично для их логики. Отец считает, что Ларри Лоуренс, парень, который это купил, нарочно разрушил это место. Он удивлен, что его не сожгли, чтобы получить страховку. – Джесс потер переносицу. – Похоже, они собираются играть вдолгую.

Забор казался непроницаемым, однако Джесс знал, как быть: один удар ногой в правильном месте, и обнаружилась брешь – целая панель качнулась, словно дверца для кошки.

– Черт побери! – Очертания больницы были мне знакомы по детским воспоминаниям. Большие окна первого этажа оказались заколочены досками, но на верхнем этаже плющ прорастал через выбитые стекла, и буддлея топорщилась на водосточных желобах и дымоходах. Через прорехи в черепице виднелись стойки и стропила, стрелки часов на башне повисли на полшестого. Заходящее солнце светило персиком сквозь кружево из железа и стали. Великая буря в прошлом году, которая ломала огромные древние деревья, как спички, обнажая истинную плоскость ландшафта, – явно тоже здесь поработала.

– Да, выглядит не очень, – кивнул Джесс. – Знаю, она и без того была довольно заброшенной, но говорят, что буря за один день нанесла ущерба, как за пятьдесят лет. На восстановление уйдут миллионы. После закрытия Клей часто брал меня сюда с собой. Это было единственное место, где его когда-либо ценили, понимаешь?

Я кивнула, хотя дело обстояло не совсем так. Клей был санитаром – работа, которую он получил через Марка – и его поймали, когда он продавал половину содержимого больничной аптеки. Сейчас Клей как раз вышел из тюрьмы – это можно было понять, стоило лишь завидеть его кроваво-красный «Харлей-Дэвидсон», припаркованный возле «Короны» либо «Социала».

Мы остановились перед огромными двустворчатыми дверями. Древесина покосилась, так что они больше не вписывались в заостренную каменную арку. Одна из верхних досок провалилась внутрь, обнажив обрубок ржавого болта.

Джесс сунул руку в карман джинсов и вытащил два огромных ключа на кольце.

– Клей сделал мне копию ключа, но, очевидно, заказал ее у приятеля. Вряд ли стоит соваться с этим к местному слесарю, верно? В любом случае, я показываю тебе его, просто чтобы произвести впечатление, на самом-то деле. Клей однажды пробовал им открыть, но это полное дерьмо, с ним возиться целую вечность. Проще обойти вокруг и залезть с другой стороны.

Трепет от езды на заднем сиденье мотоцикла Джесса был пустяком по сравнению с трепетом, который я испытала, когда он взял меня за руку. Каждые несколько шагов он оборачивался и улыбался мне, чтобы убедиться, что я в порядке – и я была в порядке, более чем в порядке, – я внутренне прыгала от восторга. Я лишь ощутила легкое головокружение, когда поняла, что иду по тем местам, где Джулия Соломон сделала свои последние шаги.

– Туда мы никогда не заходим, – сказал Джесс, указывая на невысокие деревенские домики, разбросанные вокруг. Их окна были наглухо закрыты стальными ставнями. – Они нашпигованы асбестом. Да и зачем, они нам не нужны, когда у нас есть вот это.

В самом конце здания Джесс толкнул торцевую дверь. Она подалась мгновенно, и мы шагнули в коридор, такой длинный, что он сходился в точку на горизонте. Тусклый свет проникал в маленькие окна, расположенные слишком высоко, чтобы через них что-то видеть.

Лампы дневного света уходили полосками вдаль по центральной линии сводчатого потолка, и я инстинктивно положила руку на выключатель, сразу почувствовав себя дурой, глупо ожидающей мерцания и гудения. Джесс рассмеялся и потянулся к перемычке над дверью, достаточно широкой, чтобы играть роль полки. Он достал оттуда маленький желтый фонарик.

– Это был служебный коридор, – пояснил он. – Но пациенты тоже работали, так что здесь ходили не только носильщики и медсестры. Тем, кто дежурил в прачечной, приходилось катать огромные тележки с бельем туда-сюда целый день. На следующем этаже находятся сами палаты. Там могла бы работать твоя мама и твоя бабушка. И мои бабушка с дедушкой. Целые поколения, пока Гринлоу не развалила все к чертовой матери.

Я шла за ним мимо старых противопожарных дверей с кодовыми замками, сейчас распахнутых и пристегнутых крюками вплотную к стене, и заглядывала в темные комнаты со странными выключателями и циферблатами, встроенными в стены. Коридор был пугающе повторяющимся, как фон в мультфильме, который крутится и крутится заново, замкнутой петлей, в сцене погони; грязное окно, мертвый свет, металлическая дверь – повторить. Иногда огнетушитель нарушал картину.

Путь занял у нас минуты три. В конце концов мы оказались в главном холле. Даже в полутьме и грязи у меня напрочь перехватило дыхание. В Саффолке привыкаешь к простору вокруг, но только на улице. Впервые я поняла, каким прекрасным, вдохновляющим, щедрым может быть внутреннее пространство. Огромные прямоугольные шрамы напоминали о давно исчезнувших картинах. Широкая двойная лестница была похожа на сложенные крылья. Все балюстрады пропали, а в некоторых местах обвалился балкон, поэтому верхние двери выглядели установленными в воздухе, как гигантский настенный календарь.

Меня почти трясло от усилий изобразить безразличие.

Джесс знал, что скрывается за каждой дверью.

– Здесь старые кабинеты, и вон там наверху тоже, – показал он. – Мы можем проникнуть в них через черный ход. На самом деле большинство дверей здесь ведут в никуда. С часовой башни вид прекрасный, но лестница раздолбана, и перила сломаны. Даже я не полез бы туда. А вот эта дверь ведет через маленький коридор в часовню, которую ухитрились закрыть еще до того, как закрыли всю больницу. Пойдем теперь наверх.

Мы толкнули дверь под надписью «ЖЕНЩИНЫ» и поднялись по узким каменным ступеням. Там находились палаты: зарешеченные окна, кровати с покрытыми пластиком матрасами, все еще стоявшие на своих местах. В одной палате под кроватью аккуратно расположилась пара сиреневых комнатных тапочек, а в другой на прикроватной тумбочке лежали очки, покрытые пылью, рядом с романом Кэтрин Куксон, из которого торчала закладка. Оборванные желтые непрозрачные шторы, так называемые «экраны приватности», колыхались под порывами ветра в разбитых окнах. В этом месте была атмосфера чего-то, заброшенного в спешке, словно спустя четыре минуты после сигнала тревоги. Джесс мог подарить мне себя, но подарил машину времени. Мое возбуждение от пребывания здесь заглушило даже волнение от того, что я здесь вместе с ним.

– Я никогда раньше не была в подобном месте, – произнесла я.

В настенном шкафчике мы нашли коробку с чем-то, похожим на гигантскую лабораторную пробирку с поршнем внутри. Я развернула инструкцию, дошла до слов «портативный душ-клизма» и тут же бросила его, прибавив на полу осколков.

– Прости, я нечаянно! – поморщилась я.

– Да ладно, – сказал Джесс. – Это всего лишь оборудование, и они все равно захотят заменить его, когда снова откроются. – В этом не имелось никакого смысла: новое психиатрическое отделение в Ипсвиче являлось настоящим произведением современного врачебного искусства, однако я не стала спорить.

По словам моей мамы, к тому времени, как Колетта закончит школу, здесь будет самый шикарный отель в Саффолке – для богатых дам, которые готовы платить целое состояние, чтобы их целлюлит побили розгами, и рабочие места тут станут самыми востребованными во всем районе. Я надеялась, что в отеле сохранят уголок его истории; построят мини-музей для любопытных гостей. Возможно, у меня получилось бы стать его смотрительницей. Эта работа смогла бы удержать меня в Настеде: способ остаться и делать то, что я люблю, не покидая людей, которых люблю.

– Хочешь пить? – спросил Джесс, увидев, как я слизываю пыль со своих губ. – Сейчас. – Из армейской сумки он достал оловянный термос-флягу и осторожно налил мне чаю в маленький стаканчик. Все волнение, которое я испытывала в присутствии Джесса Брейма, окончательно испарилось. Нет на свете менее романтичной вещи, чем термос.

Мы миновали толстую стальную дверь с табличкой «ТРУДОТЕРАПИЯ». Из нее торчал ключ.

– Такого не должно быть! – Джесс нахмурился и сунул его в карман. – Это не похоже на меня – оставить что-то подобное.

В танцевальном зале декоративный лепной потолок сочетался со спортивной разметкой на паркете. В окна лился летний вечерний свет. Я пыталась подсчитать, сколько раз здесь мог бы поместиться мой дом, и сдалась на цифре «тридцать». Старое кресло-каталка стояло возле замурованного кирпичом камина, кожаное сиденье потрескалось и обвисло. Встав на ржавую подножку, я объехала вокруг комнаты, вытянув одну ногу назад, как балерина. Колеса прочертили круги в толстом слое пыли.

– Ну, как тебе все это? – спросил Джесс. Я понятия не имела, что прошла тест, который другие девушки провалили с первого раза, возмущенные зловонием коридоров или слишком напуганные связью этого места с Джулией Соломон – настолько, что даже не желали слезть с мотоцикла.

– Здесь красиво, – ответила я. Я широко развела руками и развернулась, смущенная детским настроением, охватившим меня после первого круга, а затем растаяла, когда увидела, что он смотрит на меня с искренней, вовсе не насмешливой улыбкой.

– Ты гораздо круче, чем я думал, – сказал Джесс.

Я смотрела, как он гремит ключами, словно уборщик, и думала – как же разительно он отличается от образа «мечта домохозяйки», который старательно изображал.

– А ты гораздо менее крут, чем я думала. – Я пробовала собственную дерзость на вкус осторожно, как соль на языке.

– Да, только никому не говори. – Джесс приложил палец к улыбающимся губам.

Мы забрались на сцену, доски которой казались покрытыми снегом от голубиного помета. Я погладила ладонью серый бархатный занавес, оказавшийся синим, судя по цвету следов в пыли. Полдюжины голубей, хлопая крыльями, выпорхнули из-под складок. Джесс вскрикнул и крепко вцепился мне в руку.

– Извини, – сказал он, и я почувствовала, как быстро колотится пульс у него в ладони. – Ненавижу гребаных голубей.

– Они тупые, – отозвалась я, глядя, как одна из птиц упорно пытается вылететь через нетронутое окно, несмотря на зияющую рядом дыру.

– Они идиоты с глазами-бусинками, которые норовят нагадить тебе в волосы, если имеют хоть малейший шанс. Боже, этот еще и одноногий. Пойдем лучше, посмотрим, здесь ли студенты-художники.

– Студенты?… – Вокруг не было никаких признаков кого-либо еще. Меня удивил внезапный укол собственнических чувств, которые я уже испытывала по отношению к этому месту.

Он не хочет долго оставаться со мной наедине, подумала я. Только когда надежда на что-то большее пропала, я осознала, что так и не смогла подавить ее.

– Я знаю, студенты не особо лучше голубей. Такие же пижоны. Ну хоть что-то, хоть что-то. Лучше, чтобы кто-то всегда был здесь, присматривал за местом.

Вернувшись в холл, Джесс осторожно толкнул дверь в мужское крыло. Она вывалилась из проема вперед, как подъемный мост. Грохот и эхо возвестили о нашем присутствии.

– Джесс? – раздался в коридоре раскатистый мужской голос. С приятными округлыми гласными. – Все в порядке?

Это крыло являлось зеркальным отражением женского крыла, но стены здесь были загрунтованы и разрисованы. Огромный грифон растопырил золотые крылья на всю длину палаты. Боковую комнату выкрасили толстыми желтыми и черными полосами и пометили знаком, обозначающим токсичные отходы. В ванной комнате выстроился ряд магазинных манекенов, одетых в смирительные рубашки, – все с блестящими лысыми головами и скулами, подчеркнутыми мерцающими красно-коричневыми румянами, а сама ванна была до краев наполнена изящными пластиковыми руками. Студенты расположились за соседней дверью в маленькой уединенной комнатке – видимо, служившей ранее изолятором. Их оказалось трое: двое молодых людей в спецовках и девушка с торчащими розовыми волосами, которая окинула меня взглядом с таким презрением, что я посмотрела вниз – убедиться, не надета ли на мне школьная форма.

– Привет, Алекс, – поздоровался Джесс с тем, кто был повыше.

– Здорово, Джесс, как дела, чувак?

– Не могу остановиться, – ответил Джесс. – Вот, показываю Марианне окрестности.

– Не волнуйся, сегодня мы всю ночь будем на нашей стороне, – сказал Алекс, поднимая бровь.

Мы отправились назад по гулкому коридору. Я не хотела, чтобы этот вечер прекращался, и одновременно ждала окончания, чтобы в спокойном одиночестве серьезно проанализировать и оценить его.

Наша экскурсия закончилась там же, где и началась. Больница стояла в темноте, если не считать тусклого света из мужского крыла. Над нами раскинулось бескрайнее небо Саффолка, усыпанное звездами. Джесс взял меня за подбородок и приподнял его, чтобы показать Пояс Ориона, а затем наклонил свое лицо ко мне. Его поцелуй казался тайной и обещанием.

Я отстранилась первой.

– Мама сказала, что я должна быть дома к десяти. Завтра в школу. – Я ожидала, что Джесс потеряет терпение, плюнет на все и решит возвращаться к своей замужней женщине, вероятно, знающей, как делать все те вещи, о которых я только читала в журнале «Космополитен».

– Не хотел бы я увидеть темную сторону Дебби Смай, – сказал он, шутливо поежившись. – Не беспокойся об этом. У нас впереди целая вечность. Я привезу тебя сюда после твоих экзаменов, годится?

Я была почти разочарована тем, как легко оказалось стать его девушкой. Больше я никогда не добиралась домой на школьном автобусе; через неделю запасной шлем Джесса пропах моим шампунем так, насколько это было возможно. Слухи, которые преследовали меня по школьным коридорам, опережали то, чем мы занимались на самом деле.

Он был верен своему слову. В день, когда я сдала последний экзамен, Джесс приехал за мной с вещмешком, в котором лежало старое, но чистое одеяло, волшебным образом пропавшее из сушилки его матери. Я больше не нервничала. Я была в восторге оттого, что обнаружила в нем тайную мягкую сторону. Не озлобленного местного парня без перспектив, а тихого, уважительного, умеющего заинтересовать так же, как и самому искренне интересоваться мной. Парня, который говорит: «У нас впереди целая вечность» на первом свидании.

Глава 23

Этим летом Колетта ходила в городской детский лагерь, и мои дни всецело принадлежали мне самой впервые с тех пор, как она родилась. И Джесс, и я нашли работу на неполный день – он на выкладке товаров в «Ко-оп», как и хотел, а я няней, однако все наше свободное время мы посвящали Назарету. Студенты-художники собрали свое барахло и съехали, оставив в нашем распоряжении квадратную милю больницы и всю ее территорию. Случайные туристы или бродяги ночевали там однажды или дважды, но ни разу нас не побеспокоили.

Мы расстилали одеяло на траве снаружи; у Джесса очень сильно загорела спина, а у меня голени. Я испробовала на практике все позы, которые изучила при помощи «Космополитена», но должно быть, пропустила удовольствие для себя, потому что в конечном итоге старалась только ради Джесса. Иногда мы втаскивали «Сузуки» через дыру в заборе и катались по полумильному коридору, с непокрытыми головами, с развевающимися волосами, крича на ходу. Он научил меня управлять мотоциклом, и хотя мне было страшно превысить скорость тридцать миль в час, после нескольких часов его терпеливых объяснений я смогла повернуть ручку газа, переключить передачу и совершить краткую поездку по кедровой аллее.

Джесс упоминал о других женщинах, которых брал сюда, только в абстрактном ключе.

– Ты единственная девушка, которая по-настоящему заслуживает этого места, – сказал он, и я знала, что это правда, потому что полюбила эти загадочные развалины так же сильно, как и он сам, и моя прежняя ревность прошла. Если та домохозяйка из Ипсвича и существовала, то она давно исчезла из его жизни. У Джесса не имелось времени ни на кого другого. Если я и ревновала, то к тому вниманию, которое он уделял больнице. Мне казалось странным, что он говорил про Назарет – «она», так же, как Клей называл свой огромный красный мотоцикл[10].

Джесс был параноиком относительно вандализма и разрушения, и обходил это место каждый день, отмечая вслух потери, когда они появлялись. Когда кровати показались ему стоящими не так, как обычно, он прилепил один из моих длинных волос поперек двери, чтобы заметить, если кто-то зайдет (никого в итоге не было). Он измерял трещину в стене у основания часовой башни, чтобы понять, действительно ли она расширяется с каждым днем (а это было).

Я не возражала повсюду следовать за ним по пятам. Его очевидная компетентность и взрослая мужественность настолько бросались в глаза, что я была этим польщена, и к тому же моя увлеченность сравнялась с его, даже в каком-то смысле превосходила. Здесь всегда можно было обнаружить что-то новое. В не исследованной ранее боковой комнате мы нашли кровать с кожаными ремнями, ржавую тележку и кремовую эмалированную бадью, размером и формой походившую на сушилку для белья в нашей кухне и покрытую переключателями и циферблатами.

– Стоматологическое оборудование? – спросил Джесс. Он поиграл с некоторыми переключателями и поднес резиновую трубку к зубам.

– Нет, – ответила я. На стеклянном колпаке была надпись на английском языке. – Это аппарат для ЭКТ.

– А что это?

– Электроконвульсивная терапия. Это делали с пациентами, склонными к суициду, когда лекарства не помогали. Им поджаривали мозг, как будто это помогло бы вывести их из депрессии. – Я порылась за прибором и вытащила пару огромных металлических зажимов с контактами по сторонам. – Вот что они надевали им на голову. Такой процедуре подвергали Сильвию Плат[11].

– Я знаю, – сказал Джесс с такой уверенностью, что стало ясно: он никогда о ней не слышал.

На тележке валялся пустой бланк для записей о лечении электрошоком – столбцы с надписями «Дата», «Время», «Количество ударов», «Глиссандо» (это прекрасное латинское слово в сочетании с линиями и точками делало лист больше похожим на ноты, чем на медицинские записи), «Сопротивление», «Напряжение», «Длительность (сек.)», «Тип реакции», «Степень ухудшения на дату процедуры», «Принимаемые лекарства» и «Клинические заметки». Я сложила его и сунула в карман.

– Малышка, зачем ты это берешь? – Если улыбка Джесса озаряла только его лицо, то его хмурый взгляд способен был затенить целую комнату. – Мне хватает проблем с попытками Клея вырвать каминные решетки и все такое прочее.

Я улыбнулась ему:

– Я просто интересуюсь старыми вещами, вот и все.

– Да, но… – Джесс сунул руку мне в карман, вытащил листок, положил обратно на металлический поднос и хлопнул по нему. – Лучше оставить его тут. На случай, если понадобится. Для работы оборудования.

Я все еще не понимала.

– Теперь им никогда не продать это барахло, – я показала на электрошоковую машину, тележку, грязные кровати. – Прежде всего, оно устарело на многие годы, да и вообще – кто может прийти и забрать все это?

Он пытался быть терпеливым со мной.

– Не для продажи. А когда больница снова откроется. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Я вгляделась в его лицо, думая, что он шутит, но Джесс никогда еще не был настолько серьезен. И только тогда я осознала, что он на самом деле надеялся – нет, верил! – что однажды это гниющее разрушенное здание снова станет действующей больницей.

– Именно за это мой отец ведет агитационную кампанию, верно? – сказал он терпеливо-старательно, будто разговаривал с идиотом. – Отменить решение Гринлоу. Восстановить рабочие места.

Я и не знала, что деятельность Марка вышла за рамки обычного нытья в «Социале».

– Но, Джесс… – произнесла я, не зная, как начать. – Все прежние пациенты уже устроены в других местах.

Джесс покачал головой:

– Ты не понимаешь, малышка. – Наверно, он наслаждался редким моментом превосходства. – Нужно, чтобы Настед вернулся к тому, что было при нашем детстве. – Он указал в окно на городок за болотом. – Все работают, по выходным ходят в клуб, и каждый знает, что найдет работу, когда закончит школу. Настоящая община, а не так, когда половина людей на пособии, а остальные разбросаны по всему району. Чтобы твоя мама не отмораживала задницу, добираясь до работы двумя автобусами через половину Саффолка.

Я не стала ничего объяснять Джессу. Вряд ли я сказала бы что-то, чего он не слышал раньше, и кроме того, я не хотела, чтобы моя жалость выставила его дураком. Ошибочная убежденность Джесса в очередной раз показала его уязвимость за внешним мачизмом, видимость которого он по-прежнему поддерживал даже для меня.

Показала его сторону, которая принадлежала только мне.

Если Джесс являлся добровольным сторожем больницы, то я стала при ней кем-то вроде хранительницы музея. Я обыскивала шкафы и полки в поисках того, что втайне называла «уликами», пока он беспокоился о гниющих оконных рамах. Назарет кишел историями: они проявлялись в граффити (большинство из которых доказывали, что школьная раздевалка была частью давней традиции народного творчества) и в выцарапанных отметках на стенах изоляторов. В прежней комнате трудотерапии, где Джесса волновали покоробленные половицы, меня тронули хрупкие выцветшие картины, которые хранились в плоских ящиках, как в художественном классе в школе. Кто-то из пациентов повторял один и тот же невероятно подробный эскиз часовой башни снова и снова. В ящике рядом с пишущей машинкой с высохшей лентой лежали пачки стенографических и машинописных текстов. Кто-то печатал фразу «У парня был салат» строчку за строчкой, страницу за страницей, и я сперва подумала, что это проявление безумия, пока не поняла, что они, видимо, выполняли печатные упражнения. На третьей странице, посреди рядов одинакового текста, было напечатано: «Пишу это в середине, чтобы увидеть, читает ли нас жирная сука, ставлю десять шиллингов, что не читает». Затем печатающий возобновил упражнение: «У парня был салат, у парня был салат, у парня был салат»[12].

Я проскользнула со своими «уликами» мимо Джесса, уверенная, что если смогу собрать достаточно таких фрагментов, то человеческие истории, которые я жаждала раскрыть, раскроются сами собой. Здесь должна была найтись богатая добыча в архиве – гулком ангаре на верхнем этаже позади прежних административных кабинетов, но этот лабиринт полок от пола до потолка вычистили в процессе закрытия. Некоторые папки и страницы странным образом уцелели, очевидно отбракованные по каким-то причинам, и были оставлены на стеллажах. Мои руки дрожали, когда я брала их. В основном найденное разочаровывало. Бесконечные страницы цифр, бессмысленные суммы, финансовые документы, заполненные от руки выцветшим письменным шрифтом на мягких бумажных листах, похожих на бежевую замшу. Иногда выдавленные на бумаге следы сохранялись, но сами чернила выцвели полностью, и надписи казались сделанными призраком; машинописные тексты расплывались, впитанные в страницы. В аптечной книге за 1963 год перечислялись лекарства, названия которых ничего для меня не значили: ларгактил, сомнифан, паральдегид, фенобарбитон.

Полки в дальнем конце комнаты стояли плотнее, и попасть туда можно было только повернув колесо на стене. Я крутанула его влево, чувствуя себя капитаном корабля, и стеллажи разъехались в стороны, открыв еще многие ярды пустых полок с несколькими валяющимися между ними упавшими листками бумаги. Здесь наконец нашлись страницы с именами, раздражающе несвязные:

Пациентка упорствует в своем грандиозном заблуждении, что она является Анастасией Романовой, сбежавшей дочерью последнего русского царя. И никак не может воспринять мысль, что на самом деле она двадцатипятилетняя швея, которая никогда не выезжала из Саффолка.

Я читала дальше:

Она утверждает, что уже мертва, и спит с пенсовыми монетками на глазах, чтобы оплатить перевозчику свое путешествие в иной мир. Ее соседка по палате увидела монетки ночью и съела их.

Старая регистрационная книга когда-то промокла с одного бока, и большинство имен стерлось. Только от очень длинных имен остались окончания: «-ина», Джозефина или Кристина, как я предположила, «-тта» – это, наверно, безумная Шарлотта, а «-дра» – умученная Александра. Зато сохранились многие фамилии: Ламмис, Моррис и Мэтьюз, полдюжины пациенток звались Смит. Не было ни одной фамилии «Брейм», но изредка встречалась «Смай». Те же имена, что мы видели на военном мемориале в Настеде. Персонал здесь присматривал за своими же бывшими соседями.

Эти подсказки, словно моментальные снимки безумия, стали главными экспонатами того, что я называла своим архивом. У меня было всего два фута личного пространства в этом мире: полка над нашей общей с Колеттой кроватью, слишком высокая, чтобы сестренка могла дотянуться. Я спрятала эти обрывки в обычную картонную папку, которую пометила: «Джеймс Первый – внешняя политика». Я убеждала себя, что читаю их со зрелой беспристрастностью историка, но правда состояла в том, что я была скучающим ребенком, который ищет сказку. Женщины в этих заметках представали для меня кусочками пазлов, кроссвордами, едва ли вообще живыми людьми.

Глава 24

Август выдался самым жарким из всех, что мы помнили. Не было ни ветерка, но воздух вокруг больницы казался исполненным вечного движения из-за густо роящихся пчел.

– Гляди. – Джесс держал на ладонях мертвую бабочку. Сиреневая ткань ее крыльев переходила в бахрому по краям. – Ей должно понравиться. – Он купил Колетте детский микроскоп в благотворительном магазине – пластиковое увеличительное стекло, установленное на вершине плексигласовой пирамидки, – и наслаждался тем, что отыскал для нее эту вещицу.

– Красивая, – сказала я, скручивая волосы в узел на макушке; это ощущалось так, словно я сняла с себя верхний слой одежды. – Боже, кажется, мне пора убираться с солнца.

Джесс помахал мне на затылок (без особого результата).

– Здесь есть только одно достаточно прохладное место.

– Я думала, что знаю все, – сказала я, когда он повел меня вниз по ступенькам с северной стороны больницы. Я понятия не имела, что здесь есть этаж под землей. – Что тут? – Он кивнул на табличку с надписью «МОРГ». – Ты серьезно? – спросила я, но с каждым шагом воздух становился на градус холоднее. Свет просачивался через плющ и грязные стекла, придавая нашей коже зеленый инопланетный оттенок в противовес румянцу от жары.

– Что это? – снова спросила я Джесса. Блоки, утопленные в белых кафельных стенах, на первый взгляд походили на пекарские печи с огромными подносами на тележках. Он скрестил руки на груди, ожидая, пока до меня дойдет.

– О, Господи! – воскликнула я и отскочила в сторону.

Сегодня в сумке Джесса лежали хозяйственные губки и чистящее средство, с помощью которых он обычно отскребал известняковые плиты. Я предполагала, что он примется за очередной очистительный ритуал, однако вместо этого он развернул одеяло.

– Ох, Джесс, мы не можем здесь…

Он улыбнулся волчьей улыбкой:

– Можем.

И я дала представление, которыми научилась замещать уклончивый отказ. Тем не менее я не слышала шагов в коридоре, и когда дверь захлопнулась, мы оба замерли. Ключ повернулся с противным киношным звуком – обычной прелюдией к воплю девушки в тысячах фильмов ужасов класса «Б», распространяемых сразу на кассетах, минуя кинозалы.

– Кто это может быть? – Я повернулась к Джессу, в надежде, что он меня успокоит. – Алекс решил подшутить?

– Они все путешествуют. И в любом случае, они бы не стали. – Я потянулась, чтобы взяться за его руку, но он уже стоял на ногах, одеваясь и неловко поправляя свои обрезанные джинсы на бедрах. Мои мысли приняли очевидное направление, пока я натягивала платье. Дариуса Канниффи посадили на всю жизнь, но таких, как он – сотни.

– Оставайся там, – сказал Джесс. На полу валялись старые трубы, оторванные от стен; он выбрал одну из пыли, прежде чем подойти к двери и открыть в ней зарешеченное окошечко.

– Кто здесь? – Его голос отозвался эхом.

– Ах ты маленький извращенец! – Голос за дверью оказался женским, высоким и с сильным акцентом. – Ты грязный мерзавец! – Плечи Джесса опустились, и он поставил трубу к стене.

– О, черт возьми. Мишель. – Он бросил на меня испуганный извиняющийся взгляд, его первоначальная паника сменилась другим страхом. Он боялся моей реакции. – Открой дверь, малышка!

Ласковое слово, которое я считала только своим, было адресовано ей. Я поняла, что он привозил ее сюда. И ощутила ревность, с которой, как мне казалось, я уже справилась.

– Хрен тебе! – Кем бы Мишель ни была, она очень злилась. Я оглядела помещение; за той огромной дверью, что я приоткрыла для большей прохлады, могла находиться другая лестница. Наверное, даже викторианцы предусматривали аварийные выходы? Я постаралась успокоиться и дышать ровнее.

– Миш, – сказал Джесс. – Вернись сюда. Вставь ключ обратно. Ну же, малышка!

Через его плечо я увидела девушку – или скорее женщину – в темноте коридора: одна рука на бедре, большой ключ свисает из другой. Длинные рыжие волосы, джинсовые шорты, розовый топ от купальника и облупившийся золотой лак для ногтей. Россыпь прыщей вокруг полных, широких губ. Ревность сменилась негодованием. И это моя конкурентка?!

Мишель подошла к окошку и оглядела меня с ног до головы, как и я ее.

– Это она, да? – Мишель хотела произнести это презрительно, но у нее не совсем получилось.

– Давай, малышка, выпусти меня, – упрашивал Джесс. – Этим ты ничего не решишь. Я не могу нормально разговаривать с тобой через это окно, понимаешь? Давай, это все уже в прошлом. Мы же решили расстаться, без обид, верно? Давай, ты ведь не хочешь так поступать, я не сделал ничего плохого! Хорошая девочка, хорошая девочка. – Дальнейший их разговор я не расслышала – голос Джесса понижался с каждой фразой, как будто он пытался успокоить животное или очень маленького ребенка. Что бы он ей ни сказал – это сработало, поскольку в итоге ключ был передан в окошко и Джесс с металлическим скрежетом повернул его в замке. Он спрятал ключ в карман, пока утешал Мишель в коридоре, гладил по голове и бормотал что-то в ее макушку. В какой-то момент она попыталась поцеловать его, но он отстранился и кивнул в мою сторону; и тогда Мишель дала ему пощечину и крикнула:

– Ну и пошел в задницу, Джесс Брейм!

Мы смотрели, как ее красные каблуки удаляются вверх по ступеням, и оба вздрогнули от ее гневного «постскриптума» – от грохнувшей двери где-то там, наверху. Мы стояли неподвижно и молча, пока слабый-слабый звук двигателя не сообщил нам, что она уехала. Я ждала, пока Джесс первый нарушит тишину. Он потер ладонями глаза, прежде чем заговорить.

– Прежняя моя пассия, – наконец произнес он. – Она живет в Диссе. Малышка, она ничего для меня не значит, понимаешь? Я просто трахнул ее. А люблю я тебя.

– О, твои слова – это мечта каждой девушки. Сколько ей лет, кстати?

Он выглядел пристыженным, или мне так показалось, потому что я этого хотела?

– Она училась в одном классе с Уайаттом. – Я не знала, сколько лет Уайатту, но знала, что он покинул среднюю школу Вэйвни еще до того, как мы в нее пошли. Значит, Мишель как минимум двадцать два года.

– Я встречался с ней только потому, что у нее имелась машина – это происходило еще до байка – и это был единственный способ сюда добираться. Это случалось всего пару раз – ей здесь не нравилось. Она чокнутая, а я и не понимал, пока не стало поздно. Она слишком много пьет, она ревнует, у нее бывают вот такие срывы. Я не думаю, что ей как-то можно помочь, у нее не все в порядке с головой. Это самое подходящее для нее место, по иронии судьбы. – Я с тревогой посмотрела на бетонную плиту, и Джесс вздрогнул. – Нет, я имею в виду психиатрическую больницу, а не морг.

– Не могу поверить, что это была твоя знаменитая женщина постарше.

Джесс принял мое презрение за ревность и неистово затряс головой.

– Знаешь, что она заставила меня понять? Все время, пока я отрывался с одноклассницами моих братьев и прочее в этом духе – я двигался в неправильном направлении. Мне нужно восхищаться женщиной, ну, ты понимаешь, что я имею в виду, и я просто подумал, что девушки моего возраста… я подумал, что нужно сперва самому стать постарше, найти кого-то поопытнее, но это не так, верно? Все это у тебя есть, это исходит изнутри тебя. Ты умная, классная, красивая. – Говоря это, он обхватил ладонями мои щеки и искал мои губы. – Я люблю тебя, малышка, я обожаю тебя, и в один прекрасный день я хочу увидеть это место вновь открытым, и тогда все пойдет так, как было раньше. До того, как Гринлоу все разрушила. Мы сможем жить той жизнью, какой должны были жить наши родители.

Несмотря на жару, меня пробрала дрожь. Только теперь, когда Джесс четко изложил свои мечты, я осознала, как сильно они отличаются от моих. Почему он все испортил, заговорив о будущем? Ему не хватало того, что есть здесь и сейчас? У меня не получалось отделить Джесса от Назарета. Больница являлась тем, к чему мы шли, и определяла то, кем мы были. Я не могла представить наше существование вне этого замкнутого круга. Я поймала взгляд Джесса, горящий искренностью и надеждой, и поняла, что самая тяжелая вещь, которую я могу вообразить, – это остаться с ним, причиняя ему боль.

Глава 25

– Речь! Скажи речь! – раздался крик около девяти часов вечера. Марк явно радовался тому, что удалось собрать родных на сцене старого клуба «Социал». Сверкающий занавес подняли, и показался плакат, сделанный Триш. Она написала «С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, МАРК! С ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕМ!» на старой больничной простыне, на обороте которой было написано «СПАСЕМ НАЗАРЕТ ОТ ЗАКРЫТИЯ!». Марк снял свою широкополую шляпу и невнятно пробормотал:

– Впервые за два года мы все вместе впятером! – Он был в ковбойском костюме и обнимал руками своих сыновей. Джесс вдруг показался очень юным рядом с Уайаттом, прическа «маллет» которого сверкала от лака, и Клеем, которому было всего-то двадцать с небольшим, но выглядел он так, словно прожил вдвое дольше остальных.

– Я бы хотел сказать всем большое спасибо, что пришли, – продолжал Марк. – Особенно Триш, моей великолепной девочке. – Триш подняла бокал и уколола себя в глаз бирюзовым коктейльным зонтиком. – И моим прекрасным мальчикам, выросшим теперь в мужчин. Хотя мы потеряли Буча, мы все так же скучаем по нему каждый день, верно, Триш? – Триш за секунду постарела на два десятка лет и уткнулась головой в плечо Уайатта. Марк, чувствуя, что испортил всем настроение, изменил тактику. – Все, что мне сейчас нужно, – это чтобы один из них подарил мне внука. Да, парни? А, а? – При этих словах Марк посмотрел на Клея, но Джесс подмигнул мне через танцпол. – А теперь я хочу, чтобы вы все поразмялись. Никаких отмазок!

Уайатт взял микрофон и запел песню «Давай, Эйлин!».

– Малышка, – сказал Джесс, – что ты желаешь выпить? – Я никогда не видела его пьяным по-настоящему; он был само очарование. Он помахал двадцаткой бармену. Когда у Бреймов появлялись деньги, они хотели, чтобы все об этом узнали. К моему удивлению, Клей убедил Джесса совершить акт осквернения. Чтобы оплатить вечеринку – музыкантов, диджея, персонал бара, – все три брата провели трудный день, сначала вытаскивая викторианские каминные решетки из некоторых комнат Назарета, что было достаточно безопасно, а затем продавая их антикварам из Эссекса, что было несколько хуже. Они сказали Марку, что это чаевые Уайатта, и он им поверил. Или сделал вид, что поверил.

– Ты прекрасна! – Джесс протянул мне мой коктейль. – Ты выглядишь на двадцать один год! – Впервые в жизни я была одета так, чтобы убивать наповал, – в платье-бандо и в красные туфли на шпильках, которые обошлись мне в недельную зарплату няни. Я не могла толком ни ходить, ни есть. Девушкам приходится учиться преподносить себя, и эти умения я приобретала с готовностью и головокружительной легкостью. – Я чертовски тобой горжусь!

Его слова стали напоминанием, что я была выставлена напоказ не сама по себе, а как его девушка. Наши отношения развивались как нечто запретное, но в маленьком городке все становится известно, и теперь все начали публично нас поздравлять; пожалуй, мы не смогли бы получить более теплых пожеланий даже в день нашей свадьбы. Я больше не чувствовала себя чужаком: Джесс меня натурализовал.

– Что означают твои подмигивания, а?

– Не волнуйся, у нас достаточно времени для всего. В первую очередь ты должна закончить школу. Не хочу, чтобы у наших детей была глупая мама. Такая же глупая, как папа. – Свое собственное стремление к выпускным экзаменам он постоянно преуменьшал, зная, что в любой день потребности семьи могут перевесить гордость, и ему придется покинуть школу для работы на полную ставку. – Ты, вероятно, даже поступишь в колледж в Ипсвиче.

Я закусила губу. Тайник с университетскими проспектами, припрятанными рядом с моим архивом из больницы, давно заменил брошюры школы-интерната. Я видела, что именно придется оставить позади, если я хочу идти дальше, и задумывалась: хватит ли мне для этого твердости в сердце.

– Ага. – Я обвела взглядом бар. Пакетики жареного арахиса были прикреплены к картонке с изображением фотомодели, и всякий раз, когда кто-то покупал один, открывался очередной дюйм обнаженной плоти.

– Мы можем устроить здесь наш свадебный прием, – сказал Джесс. – Удобно, и церковь рядом.

– Я и не знала, что ты ходишь в церковь. Никогда даже не видела тебя возле нее.

Это прозвучало резче, чем я ожидала. Полагаю, оттого, что мне было легче указать на его лицемерие, чем развеять его заблуждения относительно нашего брака.

– О, да, – произнес он, явно задетый. – Рай и ад, добро и зло – я верю во все это. Необязательно ходить в церковь, чтобы стараться быть хорошим человеком.

Рядом со мной появился Клей, размахивая пустым пинтовым стаканом перед барменом. Он был выше и плотнее Джесса, с коротко стриженными волосами и сломанным носом, а сходство заключалось в румянце, широких бровях и в неуловимом аромате волос и тела, смешанном с запахом машинного масла и кожаной куртки. От Клея исходила угрожающая энергия, как от жужжащих электрических опор, торчащих снаружи на фоне вечернего неба. Он проследил за моим взглядом на орешки.

– Я возьму все! – прорычал он, и рассмеялся собственной шутке.

Я слабо улыбнулась в ответ и повернулась лицом к комнате. В одном углу висела доска для дартса. Кто-то пригвоздил к ней дротиком большую фотографию Хелен Гринлоу прямо в правый глаз, и это выглядело так, будто наконечник вытянул наружу черноту из ее зрачка. На стене рядом кто-то написал маркером: «Чтобы мы не забыли». Ну-ну, подумала я с волной разочарования. Я не любила Хелен Гринлоу в той же мере, как и остальные жители Настеда, однако Бреймы были буквально одержимы ею.

– Вы слышали, что в больнице была съемочная группа? – спросил Клей. – Они снимают документальный фильм о ней.

Для меня это оказалось новостью. Мы никого там не видели.

– Об убийстве?

– Да не. О всяких учреждениях в целом. Частные школы. Тюрьмы. Ну и психиатрические больницы. – Клей скривил губы, совсем как Джесс. – За этим стоит сын Гринлоу. Он считает, что шикарная школа его испортила, и не разговаривает со своей мамашей. Ну а ты что об этом думаешь?

Я подумала, что не лучшая идея – рассказывать Клею о том, что я пыталась испортиться шикарной школой, но у меня ни черта не вышло, и в этот момент визг зафонившего микрофона заставил всех повернуться к сцене.

– Ой-ей, прошу прощения, – произнес Уайатт, а затем переключился на американский акцент. – А теперь медленная песня для всех влюбленных.

Он запел «Всегда в моих мыслях», и толпа на танцполе распалась на пары. Марк и Триш Бреймы плавно кружились вместе. Когда Джесс вытащил меня на середину танцпола, боковым зрением я заметила Мишель – как привидение под блестящим дискотечным шаром. Под эту мелодию танцуют щека к щеке, с закрытыми глазами, но когда я открывала свои – она каждый раз оказывалась передо мной, словно перемещалась за нами на колесах. Когда Уайатт закончил петь, пары расцепились для аплодисментов. Мишель исчезла, однако теперь на нас пристально смотрела моя мама.

После выступления Уайатта бразды правления перешли к диджею, и современная музыка вдохновила народ на танец куда сильнее, чем это удалось живым музыкантам. Джесс позволил Колетте обучать себя правильным движениям под песню группы Village People «YMCA». Гляди-ка, как он хорошо ладит с детьми, подумала я, и через несколько секунд спросила себя: а откуда это взялось?

У бара я перехватила Уайатта.

– Ты прекрасно пел.

Он приподнял выщипанную бровь.

– На самом деле это не совсем мое. Это просто ради отца. Я больше по блюзу – раскрыть песню, показать мелодику. – Уайатт был первым чересчур манерным человеком, которого я повстречала в жизни, настолько же женоподобным, насколько Клей выглядел брутальным мачо. – Но отец хотел слышать стиль «кантри» на своем дне рождения, пускай будет «кантри».

– Ты надолго вернулся? – спросила я.

– Я снова уеду, как только смогу сделать это так, чтобы не оскорбить старика, – ответил Уайатт. – Я понял, что не в состоянии оставаться здесь слишком долго. Мне вряд ли нужно тебе объяснять. Ты сама чувствуешь то же самое.

– Что чувствую?

Уайатт театрально помахал в воздухе руками.

– Охоту к перемене мест, амбиции, вызов – вот то, что тебе нужно. Через пять минут после того, как возвращаюсь сюда, я чувствую желание снова отправиться в путешествие. Неужели ты хочешь прожить в Настеде всю жизнь?

У меня закружилась голова. Уайатт в считаные секунды понял обо мне то, что никогда не удалось бы его брату.

– Попасть в Лас-Вегас – вот моя цель, – продолжал Уайатт. – Клей такой же, не может усидеть на одном месте. Насмешка судьбы, учитывая, сколько времени он провел в заключении. Джесс другой, он домосед, как наш отец. Для него здесь есть все, что ему нужно. – Он, должно быть, понял, что означали его слова, но добавлять ничего не стал.

Цветные блики от сверкающего шара скользили по полу и по стенам. Джесс, Триш и Клей рука об руку подпевали припеву: «Хэй-хо, нет худа без добра», и в лице Джесса я увидела черты Марка так ясно, словно на фотографии. В этот вечер они проступали особенно хорошо. Я попыталась заставить себя хотеть всего того же, что и он.

Я не пошла домой вместе с Джессом в тот вечер. Мы еще никогда не ночевали друг у друга. Зачем нам это, когда у нас есть Назарет? Осень, однако, уже начинала кусаться холодом, и я задумывалась, что же будет, когда придет зима.

Колетта, раздувшаяся от колы и праздничной еды, бежала впереди нас, когда мы возвращались на Мэйн-стрит. Стальные икры медсестры делали маму устойчивой даже на сильном ветру и на высоких каблуках.

– Ты предохраняешься? – спросила она неожиданно.

Я и не знала, что румянец способен обжигать.

– Да. Я пользуюсь таблетками.

– Хорошая девочка. На самом деле следовало поговорить об этом раньше, но я не сознавала, насколько все далеко зашло, до сегодняшнего вечера.

– Все в моем возрасте уже занимаются этим.

– Ох, Марианна, я имею в виду не секс. Не знаю, заметила ли ты, но для Джесса все очень серьезно. У него такое же лицо, как было у Марка, когда он начал встречаться с Триш. Ты действительно можешь причинить ему боль.

– Погоди, разве обычно случается не наоборот?

– Я просто хочу сказать, что вижу, куда дует ветер. Однажды ты поступишь в колледж, вот и все. Где здесь в округе работа для такой девушки, как ты? Я не дура, чтобы этого не понимать. – Мамин голос доносился из-за ее плеча, и я поняла, что она не в силах посмотреть мне в лицо, – это был не разговор, а заранее подготовленная речь. – Где ты встречаешься с ним? Триш говорит, что ты никогда не была у них, и уж точно ты никогда не приводила его к нам. Я знаю, что в идеале тебе нужна бы собственная комната, но ты можешь приглашать его домой.

– Мы просто гуляем, – сказала я. – По окрестностям.

– Ну понятно, секс изобрели задолго до того, как изобрели кровати. Когда я была в твоем возрасте, мы ждали, когда поля наполнятся стогами сена, и…

– Господи, мама, достаточно!

Она засмеялась, выуживая из кармана ключи:

– Ну, если возникнут сложности или что-то наподобие – сразу беги ко мне, мы это разрулим.

– Хо-ро-шо. Мы можем сменить тему?

Дома мама сбросила туфли и стала на полголовы ниже меня.

– Ложись, малявка, – велела она Колетте, и та исчезла наверху с нехарактерным для себя послушанием.

– Просто позволь мне сказать, что я хотела, и закончим на этом, – продолжила мама. – Дети и работа медсестры – это все, что я когда-либо желала, но я хочу, чтобы ты жила лучше, чем я. В этом разница между мной и Марком. Он хочет, чтобы его мальчики оставались здесь и были такими же, как он. В то время как я хочу для тебя большего, чем имела сама. Большего, чем я могу тебе дать. В тебе умные гены, и я не имею в виду свои. – Она сняла с себя серьги и положила их на каминную полку, а затем непринужденно добавила, будто упоминание моего отца было для нее обычным делом: – Приготовишь нам по чашечке чая, дорогая?

Я могла бы вызвать ее на более подробный разговор, однако от шока мои мозги застыли. Вместо этого я спросила:

– Тебе с сахаром?

– О, да. – Она закрыла глаза. Я подождала, пока закипит чайник, собираясь с духом, чтобы задать ей несколько вопросов. Но когда понесла кружку в гостиную, она уже с приоткрытым ртом дремала на диване, и я облегченно вздохнула. Я накрыла ее старым больничным одеялом и подоткнула его по краям.

Я выпила ее чай наверху, наконец ощутив, что уже много часов провела без сна. Все видели меня на этом вечере, я уже не могла отрицать серьезность наших с Джессом отношений. Меня бы просто не поняли… Мне пришло в голову набрать стакан воды на утро, и я снова спустилась вниз, проскользнув на цыпочках мимо тихонько похрапывающей мамы. Когда я задергивала шторы в гостиной, то увидела две фигуры, извивающиеся напротив военного мемориала и освещенные мерцающим уличным фонарем. Не подростки, а мужчина и женщина. Я узнала Клея Брейма – коренастого, в синих джинсах и джинсовом жилете. Длинная белая нога обхватывала его сзади, а его рука вцепилась в тонкие рыжие волосы.

Глава 26

К концу того же года Джесс вырос из своей кожаной мотоциклетной одежды и отдал ее мне, а сам унаследовал старый комплект Клея. Мы все еще росли в высоту, но мяса на наших костях не прибавлялось. Есть старая саффолкская байка: у нас так холодно, когда дует ветер, потому что между нами и Сибирью нет ни единого холма. И в ту зиму я в нее поверила. Ледяной дождь шел непрерывно. Болото замерзло, и гололед на Больничной дороге отрезал нас от больницы. Мы с Джессом стали проводить время в наших домах, которые были ненамного гостеприимнее, чем старые развалины. У Бреймов лопнули трубы, и их котел вышел из строя. В моем доме было более терпимо лишь потому, что Джесс покрыл наши одинарные викторианские окна пузырчатой пленкой. Артрит Триш усугубился так же быстро, как мороз, и ей пришлось отказаться от субботних дней в прачечной. Я взяла на себя ее работу. Когда мы видели ее и Марка, как всегда, идущих рука об руку, она больше походила на его мать, чем на жену. Они настаивали на том, чтобы Джесс остался в школе, но ему пришлось работать, укладывая полки в «Ко-оп» и по ночам. Наше жалованье уходило соответственно в наши домашние бюджеты. Моей маме сократили все сверхурочные, и поднимать двоих детей на зарплату медсестры было тяжеловато. Мы выживали на продуктах со склада, которые Джесс тайком выносил из магазина, и он бы потерял работу, если бы его менеджер, бывший завхоз Назарета, отец четырех детей, тоже этим не занимался.

Только в конце ноября мы смогли вернуться в Назарет. День клонился к вечеру, и солнце слабо светило на землю, не в состоянии ее высушить. Джесс прихватил старую сумку Клея с инструментами, на случай, если что-то потребует ремонта.

– Он не хватится ее? – спросила я, когда Джесс снимал сумку с крюка в гараже Бреймов.

Я бы не хотела увидеть рассерженного Клея.

– Нет, он опять в тюрьме, неужели не ясно? – Джесс кивнул на красный «Харлей-Дэвидсон» в углу, словно его наличие не только указывало на отсутствие Клея, но и объясняло причину. – За хранение краденых товаров. – Он покраснел от стыда. Один брат мертв, другой вечно в море, третий почти в постоянном позоре. Неудивительно, что Джесс чувствовал себя обязанным в одиночку продолжать бессмысленную кампанию своего отца.

– Не буду врать, что я профессионал, – признал он, пристраивая сумку на багажнике мотоцикла, – но я умею чинить вещи. Я все смогу исправить.

Это была несбыточная мечта. Теперь я это понимала, хотя он и не понимал, и притворство являлось ценой, которую я готова была заплатить за наше возвращение в наш мир. Однако мой робкий трепет исчез: я поймала себя на том, что все чаще огрызаюсь на Джесса. Я не знала, что путь от неохотной терпимости к презрению ведет лишь в одну сторону и обратной дороги нет.

Забор оказался поваленным – здесь побывали вандалы. Как будто знали, что неофициальный смотритель здания находится в принудительном отпуске. Разбитый «Форд Эскорт» с сорванными номерными знаками был брошен недалеко от часовни.

– Угнали, чтобы покататься, – сказал Джесс. – Не уважаю такое.

Место изменилось до неузнаваемости, и разруха усилилась не от естественных причин, а от человеческой деятельности. Все, над чем работал Джесс, пытаясь сохранить, – оказалось уничтожено. Он гладил дыры в штукатурке и пытался увидеть в этом положительную сторону.

– Это все равно пришлось бы ремонтировать.

Я убеждала себя, что страсть всегда привлекательна, даже если ее направляют не туда, куда следует, и верила себе. Мне было семнадцать.

Несущие стены у основания башни были проломлены огромной кувалдой, которую вандалы оставили среди груды щебня. Пожар выжег всю служебную лестницу в мужском крыле, и черная сажа покрывала фрески студентов-художников. Это разбило мне сердце – такое прекрасное здание выглядело теперь не подлежащим реставрации, дело зашло слишком далеко для моей маленькой фантазии о месте, которое частично отель, а частично музей.

– Какого черта владелец не в курсе? – спросила я Джесса.

– Не удивлюсь, если за этим стоит сам Лоуренс. Я думаю, что все это крыло обречено.

Джесс открыл дверь в часовую башню: ступени промокли и напоминали маленькие мшистые плотины. Лестница должна была доходить вниз до уровня морга, но черная вода плескалась на глубине пяти футов, отражая пересекающиеся железные прутья, призванные помешать самоубийцам. Теперь, казалось, только они удерживали башню в вертикальном положении. Джесс подобрал две рухнувшие балюстрады и заложил ими дверь крест-накрест.

В танцевальном зале раскинулось целое озеро, и в нем отражался величественный лепной потолок. Когда Джесс качнул обледеневшую стойку занавеса, сверху полилась грязная вода. Мы вышли, и он закрыл за собой дверь.

– К лету здесь ничего не останется.

Мое любимое здание умирало, камень за камнем.

Мы закончили наш день в архиве, отвоевывая видимое пространство у сумрака. Как будто в честь особого случая, Джесс использовал самый мощный фонарь Бреймов с запредельно дорогими батарейками, подвесив его на крепление для старого светильника. Он хотел проверить, повлияли ли разрушения внизу на трещину в стене. Когда он начал смешивать раствор, чтобы заполнить ее, я больше не смогла на это смотреть.

Я прошла вокруг комнаты, очищая ее от оставшейся бумаги, сметая пыль и щебень с пустых полок и мебели в тактильном прощании. Один из стальных шкафов, казавшийся прикрепленным к стене, качнулся под моей ладонью. Он сдвинулся на целых два дюйма влево. Я осторожно потянула его к себе с одного бока, и послышался шорох падающей бумаги. Прищурившись в щель, я разглядела бледный прямоугольник. Я представила хаотичные сборы при закрытии и озлобленного сотрудника, поспешно складывающего в коробки старые папки, замечающего, как одна папка соскользнула за шкаф с верхней части стопки, и думающего: «Да и хрен с ней».

Я ссадила костяшки пальцев, доставая бежевую папку с грязно-белой развязанной лентой. И шагнула в круг света от фонаря Джесса, чтобы почитать – что же я нашла.

Вместо обычных непонятных цифр были подробные записи. Абзацы, а не колонки. Безотрывный докторский почерк, так не похожий на современные каракули шариковой ручкой вроде моих. Адреса. Даты. Имена!

П. Престон, С. Уилсон, Х. Моррис. Мое сердце дрогнуло от волнения, и я нечаянно позволила находке выскользнуть из моих рук.

Фотографии! Я осталась с дюжиной рассыпавшихся листов бумаги не по порядку и тремя черно-белыми портретами размером с почтовую открытку, неподписанными, но с номерами личных дел на обороте, размытыми до неразборчивости. На них я увидела девушку с длинными темными косами; полную женщину с вьющимися волосами; и еще одну, чей глянцевый снимок выглядел как портрет актрисы. Как и со всеми несовременными фотографиями, отсутствие цвета в сочетании с одеждой и прическами, которые ассоциировались у меня со «старушечьими», делало почти невозможными попытки отгадать их возраст. Девушка с косичками выглядела явно моложе двух других, которым можно было дать от двадцати до пятидесяти. Я наконец отыскала Дочерей Назарета, пациенток, чьи истории помогли бы прикоснуться к прошлому.

– Джесс, ты не поверишь, что я нашла!

– Позже. – Он даже не поднял глаз и начал разглаживать раствор в трещине, змеившейся на полстены, словно очертания вымышленного морского побережья. – Я хочу это закончить.

Я показала ему в спину фигуру из пальцев и стала читать молча. Было невозможно понять, относятся все эти заметки к одной пациентке или к разным женщинам, и шла ли в них речь о тех женщинах, чьи имена и адреса у меня были.

Пациентка из лучшего класса, но находится в очень агрессивном состоянии, изрыгает потоки нецензурной брани. При поступлении отмечена вспышка ярости, эта пациентка провела шесть дней из последующих семи в изоляторе после неоднократного насилия в отношении женского сестринского персонала. Мы рекомендуем в данном случае префронтальную лейкотомию и написали нейрохирургу Ипсвича с предложением рассмотреть проведение процедуры в срочном порядке. Без этого лечения пациентка должна быть переведена в больницу с повышенной безопасностью. С ним же у нее имеется надежда вернуться к нормальной жизни.

Что означает «из лучшего класса»? И о ком речь – о кудрявой женщине, о девушке или о «гламурной» особе? По моему опыту, люди более высокого класса выглядели гораздо скромнее, чем женщины из моего круга. Мисс Харкер, к примеру, никогда не пользовалась косметикой.

На следующей странице стоял другой номер, другой пациентки.

Это ее седьмая госпитализация в Назарет, и один из самых тяжелых случаев такого рода, которые мы наблюдали. Необходимо отметить, что прошлые реакции на инсулинотерапию были очень плохими. Однако с новейшими методами лечения прогнозы превосходны, и настроение у нее относительно приподнятое, состояние стабильное.

Я перевернула страницу и обнаружила запись, датированную следующим числом:

ПАЦИЕНТКА СКОНЧАЛАСЬ.

От неожиданности я вскрикнула.

– Марианна, я пытаюсь сосредоточиться, – раздраженно сказал Джесс.

Я сунула заметки за пазуху своей кожанки. Что, если там, где я их нашла, были и другие? Жаждая бо´льших сокровищ, я схватила тяжелую кувалду Джесса и ударила по стальному шкафу. От первого же удара проснулись мышцы в моих руках, о которых я и не подозревала, но шкаф только помялся с одного боку.

– Ого! – удивился Джесс, но я уже заносила кувалду снова. Этот удар оторвал шкаф от стены с громким треском, похожим на фейерверк. Длинная металлическая скоба и половина кирпичей из стены вывалились вместе с ним. Береговая линия на штукатурке превратилась в обрыв, бледно-голубое море стены разбивалось о него белой пеной раствора-наполнителя. Сперва я подумала, что ощущение качнувшегося под ногами пола возникло из-за шока, однако секунду спустя поняла по начавшим крениться в нашу сторону стеллажам – это какой-то глубокий структурный сдвиг в здании. Джесс стал пепельным, будто снятым через пыльный светофильтр.

– Черт, Марианна! Что ты наделала?

Он сорвал фонарь с крючка, не задерживаясь, чтобы его выключить, и схватил меня за запястье, потащив прочь из архива и вниз по лестнице так быстро, что казалось – мы падаем. В холле перед нами выросли двойные входные двери.

– Ты можешь попробовать свой ключ? – спросила я.

– Я бы не стал рисковать. Побежали!

Мы промчались полмили по коридору и не останавливались, пока не вернулись на дорогу к мотоциклу. Джесс дал газу и рванул к началу кедровой аллеи, будто больница могла погнаться за нами, и только там мы притормозили, чтобы перевести дыхание. Я не понимала – дрожит он от гнева или от напряжения.

– Мы могли там погибнуть, – сказал он. – Чем ты думала?

– Прости, мне просто было любопытно. Я не предполагала, что один маленький удар способен нанести столько разрушений. И вообще, что находится за этой стеной? Часовня?

Джесс прищурился, сверяясь со своими внутренними чертежами.

– Нет, часовня за танцевальным залом, а та стена, которую ты сломала, выходит на башню. Прямо за ней находится лестница. В рот тебе ноги, Марианна! Ты сделала все это место запретным!

– Что? Мы по-прежнему можем вернуться.

– Не в главную часть. Этого мы не можем.

Но там располагалось все самое интересное. Мне хотелось выть.

Луна вышла из-за облаков и ненадолго осветила здание серебряным светом.

– По-моему, часовая башня теперь стоит под странным углом, – сказала я. – Пожарная лестница выглядит так, будто оторвалась. – Это было правдой: узкая лестница казалась раскачивающейся возле кирпичной стены.

Джесс покачал головой:

– Нет. Это просто облака так двигаются.

Но как по мне, это не было похоже на оптическую иллюзию.

Он вывернул руль мотоцикла и снова завел двигатель, распугав летучих мышей с деревьев.

– Господи, малышка. Вот вроде ты умная пташка, но временами можешь быть настоящей идиоткой.

Впервые с тех пор, как сблизилась с Джессом, я почувствовала себя ниже его, и в его гневе было даже нечто приятное: удовольствие от непривычного чувства уважения.

Глава 27

На следующий день после нашего разрушительного визита в Назарет расписание маминых смен без предупреждения поменяли. Внезапно у меня не осталось свободного времени между школой, домашним хозяйством, присмотром за Колеттой и работой в прачечной, чтобы встречаться с Джессом, не говоря уж о том, чтобы заняться моим маленьким музеем.

Прошло десять дней, прежде чем я смогла после обеда остаться в одиночестве. Я усадила Колетту перед телевизором с половинкой «Твикса» и пообещала поделиться с ней своей, если она не станет мешать мне наверху делать «ревизию». Я расстелила на столе сложенное вдвое покрывало и разложила на нем свой архив, все, что успела накопить. Буклеты, сколотые чашки и стаканы, машинописные страницы, записи ЭКТ, акварели и фотографии пациенток с их полузнакомыми лицами. Я разместила их, словно для показа в витрине. Под конец я почтительно развернула записи психиатров. Я уже читала и перечитывала их, но идея сегодняшнего вечера заключалась в том, чтобы привести их к какой-то системе и соотнести фразы врачей с именами в списке. Они лежали в произвольном порядке, как перетасованные игральные карты; непронумерованные страницы то про лечение, то про диагнозы.

На первой были имена: Х. Моррис, 19 лет, из Сайзуэлла; П. Престон, 32 года, из Уэнгфорда; С. Уилсон, 40 лет, из Лоустофта. Кто из них умер, и как, и почему? Была ли это та агрессивная женщина, которую они хотели оперировать, и она умерла на операционном столе? Или это та пациентка, которую помещали туда полдюжины раз прежде?

Не было никакой причины считать, что речь шла непременно о ком-то из них; я понимала: мое предположение, что эти три имени обязательно связаны с записями, безосновательно. Все находки были случайными и ни о чем особенно не свидетельствовали, кроме общеизвестного факта – в Назарете администрирование всегда обстояло из рук вон плохо. Многое я нашла из-за небрежного отношения к безопасности баз данных во время закрытия.

С помощью микроскопа Колетты я изучила смазанные цифры на обороте фотографий. А они вообще обозначают пациенток или просто разные серии снимков? Я постаралась разложить заметки по порядку, насколько смогла. Если те овальные размытия в конце номера означали шестерки, то эта запись, скорее всего, относится к пациентке по фамилии Моррис:

Она, естественно, повредила себя и останется в приемной палате в ожидании классификации, пока в среду здесь не появится доктор Бурес. Однако моя первоначальная оценка, основанная на совершенном преступлении, сегодняшней вечерней беседе и истории, предоставленной ее отцом и доктором,   – это психопатическое расстройство. Это первый известный пример преступного поведения, но он лишь часть давно наблюдаемого неповиновения и неженственных манер, начавшихся в период полового созревания, которые в последнее время стали включать в себя постоянную ложь и хитрость, эксгибиционизм и говорение на странных языках.

Это было не так замечательно, как эпизод с пенни на глазах, но выражение «говорение на странных языках» тоже звучало красиво.

Такое постоянно противоестественное поведение наводит на мысль скорее о психопатическом расстройстве, нежели об однократном эпизоде мании, и следовательно, нашим правильным обращением с ней должно быть «управление», а не «лечение», которого, конечно, не существует. Ее родители в тупике, и в качестве последнего средства и отчасти чтобы избежать уголовных обвинений, они согласны поместить ее в Назарет. Можно было ожидать, что эту пациентку примут по освидетельствованию, но семья стремится избежать скандала, и она согласилась на добровольное лечение. Она проявляла хитрость на протяжении всего пребывания здесь, эксплуатируя в своих целях других пациенток. Другие не кажутся ей людьми: она и в самом деле демонстрирует такую разновидность бесчеловечности, как почти полное отсутствие эмпатии, распространенное при подобных расстройствах.

Что же она натворила-то? Я вернулась обратно в поисках описания момента ее приема, но эти страницы отсутствовали, а в последующих заметках предполагалось уже знание о преступлении.

Даже из наших ранних наблюдений ясно, что она не подходит для «карьеры», которой так одержима. Для этой молодой женщины занимать какую-либо ответственную должность было бы серьезной ошибкой, и только подвергло бы окружающих опасности. Любой вид профессионального стресса вызовет очередную вспышку. Она очень безумна, как мы видим по ее разрушительной погоне за своими амбициями. Она не выказывает раскаяния.

Следующая страница отсутствовала. Мне хотелось закричать от разочарования. Другие пациентки тоже выглядели сумасшедшими, но эта казалась воплощением зла, доктор предупреждал самым резким образом: не поддается лечению, не испытывает эмпатии. Я задумалась, какое преступление может караться не тюрьмой, а больницей, и как мне это узнать. Конечно, было бы легче найти в госархивах свидетельство о смерти, однако я понятия не имела, с чего начинать. Мисс Харкер наверняка знала об этом, но я не могла спросить ее, не сказав, где была и что делала. Мой поступок являлся противозаконным: присвоение официальных документов. Что, если это попадет в мое личное дело? Любой ли университет примет меня после такого?

Я провела пальцем по дате: 1958 год. Возможно, та молодая женщина все еще жива. Назарет был полон старух, когда его закрыли: целую их палату вывезли в приют во Фрамлингеме. Все они к тому времени казались достаточно безобидны, хотя то же самое думали и о Дариусе Канниффи.

– Мариа-а-нна-а-а! – Голос Колетты донесся на фоне финальной заставки сериала «Соседи».

– Начинается… – пробормотала я, собирая свой маленький архив. Микроскоп Колетты стоял на фотографии девушки с длинными темными косами. Линза нависла над ее глазом, выделяя то, что оставалось невидимым при оригинальном размере: зигзагообразное пятно на правой радужке.

Я отпрыгнула назад на кровать, словно меня током ударило.

Х. Моррис.

Хелен.

Эта информация не ощущалась слишком неожиданной – я как будто уже знала, чувствовала нечто подобное. Я дважды перепроверила, естественно, без особого смысла: стоило только узнать, что пятно там, и я уже кроме него ничего больше не видела. Даже с длинными темными косами вместо платинового шара волос – это было лицо, которое я привыкла видеть в новостях, на передовицах газет, на мишени для дротиков – с пронзенным меченым глазом.

Хелен Моррис, девушка, настолько непохожая на нормального человека, что психиатр рекомендовал ей никогда не покидать больницу и никогда не работать, была здесь пациенткой, и явно душевнобольной преступницей. Каким-то образом она выбралась, стала Хелен Гринлоу, а затем – используя свои эгоистичные побуждения, описанные докторами, – спустя десятилетия вернулась, закрыла больницу и разрушила общину. Они должны были запереть ее и выбросить ключ. Назарет упустил свой шанс сдержать монстра.

Глава 28

– Как ты считаешь, вода в бойлере уже согрелась? – спросил Джесс. Ванная на Мэйн-стрит находилась внизу, в задней части дома. Он разглядывал шампунь моей мамы, перекинув через руку драное больничное полотенце. Джесс ходил к нам мыться вот уже несколько недель; наступил февраль, но котел Бреймов все еще не был отремонтирован. Он простил меня за то, что я сделала Назарет недоступным для нас, гораздо быстрее, чем я сама себя простила.

– Не знаю. Я включила его час назад.

– Я все равно начну мыться. Не хочу это пропустить.

Он говорил о документальном фильме, который Дэмиан Гринлоу снимал на землях Назарета. Я до сих пор молчала о своем открытии, выжидая подходящего момента, пока не закончу все сопутствующие дела. Я хотела представить эту историю Джессу как непреложный факт, но, к сожалению, отыскала только свидетельство о браке, подтверждающее, что Хелен Моррис действительно стала Хелен Гринлоу. Я сидела в Центральной библиотеке Ипсвича и просматривала микрофильмы с копиями страниц газеты «Дэйли таймс Восточной Англии» тридцатилетней давности, пока мои глаза не покраснели. Я читала, мучая себя, пока не поняла, что если она была госпитализирована для сокрытия преступления – тогда, конечно, об этом не осталось никакого бумажного следа. Прошло довольно много времени с момента моего открытия, и если теперь я о нем расскажу, это будет выглядеть так, словно я нарочно держала его в секрете так долго. Джесс ненавидел секреты друг от друга и наверняка отреагировал бы на это слишком бурно, как и на все, что касалось Хелен Гринлоу. В некоторые дни я сомневалась, нужно ли вообще сообщать ему об этом.

Он появился через полчаса. Пар поднимался от его тела, кожа розовела на фоне грязно-белого полотенца.

– Я тебе уже говорил? Они сказали моим родителям, что еще два гребаных месяца ждать, прежде чем у нас снова появится горячая вода. Я бы хотел пригласить к нам Хелен Гринлоу на чашечку чая. Заодно бы и помылась. – Он развернул полотенце, выставив все причиндалы напоказ, и начал протирать спину.

– Ты не мог бы снова прикрыться? – сказала я.

– Никто ничего не увидит. – Джесс кивнул на окошко с пузырчатой пленкой.

– Колетта может спуститься вниз в любую секунду. Я не хочу, чтобы она оказалась травмирована твоим хозяйством.

Он прищелкнул языком, но отошел подальше от лестницы, чтобы одеться.

– Гринлоу следовало бы приехать сюда, посмотреть, как живут обычные люди, увидеть, что происходит, когда у человека отнимают работу. Или нет, лучше бы она сама так пожила. Я бы отобрал все ее сраные счета и роскошь и поглядел бы, как ей понравится жить вот так, доедая последний хрен без соли. – Его голос временно притих, пока он натягивал свитер, а затем снова зазвучал внятно, когда из ворота показалась его голова с мокрыми волосами, залепившими глаза. – Я к тому, что по ней видно – она полностью оторвана от реальности и не знала в жизни ни дня без удобств.

– Ты закончил? – спросила я. – Потому что ты можешь говорить так до бесконечности, и это ни на что не повлияет.

– Извини. – Джесс поцеловал меня в губы. – Просто, зная, что это будет по телику, – сорвался. Все это снова во мне вскипело. – Он уселся, положив ноги на кофейный столик, и обнял меня за плечи одним плавным движением.

«А далее – личный взгляд. Провокационное исследование английских учреждений!» – объявил телевизор.

– Ты же знаешь, что там не только про Назарет? – спросила я, когда логотип четвертого канала рассыпался на кусочки.

– Конечно! – ответил он, как отрезал.

Я знала, почему Джесс невничает. Он хотел бы, чтобы фильм был серенадой старой больнице, призывом снова ее открыть, и хотя я говорила ему в течение нескольких недель, что про Назарет скажут лишь вскользь, что передача не о нем, – в глубине души Джесс все еще надеялся. Во мне тлела похожая искорка надежды – что, возможно, Хелен даже сама выступит в этой программе, это придется к слову, и я не буду больше держать свое открытие в секрете. Джесс притянул меня к себе поближе. Я все еще любила его запах и руки, которые казались созданными только для меня. Когда я устроилась у него на плече, чувствуя щекой его сердцебиение, то подумала с грустью – как легко было бы сидеть так еще лет пятьдесят.

– Началось! – сказал Джесс, когда камера взяла панораму и полетела – не через саффолкские поля к Назарету, а вверх, вверх, выше Королевского суда, от знаменитой парадной лестницы к статуе с весами правосудия на крыше. Затем началась полемика против английской системы образования, при которой маленькие мальчики оказываются оторванными от своих семей и отправляются в школы-интернаты – поощряющие их, по горькому мнению Дэмиана Гринлоу, переносить всю привязанность, которую они должны были испытывать по отношению к матерям, на эти учреждения. И в дальнейшем мальчики, вырастая, ставят их в приоритет перед человеческими чувствами, когда попадают в правительство. Это был убедительный фильм – прекрасные кадры впечатляющих зданий в противовес жестокости, которую они олицетворяли. Я не удивилась, когда Дэмиан впоследствии получил за него телевизионную премию.

Назарет появился на несколько минут, ближе к концу. Джесс наклонился вперед, но больница выглядела лишь размытым серым монолитом на заднем плане, пока Дэмиан Гринлоу и Адам Соломон обходили ее по периметру – два человека из среднего класса в прочувствованной беседе.

– Я полагаю, спросить ее, зачем она это сделала, оказалось непосильной задачей. Долбаный трус, – сказал Джесс.

– Тише!

Мужчины обсуждали – что может заменить старые приюты и действительно ли пациентам лучше обслуживаться по месту жительства. Оба были категорически против старых викторианских больниц; их взгляды оказались прямо противоположны тому, что надеялся услышать Джесс. Адам Соломон был довольно горластым агитатором, но рьяно ратующим за права психически больных; его великодушие по отношению к Канниффи являлось одной из причин, по которым его кампанию так уважали. Адам никогда не считал Канниффи ответственным за то, что случилось с его семьей; он винил систему и ее сотрудников. На финальных кадрах рыхлая маленькая женщина, которая провела в Назарете двадцать лет, с удовольствием готовила себе еду в сверкающей однокомнатной квартирке, рассказывая счастливую историю.

Когда мы начинали смотреть фильм, Джесс обнимал меня. Под конец уже я обнимала его, а он уткнулся головой в мое плечо. Я приглушила звук телевизора. Затем мы долго сидели молча в мерцающем свете экрана. Начались десятичасовые новости.

– Ты в порядке, Джесс?

У него выступили слезы на глазах.

– Они никогда не откроют ее снова, верно?

Говорить во весь голос, когда погибла его мечта, показалось мне жестоким. В тот момент я удивлялась, как вообще могла испытывать к Джессу какие-либо чувства, кроме нежности.

– Они… не могут, это небезопасно, – прошептала я. – Для этого нужны миллионы фунтов, годы работы. Нечестно просить у национальной службы здравоохранения средства на все это, когда новая клиника уже обошлась так дорого.

Я не сказала ничего, что не пыталась бы сказать ему раньше, но наконец-то он готов был это услышать.

– Я просто не могу смириться с мыслью, что Хелен Гринлоу сойдет с рук то, что она сделала с Настедом, понимаешь? Мой отец два года сидит без работы. – Его голос надломился, и Джесс начал плакать. Это были первые мужские слезы, которые я видела со времен начальной школы, и меня охватила паника, состояние, похожее на «бей или беги». Взросление без мужчин рядом искажает ваши ожидания от них, наполняет вашу голову невозможными стандартами.

И я сломала четыре жизни, потому что не могла видеть слезы своего парня.

– Посиди тут, – сказала я, как будто он мог уйти куда-то еще. – У меня есть кое-что, что может тебя взбодрить.

Он недоверчиво хмыкнул, и я поняла, что даже это стоило ему больших усилий.

В нашей комнате наверху я встала на край двуспальной кровати над головой Колетты и потянулась к полке. Колетта при этом попыталась обнять меня за лодыжку. Половина дела Гринлоу все же лучше, чем ничего, подумала я. И в любом случае я не собиралась показывать его кому-либо, кроме Джесса. Мои намерения уже вышли за рамки краткосрочной цели изменить его настроение. Я подумала, что дискредитация женщины, чью власть над своей семьей он чувствовал так остро, поможет ему отпустить ситуацию. Мне, подгоняемой его слезами, следовало бы помнить те заблуждения, которые их вызвали.

Джесс повернулся от телевизора. Его глаза выглядели красными, однако уже не мокрыми. Моя папка была чистой, но я сдула с нее воображаемую пыль для большего эффекта.

– Что это? – спросил он, нахмурившись. – Ты украла это из Назарета?

Он выпрямился, словно собираясь прочесть нотацию, но затем впомнил, что все изменилось, и поглубже зарылся в диванные подушки.

– Полагаю, это уже не имеет значения. Последнее, чего я хочу – это думать о Назарете.

Меня возмутило, что он не желает видеть плоды моих усилий.

– Это тебя подбодрит, – пообещала я. – Почитай.

Его глаза скользнули по странице: теперь он подстраивался под меня.

– Прочти имя.

– «Х. Моррис». Ну и?

Я пододвинула к нему фотографию.

– Ладно, я нашла ее снимок. Изучи лицо.

– Это просто какая-то бедная корова, не так ли? Господи, говорить обо всем этом – только втирать соль в мои раны. Могу я спокойно посмотреть бильярд по телику?

– Поверь мне, Джесс. Ты знаешь этого человека.

Наконец-то я разожгла искру его любопытства, и я была взволнована этой маленькой игрой, подстроенной для него. Я видела, как Джесс ворочает мозгами, вероятно, обдумывая все это в той же последовательности, что и я: прикидывает ее теперешний возраст, ищет знакомые черты.

– Не, не знаю, – произнес он наконец.

– Посмотри ей в глаза.

– Зачем? Она собирается загипнотизировать меня?

– Просто сделай это. – Я поставила игрушечный микроскоп Колетты на фотографию и продолжила говорить, когда Джесс склонил к нему голову: – Хелен Моррис была госпитализирована с психопатическим расстройством в 1958 году. Она сделала нечто настолько ужасное, что родители положили ее в больницу, потому что у них был выбор: либо это, либо тюрьма. – Я заговорила быстрее, стремясь поскорее проскочить пробелы в найденных фактах. – Она психопатка. Было рекомендовано никогда ее не выпускать. К ней применяли ЭКТ, пытаясь вылечить ее. Это не сработало, но каким-то образом она выбралась и вышла замуж. – Я едва удержалась от того, чтобы выбить барабанную дробь на своих коленях. – За человека по имени… Робин Гринлоу!

Ошеломленный Джесс медленно поднял голову. Мне горько вспоминать ликование, которое я испытала, наблюдая, как его озаряет понимание.

– Хелен… Гринлоу?

Он встал с дивана. Новое выражение его лица ужаснуло меня: Джесс казался на двадцать лет старше, он выглядел мужчиной среднего возраста. Я полагала, что он скажет мне – какая я умница. Вместо этого я наблюдала, как его гнев прорывается через недоумение:

– Она… – Джесс начал по-настоящему заикаться. – Ты хочешь сказать, что какая-то психопатка ответственна за целое… что какая-то сумасшедшая сука приняла все эти решения?

– Не мни их! – Я потянула бумаги из его рук, но он их не отдавал, его пальцы оставались сжатыми.

– Это… это охренеть какой скандал! Это наверняка незаконно! Я не могу поверить, что они дали ей эту работу, учитывая, чем все обернулось.

Насколько мы оба понимали, если человека однажды признали «психом», то он всегда считается склонным к сумасшествию.

– Я думаю, что они скорее всего ни о чем не знали, – сказала я.

– Господи, мне необходимо как-то уложить все это в голове. – Джесс забегал туда-сюда по маленькой комнате, а затем остановился лицом ко мне. – Мне нужно спросить у тебя кое-что, и ты должна быть честна со мной. – В горячечную секунду паники я подумала, что он собирается спросить, выйду ли я за него замуж. – Малышка. Эти бумаги… они настоящие? – Это было так далеко от того, чего я ожидала, что я не знала, как реагировать. – Просто немного странное совпадение – что эти заметки найдены именно тобой. Они выставляют моего злейшего врага психом. И ты такая умная, ты знаешь так много об истории и обо всем прочем, что я сомневаюсь – вдруг ты подделала их, чтобы я чувствовал себя не так дерьмово. Я знаю, как сильно ты меня любишь. В смысле – если ты это сделала, я бы тебя понял.

– Я не стала бы делать подобное. – Я не добавила, что, если бы я так поступила, это стало бы безумством, достойным Назарета.

– Значит, если это не подделка, то сама судьба. – Порыв ветра снаружи выгнул пузырчатую пленку на окне, как парус. – Эх, если бы мы узнали обо всем хотя бы до закрытия больницы… Мы могли бы это остановить. Вот о чем я теперь думаю.

– Если бы больница не стояла заброшенной, мы никогда не нашли бы этих записей, прежде всего.

Но Джесс зашел слишком далеко в своих рассуждениях, чтобы остановиться из-за такой пустяковой детали. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, однако по подергиванию губ я видела, что механизм его разума яростно работает.

– Не верится, что ты скрывала это от меня почти до конца зимы. Мы могли бы включить отопление еще на Рождество.

Такая странная логика на секунду ошеломила меня.

– Малышка. – Он открыл глаза. – Дело уже не только в Настеде. Мы можем обратить это в нашу пользу. Мы можем получить публичные извинения и решить наши денежные проблемы. Мы сможем заработать на этом тысячи.

Глава 29

– Ну вот хотя бы газета «Новости мира», – произнес Джесс уголком рта. Мы с талонами в руках стояли в очереди за бесплатными обедами, медленно приближаясь к «пирогам по-пастушьи». Мы целую неделю жили дома на бобах с тостами, и мой пупок прижимался все ближе к позвоночнику. – Воскресные газеты – у них всегда есть деньги. А Гринлоу ведь даже не нужно работать! Люди из-за нее умирают с голоду!

Джесс не разделил моего мнения, что «архив» предназначен только для наших глаз, и счел его ошеломляюще наивным. Схема быстрого обогащения, о котором мечтал каждый в Настеде, казалась ему лежащей под боком, да еще и в сочетании с местью самой ненавистной для общины фигуре.

– Я знаю! – огрызнулась я. Еда, ярко-желтая пластина из крахмала с тоненькой прослойкой мяса у основания, показалась в поле зрения. Мой рот наполнился слюной вопреки моей воле.

– Тогда чего же ты тянешь?

По правде говоря, я испытывала искушение. Моя собственная жизнь погрязла в банальном однообразии преждевременной семейной – с субботними вечерними походами в «Социал» вместе с Марком и Триш – даже быстрее, чем я предполагала. Продажа этой истории могла бы стать способом вернуть то чувство совместного приключения, которое мы потеряли, когда я изгнала нас из Назарета. Если бы это была игра, она казалась оправданной, поскольку шла бы по тем же правилам, по которым Гринлоу обращалась с другими: двигая людей, как шахматные фигурки, в угоду собственной карьере. Это выглядело таким диковинным, таким непохожим на все, что я делала ранее, что почти не вызывало чувства опасности. Однако так было до тех пор, пока я не задумалась о реальных последствиях нарушения закона.

Джесс продолжал говорить о газетах, защищающих свои источники информации, но он был в этом так же невежественен, как и я, и вообще не задумывался о предосторожностях.

– Она все еще принимает решения, от которых зависят жизни людей, – напирал Джесс, когда еда оказалась на наших подносах. – Это наш общественный долг. – Джесс рассматривал ее действия с точки зрения справедливости, и я имела к этому некоторое сочувствие. Однако в его плане содержался некий элемент унижения, которым я не могла упиваться.

– Журналисты могли бы раскопать и нынешние преступления. Без обид, но ты ведь на самом деле не знаешь, что с этим делать, правда, малышка? Мы могли бы стопроцентно предать ее правосудию.

Джесс поднял другую проблему; я ревновала свой архив к посторонним. Я не желала, чтобы какой-то бульварный писака копался в том, на что я смотрела как на свое детище; не хотела передавать драгоценные доказательства человеку в красных подтяжках и с текстовым процессором вместо мозгов. Мне хотелось бы сказать, что я стремилась сохранить академический характер своего проекта, но в действительности это было лишь детское чувство собственничества.

– Я просто не чувствую, что это правильно, – пробормотала я под бурчание в своем животе. Я смела половину еды с подноса за тридцать секунд, и Джесс это заметил.

– Только не говори мне, что тебе не нужны деньги.

– Конечно, нужны, – согласилась я. Я уже переросла свои мечты о школе-интернате, но все равно хотела бы иметь возможность кое-что сделать, ну например: купить маме машину, подобрать себе хороший бюстгальтер в местном магазине, красить губы той помадой, которая мне подходит, а не той, которая завалялась в корзине с уцененными остатками в «Ко-оп». Компромисс, который я предложила, казалось, гарантированно удовлетворит Джесса без привлечения ненужного внимания и риска. – А что, если мы будем действовать в частном порядке? – сказала я. – Пойдем напрямую к Гринлоу. – Я бросила ему эту идею, словно монетку в колодец, чтобы проверить его глубину. Челка Джесса затрепетала, как антенная решетка, принявшая важный сигнал.

– Шантаж? – Он произнес вслух это ужасное слово. Казалось, оно некрасиво свисает из его рта, и это я вложила его туда.

– У нее есть деньги, – продолжала я. – Возможно, у нее даже больше денег, чем у газеты.

Джесс покачал головой:

– Если мы обратимся в газеты, то мы и ее свалим, и деньги получим.

– Но мы получим их только один раз. А моим способом мы могли бы их получать понемногу годами.

– Нет! Тогда справедливость не восторжествует.

– Мы могли бы даже сделать и то, и другое. Сперва получить деньги, сколько сможем, а компромат обнародовать потом. Она только что стала членом парламента. Если она станет еще более могущественной, ну, например, если ей поручат особо ответственный участок работы, тогда мы действительно сотрем ее в порошок.

На самом ли деле я думала то, что говорила? Я не знаю. Я бы сказала Джессу что угодно, лишь бы он слез с трибуны, с которой собрался публично выступать. Я видела, как в нем созревает какое-то решение.

– Мы сделаем это вместе, – произнес он наконец. Конечно. Если вы настоящая пара, вы все должны делать вместе.

Колетта уже была в постели, и я посвятила себе первый вечер за неделю. Мои глаза скользили по страницам книги Нэнси Митфорд «Король-Солнце». Однако я не могла сосредоточиться ни на одной детали отношений Людовика XIV с его матерью; мои мысли поглощала наша обеденная беседа. Я захлопнула книгу и снова открыла, словно это перезагрузило бы мой мозг. Если мои способности к концентрации настолько ничтожны, что я даже не могу читать хорошую книгу на интересную мне тему, то как же я справлюсь с обучением в университете? Я погрузилась в свою новую мечту, представляя, как иду через вымышленный университетский двор, его архитектуру – невообразимую смесь оксфордского стиля, известного мне по книге «Возвращение в Брайдсхэд», и версальского двора, описываемого Митфорд. В своих грезах я была в шляпе и мантии и несла стопку книг под мышкой. Картинка казалась такой чистой, такой простой, такой правильной, и я поняла с внезапной ледяной ясностью то, что подсознательно знала на протяжении всех последних месяцев.

Я собиралась оставить Джесса.

Дело было не в том, люблю я его или нет. Речь шла о жизни и моем предназначении в ней, и абсолютной невозможности разделить это с Джессом. Я собиралась разбить его сердце.

Тогда я поняла, почему предложила шантаж. Еще не осознавая того, я предлагала ему утешительный приз. Не столько деньги – если даже это получится, – сколько общую тайну, доверие, своего рода совместное предприятие; я надеялась, что однажды в далеком будущем Джесс поймет: я сделала это, потому что всегда буду любить его, даже если ушла.

Глава 30

Класс секретарского дела в средней школе Вэйвни был современным, с ровными рядами электрических пишущих машинок под новенькими, еще не исцарапанными крышками. Механические машинки ожидали окончательного выхода на пенсию на столе в задней части комнаты. На третьем году обучения мальчики изучали столярное дело, ну а девочки, естественно – машинопись, и я наловчилась печатать около пятидесяти слов за минуту.

– Я все-таки думаю, что вырезанные из газет слова были бы получше, – сказал Джесс. Нам не положено было находиться здесь, поэтому мы не включали свет и постоянно прислушивались к шагам в коридоре. Мы привыкали быть преступниками.

– Так будет более профессионально. – Я вложила чистый лист формата А4 в машинку и недолго думая напечатала: «У парня был салат, у парня был салат, у парня был салат».

Потом я простучала весь алфавит от нижнего ряда к верхнему, изучая характерные особенности и изъяны шрифта – вроде заглавной «Е» с отсутствующим средним штрихом или выделяющейся точки в хвостике «g», – потому что именно так палятся люди в телесериалах, на которых, кажется, мы и основывали свой план.

– Серьезный подход, – признал Джесс, доставая из кармана несколько рукописных листочков с текстом. – Погоди, пробегусь еще разок.

Было общеизвестно, что корреспонденция Палаты общин просматривается на предмет писем-бомб, и это означало, что наше требование оказалось бы перехвачено. Благодаря бесполезной кампании Марка мы узнали о многих тонкостях работы правительства. Он регулярно таскал Джесса на еженедельное собрание местных избирателей. Резиденция Хелен Гринлоу, Данвич-Хит, располагалась на побережье с другой стороны графства. Мы решили, что поедем в Данвич и доставим письмо собственноручно.

Шаги в коридоре приблизились и вроде бы начали удаляться. Мы замерли; на секунду я подумала, что пронесло, но затем в дверях показалось лицо мисс Харкер.

– Что это вы тут замышляете?… О, Марианна, это ты. – Она перевела взгляд с меня на Джесса, в изумлении и ужасе.

– Просто хочу немного попрактиковаться, – сказала я, изобразив в воздухе печатание на машинке.

Она нахмурилась.

– Я все же надеюсь, что ты стремишься к чему-то большему, чем работать машинисткой.

Подтекст: надеюсь, ты стремишься к чему-то большему, чем Джесс Брейм.

Реакция мисс Харкер что-то сдвинула в моей душе; когда-то я гордилась, если меня видели с ним, а теперь ощутила вспышку стыда, хотя мне стало стыдно и за этот стыд.

– В общем, у тебя есть двадцать минут, а затем придут уборщицы.

– Заносчивая сука, – проговорил Джесс, когда она вышла из комнаты. И разложил передо мной свои смятые бумажки. – Вот. Я долго над этим думал.

Для Хелен Гринлоу. Или мне следует называть вас Моррис?

Мы двое жителей города Настед, и мы раскрыли ваш грязный маленький секрет. Пришло время вывести вас на чистую воду и по-настоящему наказать за ваше преступление. Это отвратительно, когда кто-то с вашим темным прошлым допущен к власти.

Назарет по-прежнему был бы действующей больницей, если бы не вы, и если газеты узнают, что вы совершили и к чему вы склонны на самом деле, то это станет занавесом для вашей драгоценной карьеры. Если вы хотите, чтобы мы молчали, оставьте деньги в бумажном пакете.

– Ну, как тебе? – спросил он. – Я раз пять переделывал, чтобы получилось идеально.

– Это очень… напористо. Я собираюсь немного смягчить это, если ты не против.

– Ладно, ладно, это уже по твоей части. – Джесс сидел рядом со мной, положив правую руку на внутреннюю сторону моего бедра.

Дорогая миссис Гринлоу!

Мы – два обеспокоенных жителя Настеда. Недавно в нашем распоряжении оказались некоторые документы, которые могут представлять большой интерес для вас.

– Где ты научилась писать так? – поинтересовался Джесс восхищенно, как будто я была по меньшей мере Набоковым.

Они относятся ко времени вашего пребывания в Назарете.

– Почему бы тебе не изложить все детали? Можно упомянуть о том, что она пыталась избежать тюрьмы.

– Если вдруг это прочитает кто-то другой, то мы не выдадим слишком много постороннему. Нам нужно, чтобы она заинтересовалась – что же именно нам известно.

– Да, это хорошо, – признал он. – Это умно.

Не важно, как мы их получили, но ваше лицемерие требует разоблачения. Что бы подумали ваш премьер-министр или ваша семья, если бы они узнали о вашем криминальном прошлом? Мы уверены, что вы сможете оценить эти документы, как и многие другие жители Настеда. Последствия закрытия больницы очень плохо отразились на наших семьях, особенно после трагедии.

Я осталась довольна этой последней строчкой.

– Звучит так, словно мы взрослые с семьями на содержании.

– Мы такие и есть, – сказал Джесс.

Мы живем с этими последствиями каждый день, и думаем, что будет справедливо, если в обмен на наше продолжительное молчание вы дадите нам…

– Сколько попросим? – спросила я, держа пальцы над клавишами.

– Миллион фунтов.

Я сосчитала про себя до трех.

– Джесс, нет. Меньше, намного меньше.

– Полмиллиона. Она купается в деньгах.

– Давай попросим столько, сколько она и не заметит, хорошо? Что-то вроде… – Я понятия не имела, сколько. Сто фунтов тогда являлись для меня большой удачей. – Сорок тысяч? – сказала я осторожно.

– Пускай будет сто. Это все же цена за ее жизнь.

Сумма казалась слишком большой.

– Что, если мы попросим сейчас, и через некоторое время снова? Давай попросим шестьдесят – это по тридцать тысяч каждому, Джесс! Это деньги, способные изменить нашу жизнь.

– Мы сможем купить на них дом, – кивнул он в знак согласия. – И еще останется кое-что, чтобы присмотреть за мамой-папой и Дебби.

Я продолжила печатать, стараясь не представлять кирпичные стены, смыкающиеся вокруг меня.

…60 000 фунтов в качестве справедливой компенсации. В конце концов, это небольшая цена, учитывая, что нам нужно содержать две семьи, которые остались без средств, и это прямое следствие закрытия Назарета.

Мы дадим вам достаточно времени, чтобы обналичить эти деньги. Пожалуйста, встретьтесь с нами…

– Когда и где? – спросила я Джесса. – Нужно подождать семь дней с момента, когда она получит письмо.

– Тогда давай в следующую субботу, – сказал он. – И ночью, чтобы никого не было вокруг.

– Логично, – отозвалась я. – Но где? Это должно быть что-то тихое и уединенное. Чтобы иметь возможность спокойно пересчитать наличные, да и она тоже захочет посмотреть, что у нас есть.

– Ответ очевиден. Назарет.

Моей первой реакцией был внутренний трепет – ура, мы туда вернемся! – прежде чем я вспомнила, из-за чего нам пришлось его покинуть.

– Мы можем подождать снаружи или зайти недалеко внутрь, если пойдет дождь. Нам не требуется идти в ненадежную часть, – добавил Джесс.

После нахлынувшей волны разочарования у меня наконец-то пробудилась совесть:

– А это не слишком жестоко – заставлять ее туда вернуться?

– Почему бы и нет? Ей стоит увидеть, что случилось с этим местом с тех пор, как она все развалила к гребаной матери.

– А что, если она слетит с катушек? Я имею в виду – она может наброситься на нас, как Канниффи.

Джесс заколебался.

– Не, она этого не сделает. В любом случае нас двое, а она одна. Я каждый день поднимаю коробки, которые весят больше, чем она. – Он побарабанил пальцами по моему бедру. – Просто напиши: «Двигайтесь по направлению к свету. Таким образом мы обозначим место встречи».

– «Двигайтесь по направлению к свету»? Звучит так, словно она умерла и за ней явились ангелы.

– За Хелен Гринлоу явятся не ангелы.

– Ну ладно. Как насчет такого варианта?

Назаретская больница сейчас заброшена, и там нас никто не заметит. Пожалуйста, встретьтесь с нами на территории в 23.30 20 февраля. Не обращайте внимания на знаки, предупреждающие об охране: там никогда никого нет. Идите на луч фонарика. Мы будем ждать.

Тут в мою голову пришла мысль, настолько очевидная, что она должна была возникнуть у меня первым делом.

– Что, если она придет не одна?

Джесс фыркнул:

– А кого ей с собой приводить?

– Полицию. Шантаж противозаконен.

– Не, вряд ли. – Джесс пожевал губу, а затем сказал: – Припиши об этом снизу, на всякий случай.

С собой никого не приводите. В противном случае наш следующий шаг – писсьмо в газету «Новости мира».

Искренне ваши, М. и Дж. из Настеда.

Я перечитала, что получилось, и обнаружила опечатку в слове «письмо». Шкаф с замазкой-корректором был заперт, так что мне пришлось вытащить лист из машинки и перепечатать все заново. На этот раз я разбила текст на абзацы и сдвинула поля, чтобы он выглядел аккуратно. Джесс скомкал испорченный лист и швырнул его через всю комнату в корзину для бумаг. Комок приземлился, не коснувшись краев.

– Гол! – сказал Джесс.

– Ты, шляпа! Любой может обнаружить его там! Что, если мисс Харкер вернется и найдет его? Она поймет, что это наш. Избавься от него как-нибудь так, чтобы его никто не нашел.

Он покраснел, вытащил бумагу и сунул ее в свой задний карман.

Глава 31

Побережье Саффолка не похоже на Корнуолл или Девон, где море еще издалека дразнит вас сквозь провалы в холмах. Для такого плоского графства обзор очень плохой, береговая линия тянется под обрывом, и вы не увидите воду, пока не окажетесь почти рядом, наверху.

Джесс прикидывал, что у нас уйдет на дорогу до Сайзуэлла часа два, но мы проделали этот путь за час с небольшим. Чтобы убить пятьдесят минут до открытия приемной Гринлоу, мы отправились на пляж. Недалеко от нас виднелась атомная электростанция с крышей, похожей на огромный мяч для гольфа, и от нее во все стороны разбегались опоры линий электропередачи.

– Ее особняк где-то поблизости, – сказал Джесс. – Заметь, она не гадит там, где живет.

Там, где она живет, не было психиатрической больницы, однако я понимала, что не стоит на это указывать.

Кафе на берегу было закрыто на зиму, зато у Джесса в багажнике нашлась фляжка с чаем и шоколадка. Усевшись на гальке, мы передавали друг другу фляжку, пока он еще раз повторял свой план.

– Так. Я войду внутрь, а ты подождешь у мотоцикла, и когда я выбегу, мы прыгнем на него и уедем прочь, вот вроде и все. Дело сделано. – Он попытался щелкнуть пальцами, но его кожаные перчатки приглушили звук. Мне бы вообще не стоило появляться здесь; если на то пошло, я была обузой. Я задумалась – может, он почувствовал, к чему все идет, мою растущую отрешенность, проявляющуюся в настроении или в постели, и это был его способ не только укрепить нашу связь, но и каким-то образом доказать свою незаменимость.

Приемная располагалась в миле от берега, в Лейстоне, в Квакерском доме собраний. Вход охранял человек в костюме и галстуке, с кофейником под рукой, а снаружи был припаркован сверкающий темно-синий «Ягуар».

– Это ее машина, – сказал Джесс. – Она сидела в ней, когда чуть не сбила моего брата. – Вклад Клея в первую демонстрацию протеста являлся семейной легендой Бреймов. – Интересно, насколько сильно это ударит ее по карману? Сколько лет за такую сумму пришлось бы работать обычному человеку? – Он несколько раз подпрыгнул на носках, разминая ноги. – Ладно, приступим. Будь готова свалить отсюда в любую минуту, хорошо?

От моего шумного дыхания запотевал щиток шлема. Человек в дверях скрестил руки на груди и широко расставил ноги, явно объясняя Джессу, что тот не сможет войти, пока не снимет шлем. Приемная нашего местного депутата, Пола Лоушелла, находилась в холле Настедской церкви, никем не охраняемая – просто обычно какой-нибудь местный доброволец сидел за складным столиком, – но мы никогда не видели, чтобы кто-то пытался пройти туда в защитном шлеме. Джесс согнул письмо пополам, а затем повернулся и побежал ко мне так быстро, что я решила, будто он выполнил задуманное, хотя конверт по-прежнему виднелся у него в руках. Я запрыгнула на сиденье позади него и крепко обхватила руками, когда мы с ревом выехали с парковки. Проехав квартал, Джесс остановился возле небольшой вереницы магазинов и в ярости швырнул шлем на землю.

– Я все просрал, да? Зачем я попер напролом? – Он пнул переднее колесо.

Я подняла щиток своего шлема.

– Что нам теперь делать?

– Я не знаю, ясно? Я понятия не имел, что у нее есть гребаный вышибала. – Джесс окинул меня взглядом. Я, наверно, выглядела круто в обтягивающих кожаных штанах и всем прочем. – Я тупица. Я все испортил. – Он пнул колесо еще раз, так сильно, что мотоцикл чуть не упал.

Я много раз имела возможность положить этому конец. Я думаю теперь обо всех этих шансах как о дверях по пути вдоль бесконечного коридора, и я захлопнула за собой их все, лишь бы не столкнуться с расстроенными чувствами Джесса.

– У того парня на столе был кофейник, – сказала я. – Он не будет торчать снаружи вечно. Вернись, подожди, пока он зайдет выпить кофе, и подсунь письмо под «дворник» ее машины. Жаль, конечно, что мы не сможем оставить его прямо на ее переднем сиденье.

Джесс в восторге повернулся ко мне.

– Ты гений, малышка!

– А что я такого сказала? – спросила я, однако Джесс уже бежал к небольшому газетному киоску и связке вчерашней «Дэйли таймс Восточной Англии», выставленной наружу возле его стены. Он достал канцелярский нож, который всегда носил с собой, чтобы перерезать скрепляющую их пластиковую ленту.

– Зачем тебе бумага? – спросила я, но ему оказалась нужна лента.

– Иногда иметь такого брата, как Клей, просто замечательно! – заявил он.

Мы вернулись и возобновили наблюдение за вестибюлем. Так прошел час, прежде чем входная дверь осталась без охраны. Джесс сделал крюк из жесткого пластика, вставил его в щель между дверью машины и кузовом и принялся шурудить им, пока замок со щелчком не открылся. На пассажирском сиденье лежала газета с Салманом Рушди и его фетвой на передовице. Я положила наше письмо поверх его лица, так, что невозможно было не заметить.

Мы ехали домой, подгоняемые попутным ветром. Джесс никогда не превышал скорость в шестьдесят миль в час, но перемещение в одну сторону с воздушным потоком ощущалось так, словно мотоцикл едет слишком быстро, выйдя из-под нашего контроля.

Стены в новых домах Настеда были тонкими, и звук телевизора доносился до спальни Джесса. Марк и Триш смотрели какую-то комедию, укрывшись электрическим одеялом, и изредка смеялись – громко и в унисон. В комнате Джесса все три спирали электрического камина светились оранжевым. Его одежда висела на перекладине, все вещи Джесса, какие я знала: подержанная школьная форма; комбинезон работника «Ко-оп»; клетчатая рубашка и джинсы, которые он носил, когда был со мной, и кожаные доспехи мотоциклиста, которые он демонстрировал миру.

Прошло пять дней с тех пор, как мы доставили письмо Хелен Гринлоу, и наш восторг по этому поводу продержался недолго. Это больше не походило на игру. Теперь Джесс нервно листал копии заметок о Хелен и ее фото. Мне пришлось скопировать свой архив для Джесса, чтобы убедить его – мы все равно обратимся в газеты, даже если она появится на встрече. Я занималась этим самостоятельно, и значит, будет только один набор дубликатов, способных ее уничтожить, в качестве нашего страхового полиса. Не то чтобы я беспокоилась, что Джесс начнет двойную игру – его доверие ко мне было удушающе абсолютным – но я сомневалась, что он сможет сдержать свой энтузиазм. Вся энергия и эмоции, которые ранее он вкладывал в надежду на восстановление больницы, теперь влились в эту новую вендетту. Она легла на почву, подготовленную многолетней одержимостью.

– Она может натравить на нас полицию. – Когда Джесс ходил по комнате, проволочные «плечики» позвякивали, и я знала, что этажом ниже дрожит потолочный светильник. – То, что мы правы с моральной точки зрения, не означает, что наши действия законны. Она могла бы сделать это и после нашей встречи, но так есть риск, что все выплывет наружу.

– Что мы будем делать, если на встречу никто не придет? – Я потянула Джесса на кровать рядом с собой, больше для того, чтобы остановить хождение, чем из-за потребности в близости. – Мы действительно обратимся в газеты?

– Конечно! – ответил он, удивленно-обиженный даже тем, что я могу сомневаться в этой части плана.

– Мы должны допускать возможность, что она не видела письма, вот и все. Она могла бросить на него сверху свой портфель или просто выкинуть, не читая.

Джесс нахмурился:

– Ну, пойти в газеты всегда было основным планом, так что, по сути, это просто возвращение к нему.

Я откинулась назад на кровати, плюхнувшись на спину, будто в таком положении смогла бы придумать волшебную фразу, которая заставит его передумать и освободит наконец нас обоих от моего дурацкого плана. Джесс по обыкновению воспринял это как приглашение и навалился на меня с лицом, горящим от желания.

– Здесь продается дом. Через два дома от твоей мамы, – сказал он. – Нуждается в ремонте, но у нас может быть собственное жилье, малышка.

Казалось, что возможность поговорить по-настоящему честно появляется, как назло, только в те моменты, когда это было бы для него больнее всего.

– Ага, – отозвалась я несчастным голосом. – Есть над чем подумать.

Глава 32

В полдень мы были возле больницы, катаясь кругами снаружи под тяжелыми серыми облаками.

– Если здесь копы… – начал Джесс. – Не думаю, что так будет, но если они здесь, они не знают эту местность настолько хорошо, как мы. В этом у нас преимущество. Если мы прочешем окрестности, то по крайней мере будем знать, что тут никто не залег, поджидая нас.

– А что если нас повяжут просто за взлом и проникновение?

– Малышка, не глупи. Я не позволю тебе в это вляпаться. Если что – я возьму на себя полную ответственность.

– Это прикончило бы твоих родителей. Двое из трех сыновей с судимостью?

– Из четырех. – Его подбородок дрогнул. – Двое из четырех сыновей.

Я печально кивнула. За последние дни я так сильно похудела, что даже ходить начала по-другому; исчезновение бедер перенесло мой центр тяжести выше к тазу. Показать Джессу эти записи казалось самым глупым поступком, который когда-либо совершали люди, а предложить шантаж – худшей идеей, которая кому-либо приходила в голову. И последнее: я была наконец-то достаточно напугана, чтобы найти в себе смелость оставить его. Я мысленно поклялась себе, что при следующем же посещении спальни Джесса уничтожу те дрянные копии, пока он спит, и это будет мой последний визит к нему.

Мы обошли пешком каждый дюйм участка, включая старые деревенские домики и сады, пока Джесс не убедился, что непрошеных гостей нет (мы не в счет). Мы собирались дожидаться Гринлоу у главного входа, однако ближе к вечеру начался дождь. Первые несколько капель мраморными шариками скатились по кожанке Джесса, но через минуту дождь хлестал, как из ведра, смывая следы наших шин.

– Мы подождем у входа с женской стороны. – Джесс купил нам налобные фонарики: их прыгающие лучи выхватывали свежие разрушения – осколки стекла и черепицы, кучи булыжника. Внутри он достал большой фонарь из инструментальной сумки Клея. Служебный коридор осветился, и у нас обоих перехватило дыхание.

– Ох, только взгляни, что случилось. – Джесс коснулся отсыревшей стены так нежно, словно это была моя щека. На полу чвокала грязь, мозаика оказалась покрыта слизью и усеяна маленькими трупиками голубей – Джесс шарахнулся от них – и крыс, в разной стадии разложения. Мы вытянули из-под курток вороты наших футболок и сделали из них импровизированные маски. Как я могла когда-то снимать одежду и ложиться в этом месте? Я представила – как мерзко, должно быть, сейчас в подвале, черные угри с болот наверняка оккупировали старый морг.

Мы поставили фонарь в дверях, и его свет превратил струи ливня в сверкающие платиновые нити. Любой приближающийся человек не мог бы его не заметить.

– Ну ладно, давай пока побережем батарейки, – сказал Джесс, выключив его и шаря по притолоке в поисках маленького желтого фонарика. – Я уверен, что оставил его тут!

– Последний раз я видела его в архиве, – произнесла я.

Он вздрогнул при воспоминании о том, что я натворила там, наверху, но продолжал шарить.

– Ладно, придется действовать по старинке. Черт! – Связка свечей упала в черную лужу. Я спасла те, которые смогла, опалила кончики и прилепила их на подоконник.

До появления Гринлоу оставалось еще несколько часов. Мы сидели, скрестив ноги, на гигантских баках в старой прачечной и слушали музыку шторма.

– Помнишь первый вечер, когда я привел тебя сюда, малышка? – спросил Джесс. Я улыбнулась, жалея, что не могу принять какую-нибудь волшебную пилюлю и вернуть обратно все мои прежние чувства к нему. В любом случае, что бы ни случилось дальше, Джесс дал мне это место: он показал мне, что я хочу делать в жизни. – Ты так просияла, когда зашла внутрь. Я влюбился в тебя в тот вечер, правда, мне потребовалось так много времени, чтобы сказать это. Что бы ни происходило в этом месте, для нас оно всегда будет особенным. Я обдумываю одну идею – получить работу на стройке. А ты могла бы работать в каком-нибудь шикарном отеле.

Его слова прозвучали, как щелканье наручников на моих запястьях.

Если бы у меня во рту оказалась волшебная пилюля, я бы ее выплюнула.

– Если она заплатит, – сказала я, чтобы сменить тему, – что мы будем делать с деньгами? Я имею в виду, в ближайшее время. Как мы собираемся их хранить? Мы не можем просто ходить с кучей наличных и тратить.

Он пожал плечами. Не знаю: не решался он загадывать так далеко наперед, или ему просто вовсе не приходило это в голову.

– Внести их в банк по частям, я полагаю. Сказать, что копишь с зарплаты. Или тебя волнует налоговый инспектор?

– Господи, Джесс, налоговый инспектор – наименьшая из наших забот! – Я засмеялась, и тут же пожалела об этом: настолько отвратительно это прозвучало. – Я имею в виду жизнь с кучей денег под матрасом. Твоя мама меняет тебе простыни – и сразу думает, что ты грабитель или что-то в этом роде.

Это отрезвило его; я знала – он гордится тем, что он «хороший» сын.

– Послушай, может, хватит делить шкуру неубитого медведя? Ты могла бы не искушать судьбу. – Он никогда так не огрызался на меня раньше.

– Прости. – Я принялась разглядывать свои ногти, уже грязные и обломанные спустя всего несколько часов после возвращения в Назарет. Мне нужно было еще сказать кое-что до полуночи.

– А что, если она скажет, что мы блефуем? Если решит блефовать в ответ? Мы же на самом деле не знаем, что она сделала, или ты об этом забыл?

Его глаза сверкнули.

– Ты можешь перестать настраиваться на худшее?

Я решила замолчать.

Мы встали на караул возле двери в 23.30, включив головные фонари. Джесс попытался поцеловать меня – он хотел превратить это в некое большое романтическое приключение, но скрипучий пластик на наших лбах сделал это невозможным, и я почувствовала облегчение.

Мы впервые увидели свет на Больничной дороге в 23.55 вечера.

– Только одна пара фар, – сказал Джесс, вглядываясь сквозь дождь. – Кто-нибудь есть с ней в машине?

– Отсюда ничего не видно.

Джесс подышал на руки и включил большой фонарь – как раз тогда, когда темно-синий «Ягуар» остановился у границы больничного участка.

– Черт. Черт, черт, черт! Вот оно!

Показалась стройная фигура Хелен Гринлоу, увенчанная зонтиком. Брызги дождя отлетали от него в разные стороны, пока она пробиралась через завалы. Шикарное пальто в мелкий горошек, светло-серые зауженные брюки, туфли на плоской подошве. Я почему-то ожидала, что она окажется огромной, словно распухшей от всего, что сделала, но она была крошечной.

Она поморщилась от света, бьющего ей в глаза.

– Пожалуйста, отверните фонарь от моего лица так, чтобы я могла видеть вас. – Ее голос ожидал повиновения, и к моему удивлению, Джесс тут же направил фонарь внутрь без всяких возражений.

– Заходите, не стойте под дождем, – сказал он, и я не без труда разобрала его слова, хотя и стояла рядом.

Гринлоу отряхнула свой зонтик и аккуратно поставила его в угол. Ее осанка была идеальной. Эти руки держали перо, которое подписало бумагу о закрытии больницы и разрушило так много жизней. Эти руки, которые сделали Бог знает что – то, что в итоге привело ее сюда. Не окровавленные когти, представавшие перед моим воображением, а изящные, с бледно-розовым маникюром и унизанные кольцами. Грязная вода плеснулась вокруг ее щиколоток, как черное машинное масло. Я задумалась, каково это – иметь возможность испортить пару туфель и знать, что ты без труда сможешь их заменить.

Гринлоу не нуждалась ни в громкоговорителях, ни в телевизионных экранах, ни в высокой трибуне для усиления своего авторитета. Я видела, что Джесс понял это и возненавидел себя за это. Налетел новый порыв шквалистого ветра и загнал нас подальше в коридор. Гринлоу, казалось, даже глазом не моргнула. Ей все равно, подумала я. Сам факт ее присутствия здесь подразумевал, что она испугалась, но выглядела она абсолютно безэмоционально. Чувство вины немного ослабло. Мне никогда раньше не доводилось стоять лицом к лицу с кем-то, кого я знала как психопата, и я не могла подавить легкое тошнотворное головокружение.

– Итак? – произнесла она тоном, указывавшим, что она готова взять на себя всю работу по вымогательству у себя самой. Джесс продолжал нервно озираться через плечо, видимо, в поисках полицейских – фар или фонариков, которые дали бы нам понять, что мы здесь не одни. Ее приезд вовсе не означал, что она собиралась нам заплатить. Его паранойя оказалась заразительна: я тоже представила, что слышу шаги вокруг, хлопанье дверей, звук поворачивающихся ключей и даже в какой-то момент – гул включенной машины для ЭКТ, который я никогда не слышала. Мое воображение разыгралось. Как будто моя совесть была четвертым участником встречи, рыскающим снаружи по сторонам и ломающим ногами упавшую черепицу.

– Сначала я посмотрю документы, – сказала она все тем же монотонным голосом.

– Нет, пока я не увижу наличные. – Развязность Джесса больше походила на подражание Элвису Пресли, чем на неуступчивость закаленного рэкетира, которой он хотел добиться, и несмотря на свой страх, я ощутила острый укол стыда.

Гринлоу открыла свою сумку: кошелек, ключи от машины, перчатки, коробок спичек, тонкий фонарик и шесть компактных пачек наличных. Даже большие деньги выглядят маленькими в правильных купюрах. Только во второй или третий раз в жизни я видела пятидесятифунтовую банкноту. Почему-то я представляла, что они будут в двадцатках. Это не к добру. Пятьдесят фунтов одной бумажкой в нашем доме стали бы поводом для подозрений.

Гринлоу вытащила банкноту из середины пачки и протянула Джессу, и он поднес ее к свету, чтобы разглядеть водяной знак королевы. Он стоял в серебристом луче, Хелен ожидала со скучающе-презрительным выражением лица, словно дала деньги для проверки кассиру в «Ко-оп».

– Я хотела бы взглянуть на бумаги, перед тем как обмен состоится.

Я держала оригиналы в своем внутреннем кармане, по-прежнему в папке. Что-то сорвалось с крыши и упало снаружи; я отпрянула от звука, но Хелен и бровью не повела.

Она лишь мельком взглянула на фотографию и пробежала глазами записи о себе, с теми же эмоциями, будто читала, к примеру, газовые счета – это первое сравнение, пришедшее мне в голову, хотя их никогда не читали без эмоций в нашем доме.

– Кто дал вам это?

Джесс гордо вскинул подбородок.

– Никто. Мы добыли их с помощью собственной… любознательности. Их оставили наверху, в архиве. Вот так случается, когда делаешь что-то спустя рукава. Ну, очевидно, это не самое худшее, что могло бы произойти.

Его усмешка смотрелась ненужной и неубедительной. Мы не имели ничего общего с Бонни и Клайдом. Мы были дешевыми маленькими мошенниками из ниоткуда.

Я ожидала, что вот-вот вспыхнут синие полицейские огни. Что будет считаться моментом обмена, когда преступление признается совершенным? Это станет шантажом, только когда дело будет сделано? Как только мы возьмем деньги или когда передадим документы? Или мы пересекли черту несколько дней назад, когда засунули кусок пластиковой ленты в дверь машины?

– Все здесь, черным по белому, не так ли? – произнес Джесс. – Доказательства того, где вы были. Что вы сделали.

Я поняла, чего он хочет: пытается добиться ее чистосердечного признания. Я затаила дыхание.

– Да, – ответила Гринлоу. – Не могу возражать вам в этом.

Теперь моя кровь стыла от высокомерия этой женщины. Даже сейчас, с доказательствами в руках, она не могла ни признаться, ни извиниться. Она подняла взгляд:

– Откуда мне знать, что вы не сделали копии?

– Вам придется нам довериться, – сказал Джесс.

Я задумалась: хорошо ли она читает людей из-за своего расстройства, чтобы лучше использовать их, или напротив – отсутствие эмпатии является в этом барьером. В любом случае на ее лице ничего не отразилось.

Хелен сунула свою историю болезни в сумку и передала пачки денег не Джессу, а мне. Он по-рыбьи раскрыл рот, но я предупреждающе сверкнула на него глазами: давай просто покончим с этим. Я спрятала все, что смогла, внутрь своей кожанки, а остаток предложила Джессу, который бросил свою долю в сумку Клея и повесил ее через плечо.

– Больше вы о нас ничего не услышите. – Я смотрела на Хелен, однако слова мои предназначались в первую очередь Джессу.

Следующий шквальный порыв был другим: не только толчок ветра снаружи, но и тяга, больше всасываемый воздух, чем надуваемый, как будто где-то в глубине больницы освободился заваленный кирпичами дымоход. Сквозняк с грохотом захлопнул дверь, шатающаяся перемычка окончательно вывалилась, и половина кирпичной кладки над ней рухнула вниз с грохотом ружейного выстрела.

– Вот дерьмо! – вскрикнул Джесс.

Это был настоящий обвал, оползень из черепицы, кирпича, отсыревшей штукатурки, впитавшей многие галлоны грязной воды. Через тридцать секунд гора была уже высотой по пояс и заблокировала единственный выход.

– Твою мать, – проговорил Джесс, включил свой налобный фонарик и осторожно двинулся по направлению к куче. Балка сорвалась с потолка и просвистела в нескольких дюймах от его головы. Снаружи что-то прошуршало по стене – черепица или очередной кирпич – и глухо ударилось о землю.

– Джесс! – закричала я. Он обернулся и уставился на меня. Я не могла разглядеть выражение его лица из-за слепящего света фонаря, но представляла его ярость: я произнесла его имя.

– Нам придется выйти через парадную дверь, – сказал он.

– Ты принес свой ключ? – спросила я. Даже ключ, которым приходилось ковыряться в замке двадцать минут, был лучше, чем ничего. Джесс похлопал по своим карманам, и его лицо вытянулось.

– Он в багажнике мотоцикла. Я могу снять одну из панелей с окон, и мы сумеем вылезти. – Он посмотрел на Хелен. – Я вылезу, а затем вытащу вас обеих. Как-нибудь.

Ситуация превращалась в фарс, и он это понимал. Его гордость страдала передо мной и еще больше перед Хелен, которая следила за нашим разговором без всякого выражения. Даже в критический момент я чувствовала ее презрение к нашим способностям. «Я как-то по-другому представляла себе шантаж», – казалось, говорили ее глаза.

Наши головные фонари давали лишь несколько футов видимости, и мы передвигались мелкими шагами.

– Лужа! – воскликнул Джесс. Его ботинки по щиколотку погрузились в незамеченную жижу. Я могла поднапрячься и перепрыгнуть через нее, но я была на два поколения моложе Хелен. Стало ясно, что она сумеет перейти только с чьей-то помощью. Какая-то внутренняя галантность заставила Джесса предложить ей свою руку. Хелен оперлась на нее, пересекая лужу, но затем вытерла свою ладонь о пальто, как будто он был грязным или заразным. Я заметила выражение его лица, искаженного светом фонарика и усилиями не высказать вслух все, что он думает. Я знала, что мне придется выслушать это позже.

Интересно, многое ли помнит Хелен о том времени, которое провела здесь? Отмечает ли, как все изменилось? В те короткие мгновения, когда на ее лицо падал свет, она была белой, как простыня. Я сосредоточилась на конце коридора, на сверкающей точке, напоминающей мерцание кошачьего глаза, в том месте, где наши фонарики отражались от окна или лужи. Когда мы приблизились, свет стал ярче, но более рассеянным. Я поняла, что это источник, а не отражение, в тот момент, когда мы вышли в атриум.

Клей Брейм сидел в старом кресле, широко расставив ноги, а наш желтый фонарик, как лютик, сиял под его подбородком.

Глава 33

Стены атриума позади Клея сочились влагой, и листья кружились в воздухе по темным углам. Я не могла бы сказать, был ли огромный ключ, болтавшийся у него на поясе, оригиналом или примерной копией, вроде того, который остался в мотоцикле Джесса. Я посмотрела на двойные двери; Клей проследил за моим взглядом и похлопал по ключу.

– Даже не думай об этом, – сказал он.

Я обернулась к Джессу, но его лицо скрывалось в тени. Неужели он не выдержал и привел старшего брата для подмоги? Эта мысль была прервана прежде, чем успела полностью сформироваться.

– Какого хрена? – Удивление Джесса оказалось таким же искренним, как и его гнев.

– Ты правильно сделал, что завалил ту дверь позади себя.

Я встретилась глазами с Джессом. Клей все слышал. Он все знал.

– Меня выпустили за хорошее поведение, – сообщил Клей, что объясняло его свободу, но не присутствие здесь. – Зависал в Диссе у пташек пару дней. Нужно было слить, что в яйцах накопилось. – Он положил руку на промежность.

Хелен передернуло от отвращения, и я это почувствовала.

– Черт побери! – От шока Джесс отбросил все свое позерство. – Мама-папа знают?

– Не думаю. Их не было, когда я заходил домой.

– Но что ты делаешь здесь?

– Я искал за спинкой дивана какую-нибудь закатившуюся мелочь, – сказал Клей. – И когда я там ничего не нашел, то посмотрел у тебя в карманах. Ты наверняка захочешь их облегчить.

Он достал из своего кармана пачку бумаг, сверху которой виднелся наш первый набросок письма с угрозами, с одной опечаткой. Джесс пошатнулся, и луч его фонарика заметался по стенам.

– Начал настоящую охоту за сокровищами? – спросил Клей, разворачивая веером маленькую стопку размытых фотокопий, сделанных для Джесса. Я проглотила яростное проклятие. Для Клея они бы не имели смысла, если бы Джесс правильно распорядился этим письмом. Они выставляли нас лжецами перед Гринлоу.

Она шагнула вперед.

– Что это там у вас? – Впервые в ее голосе послышались эмоции. Я читала об этом; единственный человек, которого психопат по-настоящему любит и чувствует потребность защищать, – это он сам.

Клей направил свой маленький фонарик на нее.

– О, аудиенция с самой достопочтенной Хелен Гринлоу! Наш старик убил бы кого угодно за право встретиться лицом к лицу с вами в старые времена, но вы ничего не желали знать об этом, верно? И все же я рад, что в конце концов из этого вышло что-то полезное. – Теперь он перевел луч на Джесса. – Судя по тому, что она здесь – она заплатила? – Глаза Джесса метнулись к сумке с инструментами прежде, чем он сумел овладеть собой. – Хорошо. В полном объеме? – Джесс кивнул.

Клей протянул руку.

– Тогда я возьму свою долю. Назовем это компенсацией потерянного жалованья.

Джесс понял, чего требует Клей, на мгновение раньше меня.

– Но ты ничего не сделал, чтобы заслужить это. Это наше. Мое и – ее.

Казалось, что воздух дрожал между братьями, убежденными, каждый по-своему, в собственном моральном праве на эти грязные деньги. Если бы у нас с Хелен имелась такая возможность и мы бы ушли прочь, никто из них этого бы не заметил.

Клей двигался очень быстро для такого крупного мужчины. Он вскочил с кресла и толкнул брата в грудь. Я вздрогнула, когда копчик Джесса ударился о плитку. Клей воспользовался моментом, пока его брат рычал от боли, и схватил сумку. Маленький фонарик со стуком упал на пол. При свете большого фонаря Клей сунул в сумку фотокопии между позвякивающими инструментами и пачками пятидесятифунтовых банкнот.

Хелен уже поняла, что это, и потянулась к ним.

– О, полегче-полегче! – сказал Клей, выхватывая сумку обратно. – У меня пока нет своей копии.

Хелен вернулась к своей прежней неподвижности. Я гадала, какие расчеты происходили в ее чудовищном мозгу.

Джесс с трудом поднялся на ноги и подошел к двойным дверям, грубо толкая меня перед собой, как заложницу. Я осознала, что пачки оставшихся денег под моей курткой вырисовываются в свете фонаря, и скрестила руки на груди.

– Сначала тебе придется пройти мимо нас!

– Не будь придурком, – отозвался Клей. – Кто здесь работал? Кто показал тебе это место? Я знаю его лучше тебя. – Он повернулся к двери, ведущей в часовую башню, и я поняла его план побега: вверх к часам, вниз по пожарной лестнице. Маршрут, невозможный из-за шторма и вандалов.

– Нет! – закричали мы одновременно, когда он проломился через барьер, сложенный Джессом «из дерьма и палок», и белый свет его фонаря скрылся из виду.

– Чувак, здесь все не так, как было! Ты сломаешь себе шею!

Мы кинулись вслед за ним, невзирая на собственные предупреждения. Внутри часовой башни дождевая вода лилась сверху через дыры в крыше. Над затопленной лестницей в подвал расходились концентрические круги. Я видела танцующий свет фонаря Клея через железные кресты балок, укрепляющих башню.

Третий луч присоединился к моему и Джесса: Хелен шла позади нас. Ее маленький фонарик-карандаш казался умирающей звездой рядом с двумя солнцами наших и поднимающимся белым лучом Клея, выхватывающим из темноты выбитые окна, гниющие оси и ржавеющие шестеренки часового механизма.

– Я полезу за ним, – произнес Джесс.

– Ты с ума сошел? – Я прикрыла ладонями оба наших фонаря, так, чтобы мы могли видеть лица друг друга. Свет кроваво-оранжевым сиянием пробивался через мою руку, выделяя вены.

– У него то, ради чего мы работали, – сказал Джесс. – И у меня нет ключа, забыла? Помимо всего прочего – он единственный, кто может вывести нас отсюда… Ох ты ж, черт побери!

Перед нами появилась новая фигура – маленький бледный призрак, стремящийся к небу. Пока мы спорили, Гринлоу проскользнула мимо нас и начала подниматься сама. Под дождем ее волосы слиплись, как суфле.

– Насчет денег вам решать между собой, но я настаиваю, чтобы вы отдали мне документы! – крикнула она вверх.

– Господи! – Не было безопасного способа подняться по этой лестнице даже днем, даже в сухую погоду. Мох на бетонных ступенях скользил у нас под ногами, и стоило лишь мне схватиться за железные перила, как они оторвались от разрушающейся стены.

Я опомнилась только на первой площадке, откуда спускаться обратно казалось так же рискованно, как и подниматься выше. Холодный воздух врывался в мои легкие, когда мы наконец догнали Гринлоу. Клей резко остановился на верхней площадке, там, где начинался сам часовой механизм и каменная лестница переходила в шаткие деревянные ступени, ведущие к огромным ржавеющим гильотинам шестерней и рычагов. Свет его фонаря исчез, когда он вышиб дверь и под градом мелких обломков вылез на внешнюю пожарную лестницу.

– Она не выдержит твоего веса! – крикнул Джесс. Даже если он ошибался, я не смогла бы ступить на нее. Клей может уехать из графства даже раньше, чем мы разработаем план, как нам отсюда выбраться. Часовой механизм нависал над нами, вода капала на наши лица. Кусок составного матового стекла циферблата выпал между шестеркой и семеркой и болтался на единственном железном креплении, качаясь на ветру.

И тут раздался душераздирающий скрип, словно от несмазанных петель гигантских открываемых ворот. Удар пожарной лестницы, рухнувшей на землю снаружи, сотряс башню, и очередной лист стекла вывалился из металлического кольца часов. Мы все трое крепко зажмурились, чтобы осколки не попали в глаза, и открыли их, когда хруст стекла под ногами Клея подсказал нам, что он снова вернулся на площадку. Облегчение на его лице оттого, что он жив, быстро сменилось гневом.

– Ты хотел меня подставить, маленький засранец?

Я не могла поверить своим ушам от такого нахальства.

– Ты сам выследил нас! – возмутилась я. – И он пытался тебя предупредить!

Джесс ухватился за возможность вернуть контроль над ситуацией:

– Давай спокойно спустимся обратно вниз в целости и сохранности, и просто выйдем отсюда. Хорошо? – Он сбросил ногой самые крупные осколки в центральную шахту. – У нас нет другого пути в самом прямом смысле слова.

Мы на мгновение замерли, стоя спиной к разбитому циферблату, в состоянии, самом близком к тишине за весь сегодняшний вечер. Возможно, мы стояли так секунду, а возможно, и десять. Я знаю только одно – когда я протянула руку к сумке, все вокруг резко пришло в движение. И вот мы все четверо уже дрались в темноте, и мечущиеся лучи наших фонарей выхватывали из нее недостающие кирпичи, скользкие плитки черепицы, кованые цифры циферблата и изредка – перекошенные от страха лица, как в фильме ужасов. В одном кадре я видела собственные руки, вцепившиеся в черную кожанку, за мгновение до того, как ободрала костяшки пальцев о грубую каменную стену. В другом – маленькие ладошки Гринлоу, боровшиеся с Джессом – или то был Клей? – за сумку. Я нащупала кольцо с ключом на поясе Клея и изо всех сил рванула. Раздался звон металла о камень. Когда я наклонилась, чтобы поднять его, кто-то наступил на мою правую руку с силой упавшего пушечного ядра, и от боли перехватило дыхание, но пальцами левой я накрыла холодный металл, и ключ наконец-то оказался у меня.

В следующем кадре Клей ухватил Джесса за воротник и перегнул через край перил. Хелен повисла на спине Клея – то ли спасая Джесса, то ли подталкивая его – я не могла сказать.

– Отпусти его! – заорала я. Я рванулась вперед, и Клей вскинулся, стряхивая с себя Хелен. Его локоть вошел в мои ребра, а колено – в мое бедро.

И в этот момент древесина перил треснула, открыв путь в пустоту.

Всякое сопротивление мгновенно исчезло: Гринлоу, Джесс и я лупили теперь темный воздух. Мы с Джессом повернули головы в шахту. Два наших луча сомкнулись, сопровождая размытым световым пятном падение Клея. Было три отдельных удара: первый, с хрустом брызнувший красным на белые кафельные плитки, вывернувший его шею под жутким углом. Второй, позвоночником о железную распорку на пути дальше вниз, огромное изломанное тело на секунду зависло в невозможном положении, будто пытаясь исполнить гимнастический «мостик».

И третий – всплеск.

А после этого – ничего, кроме нашего дыхания и барабанной дроби дождя.

Глава 34

– Нет! – выкрикнул Джесс в лестничную шахту. Кафельные стены внизу отражали свет: все, что мы могли видеть из разбитого тела Клея, – это его бледное лицо, напоминавшее кусок бумаги среди чернил, приостановившееся на несколько секунд на поверхности, а затем погрузившееся в воду без пузырей.

– Я спущусь к подвалу, посмотрю, можно ли туда как-нибудь попасть.

Я попыталась взять его за руку, но его кожа была такой же влажной и холодной, как моя, и мои пальцы соскользнули с его запястья.

– Джесс, он затоплен. Это самоубийство.

– Он мой брат, – сказал Джесс. У него пропал весь румянец на щеках, глаза и губы потеряли яркость звезды немого кино.

Гринлоу встала перед ним, положив маленькую ладонь ему на грудь. Он вздрогнул от ее прикосновения, однако единственным способом избежать этого было бы сбросить ее с лестницы.

– Его больше нет. – Ее официальный тон сделал случившееся еще более достоверным.

Джесс соскользнул вниз по стене, оставив вертикальное пятно на грязных плитках. Я раскрыла ладонь, показав ключи Клея – здоровенный ключ от двери Назарета, плоский английский ключ и ключ от «Харлея», нанизанные на кожано-металлический брелок, – и отдала их Джессу. Он повертел их в руках, безучастно глядя темными глазами на часовой механизм, словно желая, чтобы тот сорвался и упал на нас.

– Что нам делать? – спросила я у Гринлоу. Я была ребенком, отчаянно нуждающимся в помощи взрослого.

Она сцепила пальцы и задумчиво приложила их ко лбу.

– Очевидно, наша незамедлительная забота должна состоять в том, чтобы переместиться в безопасное место.

– Что-что?

Она едва могла скрыть свое раздражение моим идиотизмом.

– Нам нужно спуститься вниз по лестнице.

Я присела на корточки перед Джессом.

– Ты слышал? Мы сейчас вернемся вниз, а затем найдем способ все исправить. Хорошо? Пойдем!

На этот раз он взял мою руку.

Он нес сумку, я – большой фонарь. Гринлоу держалась прямо, как балерина. Мы опирались руками на старую кирпичную кладку для равновесия. Какое-то чудо, что мы все вообще поднялись на башню: лестница была очень крутой и узкой. Спуск занял у нас в два, если не в три раза больше времени, чем подъем. Один неверный шаг, и мы все полетели бы вниз. Удерживая себя от вскрикиваний, я считала шаги. Десять, одиннадцать – мимо кровавых брызг в том месте, где голова Клея ударилась о плитку. Двадцать, двадцать один – мимо балки, которая сломала ему позвоночник. Тридцать два, тридцать три – каждый шаг приближал нас к тому моменту, когда она скажет, что мы должны позвонить в полицию. В ее «Ягуаре», вероятно, установлен автомобильный телефон.

Тридцать девять, сорок. Я снова прокрутила в голове мгновения перед падением Клея. Мне показалось, что после начала схватки все как-то реагировали на Клея и его бурлящую ярость. Я вспомнила свои руки на его воротнике, когда пыталась оторвать Клея от Джесса. Каждый раз, когда я видела Гринлоу, она либо прикрывалась, либо тянулась к сумке. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять – и мы наконец снова оказались в атриуме.

Мы смотрели друг на друга – три стороны квадрата. В наши с Джессом руки въелась грязь, ее контуры чернели на наших костяшках и ногтях. Гринлоу оставалась безупречной.

– Кто из нас… – начала Гринлоу. Ее незаконченный вопрос являлся ответом сам по себе: ее самозащита снизилась, хотя и никуда не пропала. Люди лгут и заметают следы все время, но после пережитого настоящего ужаса есть «окно» – длящееся считаные минуты, даже секунды, – когда шок изгоняет лицемерие, и остается место только для своего рода опустошающей честности.

– Я не думаю… – Я не смогла закончить фразу, как и она. – Кто… – попыталась я снова. Я должна была знать, даже если бы выяснилось, что это сделала я.

– Я не знаю, – признался Джесс. – Я просто отбивался. Вы обе тоже были там. Я не знаю, был ли это я.

– Я тоже, – сказала я. – Но это означает, что это могла быть как я, так и не я, понимаешь?

Мы передавали свой ужас друг другу, обмениваясь испуганными взглядами. Я верю, что в тот момент мы все были готовы как взять вину на себя, так и возложить ее на кого-то другого. Какая разница? Мы трое оказались повязаны.

Ледяная вода стекала с моих волос по спине кожаной куртки. Волосы Джесса были покрыты каменной крошкой и пылью. Гринлоу подняла руки к своей свалявшейся от дождя прическе и зачесала волосы назад; скользкие пряди свисали с ее висков. Это небольшое движение вернуло ей самообладание.

– Это чрезвычайная ситуация, – согласилась она. – Я бы предположила, что перила сломались под его собственным весом, он был крупным мужчиной. Но я не могу в этом поклясться. Это мог сделать любой из нас. Это вполне могла быть и я.

Гринлоу пожала плечами, словно произнесла нечто вроде «да, возможно, это я использовала остатки молока». Это было не из-за того, что она лгала: ее попросту не волновало, кто виноват. Это не имело значения. Клей уже стал обычной проблемой, которую надо решить.

И ее жестокосердие являлось нашей единственной надеждой.

– Так что нам теперь делать? – Я обращалась к ним обоим, однако ответа ожидала от нее. – Серьезно, что делать-то? – Мои зубы начали стучать на последней фразе, и я произнесла ее почти по слогам. Гринлоу прикрыла глаза и в раздумьях прижала кончики пальцев к переносице. Я собиралась с духом, готовясь услышать от нее, что мы все в некотором смысле невиновны, что в полиции поймут и закон нас поддержит. Кто бы ни был причастен к смерти Клея, мы с Джессом все равно несли ответственность за шантаж. Она могла сдать нас с потрохами копам, и знала это.

Затем я снова взглянула на ее лицо, и оно изменилось. Гринлоу стала своей собственной копией, выполненной мелками: пепельно-белая кожа, черты, словно нарисованные углем, и меня озарило, что единственным местом, кроме парламента, из которого можно увидеть такие рисунки-репортажи, был суд. Мое воображение быстро нарисовало нас с Джессом на скамье подсудимых.

– Как скоро его хватятся? – спросила она.

Это оказалось таким далеким от того, что я ожидала, – что я неправильно поняла смысл.

Джесс наклонился вперед, как будто его вот-вот стошнит, а затем опустился на четвереньки и уставился в темный угол. Я сомневалась, что он вообще понимал сейчас, где мы находимся.

– Кажется, Джесс уже скучает по брату, – сказала я. Хелен оставалась бесстрастной, в то время как меня настигало понимание. По моей коже пробежал мороз – и пробрал меня до костей. Теперь я видела, каким хладнокровием она должна была обладать, чтобы обеспечить свое освобождение и свои решения после смерти Джулии Соломон. В ней была бесчеловечность, которую мы должны поставить себе на службу. Но если мы с ней согласимся, то станем ничем не лучше ее. Мы окажемся даже хуже, потому что именно мы запустили все события сегодняшней ночи.

Я повернулась к ней и понизила голос:

– Его могут не хватиться какое-то время. Он приходит и уходит. Могут пройти месяцы. Его родители не знают, что он освободился.

Это вернуло Джесса к действительности.

– Но мы не можем просто оставить его здесь, – проговорил он. Я махнула ему, чтобы он встал; пошатываясь, как новорожденный жеребенок, он поднялся на ноги.

– Я не знаю никакого волшебного способа его вернуть, – произнесла Гринлоу. – Если вы не хотите, чтобы ваш маленький заговор раскрылся, то боюсь, нам придется выдать это за несчастный случай. – Она не могла бы донести свою угрозу еще яснее, но отрешенное лицо Джесс подсказывало мне, что я должна все ему разжевать.

– Вы хотите сказать, что мы прикинемся, будто он все сделал сам? – уточнила я.

Джесс медленно замотал головой, а Гринлоу закивала ему в унисон. С болезненной уверенностью я сознавала, что она права. Заключили ли мы наше соглашение именно в тот момент, когда я по-настоящему приняла ее сторону? Альтернатива имелась одна: всех нас станут судить за непредумышленное убийство и незаконное проникновение, а двоих из нас – еще и за шантаж. Мы пытались захватить власть над Гринлоу, а теперь нам было что терять, так же как и ей. Я, наверно, была не в себе, воображая, будто она захочет, чтобы мы пошли в суд.

Мой голос охрип от прежних криков, однако они выпустили из моей души нечто такое, что позволяло мне теперь говорить без слез.

– Ладно, Джесс, послушай меня. – Я взяла его лицо своими ладонями. – Это ужасно, это горько, и мне очень жаль, но я думаю, мы должны сделать то, что она говорит. Хорошо? – Когда он и в этот раз попытался покачать головой, я сжала ее, ощущая, как напрягаются слабые мускулы в моих запястьях под напором его челюсти.

– Посмотри на меня. Сюда больше никто не ходит. Ты сказал ему не подниматься по этой лестнице, а он все равно это сделал. Это как раз то, что он совершил сам, верно? – Слезы Джесса – пытаясь избежать которых, я нашла на свою голову столько проблем, – размыли белыми дорожками грязь на его лице.

– Он мой брат.

Скорбь и чувство вины я еще могла понять, но братские чувства – нет.

– Если бы не вмешательство Клея – мы бы сейчас уже поворачивали в Настед! Не забывай в первую очередь, зачем он вообще здесь оказался!

– Он может лежать здесь необнаруженным до тех пор, пока здание не начнут перестраивать. А на это, вероятно, уйдут годы, – заметила Гринлоу. Меня почти восхитил ее цинизм: казалось – не было такой ситуации, в которой она не стала бы использовать имеющуюся в ее распоряжении инсайдерскую информацию. – Судя по вашим же словам, такое несчастье – вполне в его характере.

Джесс обхватил голову руками и позволил себе еще немного терзаний, прежде чем бросить инструментальную сумку к ногам Хелен. Деньги были по-прежнему там, хотя банкноты промокли и пошли волнами, и больше не выглядели хрустящими кирпичами.

– Берите что хотите, делайте что хотите, – сказал он. Хелен не притронулась к деньгам, однако достала копии записей о себе и присоединила их к уже лежащим в ее сумочке. Мы не пытались остановить ее. Наша страховка отныне превратилась в то, что мы никогда не сможем обналичить.

– Вы молоды. У вас вся жизнь впереди. – Это было сказано без тоски, просто как констатация факта. – Все произошедшее здесь достойно сожаления. Случилось ужасное, но в падении, по крайней мере, нет ничьей вины. – На мгновение ее светлые глаза полыхнули. – Я тяжело работала, чтобы стать той, кто я есть сегодня. – Наша потенциальная диверсия против ее карьеры как будто трогала ее больше, чем смерть Клея. Однако Гринлоу так быстро взяла себя в руки, что я засомневалась – а была ли вообще эта мимолетная уязвимость. – Для вашего дальнейшего вмешательства в мою жизнь нет никаких причин. Это лишь еще сильнее ухудшит ситуацию. У нас больше не будет контактов. Это понятно? Нам всем есть что терять.

– Да, – ответила я несчастным голосом. Хелен дернула подбородком в сторону Джесса, как строгая учительница, ожидающая извинений от непослушного ученика. Он взглянул на меня в поисках указаний, и я едва заметно кивнула.

– Да, – пробормотал он сквозь слезы. – Да, мы… поняли.

Джесс достал из кармана связку ключей Клея. Но едва он начал шарить обтянутыми перчаткой пальцами вокруг замка, как дверь со скрипом открылась от одного его прикосновения.

Клей блефовал. Она была открыта все это время.

Хелен пошла обратно к своей машине, пробираясь через грязь и мусор, прямая, как доска. Ее самообладание граничило с оскорблением всего, что только что произошло. Я чувствовала себя сломленной. Казалось, я никогда снова не смогу ходить по земле с гордо поднятой головой.

Красные габаритные огни начали удаляться по кедровой аллее.

– Что, если я все еще могу спасти его? – внезапно спросил Джесс. – Вдруг он пытается выбраться и не может? – Он начал было раздеваться, будто собирался вернуться к подвалу и нырнуть.

– Джесс! – Я схватила его за руку и погладила пальцами его кожу, покрытую мурашками. – Джесс. Мне очень жаль. Он мертв. Ты сам его видел.

Джесс исчез в башне прежде, чем я смогла его остановить. Но он полез не в подвал, а вверх, все выше и выше, до самой вершины.

– Спускайся, Джесс! – крикнула я. – Прекращай это, мать твою!

Я стояла в дверях, прикрывая глаза ладонью, пока он стучал чем-то длинным между стропилами, выбивая оставшуюся черепицу и оставляя на месте только ветхую войлочную подкладку.

Вода собиралась в лужи, а затем стекалась в один общий ручей, падающий в подвал прямо над Клеем.

– Довольно! – Мой крик был достаточно пронзительным, чтобы долететь до Джесса. Он спустился по ступеням в темноте: его лицо в свете моего фонарика выражало слишком многое.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Хороню его.

Мы стояли у выхода бок о бок. Гринлоу добралась до конца кедровой аллеи, и «Ягуар» выехал на Больничную дорогу. На мили вокруг больше не на что было смотреть, кроме стоп-сигналов «Ягуара», то и дело вспыхивающих красным под дождем.

Гринлоу окажется дома к четырем часам утра, опередив лондонский рассвет на несколько часов. Я представила ее в ванне с золочеными кранами, смывающую с себя эту ночь, вымывающую мусор из волос дорогим шампунем. Как она объяснит свою испорченную одежду человеку, который для нее стирает?

И в тот момент, когда красные огни выглядели уже еле видимыми булавочными уколами, мне показалось, что машина остановилась. Затем сдала назад.

– Джесс! – Я подтолкнула его локтем и показала. – Что она делает? Она возвращается? Как ты считаешь, она передумала?

– Черт ее знает, – сказал Джесс. – Может, увидела телефонную будку? – Он знал не хуже меня, что между нами и Настедом не было никакого телефона-автомата.

Красные фонари погасли, сменившись крошечным пляшущим желтым свечением. Джесс вглядывался, прикрыв глаза от дождя и ветра козырьком из руки.

– Это пламя?

– Не понимаю, – отозвалась я. – Что может гореть под таким дождем?

– Она на автобусной остановке, что ли? – спросил Джесс. Ну конечно. Гринлоу вернулась, потому что увидела заброшенную автобусную остановку под крышей. На первом же клочке сухой земли она сожгла все записи о себе.

Глава 35

Мы предприняли вялую и не особо успешную попытку стереть самые заметные следы нашего пребывания в коридоре. Какой в этом был смысл, если наши отпечатки пальцев можно найти в этом месте повсюду?

Когда мы сделали все, что могли, пришел наш черед выходить через двойные двери. Воспользовавшись огромным официальным входом впервые за все время, мы словно сделали свое изгнание окончательным.

Мотоцикл Джесса стоял там, где мы его оставили, шлемы были мокрыми и холодными.

– Я попаду в ад, – сказал вдруг Джесс. – За все это, не так ли? Я отправлюсь в ад. Огонь, орлы, выклевывающие мне глаза, и все прочее. – Мне стало страшно от того, как быстро изложение событий перекосилось от «в этом нет ничьей вины» в сторону «мы убили его», даже если в обоих вариантах была своя правда.

– Джесс, тебе нужно успокоиться. Терзаниями горю не помочь. Мы договорились с Гринлоу считать это несчастным случаем.

– Но он в любом случае мертв. – Последнее слово перешло в рыдания. – Моя мама… – только и смог выдавить Джесс. Мысль о Триш, в чей дом я привела смерть Клея, заставила мое сердце тоскливо сжаться оттого, что она даже не увидит его тела. Всеобщие ожидания, что Клею не суждено дожить до старости, не были утешением.

– Я не смогу поддерживать такую огромную ложь каждый день всю оставшуюся жизнь. Я не смогу этого сделать, малышка. В смысле, я знаю, что тебе тоже придется лгать своей маме и все такое, но ты ведь не будешь лгать о ком-то, кого она любит.

– Я понимаю. – Клетки вины во мне делились и размножались, и я знала, что это только начало. – Джесс, давай поедем домой. Давай уберемся отсюда и ляжем спать. Не стоит нам тут торчать.

На кедровой аллее в свет фары Джесса попался красно-хромированный мотоцикл Клея, прислоненный к темному стволу. Джесс резко затормозил.

– Что, черт возьми, нам делать с этим? – Его голос вновь задрожал. Мы подняли забрала наших шлемов.

– Придется просто оставить его здесь, – ответила я, размышляя вслух. – Чем естественнее все будет выглядеть, тем больше будет казаться, что это несчастный случай.

Я поняла изъян в своих рассуждениях, как только это сказала; мы ведь не хотели, чтобы Клея нашли.

– Но если папа увидит, что мотоцикла нет в гараже, – он поймет, что Клея выпустили, а затем они узнают, что он пропал. И если кто-то на него наткнется, то подумает: так-так, хорошая штука, а где же хозяин? Человек не может просто взять и забыть, где припарковал свой «Харлей». – Джесс откинул со лба мокрые волосы. – Тут 1690 кубиков, он слишком тяжел для тебя. Но ты же можешь повести мой?

– Я не могу. – Я никогда не ездила на мотоцикле Джесса даже по нормальной дороге, не говоря уж о том, чтобы делать это в темноте, под дождем.

– Либо так, либо мне придется возвращаться сюда пешком, чтобы забрать его позже, и это займет у меня весь остаток ночи, и я не смогу… Я не смогу справиться со всем этим в одиночку, малышка.

Я так крепко вцепилась в руль, что мне свело даже те мышцы, о которых я не знала – под лопатками, в боках, – они горели от боли, когда я медленно ехала за Джессом обратно к Настеду. Его хвостовые огни метались красными полосами по щитку моего шлема. Он задавал темп, не слишком быстрый, а я следовала за ним. Мы обогнули сзади квартал новых домов и оказались у гаражей. Ключом Клея Джесс открыл дверь, и она с ужасным скрежетом распахнулась на огромных петлях под невообразимым углом, словно люк летающей тарелки. Я ожидала, что в чьем-нибудь окне загорится свет и отдернется штора, однако ничего подобного не произошло. Батарейки наших фонариков работали на последнем издыхании, но в их неверном свете мы успели протереть мотоциклы замшевыми тряпочками. Только когда они заблестели, как новые, мы наконец сняли наши шлемы и повесили их на крючки.

Лицо Джесса снова сморщилось.

– Как я могу пойти домой и сделать вид, будто ничего не случилось? – Я была слишком пропитана собственной болью и страхом, чтобы поглотить еще хоть каплю его, и я знала, что если не возьму себя в руки, то мы с ним оба развалимся на части. Прямо там и тогда, замерзшая и грязная, больная, промокшая и напуганная, я отчаянно пожелала не чувствовать ничего этого и представила действия в такой ситуации единственного известного мне человека, который бы от этого не страдал. Я выпрямила спину, сосредоточилась на фактах и приложила все оставшиеся силы, чтобы держать голос под контролем.

– Можешь. Потому что им ничего не известно. – Мне требовалось пресечь приглашение остаться на ночь с ним до того, как оно последует. – Джесс, мне нужно оказаться в своей постели, помыться в горячей воде в собственной ванной. Вся моя одежда черт знает в чем.

Он опустился на колени и обнял меня за талию.

– Я не смогу уснуть без тебя.

Мне захотелось оттолкнуть его.

– Мы увидимся завтра. – Я перебирала руками его волосы, а он плакал возле моих ног.

– Ох, слава Богу, что у меня есть ты, малышка, слава Богу, у меня есть ты… и мы всегда будем вместе, правда? – Его ресницы стали колючими от слез. Как, по его мнению, мы могли бы продолжать наши отношения?

Я была благодарна в ту ночь за убогие маленькие коттеджи с ванными на первом этаже. Я вымыла голову три раза и стояла под горячей водой, пока не потекла теплая. Обмотав волосы полотенцем, с ноющей болью в ногах, я надела свою старую фланелевую пижаму и забралась в кровать, которую делила с Колеттой. Я прижалась к сестренке, чтобы было теплее, и она тоже повернулась ко мне и устроилась поуютнее.

– Люблю тебя, Марианна, – пробормотала она сквозь сон, и плотина прорвалась. Я плакала до тех пор, пока ее волосы не стали такими же влажными, как и мои.

Когда мама меня разбудила, мне показалось, что я проспала секунд тридцать. Джесс, Гринлоу, Клей: каждый из образов прошлой ночи словно оставил синяк на моем теле. На самом деле было уже одиннадцать часов утра; отопление не работало, и от моего дыхания шел пар даже в помещении. Все болело, и мышцы как будто завязались в тугие узлы.

– Проблемы на личном фронте? – спросила мама.

Я издала звук, который прозвучал как «ы?».

– Джесс только что стучался в дверь. Он выглядел очень жалким. Я слышала, как ты вчера вернулась поздно ночью; у вас, наверно, нашла коса на камень. – Мама сдернула с меня одеяло – старый трюк, который она использовала, когда я не хотела вставать в школу. Я протестующе поджала ноги.

– Мама!

– Ссоры влюбленных – это неотъемлемая часть драмы, тем и хорош ваш возраст. Твой прекрасный принц ожидает снаружи. – Она широко раздвинула занавески.

Тучи исчезли: холодное желтое солнце заполнило комнату своими лучами, но не могло ее согреть.

– В любом случае сейчас тебе будет не до Джесса Брейма. – Мама отодрала угол пузырчатой пленки от оконного стекла. – Стоит тебе взглянуть на это, и ты глазам своим не поверишь!

Я поднялась на ноги и ничего не заметила, кроме того, что дождь прекратился и облака пропали. Бескрайнее синее небо, ровная линия горизонта, ничего выше деревьев и…

Господи!

Я осознала, что изменилось, когда Колетта вбежала в комнату и сообщила:

– Ночью обрушилась башня с часами!

Это оказалось правдой. Кирпичная кладка выглядела прочной, но только сейчас я поняла, сколько там было скрепляющих металлоконструкций и стекла.

Мама приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть.

– Об этом сказали в новостях. Общенациональных, не местных. Прошлой ночью у нас за три часа выпала месячная норма осадков, и, видимо, это стало последней каплей. Все здание обречено. Они оцепили его и все прочее, выставили настоящие заградительные барьеры вместо того дерьма, что было раньше. Я видела Марка, когда ходила за молоком, он получил поденную работу – будет помогать строить новый забор вокруг. Он считает, что Ларри Лоуренс, владелец, подговорил кого-то разрушить это место, чтобы получить страховку. Как по мне, им давно бы следовало снести там все подчистую.

Я оделась в мягкий старый спортивный костюм, потертый, как кольчуга. Джесс дожидался меня возле военного мемориала, рядом стоял его мотоцикл.

– Ты спал? – Ответом стали его глаза под серыми веками, глубоко запавшие, с розовыми прожилками. – Не могу поверить, что она упала именно в ту ночь, когда мы там были, – сказала я. – Это могло случиться из-за нас.

– Это из-за меня, оттого, что я вышиб поперечную распорку. Мне следовало ее оставить. В любом случае надо ехать.

Я недоверчиво моргнула.

– Обратно в Назарет?

– Да. Я не могу сидеть в неведении – что они там найдут.

Когда мы подъехали к больнице, то увидели десятки машин, стоявших в переднем дворе и вдоль кедровой аллеи. Полицейские машины, экскаватор, грузовики. Следы их покрышек изрыли землю вокруг, но там не было полицейского ограждения, обозначающего место преступления. Мужчины, в том числе Марк Брейм, выстроились в очередь перед женщиной в каске и с папкой-планшетом. Марк, видимо, почувствовал Джесса у себя за спиной, обернулся и показал сыну поднятый вверх большой палец, предвкушая наличные в своем кармане сегодняшним вечером.

Джесс все никак не мог оторвать от меня рук; они то лежали на моих плечах, то обнимали за талию, то цеплялись за рукав. Я стискивала кулаки, сдерживаясь, чтобы не оттолкнуть его.

– Почему здесь копы? – спросила я мужчину, которого знала в лицо. – Из-за вандалов?

– Скорее из-за преступной халатности, – ответил тот. – Они считают, что башня упала из-за нее. Я знаю, что застройщик, Ларри Лоуренс, собирался оставить это место догнивать.

– Не получится, если «Английское наследие» посчитает его историческим памятником, – заметила женщина в утепленном болоньевом жилете.

Подъехавший грузовик с секциями нового забора в кузове разделил толпу надвое. Я не могла смотреть на Джесса: секциям предстояло стать стенами гробницы Клея, и его отец находился в числе тех, кто их возведет.

Глава 36

Конспирологи в одном оказались правы. В 1991 году Ларри Лоуренс продал здание с убытком в три миллиона фунтов и был доставлен в суд за преступную халатность в отношении архитектурного памятника второго класса. Строители покупателей тщательно, по кирпичику разобрали завалы. Клей провел семь сезонов, разлагаясь в сырости и обломках, и о находке сообщили в терминах, подразумевающих человеческие останки, а не тело. Его опознали по тюремной стоматологической карте.

С самого начала предполагалось, что вердикт будет – несчастный случай. Один торговец антиквариатом из Эссекса заявил, что, по его мнению, Клей полез за цифрами с часов или даже за стрелками, чтобы сдать их в скупку цветного металла. Обычно подобные смерти проходят не замеченными газетчиками, но с тех пор как Дариус Канниффи превратил больницу в «дом с привидениями», таблоиды писали о «Проклятии Назарета». Адам Соломон выступил на передаче «Би-би-си» и сказал, что все это место нужно снести и создать там заповедник дикой природы, включающий и болото.

После смерти Клея я продержалась еще шесть недель с Джессом, содрогаясь от его назойливых прикосновений, прежде чем сбежала в Кромер-Холл, благородно обветшалый интернат в Восточном Сассексе, подготавливающий для поступления в университет и переживающий достаточно трудные времена, чтобы там согласились взять наличные. Я сказала маме, что одна из стипендий, на которые я подавала заявку, досталась мне, когда ее первый обладатель бросил обучение в середине семестра, и в своем невежестве и гордости она поверила. Кромер-Холл не был «Башнями Мэлори» из моих фантазий и не являлся образцом совершенства: это было, по сути, теплое место для упитанных пафосных клуш-преподавательниц, желающих сохранить академическое лицо, и приехавших подтянуть свое произношение дочерей бизнесменов в первом поколении – но зато он находился далеко от Настеда.

Я запретила своей матери рассказывать Джессу, куда я еду.

– Марианна! – Я не привыкла видеть, как моей матери стыдно за меня, и это оказалось больнее, чем я ожидала. – Ты должна хотя бы попрощаться с ним. Пожалуйста. Я воспитывала тебя лучше.

– Никаких контактов, – возразила я. – Это единственный правильный путь. Я поступаю жестоко из лучших побуждений.

Из лучших побуждений по отношению к ней – возможно. Я защищала ее от правды о себе. Однако для Джесса в этом не было ничего хорошего. Я поступала жестоко, чтобы выжить.

Я не могла смотреть ему в глаза. Не могла вынести болезненной общей тайны, связывающей нас. Того, что знаю о нем. И, что еще хуже – того, что он обо мне знает.

Я ясно давала понять во время телефонных разговоров с мамой и Колеттой, что наш с ним разрыв был двусторонним решением. Когда они рассказывали мне о Джессе, о том, что он начал пить, или что он бросил школу, или как он буянил в «Социале» на прошлой неделе и провел ночь в камере, – мне хотелось бросить трубку и никогда не возвращаться домой.

– Как ты можешь быть такой холодной? – трещала мама в трубке.

– Ты говорила, что хочешь для меня лучшей жизни, чем твоя, – ответила я. – Разве ты не этого хотела?

– Не таким образом, Марианна, – с болью в голосе произнесла она. Но эта боль защищала ее от еще большей боли. Пусть лучше она схватится за голову и скажет, что не это имела в виду, что не может поверить в то, что вырастила такого сноба, чем поймет ужасную правду.

Недели превращались в месяцы, закончился семестр, однако я все равно не возвращалась домой и оплачивала свое питание и проживание на каникулах, работая каждую смену, которую мне готовы были дать в «Макдоналдсе» на шоссе А23. Я являлась новичком в школе, в которой некоторых учениц посреди семестра привозил вертолет, приземлявшийся на спортивной площадке. У меня были хорошие отметки, и я трудилась над произношением гласных, и к концу первого года я, даже если говорила какую-нибудь глупость, то по крайней мере делала это с правильным акцентом. Я получила место в университете Глазго – полный грант, учитывая мои семейные обстоятельства, – на факультете истории искусств. У меня было три звезды на значке в «Макдоналдсе», и перевод в их филиал на Ямайка-стрит возле Центрального вокзала Глазго прошел легко. Днем я погружалась в изучение Хантера, Уистлера и Макинтоша, а по вечерам управляла своей командой, иногда протирая столы или подавая картофель фри самостоятельно, а затем вовремя вымывая растительное масло из волос перед лекциями на следующее утро. У меня не оставалось времени, чтобы заводить друзей и социализироваться: я походила на Скарлетт О’Хара в коричневой нейлоновой униформе, твердо решившую никогда больше не быть бедной или голодной.

Но я всегда знала, что Настед рано или поздно меня догонит, и это произошло. Я работала в вечернюю смену и увидела газету «Дейли Миррор», разложенную на столе под остатками «Хэппи Мила», и заголовок: «Местный житель обнаружен спустя два года» над двумя черно-белыми фотографиями – лицо и здание. Я узнала Назарет прежде, чем узнала Клея.

В тот же вечер я позвонила Джессу, вставив в таксофон пятифунтовую карточку. Сперва ответила Триш, затем Уайатт. Оба раза я нажимала на рычаг. С третьей попытки ответил Джесс.

– Это я. – Я говорила своим прежним голосом.

Послышалось шарканье, когда он выносил телефон из гостиной в коридор. Я приготовилась к граду обвинений.

– У тебя чертовски крепкие нервы, – сказал он почти шепотом.

– Я знаю. Извини. Мне не следовало звонить, я пойду.

– Не смей вешать трубку, когда говоришь со мной! – Я представила его лицо и перекошенный рот. – Ты способна хоть раз признать собственные ошибки в своей эгоистичной жизни? Ты не можешь просто взять и снова исчезнуть, пока я должен со всем этим разбираться здесь. Похороны в четверг. Покажись тут – это самое меньшее, что ты можешь сделать. – Он замолчал.

Была ли это угроза, или просто разыгралась моя паранойя?

– Почему ты вообще хочешь, чтобы я там появилась?

– А я и не хочу. – Его голос звучал приглушенно. – Но ты у меня в долгу.

Глава 37

Мой поезд опоздал, так что я пропустила поминальную службу, и такси доставило меня сразу к «Социалу». Это здание еще больше обветшало за те тридцать два месяца, что я отсутствовала; рубероидная крыша совсем обтрепалась по краям. Внутри уже было полно народа; я вглядывалась в лица в поисках того, которое знала лучше всех, но не видела его, и мое сердце прыгало от мысли, что мне тоже придется туда войти у всех на виду.

В конце концов меня спас Уайатт, вылезший из машины с мешком льда. Взаимное узнавание заняло пару секунд. У него была новая стрижка – каскад, и я впервые увидела его в строгом черном костюме. Я вспомнила о собственных мелированных прядях, аккуратном мини-килте, черном тренче и коричневых мокасинах. На лице Уайатта отразился шок, а затем столько гнева, что на какую-то долю секунды мне показалось, будто он обо всем знает.

– Подожди здесь, – сказал он без улыбки. – Я позову его. – Он исчез в прокуренном помещении. Я стояла снаружи, терзая в кармане бумажную салфетку.

Джесс вышел из «Социала», и чувство вины вновь меня захлестнуло. Верхняя пуговица его воротника была уже расстегнута, черный галстук свободно болтался на шее. Я ощутила запах пива в его дыхании с пяти шагов.

– Не смогла смотреть на гроб, да?

– Поезд опоздал, – жалобно пояснила я.

Он покачал головой и цинично хмыкнул.

– Ты наплела своей маме, что получила стипендию. Неужели ты не могла придумать что-то менее похожее на дурацкие истории в духе Энид Блайтон[13]?

Его ноги подкосились от выпитого, а возможно – от горя. Инстинктивно я бросилась вперед, чтобы подхватить его, но Джесс вскинул ладони и вновь поймал равновесие.

– Я сказал, что выиграл деньги в бильярд. Хочешь узнать, что я с ними сделал? – Он кивнул назад в сторону гостей. – Это почти последние. Я отложил деньги на поминки, я знал, что рано или поздно это случится и, очевидно, очень скоро мне придется оплачивать свои собственные. Там, должно быть, останется после сегодняшнего вечера еще пара штук. Видит Бог, они мне пригодятся. – Вылетев внезапно из ниоткуда, его кулак ударил в податливую древесину сборного корпуса клуба. Стена прогнулась, но не сломалась. Занозы впились в костяшки его пальцев; он разглядывал их, видимо, не в состоянии почувствовать боль.

– Дай сюда, – сказала я. Он позволил мне взять его руку и вытащить шипы по одному. Знакомое прикосновение его кожи к моей быстро сменилось прежней напряженностью.

– Я не могла остаться. Как мы могли быть вместе, когда все это висело над нами каждый день?

Сквозь трещину в водосточной трубе пробивалась густая трава. Джесс сорвал длинный стебель и начал раздирать на узкие полоски.

– Ну, вообще-то могли бы, потому что именно так поступают пары. Они помогают друг другу в трудное время, а не сваливают в закат поодиночке.

– Мы говорим не о скуке и не о просроченной плате за аренду квартиры.

– Я это понимаю. Не надо разговаривать со мной свысока. Ты думаешь, что мои мама и папа отдалились друг от друга, когда потеряли Буча? Ты думаешь, они рвут друг другу глотки теперь? Нет. Они еще больше сплотились.

Сказать ему, что я собиралась уйти от него в любом случае, – было бы бессмысленно и жестоко, будто бросить его еще раз. Пусть лучше думает, что это произошло из-за Клея, даже если это увековечит его веру в то, что мы расстались на пике наших отношений.

– Мне пришлось разгрести столько дерьма, а единственный человек, который мог бы меня поддержать… Я даже не мог тебе позвонить! Твоя мама сказала, что ты не хочешь со мной разговаривать. Как ты думаешь, что я почувствовал? Просто ожидать, когда ты снизойдешь до звонка домой? – Джесс скомкал разодранную травинку и бросил под ноги, где она снова распрямилась. – Я все время думаю о том, что же значит – умереть. Как будто в одно мгновение ты существуешь, а затем просто… Нет, не так. Например, если есть загробная жизнь – то где он оказался? Если человек совершил в жизни столько глупостей, как Клей, но затем умер вот таким образом – это все отменяет? Я продолжаю гадать, понимал ли он… – Ноги Джесса вновь подкосились, и на этот раз я успела остановить его падение. Я сама пошатнулась под его знакомой тяжестью, развернула его и затащила за угол, туда, где нас не было бы видно. Мы встали бок о бок, прислонившись к стене, которая дрожала за нашими спинами от песни Уайатта «Дэнни Бой» так, что дребезжали стекла.

– Это еще не самое худшее. Худшее – что я тосковал по тебе. Когда ты ушла, это меня опустошило. У меня никогда больше не будет такой, как ты, я знаю это, но… – Джесс прикоснулся ладонью к моей щеке. – Поехали покатаемся прямо сейчас? – внезапно предложил он. – По старой памяти.

Я понимала, о чем он просит. Он был пьян, и его разрывали злость, вина и скорбь. Мне следовало бы ответить «нет», однако во мне поселилась странная отрешенность: если я рискну и разобьюсь, то значит – я заслужила это. Мышечная память ожила, когда я перекинула правую ногу через седло; все было так знакомо, вплоть до длины моей юбки.

Мы ехали с непокрытыми головами, но не в сторону Больничной дороги и болот, а куда-то в поля, я обнимала руками его талию, привычно уткнувшись ему носом в шею, и когда и Настед, и Назарет пропали из виду, мы нашли сухую землю и улеглись. Прошло два года с тех пор, как мы прикасались друг к другу – в это время до меня никто не дотрагивался, кроме парикмахера, – и ощущение тела Джесса стало детонатором. И вот здесь наконец, вперемешку с горем и чувством вины, секс впервые оправдал все надежды с момента нашего первого поцелуя. Меньше всего я ожидала этого от себя прежней, и когда встала – то была почти готова увидеть со стороны свое тело, распростертое в примятой траве.

Разумеется, мы вернулись в клуб порознь. Острота нашей встречи прошла, весь заряд оказался израсходован.

Я вошла первой. Кто-то пытался устроить выставку фотографий Клея, но у Бреймов, как правило, не имелось достаточно денег, чтобы слишком часто фотографироваться, и вокруг зала развесили всего пять или шесть повторяющихся снимков. Однако еды было вдоволь: пирамиды колбасных рулетов, сыра, ананасы, похожие на ежей, а бар – ох, Джесс! – был бесплатным для всех. Он даже нанял кого-то ходить с подносом полных стаканов; я взяла два стакана белого и уже расправилась с одним, когда на меня налетела Колетта.

– Марианна! – Она крепко обняла меня за талию. Ей было уже одиннадцать, и мама, очевидно, уступила ее желанию сделать химическую завивку. Ее длинные волосы превратились в жесткие кудряшки, которые выглядели так, будто могут разбиться, как стекло, если их посильнее сжать в кулаке. От нее пахло муссом для волос и дезодорантом, и ее детский запах исчез навсегда.

– Где мама? – спросила я.

Колетта кивнула на другую сторону танцпола. Мама присела на корточки, обнимая Триш Брейм, которая теперь сидела в инвалидном кресле, сморщившаяся и сломленная, одетая в черное кружево.

Я приподняла сестренку в объятиях, словно та все еще была маленькой.

– Прости, Колетта. Я больше никогда не уеду так надолго.

– Что это у тебя в волосах? – спросила она. Я подняла руку к голове, и оттуда вывалился пучок длинной травы. Вошел Джесс, красный и растрепанный, с грязью на колене. Если Колетта и заметила, то она не связала эти два факта вместе, однако при виде его с ней что-то произошло. Она окинула взглядом зал, словно проверяя – нет ли шпионов, а затем понизила голос:

– Мама сказала, что не следует тебе говорить, но наверно, ты должна знать…

– Клей! – От этого имени в зале воцарилась тишина. Однажды я уже слышала этот резкий голос. Я совсем забыла, что видела Мишель вместе с Клеем. Ее длинные рыжие волосы теперь были собраны в пучок, а лицо стало одутловатым; я знала, что они встречались, когда он пропал, однако не думала, что они сблизились настолько, чтобы она выкрикнула его имя на поминках. Негромкие разговоры возобновились, присутствующие смущенно отворачивались со скорбными лицами. – Клей! – повторила Мишель, на этот раз обращаясь куда-то к полу. – Клей, ради Бога, прекрати.

Джесс пронесся через толпу, резко исчезнув из виду, и через несколько секунд появился с малышом на руках. С маленьким мальчиком в синем матросском костюмчике с испачканными коленями и локтями. Во рту у него пульсировала соска, а из-под штанишек выпирал подгузник. Я ничего не знала о детях, и на мой взгляд, ему могло быть от шести месяцев до трех лет.

Он передал ребенка Мишель, но та не поблагодарила, а рявкнула на Джесса:

– Какого хера ты где-то шляешься?

– Прости, малышка, – ответил Джесс. – Пойдем переоденем его, ладно?

Только когда Мишель взяла ребенка к себе на руки, я обратила внимание, что она на очень позднем сроке беременности. Я аж отхлебнула из своего стакана, хотя он был пуст, и огляделась в поисках добавки.

– Прости, малышка, – сказал Джесс снова, и на этот раз он извинялся передо мной, обернувшись через плечо, когда повел ее прочь. Даты мелькали у меня в голове, как страницы, вырванные из календаря. Почему я не уделяла большее внимание детям, чтобы научиться определять с первого взгляда, когда ребенок мог быть зачат? Даже удивительно, насколько это оказалось для меня важным.

– Я думаю, вот что тебе сейчас нужно, – сказала мама, вручая мне полный стакан вина. Я заключила ее в обьятия, держа стакан подальше от тела. – Ты останешься ночевать? – Я услышала мольбу в ее голосе.

– Да, – решила я. – Значит, Джесс теперь с Мишель, да? – Мой голос звенел от наигранной бодрости. – Этого я не ожидала.

– Мы пытались тебе сказать! – Колетта втиснулась между нами. – Но каждый раз, когда кто-то из нас упоминал Джесса, ты бесилась, и мама запретила.

– Но нельзя было молчать о чем-то настолько важном, – произнесла я, забыв, какие чудеса терпимости они со мной проявляли.

– Ты говорила, что тогда перестанешь общаться и с нами. – Мамина боль наконец выплыла на поверхность. – Ты хоть представляешь… – Она вскинула руки, обрывая себя. – Я не собираюсь обсуждать все это здесь, Марианна. Однако ты же не хочешь его вернуть, так какая тебе разница?

Я уставилась в свой стакан. Какая разница, говорите? Возможно, только теперь, когда это перечеркнуло то, что между нами было, я поняла, как много для меня значило обожание Джесса? А может, я все равно хотела, чтобы он желал меня, даже если не в силах заполучить? Отказалась ли бы я трахаться с ним сегодня в поле, если бы знала? Я не могла бы в этом поклясться.

– Понимаю. Извини, – проговорила я. – Ну так расскажи мне сейчас.

Мама закусила губу:

– Так пить хочется. Колетта, детка, можешь принести мне стакан воды? – Когда та удалилась за пределы слышимости, мама вздохнула:

– Триш взяла с меня слово, что я никому не скажу.

– Мама!

– Но я говорю тебе просто потому, что ты – это ты. Понятно? Маленький Клей – сын Большого Клея.

У меня отпала челюсть и обмякли плечи.

– Мишель пришла к Бреймам в поисках поддержки для ребенка где-то месяца через два после твоего отъезда. И Джесс, наверное, пожалел ее, или чувствовал ответственность, или, не знаю, был подавлен, но они воспитывают Малыша Клея вместе и не говорят ему, кто его настоящий отец. Кроме шуток – никому не слова! Триш мне кишки выпустит. И ради Бога, не говори своей сестре – она и так знает слишком много для своего возраста. – Я совсем позабыла тот особый ускоренный в два раза мамин голос, который она использовала для распространения сплетен, чтобы передать максимум информации за минимальное время, оставив побольше места для последующего обсуждения и анализа. Обычно требовалось несколько секунд, чтобы осознать сказанное.

– А что насчет сроков? – Я спросила про это, думая о собственных сроках: интересно, успею ли я выбраться из Настеда вовремя, чтобы принять посткоитальную противозачаточную пилюлю? Моя рука непроизвольно потянулась к животу.

– Она должна родить через шесть недель.

– Я не про ее пузо. – Я не могла заставить себя произнести «Малыш Клей». – Ребенок. Сколько ему? Если все думают, что он от Джесса, то значит, считают, что Джесс изменял мне?

Мама задумалась, подсчитывая в уме.

– Я думаю, это скорее выглядит, как будто он не позволил своей постели долго оставаться холодной и быстро нашел тебе замену, чтобы утешиться… О, спасибо, милая!

Колетта стояла рядом, держа стакан воды обеими руками и глядя на мою ладонь, все еще лежащую на животе.

– Ты была беременна? – Колетта не обратила внимания на предупреждающий мамин взгляд. – Это несправедливо по отношению ко мне – не знать! Я не могла засыпать без тебя целую вечность. Я лежала без сна и думала: что, если ты забеременела и ушла, чтобы отдать ребенка на усыновление, как в старые времена? – Несмотря на завивку и дезодорант, она по-прежнему оставалась маленькой девочкой, не подозревавшей, что в 1989 году нежелательная беременность была бы не катастрофой из романов Кэтрин Куксон[14], а неудобством, которое может исправить любой хороший доктор. Еще один камень моей вины в довесок к остальным. – Я бы помогала тебе с ребенком. Тебе не нужно было уходить!

Я наклонилась к Колетте.

– Дорогая. Нет, я никогда не была беременной. Я просто рассталась с ним, вот и все. Мне выпал шанс получить хорошее образование, и я им воспользовалась. Это не имело к тебе никакого отношения. Я ненавидела себя за то, что пришлось тебя оставить, я скучала по тебе каждый день. – На моих глазах выступили слезы, но я не пыталась бороться с ними. – Я не собираюсь заводить ребенка еще долгое время, но когда сделаю это, ты можешь нянчиться с ним, сколько пожелаешь.

Колетта прищурилась, а затем протянула мне согнутый мизинец. Я просунула в него свой и встряхнула.

Малыша Клея привели в порядок. Джесс кормил своего «сына» из бутылочки, в то время как Мишель закинула ноги на стул, и пухлые лодыжки лишний раз подчеркивали избыточный вес ее тела. Через ее плечо он еле заметно качнул мне головой. Я кивнула в ответ, показывая, что не собираюсь рассказывать ей о поездке на мотоцикле, о поле и о том, что я все еще ощущаю его руки на своей коже. Мы прощали друг друга, тайно и полностью.

Мишель поймала мой взгляд. Она выглядела не торжествующей собственницей Джесса, а скорее испуганной. Я вновь задумалась – как долго она смотрела тогда на нас через дверь, и мне было интересно: распознала ли она, что я в тот раз притворялась. Ее лицо подсказывало мне, что нет. Я надеялась, что улыбка, которой я ее одарила, даст ей понять, что я больше не являюсь угрозой. Она улыбнулась в ответ, слегка нервозно, но почти мило. Однако Джесс не принадлежал ей целиком и никогда не будет. Возможно, Мишель и связывает с ним их новая жизнь, но меня с ним связывает смерть. Когда я посмотрела на Джесса, в его глазах было прежнее желание.

Я повернулась и пошла прочь.

Кто-то оставил бутылку «Шардоне» без присмотра. Я прихватила ее с собой наружу и прижала к губам, чувствуя, как кислый вкус смывает мои эмоции. Я прислонилась к стене «Социала» и смотрела на Назарет поверх мерцающих болот, на его широкие, приземистые, изломанные очертания. Хелен Гринлоу должно быть известно, что Клей найден и похоронен. И снова преступление сошло ей с рук, пока другие за него расплачивались. Интересно, отмечает ли она подобные события на своем пути? Ощущает ли раскаяние или облегчение, или причудливую смесь обоих этих чувств? Я сомневалась, что она вообще способна что-либо чувствовать.

Часть 3

Назаретская психиатрическая больница

1958 год

Глава 38

Хелен Моррис твердо уяснила две вещи насчет того, что родители называли ее «ежедневным моционом».

Во-первых, они не должны были узнать, что вместо степенной прогулки из их фантазий – она бегала; так быстро, как только позволяли ее ноги и сердце; так, что две длинные косы хлестали ее по спине, словно кнуты. Остальные девочки забыли про бег, как про кошмарный сон, после сдачи школьного кросса. Хелен бегала в парусиновых теннисных туфлях, а когда выходила – скрывала старомодные спортивные трусы под пышной юбкой-колоколом, которую затем снимала и, аккуратно сложив, прятала в небольшое углубление, проделанное в живой изгороди. Место, куда на этот раз родители привезли Хелен, находилось на диком каменистом побережье между Алдебургом и Саутволдом и было исчерчено широкими пустынными тропами и закоулками, так и приглашающими по ним пробежаться, словно желающими услышать топот ее ног.

А во-вторых, без этого ежедневного моциона ее жизнь, и так зажатая в узкие рамки, превратилась бы и вовсе в ничто. Пробежки давали почувствовать хоть какое-то отличие от тюремной камеры или гроба. У Хелен была своя теория – скрытая от родителей – что если бы все люди бегали каждый день, то имели бы более ровный характер, меньше болели, и это со временем распространилось бы на всю страну. Когда из-за плохой погоды приходилось сидеть дома, ее разум начинал зудеть. В дождливые дни Хелен ссорилась со своей матерью. Эжени вышла замуж за Питера Морриса довольно поздно, и никогда не скрывала разочарования своим «чудом появившимся» единственным ребенком – в сорок пять она уже было думала, что материнство обошло ее стороной, – выросшим таким своевольным и не желающим подчиняться. Эжени почти отчаялась оттого, что Хелен не хочет спокойной жизни.

А теперь Хелен узнала и третий факт о своих ежедневных пробежках; или, вернее, прямое следствие их. Тело Хелен поняло это задолго до нее самой – внезапное неудобство совершенно исправного бюстгальтера, вкус меди на языке, спутанность мышления и легкие, которые с каждым днем теряли немного больше возможностей.

Сегодня все, на что она оказалась способна, – кое-как пробежать три мили вглубь от побережья в направлении Гринлоу-Холла. Она выдохлась намного раньше, чем показались его дымоходы, и развернулась, чтобы так же вяло потащиться обратно домой, в Сайзуэлл-коттедж.

Страдание сменилось паникой, когда она увидела живую изгородь. Юбки не было там, где Хелен ее оставила.

Страх на время вернул ей прежнюю энергию и ясность ума. Робин находился в Лондоне, и в любом случае подобные шутки не в его духе. Ветра, способного унести юбку, тоже не было. Может, ее кто-то украл? Вряд ли. Весь смысл маршрута Хелен заключался в том, что никто (почти) о нем не знал. Этой тропой не пользовались – слишком уж заросшей и изрытой копытами лошадей она была – и пешеходы пренебрегали ею в пользу недавно проложенной прибрежной дорожки. Уединенность – это то, на что Хелен обращала внимание в первую очередь.

Однако от энергии и ясности юбка не появилась, и не оставалось ничего другого, кроме как вернуться домой в спортивной одежде. Если удастся незаметно прокрасться на второй этаж, то все будет хорошо. Эта голубая юбка была не из лучших, и до того, как Эжени обнаружит пропажу – вся одежда Хелен исчезнет, и она вместе с ней.

Хелен добралась до почтового ящика в начале садовой дорожки и по привычке сунула руку внутрь, в надежде найти письмо или бандероль от Рошель, но там, конечно, ничего не оказалось. От калитки было невозможно увидеть – дома ли родители. В оконной раме со множеством маленьких сверкающих зеленых и золотистых стекол, похожих на костюм Арлекина, отражалась сотня полуодетых Хелен. Она тихо открыла калитку, чувствуя солнечные лучи на своих обнаженных бедрах. Питер был на работе, он отвечал за участок земли, отведенный под строительство огромной атомной электростанции, в миле от побережья. Эжени, если была внутри, скорее всего находилась на кухне, а значит, лучше всего пробраться через переднюю дверь – утопающую в завитках жимолости, разросшейся вокруг крытого соломой крыльца, – чтобы остаться незамеченной. Хелен положила пальцы на дверную ручку и осторожно повернула.

Затрещина оказалась такой сильной, что, когда Хелен обернулась – она почти ожидала увидеть Эжени, размахивающую доской, а не ладонью.

– Пошла в дом! – Эжени ухватила Хелен за воротник. – И за что мне такое наказание?

Когда глаза Хелен привыкли к темноте коридора, она поняла, что мать держит в руках ее юбку и стискивает так крепко, словно собралась ее выжимать.

– Я могу объяснить… – начала Хелен, но Эжени не слушала.

– Это последняя капля, Хелен. Я заступалась за тебя. Миссис Джонсон говорила, что видела тебя на публике в нижнем белье, а я сказала: что вы, Хелен никогда такого не сделает! – Казалось, что от негодования сжался даже пучок волос на голове матери. – Все люди здесь – это сообщество… Мы совсем недавно поселились в Саффолке, а ты уже выставляешь меня перед ними дурой! Хуже того, ты выставляешь меня лгуньей!

– Это не нижнее белье. Это мой старый спортивный комплект.

– Я не знаю, что с тобой делать, – продолжала Эжени. – Это даже похлеще, чем те иероглифы.

– Ты прекрасно знаешь, что они называются стенографическим письмом по методу Питмана, – сказала Хелен.

Эжени воздела руки к небу при воспоминании об этой давней травме.

– Пожалуйста, не начинай это снова! Отнимать жалованье у человека, которому необходимо содержать семью! Если поддерживать тебя и твоего отца и содержать дом в образцовом порядке – не основная работа в жизни, тогда я уж и не знаю, что такое работа! Вот к чему должна стремиться всякая женщина!

Хелен научилась держать свое мнение по этому вопросу при себе. Эжени так глубоко погрязла в быту, что не видела собственную жизнь такой, какая она есть. Она диктовала письма Питера и решала, кого ему нанять. Он был не более чем ее рупором, однако именно его имя стояло в документах на дом и в чековой книжке. У нее больше не осталось даже мелких доходов времен детства Хелен, вроде семейного пособия или талонов на еду. Ей приходилось идти на поклон к мужу всякий раз, когда ей что-то было нужно.

– Не смотри на меня так, Хелен. Ты должна выбросить из головы все свои нелепые идеи. Они лишь приведут к разочарованию.

Вот и причина, подумала Хелен. Эжени, расстроенная своей жизнью, тем не менее настаивала на том же самом для Хелен. Не из зависти – с этим Хелен смогла бы бороться, или наоборот, пожалеть мать, – это была защита, которой намного труднее противостоять.

– Это для твоей же пользы! – продолжала Эжени. Ее отчаяние словно тушило гнев Хелен все больше и больше, пока он не превратился в печаль. Нежелание Эжени признавать, что дочь из другого теста, шло от любви, и от этого стало еще хуже.

– Я пойду наверх, – сказала Хелен.

В ванной она смочила волосы водой, а в спальне повесила на стул юбку, порванную возле пояса в том месте, где Эжени ее скрутила. Она быстро проверила, все ли на месте в комнате, и заглянула в свой чемодан. Бутылочка с пилюлями по-прежнему лежала под пачкой гигиенических прокладок, а за прорезанной подкладкой чемодана все так же был подоткнут билет на поезд в 8.40, на следующий четверг, от Саксмундхема до Ливерпуль-стрит. Ценой пять шиллингов и шесть пенсов, в одну сторону.

Рошель, наряду с высшими баллами по трем основным предметам, завоеванными упорным трудом, была единственным наследием Хелен, вынесенным из школы. Ее одноклассница и вторая участница заговора стряхнула с себя их общий образ «синего чулка» и уехала в Лондон, дерзкая и яркая в брюках, предназначенных для более стройных девушек. Ее родители позволили ей – а скорее поощряли к этому – сразу же устроиться на работу. С тех пор подруги обменивались тайными письмами, используя школьный жаргон и даже стенографию Питмана. Так они и разработали план. Рошель потянула за какие-то ниточки – «Я даже не подозревала о таких своих способ-ностях, дорогая!» – и нашла для Хелен местечко в своем офисе; и внесла депозит за новую комнату, достаточно большую для них обеих и всего в нескольких минутах ходьбы от Риджентс-парка.

За окном плескалось море. Гринлоу-Холл лежал за шелестящими полями в нескольких милях, а его наследник – с недавних пор – в ее животе.

Дело было не в том, что родители не одобрили бы этого. Они, конечно, ненавидели скандалы, и ложь насчет того, что она ни с кем не встречается, тоже бы их не обрадовала. Но если бы они узнали, что Робин – сын Гринлоу, местного депутата, и является наследственным пэром, то быстро бы изменили свое мнение. Не боялась Хелен и того, что Робин мог ее бросить. Настоящий ужас заключался в том, что родители благословили бы их пару. Истинным кошмаром стало бы, если бы Робин остался с ней.

Глава 39

Их первая встреча была больше похожа на столкновение. Огибая угол изгороди, Хелен резко затормозила на пятках, чтобы не врезаться в грудь светловолосого молодого человека в рубашке с закатанными по локоть рукавами и с тачкой саженцев возле ног. Он с недоуменным видом держал в руках ее голубую юбку, провисшую, как гамак.

– О, вот и ответ на мой вопрос! – сказал он, протягивая ее Хелен.

Хелен влезла в нее с пылающими щеками, но раз он ничего не сказал по поводу ее голых ног, то и она сделала вид, что в этом нет ничего особенного.

– Я замечал различные предметы женской одежды, появляющиеся здесь в последние несколько дней. Они то появлялись, то исчезали. Я думал, что схожу с ума. Довольно странные шутки для привидения. И вот вы здесь, очень даже во плоти. Робин Гринлоу! – Он вытер пыльную руку о фланелевые брюки и протянул ей.

– Гринлоу, – повторила Хелен, выковыривая веточку, зацепившуюся за оборку юбки. – Зовут, как дом.

Кажется, это его позабавило: на его щеках появились ямочки.

– Как дом, да. Мы сейчас на земле Гринлоу.

– Господи помилуй! – Хелен не могла не впечатлиться размерами поместья. Она оставила его дом за спиной почти полчаса назад.

– Откуда вы здесь взялись?

– Мы недавно переехали в Саффолк. Мы часто переезжаем.

– Дочка вояки? – спросил Робин. Шутливо, не оскорбительно.

– Формально почти все мы теперь дети военных, со времен войны, – ответила Хелен, думая, что жизнь в казармах была бы предпочтительнее, чем в череде их уединенных домов, как правило, слишком огромных для небольшой семьи Моррисов. – Но нет. Мой отец лесничий.

Робин указал на свою тачку:

– Не то чтобы мне пора звать на помощь лесничество в данный конкретный момент, но вы что-нибудь понимаете в живых изгородях? Я полагал, что смогу один засадить прорехи в этой, но это оказалось изнурительной работой. – Тощий пучок мышц напрягся на его руке, когда он оперся на лопату.

– Если вы все здесь засадите, мне некуда будет прятать свои вещи.

– Ну нет, этого мы допустить не можем, верно?

Возникшее чувство было похоже на кусок нити, присоединенный одним концом где-то к низу ее живота, а другим – к ямочке на его щеке. Когда он улыбнулся, то словно прикоснулся к ней там. Это было так же захватывающе и неожиданно, как найти новую комнату в одном из домов ее детства.

– Ваша манера говорить не соответствует работе, которую вы выполняете.

– В штаб-квартире пришли к выводу, – Робин кивнул на горизонт, – что мне не помешает некоторый опыт ручного труда, прежде чем я закончу Лондонский университет экономики и проведу остаток жизни, передвигая бумажки. Один из работников моего отца справился бы с этим за день. А я провожусь здесь до сентября такими темпами. – Он провел пальцами по волосам. – Тем не менее, если я хочу однажды представлять интересы этих людей, я должен быть способен смотреть им в глаза.

– Представлять их интересы?

– Ну, я, вероятно, в конечном итоге займу место своего отца. Данвич-Хит вернул Гринлоу в парламент со времен Великой войны[15]. – Робин сказал это небрежно, как кто-либо другой мог бы обсуждать наследование подержанной машины или часов. – Я не жалуюсь, работа держит тело в тонусе. Думаю, это неплохая замена трудовой повинности, не так ли?

С тех пор он приходил туда каждый день. Хелен останавливалась с другой стороны изгороди минут на пять, чтобы отдышаться и дождаться, пока раскрасневшееся от бега лицо не станет нежно-розовым. Затем Робин помогал ей влезть в юбку, казалось, невосприимчивый к маленькому электрическому разряду, который пробегал по телу Хелен в такие моменты, и читал ей очередную нудную лекцию с подробным разбором чего-либо, услышанного по радио этим утром. Он сам был как радио, настроенное на вещание, а не на прием, но Хелен позволяла потокам его слов изливаться на нее, украдкой любуясь пыльной щетиной на его подбородке и завидуя его бритве, которая могла к ней прикоснуться. Казалось невозможным – как его монотонное бубнение сочеталось с тем эффектом, который он производил на ее тело, однако самого по себе этого притяжения, которое могло оказаться и просто плодом воображения Хелен, было ей достаточно.

Хелен росла привычной к тому, что ее компания – это она сама, и всегда была одинокой, даже когда находилась среди других. Она просто радовалась возможности быть у него на виду, хранила это внутри себя и наслаждалась беспокойством, вспыхивающим в ней по ночам, заставляющим комкать постельное белье.

– Сегодня вступили в силу новые правила пэров, – сообщил Робин в один из дней, мрачно опираясь на лопату. – Они подразумевают, что к августу в Палату лордов могут быть допущены и женщины. – Такая невыносимая несправедливость натолкнула его на другие размышления, и вскоре Хелен узнала целый список вещей, которые женщины, по его мнению, не должны делать, включающий в себя ношение брюк, игру в теннис и карты, употребление какого-либо спиртного крепче коктейля «сноуболл». Наконец-то Робин заговорил о чем-то, что она могла понять; по крайней мере, она могла с ним поспорить.

– Похоже, меня ты не судишь по тем же строгим правилам, как остальных, – лукаво сказала она. – Тебя, кажется, совсем не волнуют женщины, которые снимают юбки и бегают по проселочным дорогам.

Лицо Робина изменилось, словно ему вдруг стало не по себе.

– О, вообще-то волнуют, – пробормотал он, обращаясь к своей лопате под сапогом.

– По правде говоря, мне очень жарко под одеждой.

Хелен сама сделала первый шаг. Это окажется важно в дальнейшем. Та невидимая ниточка внезапно и настойчиво натянулась, и реакция его плоти подсказала ей, что, конечно же, он тоже к ней привязан, глупо было в этом сомневаться.

– Тебе на самом деле не следует… – начал он, но его рука уже лежала на ее талии, когда он уводил ее с тропинки.

Механика процесса оказалась естественной, словно движения танца, со знанием которого она родилась. Все слухи о сексе, бродившие среди старшеклассниц, сильно различались и сходились лишь на одном: мужчина сам будет знать, что делать, и позаботится обо всем. Хелен приостановилась, положив ладонь Робину на грудь:

– Что, если будет ребенок?

Он засмеялся и сказал, что не глуп, что он будет считать про себя и знает, когда прерваться, а затем произнес на вдохе: «Боже, это как нож, входящий в масло…», и после этого потерял дар речи.

Это было ничуть не похоже на перешептывания школьниц о стиснутых зубах и окровавленных простынях. Считалось, что такое великое таинство неразрывно должно быть связано с любовью и нравственностью. Хелен обнаружила, что она не скована ни тем, ни другим.

Она подумала, что ей повезло найти парня, который опытен достаточно, чтобы восполнить нехватку ее собственных знаний; который понимает, как заниматься этим без последствий. Или то же самое случалось со всеми девушками, и все поддерживали заговор молчания по уважительной причине – конечно, всякая другая жизнь в стране замерла бы, если бы все разгуливали вокруг, как невзорвавшиеся бомбы, – или Хелен была особенной, ненормальной в своей страсти, потому что Робин, кажется, подумал именно так.

– Ты не похожа на других девушек. Ты знаешь, что всегда готова к этому со мной? Я хочу обладать тобой всякий раз, когда пожелаю.

На следующий день он поднял вопрос о возможном знакомстве с ее родителями, и впервые она повела себя с ним холодно. Больше он не спрашивал, и их встречи вернулись к своему восхитительному удобству и прекрасной непостоянности.

Но затем он уехал и оставил ее считать не дни до своего возвращения, а время до месячных, которые так и не пришли. Робин допустил ошибку. Или наоборот – нет? «Я хочу обладать тобой всякий раз, когда пожелаю». Разве это не лучший способ поработить ее? Робин оказался либо гораздо более, либо гораздо менее умным, чем предполагала Хелен, и это незнание вызывало у нее еще большую злость.

Общественный хор выступал с песнопением «Spem in Alium» в Лейстоне, в Квакерском доме собраний. Питер и Эжени не были квакерами, но Эжени, сознавая, что это и есть та община, в которой им предстоит жить на пенсии, погрузилась в местное «общество» и посещала все подряд. Они решили прогуляться до городка пешком, две мили в одну сторону. По подсчетам Хелен, они вернулись бы не раньше чем через четыре часа.

Она сидела на кровати, скрестив ноги, с коричневой бутылочкой пилюль в подоле. Рошель выдала себя за девушку, попавшую в беду, чтобы получить у доктора с Уимпол-стрит рецепт для Хелен, который сделает ее месячные вновь регулярными, и написала в своем последнем письме: «Если ты меня подведешь, я больше никогда не буду с тобой разговаривать!»

Хелен не вполне представляла, как она может подвести Рошель, если это не сработает, но, очевидно, это пустой вопрос: успех был гарантирован. Это являлось «серой зоной» с юридической и моральной стороны, и Хелен чувствовала беспокойство, однако Рошель заверила ее и тогда, и снова, что это не считается абортом и что ребенку требуются месяцы, чтобы стать собственно ребенком. Рошель клялась ей в этом, она работала секретарем у юриста и должна была знать, о чем говорит. Слава Богу, нашелся кто-то, кто знал, как ей помочь без нарушения закона. Противозаконным это станет только в том случае, если Хелен затянет сроки и ей потребуется вмешательство тех, кого Рошель звала «бригадой с лезвием на палочке». А так это называется «планированием семьи», и даже Церковь теперь такое поддерживает. Доктор сказал Рошель просто ожидать, что «месячные придут сразу за все пропущенные циклы», и с тех пор Хелен пропустила только два, а ранее ее циклы всегда были регулярными. Насколько это плохо?

Она покатала бутылочку между пальцами, а затем высыпала ее содержимое на одеяло. Две бело-меловые пилюли, крупные, как галька на пляже. Хелен спрятала пустой пузырек обратно в шкаф, за стопку новых гигиенических прокладок, затем вытащила одну и подоткнула под пояс.

Так.

В своем последнем письме Рошель добавила еще кое-что: если это уже заметно, значит – слишком поздно. «Тогда это считается преступлением, тогда ты будешь виновна». Хелен порылась в ящике стола в поисках своей старой деревянной школьной линейки, легла на спину и положила ее поперек тазовых костей. Если живот станет точкой опоры, то дальше продолжать нельзя. Она закрыла глаза и молилась. В этом нет моей вины, я ничего не знала! – говорила она Господу. Но выпуклость внизу была почти незаметной, линейка лежала ровно.

Снаружи взошла молодая луна. Море выглядело серым чудовищем с миллионом изогнутых, покрытых перьями спин. Хелен проглотила пилюли со стаканом молока и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она боролась со своим телом, чтобы удержать их внутри, напоминая себе, что это единственный шанс спастись от ожидающего ее в противном случае беспросветного мрака.

Глава 40

Она рухнула на полпути в ванную, запутавшись в собственных ногах. Ее ночная рубашка была пропитана по´том и рвотой, мочой и калом и одной яркой милосердной полоской крови. В голове стоял гулкий шум, словно она прижалась ухом к тысяче ракушек. К тому времени, когда Эжени и Питер вернулись домой, ее крики стихли до бессловесного мычания, не потому, что боль утихла, а потому, что больше не было сил кричать. Эжени взлетела по лестнице через две ступеньки, не сняв ни туфель, ни пальто.

– Хелен! – У матери щелкнуло в коленях, когда она присела рядом на корточки. – Что случилось?

Хелен вырвало под ноги матери последними остатками обеда: крошечные листья салата плавали в луже желтой желчи. Эжени приложила ладонь ко лбу дочери, а затем заорала вниз в лестничный пролет:

– Питер! Питер! Хелен плохо! Быстро за доктором Рэнсомом! Возьми машину. Сейчас же!

Дверь хлопнула. Эжени дотащила Хелен обратно до постели и уложила на чистую подушку.

– Давай я тебя оботру, посмотрим, что к чему. – Она вернулась с розовой губкой и тазиком воды и приподняла ночную рубашку Хелен прежде, чем та смогла ее остановить. – О Боже правый, да у тебя кровотечение! Где твои прокладки?

Хелен слишком поздно поняла, что это значит. Эжени уже засунула голову в ее шкаф.

– Нет! – произнесла Хелен, но это прозвучало слишком слабо. Она смотрела, как плечи Эжени вздрагивают, а затем ее спина распрямляется с угрожающей неторопливостью. Мать, казалось, развернулась всем телом сразу, без участия ног, как фигурка на часах с кукушкой. В руках она держала высокую стопку прокладок, не использованных за два месяца, на которой балансировал пузырек из-под пилюль. Хелен готовилась увидеть что угодно на лице матери, однако его выражение превзошло все ее ожидания.

– Ты-ы… – Эжени не могла заставить себя это произнести. – Что ты с собой сделала? Что мы скажем доктору? Кто это сделал с тобой?

Хелен было неясно, кого Эжени имеет в виду – Робина или Рошель. Она не собиралась называть ничьего имени. Она хотела избавиться от Робина насовсем, а выражение лица Эжени говорило, что она жаждет крови Рошель больше, чем чего-либо. Допрос продолжался, повторяющиеся фразы приобретали успокаивающую монотонность проповеди, и Хелен провалилась в забытье.

Резкий внезапный стук двери снова привел ее в сознание. Питер топтался в нескольких шагах позади врача. Хелен видела раньше доктора Рэнсома только один раз, когда они регистрировались у него в качестве местных пациентов. Его широко расставленные глаза и вытянутая верхняя губа наводили на мысль о зайце, и она сразу почувствовала к нему неприязнь, даже раньше, чем он сдвинул стетоскоп на ее груди на дюйм ниже, чем было необходимо.

– Что ты ему сказал? – негромко спросила Эжени у Питера, как будто даже сейчас, в момент осмотра, имелась возможность сохранить лицо.

– Суть я уловил, – отозвался доктор Рэнсом. Он мягко втиснулся между Эжени и постелью. – Мне бы чуть побольше места возле пациента. – Он поставил на кровать свою черную кожаную сумку и расстегнул застежку, извлекая оранжевый шланг с манжетой для измерения давления. Эжени начала рыться на книжных полках, раскрывая книги и вытряхивая их в поисках… чего? Хелен не знала – и не была уверена, что мать знает сама. В любом случае там не имелось ничего особенного. Все письма от Рошель Хелен сожгла в камине.

– Теперь к главному. – Доктор Рэнсом вытащил из футляра термометр. Хелен открыла рот, почувствовав стекло между языком и зубами, будто кляп. Питер наблюдал, как его жена все больше распаляется, разоряя книжные полки. Очередной спазм боли заставил Хелен дернуться. Она всхлипнула, и термометр вывалился на пол. Все зачарованно смотрели, как шарик ртути катится по половицам. – Что здесь было? – Доктор поднял пузырек к свету, словно на нем могла внезапно появиться этикетка. – Без вашей помощи я не могу этого сказать.

Хелен помотала головой, чувствуя, как ее чрево вновь наполняется жидкостью. Простыня под ней промокла прежде, чем она успела это понять.

Доктор передвинулся к изножью кровати и обратился к Питеру:

– Здесь невозможно определить, что она приняла. Так как она не хочет признаваться, нам необходимо отвезти ее в больницу и дать ей рвотное.

«Рвотное! А это что было, не рвотное, что ли?!»

Рэнсом продолжал с выражением профессиональной серьезности:

– Естественно, моя основная задача – сохранение жизни. Я не могу игнорировать тот факт, что она нарушила закон, но мы сможем обсудить, стоит ли сообщать о выкидыше, вызванном кустарными средствами, после того как она окажется в больнице.

Новая боль, которая исходила от сердца, а не из живота, вспыхнула в ней. Хелен не слышала такого выражения раньше, но поняла, что оно означает. Рошель не поступила бы так с ней, неужели она могла? Она сказала так: это не считается абортом. И Хелен поверила Рошель.

С другой стороны, она верила и Робину. Это вина ее родителей – что они держали ее в неведении и вынудили полагаться на других. А ее вина в том, что она не понимала этого и не выяснила все сама.

Питер наконец поднял голову с рук:

– Она не может… вы же не думаете позвонить в полицию?

– Не сразу, конечно, но после того, как ей станет лучше… – Намекающий алчный взгляд Рэнсома не вязался с его сожалеющим тоном.

Эжени присела возле кровати и погладила Хелен по голове, убирая с ее лица мокрые грязные пряди волос. Это оказалось так неожиданно и приятно, что из глаз Хелен потекли слезы. Такую улыбку у матери Хелен не видела в лучшем случае лет десять: вроде той успокаивающей улыбки, когда она разбила колено, или поощряющей за заученное наизусть стихотворение либо молитву, прочитанные вслух.

– Хелен, – прошептала она дрожащим голосом, широко раскрыв глаза в надежде. – Он… он принудил тебя к этому?

Робин – и принудил ее! Да Хелен буквально выжала из него все соки!

Когда она покачала головой, щеки Эжени обвисли, глаза ввалились. Мать выглядела разочарованно. Она бы предпочла насилие над дочерью ее удовольствию. Собственное материнство еще только предстояло Хелен, однако сиротство поселилось в ней уже тогда.

– Он, поди, женат! – Эжени прикрыла глаза от такого стыда. Хелен была все еще слишком потрясена, чтобы поправить это ошибочное предположение.

«Она бы предпочла, чтобы я ненавидела его. Для нее лучше, чтобы меня изнасиловали».

Доктор Рэнсом взял Хелен за запястье, считая пульс.

– Вы очень слабы. – Он опустил ее безжизненную руку обратно на кровать.

– Но это хотя бы сработало? – Хелен необходимо было твердо знать.

– Это противоестественно, – выдохнула Эжени. Что именно она имела в виду? Ее влечение к мужчине или избавление от ребенка?

– Трудно сказать, если вы не сообщите мне, где взяли пилюли, – ответил Рэнсом. – В большинстве случаев, когда такие средства срабатывают, они убивают ребенка, а затем и мать. Вы знаете, что в них кладут? Ртуть, скипидар, ядовитый ракитник, хинин, мне даже известно, что иногда в состав входит порох.

«Ба-бах! – подумала Хелен. – Запустите меня, как фейерверк, и я прольюсь звездами над полями. Сгорю, как чучело в заднем саду. Помним, помним не зря пятый день ноября!»[16]

Она начала смеяться – мрачным, болезненным, странным смехом, потому что мышцы болели, натруженные от рвоты.

– С ней что-то не так, – вздрогнула Эжени. – Это последняя капля, но она с самого детства была такой бесчувственной. Это против законов природы. Я оправдывала ее годами, однако это…

Хелен ожидала, что доктор Рэнсом каким-то образом распознает нелепость этих застарелых сетований и оставит их без внимания, но вместо этого он кивнул сам себе и спустя полминуты глубоких раздумий вскинул голову и взглянул на ее родителей.

– Вы можете привести какие-то примеры странного или деструктивного поведения?

Взгляды, которыми обменялись Эжени и Питер, подсказали ей, что они оба не ожидали подобного вопроса.

– Несколько дней назад она… – Эжени потупила взор и понизила голос: – Хелен видели бегающей по окрестностям в нижнем белье. Она вернулась домой полураздетая. Следовало бы запереть ее в комнате. Я понятия не имею, доктор, что у нее на уме. Она может быть очень хитрой. – Питер тихонько прокрался за спину жены и начал собирать разбросанные книги, аккуратно ставя их на полки. – А уж когда она стала путаться с этой Рошель… Сидели с ней, расставив ноги, прямо как мужчины! Из всех девочек в школе она выбрала в подруги именно ее! Они разговаривали на своем собственном языке, писали на бумаге какие-то странные символы…

– Это Питман. – Хелен процедила бы это сквозь стиснутые зубы, если бы ее челюсть вдруг не задрожала. – Ты знаешь, что это такое. Это для работы. И не имеет никакого отношения к Рошель. Мне было шестнадцать, когда у меня появилась первая подруга, так что, пожалуйста, не трогай ее.

Рэнсом облизнул губы.

– Так значит, в детстве вам трудно было заводить дружеские отношения?

Это являлось правдой, хотя и не относящейся к делу. Сначала другие матери говорили, что она слишком своевольна, затем – что у нее чересчур дерзкие идеи, и наконец – что она холодна, как рыба. В конце концов они и вовсе запретили своим детям с ней общаться.

– Она никогда не интересовалась нормальными играми, никогда не брала в руки куклу. Она… Питер, ты же помнишь? Она плакала, когда закончилась война. Как можно было… Это не… Это выглядело очень странно.

– Это несправедливо. Я была ребенком и ничего не понимала. Я просто плакала, когда «крапивники» уезжали. – Расформирование местного подразделения «крапивников» – или, официально, Женской королевской морской службы, с их нарядной униформой и фетровыми шляпками – казалось Хелен большой потерей для их маленького городка и опустошило ее. Они всегда выглядели такими умелыми, такими значительными. – Какое все это имеет отношение к… – Хелен замялась. Какое слово подобрать для описания того, что она сделала? Ей казалось, что если она не станет произносить слово «полиция» или упоминать о нарушении закона, то Рэнсом может забыть о своем долге сдать ее. -…К сегодняшнему вечеру?

Рэнсом заговорил поверх головы Хелен, не глядя на нее:

– Имеется способ обойти это, и я думаю – помочь Хелен, а также избежать худшего скандала. Мы могли бы отправить ее, не мешкая, в Назарет.

Хелен подумала – не эвфемизм ли это, вроде ссылки в Ковентри или в какое-либо религиозное заведение? Монахини были последними людьми, в которых она нуждалась. Мать же явно поняла, что означает – «Назарет». Она отступила назад, наткнувшись спиной на книжную полку.

– Вы уверены, что такое возможно? У вас есть… способ туда попасть? Мы не хотим вовлекать в это дело магистрат.

Доктор откинулся назад на стуле:

– Нет-нет, все будет не так, как обычно. Я учился вместе с одним из врачей. Мартин Бурес. Он стал довольно известным за последние годы. Мне выпала возможность поработать с ним спустя столько времени. – Его голос забрался на октаву выше, прежде чем вернуться к обычному регистру. – Да, он лучший в своей области. Если кто-то и может помочь Хелен, то только Мартин Бурес.

В голосе доктора Рэнсома звучала гордость, которая сменилась на раздражение, когда это имя явно ничего не сообщило слушателям.

– В любом случае я был бы признателен, если бы вы отправили пациентку к нему. Кровотечение, похоже, прекращается. Я бы не сказал, что она сейчас в критическом состоянии. Если вы… впрочем, наверно, нам лучше обсудить это снаружи.

Пока они бормотали на лестничной площадке, совещаясь о чем-то, Хелен попыталась бороться со своими отяжелевшими веками – но отключилась. Когда она вновь пришла в себя, мать, по-прежнему в пальто, складывала в чемодан остатки ее одежды. Новая вспышка паники оторвала Хелен от подушек, однако Эжени затолкала скомканные чулки в угол, а не в карман на крышке. Если она и услышала предательский хруст бумаги под подкладкой, то ей не пришло в голову проверить.

Единственным милосердием судьбы на леденящем пути в Назарет оказалось то, что, когда они проезжали мимо Гринлоу-Холла, лицо Хелен находилось в темноте, и его выражение не могло ее выдать. Она откинулась на спину, ее чемодан погромыхивал в багажнике. Эжени сидела возле нее, дрожа от стыда и ярости. Питер вел машину молча. Рэнсом, расположившийся на пассажирском сиденье рядом с ним, время от времени объяснял дорогу. Периодически мелькали указатели. Саксмундхем, Рэнделшем, Стрейдбрук, Хоксн, Дисс. Они доехали практически до Норфолка.

– Притормозите, и дальше налево, – сказал Рэнсом, когда они ехали уже так долго, что Хелен почти не чувствовала своих затекших бедер. Питер медленно проехал через городок с военным мемориалом в центре, где знаки «Работают люди» и полосатые рабочие тенты, похожие на палатки бродячего театра с Панчем и Джуди, огораживали строительную площадку. Все это промелькнуло и исчезло, и вскоре они еще больше сбросили скорость, почти ползком приближаясь к тому, что, видимо, и называлось Назаретом.

Когда они обогнули поворот, облака ненадолго расступились, и лунный свет залил это место. Оно смотрелось необычно: шире, чем Хелен могла охватить взглядом, с тусклыми оранжевыми огоньками в огромных окнах. В середине возвышалась одинокая башня. У Хелен вдруг поплыло в глазах, как у пьяной, очертания размылись, словно на нечеткой фотографии, а затем так же неожиданно сами пришли в норму. Ее пульс был частым и слабым. Она потеряла много крови. Как побороть анемию? Прижать к виску кусок сырого мяса? Нет, это от синяка. Или нужно есть апельсины? В каких случаях едят апельсины?

Ей помогли выбраться из машины, отец подхватил Хелен под одну руку, а доктор под другую. Эжени замыкала шествие. Белая каменная вывеска сверкала в лунном свете над огромными двойными дверями, и заглавные буквы выделялись между резными завитками строчных. Не «Назарет» или что-то подобное, а «Лунатический приют для бедняков Восточной Англии» – гласила надпись.

Глава 41

– Что это за место?

Только без паники. Старые викторианские больницы постоянно перепрофилировали, особенно после войны, и все об этом знали. Так, недалеко от их прежнего дома в Нортгемптоншире клиника легочных заболеваний превратилась в спинальный травматологический центр – и уже никогда не вернулась к прошлой специализации. Теперь это, должно быть, женская больница или даже клиника общего профиля; несомненно, она достаточно крупная для такого. Словно в ответ на ее мысли, из какой-то палаты тут же донесся пронзительный крик. Величественные двойные двери открылись чьими-то невидимыми руками, и в нос Хелен ударил запах: густой, болезненный, одновременно и химический, и гнилостный, он на несколько секунд лишил ее дыхания и зрения, мыслей и голоса. Она вдохнула, собираясь что-то сказать, и с ужасом поняла, что дышать ей придется через рот.

– Что здесь? – Она убедилась, что ее голос стал глухим и хриплым, и тут же усомнилась – слышно ли ее вообще.

Доктор Рэнсом уже протягивал свою свободную руку какому-то мужчине – белый халат, круглое лицо, очки со стеклами в форме полумесяцев, – вылезающему из-за широкого стола красного дерева.

– Медицинский суперинтендант[17] Керси, спасибо, что приняли мой звонок. Рад снова вас видеть. А Мартин сегодня тут? Я так понял, что он работает здесь в конце недели.

– Изменил свое расписание. Теперь он по выходным в Кембридже, увы, – ответил Керси.

Доктор Рэнсом сжал кулаки.

– Я так надеялся его застать!

Его оскорбленный тон не тронул Керси, который невозмутимо произнес:

– Не повезло. Он у нас только со среды по пятницу. В любом случае ему нет никакой необходимости принимать ее самостоятельно. – Керси взглянул поверх очков. – Боюсь, вам придется иметь дело со мной.

Рэнсом опомнился:

– Не сочтите за неуважение, сэр.

Хелен почувствовала беспокойство; Рэнсом говорил об этом так, словно надлежащий уход за ней всецело зависел от этого доктора Буреса. Керси, однако, не выглядел обеспокоенным, отвечая Рэнсому с легким сердцем:

– Ну, хорошими психиатрами приходится делиться.

«Психиатрами. Нет, нет, нет!»

– Это… вы не можете посадить меня в гребаный сумасшедший дом! Что с вами со всеми такое? Это ошибка!

Это был первый раз, когда Хелен выругалась в присутствии родителей; она заметила, как Эжени вздрогнула.

Суперинтендант Керси замедлил речь и слегка наклонился, как будто обращался к малому ребенку:

– Мы не называем их сумасшедшими домами уже тридцать лет! – Его губы были фиолетовыми, а дыхание тяжелым, навевающим мысли о бутылке кларета, от которой его явно оторвали. Складка над его бровями приобрела m-образные очертания детского рисунка птицы в полете. – Современный термин – «психиатрическая больница».

В этом месте не имелось ничего современного. Грязно-зеленые стены были увешаны портретами девятнадцатого века. Половая плитка, вся в узорах из листьев и стрекоз, являлась наследием викторианской эпохи, от которого мгновенно закружилась голова, а полная женщина в накрахмаленном крылатом чепце, подкатившая кресло-каталку поближе к Хелен, казалась выпрыгнувшей со страниц учебника истории. Старые газовые рожки по-прежнему торчали из стен; лишь электричество, проведенное прямо через змеящиеся трубопроводы, давало понять, что сейчас 1958 год.

По кивку медсестры Питер и доктор Рэнсом отпустили Хелен: она рухнула в кресло-каталку, ощущая покалывание в затекших ногах, возвращающихся к жизни.

– Старшая сестра, – сказал Рэнсом. – Это Хелен Моррис, ей девятнадцать.

– Меня кто-нибудь вообще слышит? – взмолилась Хелен. – Психиатрическая больница и сумасшедший дом – это одно и то же! Я не… что бы вы ни думали о сегодняшнем вечере – я не сумасшедшая! – Ее голос стал таким тонким, каким не был со времен детства. Она говорила, как безумная, и, должно быть, выглядела безумной: остатки рвоты, впитавшейся в косы, всякая дрянь на ногах, затвердевшая до коросты.

– Не обращайте внимания, – сказала старшая сестра. – Пусть доктора потолкуют.

Доктор Рэнсом принял бразды беседы, обращаясь только к доктору Керси.

– В дополнение к нашему предыдущему разговору. Это – Питер Моррис из Сайзуэлла, чья дочь Хелен представляет… э-э, ну, она совершила неким способом незаконное прерывание беременности, и это стало последним эпизодом в долгой истории противоестественного поведения. Ей требуется медицинская помощь в первой инстанции. – Керси что-то царапал на бумаге перьевой ручкой. – Я не могу определить, что Хелен приняла, и она не говорит, как далеко зашла беременность, но если это удалось, то она явно находилась еще на первой трети срока.

Все взгляды устремились на живот Хелен, включая ее собственный. Только теперь она заметила, что у каталки имелись кожаные ремни: для талии, запястий, лодыжек и – она панически обернулась через каждое плечо – для шеи. Она попыталась подняться и выбраться из кресла, но медсестра удержала ее, положив холодные руки ей на плечи:

– Давайте-ка не будем вести себя неправильно, хорошо? – Даже если бы Хелен не чувствовала такую слабость, ее борьба выглядела бы жалкой. Руки этой женщины были сильнее, чем у Робина. – Сидите смирно, пока не подготовят документы.

– Пожалуйста, кто-нибудь может объяснить мне, что происходит? – Голос Хелен дрогнул на этом вопросе. – Вы меня предаете? Вы оставите меня здесь?

– Моррисы пожелали избежать вмешательства полиции и всего прочего, – сказал доктор Рэнсом, – и, как я уже упоминал, данный случай просто кульминация многих месяцев, – он повернулся к Питеру и Эжени, – или скорее лет? – Те кивнули. Питер устало, а Эжени с энтузиазмом. – Годы навязчивых, маниакальных идей, обнажение на публике, говорение на странных языках… – Он почти потирал руки.

– Это чепуха, – возразила Хелен. – Скажи ему, папа! На «Питмане» нельзя «говорить», и на мне были трусы! – Это прозвучало неправильно: сбивчиво и нелепо. Эжени казалась сейчас испуганной размерами и мощью учреждения. Хелен заставила себя говорить ровнее. – Пожалуйста, мамочка. Прости, я перестану бегать. – На этой фразе ее покалывающие ноги вздрогнули от такого предательства. – Мне не нужно находиться здесь.

Эжени смотрела на нее с таким выражением, которого Хелен никогда раньше не видела.

– Они смогут вразумить тебя, Хелен. Видит Бог, я пыталась, но это… Это не моя вина, не так ли, доктор Рэнсом? Ей же нельзя помочь другим способом? – почтительно спросила она.

Хелен вспомнила слова Робина так ясно, что почти почувствовала его теплое дыхание на своей щеке: «Ты не такая, как другие девушки».

– Со мной все в порядке! – закричала Хелен, осознавая по равнодушному лицу медсестры, что, конечно же, все пациентки это говорили.

– Мисс Моррис, успокойтесь, – сказал Керси, и огонек в его глазах пропал, уступив место подергиванию век. – Нам необходимо вас принять, но с 1930 года согласно Закону о психиатрической помощи мы можем делать это на добровольной основе. Не воспринимайте мои действия как официальное освидетельствование. Вы на попечении своих родителей, однако вы совершеннолетняя. Мы подержим вас под наблюдением, вы наберетесь сил – и через семьдесят два часа будете свободны и выпишетесь отсюда.

– Они действительно могут так сделать? – Хелен обернулась, чтобы спросить у медсестры.

– Доктор Керси делает все, как положено. Сидите ровно.

Хелен размышляла так быстро, как позволял ее измученный мозг. Семьдесят два часа. Достаточно долго, чтобы выбросить из головы самое худшее, прийти в себя, и все еще можно успеть на поезд. Мысль о чистой постели заставила ее расслабиться в предвкушении отдыха, которого она страстно желала. Все, что ждало ее с другой стороны двери под надписью «ЖЕНЩИНЫ», не могло оказаться хуже, чем ее мать, которая хотела бы, чтобы ее изнасиловали, и отец, который не имел смелости противостоять даже своей жене, не говоря уж о других мужчинах.

– Да, – сказала она. – Я согласна.

Регистрационная книга была заполнена. Хелен предугадывала вопросы по кусочкам виднеющихся в ней прошлых ответов. Девятнадцать. Сайзуэлл-коттедж. Не замужем. Методистская церковь. Питер Моррис.

– Как это правильно называется? Что с ней? – спросила Эжени.

– Пока никак, в данный момент, – ответил Керси. – За ней еще не наблюдали и диагноз не поставлен. Но я предполагаю, что это психопатическое расстройство или шизофрения. То, что раньше было известно как «деменция прекокс»[18].

И снова родители Хелен поняли то, что сама она не поняла; они одновременно отступили от нее на шаг.

– Однако на самом деле все это будет решать доктор Бурес.

При упоминании доктора Буреса Рэнсом посмурнел лицом.

– Какой стыд, что я упустил Мартина. Я читаю все его статьи в журнале «Ланцет», но это совсем не то по сравнению с личной встречей.

Он произносил имя Буреса намного чаще, чем ее, отметила Хелен.

– Да, конечно. – Хелен не знала, вызвано ли нетерпение Керси таким подхалимством Рэнсома или же тем, что он спешил поскорее вернуться к своему вину. – Сестра, вы сделаете все необходимое, не так ли?

Медсестра покатила Хелен спиной вперед от стола к женскому крылу. Последние слова своей матери, которые услышала Хелен, были обращены к Керси:

– Вы ведь вытащите из нее это, верно?

Сердце Хелен подпрыгнуло, а затем разбилось. Мать не имела в виду ребенка. Она имела в виду имя Робина.

Дверь с грохотом закрылась позади нее. Коридор показался Хелен бесконечным: полоски ламп на потолке напоминали дорожную разметку, создавая тревожный эффект мира, перевернувшегося с ног на голову, когда ее катили вдоль бесчисленных дверей все дальше и дальше. Она подняла руку и попыталась дышать через рукав. Если запах в атриуме просто висел в воздухе, то здесь он ощущался осязаемым, как грязь, размазывающаяся по ее коже, просачивающаяся в поры. Глубинные ноты дезинфицирующих средств и мочи казались мягкими и даже приветливыми по сравнению с остальными. Единственными звуками были скрип колес при каждом обороте, тяжелое дыхание медсестры и доносящиеся откуда-то издалека крики в дюжине разных регистров.

В грязной ванной комнате краны извергли потоки воды в гулкую ванну, выглядящую как нечто среднее между поилкой для овец и крестильной купелью. Пока она заполнялась, Хелен раздели догола, и медсестры распылили какой-то грубый порошок на ее волосы, на лицо, между ног. Ее коленные чашечки выступали, и даже плюсневые кости на стопах выглядели более заметными, чем были еще сегодня утром. Она потеряла вес во всех местах сразу, кроме живота.

Глава 42

Сквозь грязные окна пробивался слабый серый свет. У кровати Хелен имелись борта, как у детской кроватки, которые кто-то поднял ночью; на ржавом металле было выбито: «Собственность Лунатического приюта для бедняков Восточной Англии». Шесть кожаных ремней пересекали ее в ширину. Медсестра в углу комнаты листала желтую прессу, опустив ноги в тазик, из которого шел пар, и болтала с подругой, примостившейся на краешке ее письменного стола.

– Я поменялась своими дежурствами. – Девушка на столе была по-своему хорошенькой, похожей на носатую птичку, с туго стянутыми темными волосами под белой шапочкой с резинкой по краю. – Через три недели я снова начну работать в одну смену с доктором Буресом.

– Можно подумать, он на тебя смотрит. – Ее подруга пошевелила пальцами в воде. – Один день в неделю он работает в Лондоне. Кому нужна девушка из Настеда, когда есть возможность найти девушку классом повыше?

– Никогда точно не скажешь. Он суровый, как Ричард Бертон. Я бы не выгнала его из постели за поедание в ней чипсов[19].

– Марьяна!

В пустынном помещении хихиканье медсестер заметалось от стены к стене зловещим эхом.

Штанги без занавесок отделяли участок с выстроенными по сетке комковатыми кроватями. Половина из них была занята выглядящими бесполо под одеялами пациентками гериатрического отделения с одинаково подстриженными под горшок седыми головами. Просто тела со вздымающимися грудными клетками и свистящими от дыхания носами. Одна почесала голову во сне. Даже отсюда Хелен чувствовала характерный ужасный запах их дыхания: вонь гниющего мяса. Крупная женщина справа от нее спала беспробудным сном, единственная со светлыми кудрями, выделяющимися среди дюжин других одеял.

Хелен проверила свой живот. Что, если ребенок все еще там? Кровотечение прекратилось.

Теперь осталось шестьдесят восемь часов до момента, когда нужно прибыть на станцию Саксмундхем, даже если придется добираться автостопом от больничных ворот в ночной сорочке. Что они сделали с ее чемоданом? Хелен станет упорно работать и расплатится с Рошель. Волна жара напомнила, как она разозлилась на подругу за то, что та ввела ее в заблуждение. От наивности или от чего-то похуже? Рошель оказалась ничем не лучше Робина. Хоть кто-нибудь в курсе, как все это происходит? Когда Хелен выберется отсюда, она выяснит, что к чему, и сама научится разбираться в планировании семьи. А когда узнает, то станет останавливать молодых девушек на улицах и рассказывать им, что восхитительная ловушка тем не менее является ловушкой.

Женщина на соседней кровати подняла голову; на ней была стеганая ночная рубашка. У ее светлых волос с химической завивкой сильно отросли корни; «гусиные лапки» морщин вокруг глаз в сочетании с пухлыми щеками делали невозможными попытки угадать ее возраст.

– Привет! – сказала она небрежно и без тени смущения, будто они стояли в очереди на почте. – Я Паулина.

– Хелен. – Дверь палаты с лязгом отворилась, и послышался скрип колес – показалась тележка с тусклыми стальными колпаками, скрывающими обеденные тарелки. У Хелен против воли потекли слюнки. Когда старушки приподнялись на кроватях, Паулина спросила у Хелен:

– Из-за чего тебя сюда привезли?

У той не было сил, чтобы сочинять истории.

– Я пыталась избавиться от ребенка.

Паулина сочувственно кивнула:

– Сколько их у тебя дома?

– Что? Нисколько.

Паулина снова кивнула, понимающе:

– Он женат?

– Нет.

– Беден?

Хелен подумала о Гринлоу-Холле и огромном поместье вокруг него. О том, что даже голос Робина казался украшенным фамильным гербом.

– Нет. У него есть деньги. Вообще-то он богат.

Теперь Паулина выглядела озадаченной.

– Тогда почему он не мог позаботиться о тебе?

– Возможно, и мог бы, если бы знал.

Несмотря на то что она не знала Робина достаточно хорошо, чтобы понять: намеренно он заманил ее в ловушку или нет – Хелен знала, что могла бы рассчитывать на брак с ним. Его высокопарная порядочность заставила бы позаботиться об этом.

– Ты меня разыгрываешь! – Глаза Паулины округлились. Как могла Хелен объяснить, что если бы пришлось воспитывать ребенка, если бы она не смогла выйти в большой мир, то умерла бы? Что страх закончить так же, как и мать, превращал ее сердце в пепел?

– В Лондоне меня ждет работа, – сказала Хелен, объясняя сразу все и ничего.

Полина моргнула в вежливом непонимании:

– Но если у него есть деньги, тебе не нужно было бы работать. Господи, неудивительно, что ты в дурдоме. Явный случай-то! Хочешь узнать, почему здесь я? – спросила она, хотя Хелен и не интересовалась. – Я здесь из-за послеродовой хандры. Ребенок родился вчера. Девочка. Мы назвали ее Сандра. У меня еще даже молоко не появилось. Ты не поверишь, в какое уныние я впадаю. Боже, у меня голова идет кругом. Сейчас я в порядке, но дай пару дней. Когда на меня накатит, ты меня не узнаешь. У меня и так дома семеро, и с каждым разом мне все хуже. Теперь они кладут меня сюда после каждого ребенка. Я раньше сопротивлялась, но в этот раз сдалась сама. Специально пораньше, из предосторожности, чтобы снова себе не навредить.

Медсестра надела обратно свои чулки и туфли и теперь ходила вдоль кроватей, расставляя на тумбочках подносы и лекарства в маленьких бумажных стаканчиках. Паулина понизила голос:

– Куда ты за этим обращалась? К кому-то местному?

– Я никуда не ходила, – ответила Хелен. – Подруга из Лондона прислала мне кое-что, чтобы выпить.

Паулина фыркнула:

– Это игра в наперстки, дорогая. Ты должна была ехать в Лондон, если у тебя есть там связи. Ты могла сделать это правильно, с правильными врачами, так безопасно, как пожелала бы. Бедняжка, неужели у тебя нет никого, кто подсказал бы и направил на верный путь? Твоя мама не рассказывала тебе о птичках и пчелках? О тычинках и пестиках?

Хелен рассмеялась:

– Вы явно не знакомы с моей матерью.

– Позор ей! – Хелен была тронута гневом Паулины. – У меня есть дочь ненамного моложе тебя. Как только у нее начались первые месячные, я усадила ее рядышком и растолковала, что к чему.

Мысль об Эжени, делающей то же самое, была смешной, но когда Хелен открыла рот, из него вырвался стон.

– Ох, дорогуша. Иди сюда. Я не хотела тебя расстроить. Иди сюда. – Паулина опустила борта своей койки одним умелым движением и перекинула ноги через край кровати. Сладковатый запах духов окутал Хелен, когда Паулина ее обняла. Эта незнакомка проявила больше заботы, интереса и понимания в двухминутном разговоре, чем Эжени за годы, а нежности – едва ли не больше, чем Хелен могла вынести.

Хелен зашмыгала носом, ее нижняя губа задрожала – сдерживаться не было сил.

– Ох, дорогуша, – повторила Паулина. – Шшш. Все будет хорошо.

Медсестра Марьяна – та, что сохла по доктору Буресу, – загремела тележкой с обедом в их сторону. Теперь Хелен видела это наряду с серебристыми крышками – маленькие бумажные стаканчики, наполненные разноцветными пилюлями.

– Непослушная Паулина! Ты должна быть на кровати!

Паулина поцеловала Хелен в макушку, а затем козырнула медсестре.

– Да, старший сержант, да, сэр! – отрапортовала она, прежде чем вернуться на свое место.

– Она та еще штучка, эта Паулина, – сказала сестра Марьяна. – За ней глаз да глаз. – Она проверила заметки в ногах кровати Хелен. – Не положено тебе паральдегида, мамочка. Ты должна восстановиться, прийти в себя в палате.

Под носом у Хелен появилась тарелка: что-то бежевое, что-то коричневое, что-то – зеленое и тягучее.

– Ого! – сказала Паулина, когда настала ее очередь. – Нет ничего вкуснее, чем еда, которую кто-то приготовил для тебя, верно?

Хелен слабо улыбнулась и принялась за еду тупыми столовыми приборами.

Одна из старух через проход испачкалась; медсестры не видели в этом проблемы и не торопились убрать за ней, пока остальные ели. Как в таких условиях предполагалось исцелять людей, которые действительно больны?

Глава 43

Они стояли в коридоре, ожидая перевода из приемного покоя собственно в палату. Две фигуры приближались с дальнего конца, крошечные, как куколки-дюймовочки; Хелен могла бы закрыть их обе вытянутым вперед большим пальцем.

– Что у тебя там вообще? – спросила Паулина.

Хелен сжала пальцы вокруг ручки чемодана.

– Ничего особенного.

Билет по-прежнему был там. Осталось два дня, и времени терять нельзя.

От пятен молока, растекающихся на груди Паулины, поднимался маслянистый запах. Любая еда, любой сильный запах до полудня заставляли рот Хелен наполняться желчью. Медный привкус на языке никуда не делся, грудь все так же имела повышенную чувствительность. Они взяли у нее кровь на анализ, так что они тоже знают. Хелен в каком-то оцепенении смирилась с предстоящими родами. Ей придется отдать бедное дитя на усыновление, потому что Рошель желала бы видеть ребенка в своей лондонской квартире не больше, чем она сама.

Одно было ясно: Хелен ни за что не станет больше рисковать своим здоровьем.

С одной стороны коридора высокие вытянутые окна выходили на разбитые сады, примыкающие к чему-то вроде болота. С противоположной стороны выстроились друг за другом в линию палаты, каждая футов по сто длиной, с толстыми железными колоннами, поддерживающими потолки, и кроватями, втиснутыми почти вплотную, как кусочки на лоскутном одеяле. Стены там были голыми, а окна зарешеченными. Если бы у людей, которые управляли этим местом, имелось немного смекалки, они могли бы использовать этот коридор как галерею для физических упражнений, а не как хранилище тележек и инвентаря для уборки.

– Сколько времени это обычно занимает? – спросила она Паулину. – Я имею в виду – надеюсь, сразу же после я смогу увидеться с доктором.

– Этого никто не знает. Они палец о палец не ударят, пока здесь не появится старшая сестра.

– Ну ладно.

Постоянные звуки больничной жизни усиливались гулкими сводами коридора. Стук металла о металл открываемых замков, шарканье ног в тапочках, рокот и скрип бесконечных колес: тележек, кроватей, каталок. Звук высоких каблуков показался чужеродным, когда приблизился. Пациентка, повисшая на руке старшей сестры, теперь была хорошо видна: боб из рыжих волос, плиссированная юбка, свитер с короткими рукавами и белые босоножки. Губная помада.

– Селеста Уилсон, – представилась она медсестре, стоявшей в дверях, словно на собеседовании о приеме на работу. Это был первый голос образованного человека, помимо ее собственного, который Хелен слышала с тех пор, как попала в женское крыло. – Не хочу причинять беспокойство, но я думаю, что произошла ошибка. На самом деле я не должна находиться в этом месте. Я определенно не сделала ничего плохого.

Сердце Хелен учащенно забилось с какой-то надеждой. Возможно, она здесь не так одинока, как думала.

– В конец очереди, Селеста, – сказала старшая сестра.

– Вообще-то, – продолжила Селеста, – могу я поговорить с вашим начальником?

Хелен поняла, что Селеста пыталась бороться, так как ее свитер был полностью разорван на одном плече, и рукав сполз к локтю неким вязаным амулетом.

– У меня нет начальников в этом крыле, – заявила старшая сестра. – В конец очереди, Селеста, если не хотите снова оказаться в Пятой.

Без всякого предупреждения Селеста вдруг резко вывернула голову и разбила ее о стену, врезавшись виском в грязные плитки с такой силой, которую Хелен не ожидала увидеть от женщины. Она не поверила бы, что женщина способна на подобное. Селеста повторила движение; на этот раз ее челюсть пришла в соприкосновение с дверным косяком так сильно, что скорее можно было ожидать – сломается древесина, а не кость, но раздался тошнотворный треск и чвоканье поврежденной плоти. Фонтан хлынувшей крови забрызгал ресницы Хелен и оросил пол палаты красным. Селеста выплюнула изо рта что-то белое, что могло оказаться ее зубом или осколком плитки. Две здоровенные медсестры поймали Селесту под локти. Ее нижняя губа была разорвана пополам.

– По кроватям! – гаркнула старшая сестра. Около половины пациенток повиновались. Остальные же начали кричать, и этот звук как будто проникал Хелен под кожу и растекался по ее крови. Столько шума оказалось невозможно воспринять; это было все равно что вести машину без лобового стекла.

Раздался свисток, и рядом материализовалась дюжина медсестер. Хелен оттолкнули в сторону, а Селесту прижали к полу.

– Прямиком в Пятую, – приказала старшая сестра. Потребовалось три сестры, чтобы утащить Селесту из палаты. Ее белые высокие каблуки волочились по полу, оставляя за собой извилистые линии, пока босоножки не слетели. Спустя минуту после начала припадка все уже закончилось, и лишь две туфли «сбежавшей невесты» являлись доказательством того, что произошло.

– Что такое – «Пятая»? – шепотом спросила Хелен у Паулины, и та театрально поежилась.

– Пятая палата. Буйное отделение. – Она указала в конец коридора. Повторяющиеся двери и окна тянулись так далеко, что расстояние казалось нереальным, словно оптическая иллюзия. – Все время под замком. Даже я никогда не была в Пятой. Оттуда, как правило, не возвращаются.

Санитарка была сама живость, когда протирала лицо Хелен фланелевой тряпочкой.

– Ты ведь не доставишь нам никаких хлопот, правда, Ханна?

– Я Хелен, – поправила та, но санитарка протирала уже следующую пациентку.

Хелен выделили кровать рядом с Паулиной. Через узенький проход какая-то женщина расчесывала волосы, похожие на рваный моток длинной желто-серой шерсти:

– Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь… – Щетка снова и снова проходила через один и тот же участок, выскабливая проглядывающую розовую кожу до тускло-красного оттенка. Она считала быстро, бормоча даже на вдохе. Когда Хелен сказала «привет!» Паулине – которая и здесь держалась бодро, – женщина с расческой обернулась и зарычала, как собака:

– Из-за тебя я сбилась со счета!

– Сьюзен, дорогая, – успокоила ее Паулина. – Ты была на числе «восемьдесят восемь».

– Это только твои слова, – не поверила Сьюзен. – Раз, два, три…

– Это кто там еще, а? – Хелен взглянула через кровати в направлении нового голоса – вперед и вбок, где сидела пожилая женщина с коленями, подтянутыми к груди.

– Это Хелен, Норма, – ответила Паулина, а затем повернулась к Хелен: – Норма сама как учреждение внутри учреждения. Она появилась здесь, когда ей было столько лет, как сейчас тебе.

Если Норме сейчас пятьдесят – что Хелен посчитала грубой лестью со своей стороны, – то значит, она провела тут около тридцати лет.

– За что? – в ужасе спросила Хелен. – Что нужно сделать, чтобы закончить жизнь здесь?

– Одному Богу известно! Все это затерялось в тумане времени.

Норма взмахнула узловатыми пальцами, словно пытаясь заклинаниями развеять этот туман.

– Она потеряла двух братьев и любимого на Великой войне, – сказала Паулина негромко.

– Но когда она… она вообще когда-нибудь выберется отсюда?

– Только в деревянном макинтоше, надо полагать, – прошептала Паулина. Хелен непонимающе моргнула. – В гробу, дорогая. Никуда она отсюда не денется. В итоге ее переведут в гериатрию, и дело с концом.

Кровь Хелен застыла в жилах.

– Да на тебе лица нет! Взгляни на нее – она знает только эту жизнь, с ней все будет в порядке. Разве она выглядит несчастной?

Норма не выглядела несчастной, но и здоровой тоже. Хелен поперхнулась, осознав, что то, что она приняла за линию отделки на ночнушке пожилой женщины, на самом деле являлось вереницей маленьких мокриц, марширующих поперек ее груди. Кажется, Норму это совсем не беспокоило. Хелен воспрянула духом от своего отвращения: оно доказывало, что она не одна из них. Однако! Если кто-то и не был безумен во время помещения в Назарет, то он, безусловно, станет таким через несколько дней. Если Хелен придется остаться здесь хоть на секунду дольше положенных семидесяти двух часов, она потеряет рассудок, а затем – согласно Закону о психиатрической помощи или нет, в качестве добровольной пациентки или нет – она будет связана, будет принадлежать этому месту. От этой мысли ее тело покрылось липким потом.

– Сто двадцать четыре, – произнесла Сьюзен. – Сто двадцать пять. – Она вытащила из щетки клок волос и пустила его в свободный полет к полу.

– А с этой что? – спросила Хелен у Паулины.

– Сьюзен здесь как минимум два года, потому что она уже была тут, когда я попала сюда после того, как родила Реймонда. Не знаю точно, что у нее за история. Она тут по освидетельствованию – это все, что мне известно. У нее где-то есть муж, но он за ней не приходит.

Паулина говорила с бесцеремонностью человека, предполагающего знание собеседником предмета разговора, и когда Хелен переспросила: «Что?» – ее голос смягчился.

– Если ты по освидетельствованию, тогда дело не в докторах. Как скажет твоя семья – так и будет. Кто бы тебя ни посадил – он может тебя вытащить. Это должен быть ближайший родственник. Я добровольно на этот раз, как я уже говорила, но меня освидетельствовали раньше. Мы так сделали, чтобы не возиться всякий раз с бумагами.

Хелен поперхнулась воздухом.

– И вы никогда не волновались, что ваш муж вас здесь оставит?

Паулина хихикнула:

– Ну, до сих пор этого не произошло, верно? Как бы ни было плохо дома со мной, наступает этап, когда без меня еще хуже, и они приходят и забирают меня, так что… в любом случае, я вернусь домой через пару месяцев.

Хелен подумала о Питере и Эжени. Если бы она не могла выписаться сама, если бы ее освобождение зависело от них, пришли бы они, чтобы ее вытащить?

Она знала ответ. Он был высечен на лице ее матери.

Хелен все утро таскалась за Паулиной повсюду, как новенькая в школе, – из палаты в общую комнату, в прогулочный двор, в кабинет трудотерапии с его плохо сплетенными корзинами и наивными рисунками. Когда раздался звонок к обеду, она последовала за Паулиной в трапезную, где пищевые тележки прогибались под огромными супницами.

Рот Хелен наполнился слюной: когда утренняя тошнота отступила, вернулся обычный аппетит.

– Прямо не терпится увидеть, что такого особенного приготовили нам сегодня шеф-повара, – сказала Паулина, когда они скользнули на свои скамьи. – Черную икру? Прекрасные вина? О чудо! Это серый суп!

Хелен невольно засмеялась, что было для нее непривычным. Она редко смеялась даже до Назарета, а здесь смех и вовсе казался чем-то чужеродным.

– Как вы поддерживаете такую бодрость духа? – Хелен желала знать. – Мне хочется кричать.

– Я поддерживаю твою бодрость духа. Человеку необходимо за кем-то присматривать, не так ли? Это помогает держаться самому. – Она машинально и без всякой скованности обняла Хелен: уют прошел от одного тела к другому, совсем как страсть – только вызывая гораздо меньше проблем.

Суп был якобы из баранины и бобов. В кафе, куда ходила обедать Рошель, подавали тосты, итальянские будерброды и кофе с пенкой.

Сьюзен – та, что расчесывала волосы в палате, – изо всех сил пыталась справиться с процессом еды. Ее ложка с тем же успехом могла быть плоской – на ней все равно оставалось бы столько же жидкости. Суп капал на ее персиковый шерстяной кардиган и впитывался в ткань. Ее волосы были беспорядочно спутаны. Проходившая мимо медсестра вытерла ей рот грязной тряпкой.

– Что с ней такое?

– Я считаю, что у нее сегодня не заладились отношения с «фритюрницей», – охотно встряла Норма.

– С фритюрницей?

– Аппарат для электроплексии. – Резкий переход Нормы от вялости к подобной проницательности сам по себе являлся потрясением. – Электроконвульсивная терапия. ЭКТ. – Она улыбнулась, гордясь, что правильно произнесла это трудное слово.

– Похоже, так и есть, – рассеянно подтвердила Паулина и снова повернулась к Хелен. – Они тут свихнулись на этом, извиняюсь за каламбур. Они подключают тебя к этой машине и вышибают тебя из самой себя.

Норма кивнула:

– И в глазах от этого загораются лампочки. – Она снова вернулась к своему прежнему голосу.

– Черт побери, Норма, такого не происходит! – возразила Паулина.

– Они используют это, чтобы заставить вас выдать все тайны, – продолжала Норма.

Хелен встревоженно повернулась к Паулине. Имя Робина казалось единственным секретом, который у нее остался.

– Это правда?

– У тебя небольшие судороги, вот и все, минуту или две, это встряхивает тебя и избавляет от дурного настроения. Мне пропишут курс, если я снова впаду в депрессию. – Хелен все еще не могла поверить, что Паулина способна на нечто более глубокое или тревожащее, чем мягкое раздражение. – Должно быть, она только что с процедуры, судя по ее состоянию. Через пару часов она станет свежей, как огурчик, ты ее не узнаешь.

– Тогда в чем подвох?

– Это может оставить дыры в твоей памяти. Большие участки твоей жизни, которые ты не сможешь вернуть. Правда, на меня это никогда так не действовало; я забываю некоторые слова на час или на два после процедуры, вот и все. Иногда это просто то, что ты ела накануне вечером.

Ужас Хелен при мысли об этом изобретении, которое казалось одновременно средневековым и футуристическим, должно быть, отразился на ее лице, потому что Паулина накрыла ее ладонь своей.

– Но если тебе повезет, ты забудешь худшие вещи, которые с тобой случались. – Ее слова предназначались Хелен, однако взгляд был устремлен на Сьюзен. – Если тебе повезет.

Глава 44

Хелен и Паулина сидели в общей комнате. Из черно-белого фильма, который они смотрели, были топорно вырезаны любые намеки на секс, безумие или насилие. В этом не имелось никакого смысла.

– Хелен Моррис! – Это оказалась Марьяна, та хихикавшая медсестра, влюбленная в доктора Буреса. – Пойдем со мной.

Семьдесят два часа Хелен почти истекли. Пора было собираться в кабинет для совершения всех формальностей, где ее объявят вменяемой и подпишут выход из больницы. Она снова шла по коридору, по которому ее везли, когда приняли. Чтобы добраться до знаменитого кабинета доктора Буреса, Хелен пришлось в сопровождении медсестры пройти мимо приемного стола. При свете дня атриум смотрелся совсем по-другому; плитка на полу казалась скорее красивой, чем зловещей, а усатые викторианские джентльмены на масляных портретах выглядели добродушными, а не осуждающими. Теперь ей подумалось, что кто-то из них наверняка руководствовался благими намерениями. Куда это все подевалось? Утром Хелен представила себя в одежде старшей сестры, с ключами, позвякивающими на поясе, с держателем для бумаг в руке, набитым списками и сметами, дрессирующей персонал. Единственная проблема с этой фантазией заключалась в том, что сначала следовало поработать обычной медсестрой, чтобы дослужиться до ранга старшей. Хелен знала, что умеет заботиться о людях, – но не тогда, когда они находятся в непосредственной близости. На самом деле она, пожалуй, не сумела бы лучше выразить причину, по которой здесь оказалась.

По сравнению с палатами, воздух в административном блоке был свеж, как на пляже Сайзуэлла. Старинные напольные часы тикали, приближая конец ее срока. Она откажется вернуться обратно на попечение родителей. Отвезет ли ее кто-то из персонала почти через все графство до Саксмундхема, или предполагается, что она самостоятельно доберется до станции? Интересно, в какой стороне отсюда Саксмундхем? Может, до него ехать как раз через Лондон? Можно ли добраться пешком от Ливерпуль-стрит до Риджентс-парк? Хелен понятия не имела. Лондон был картинкой с открытки, непрочитанной книгой. Она могла бы, наверно, отыскать Темзу от Трафальгарской площади – но на этом все.

Дверь в кабинет доктора Буреса оказалась закрытой.

– Похоже, он куда-то убежал. – Сестра Марьяна глянула на свои часики. – Посиди пока, лапуля.

Хелен не хотелось садиться. Отсюда ей была видна вся территория. Две дюжины мужчин уныло ковыляли по кругу на прогулочной лужайке. Неужели их время нельзя потратить лучше, на какие-то осмысленные упражнения? Было очевидно, что лужайки требовали прополки, а стены необходимо побелить. Хелен вздрогнула, когда из кабинета доктора Буреса донесся глухой стук и страдальческий женский голос:

– Вы думаете, мне нравится быть такой? Господи, если бы я могла с этим справиться – я бы справилась!

Когда дверная ручка повернулась, сестра Марьяна быстро бросила взгляд на свое отражение в полированной бронзе пластины выключателя, лизнула ладонь и пригладила выбившиеся волосы. Пациент, который покинул кабинет – или скорее был вытолкнут из него здоровенным дежурным санитаром со свирепым лицом, – оказался не женщиной, а мужчиной, стройным и элегантным даже в поношенной, плохо сидящей одежде.

– Спасибо, санитар, – сказал Бурес и провел Хелен внутрь, через дверь – словно в другую страну. Здесь повсюду были папоротники в горшках, турецкие ковры и книги в кожаных переплетах. Хелен не могла отказать сестре Марьяне во вкусе на мужчин. Даже удивительно, что человек, стоящий перед ней, вообще являлся врачом, не то что современником доктора Рэнсома. На нем были свободные брюки и рыбацкий свитер поверх рубашки с открытым воротом, а волнистые каштановые волосы (самые длинные из всех, что она когда-либо видела у мужчины) почти доходили до воротника. На нем не было белого халата, и даже ни одного не висело с внутренней стороны двери.

– Мисс Моррис, добро пожаловать. Присаживайтесь.

Хелен устроилась на краешке стула с высокой спинкой, пока Бурес читал записи о ней (при этом выражение его лица менялось).

– Я вижу, вас направил сюда Эндрю Рэнсом. – В его усмешке послышалось презрение, но Хелен не могла сказать, к кому именно. Она обратила внимание на доску для записей на задней стене. Там были приколоты черно-белые фотографии, страницы с текстом, явно вырезанные из журналов, и множество рукописных заметок, в которых получилось разобрать только странно огромный восклицательный знак. Они были в вольном порядке сгруппированы под заголовками: «Содомиты», «Педерасты», «Извращенцы», «Репродуктивный контроль», «Поведенческая коррекция».

– Когда я выйду отсюда, то не хочу, чтобы меня забрали родители, – выпалила она. Странная улыбка Буреса не исчезала. – А также, пока я здесь – прежде чем я уйду, – могу дать вам множество идей о том, как можно улучшить это место. У вас тут есть такая вещь, как совет пациентов?

Бурес выставил перед собой ладонь:

– Давайте не будем забегать вперед. Сперва я хотел бы спросить вас еще раз: были ли вы изнасилованы и женат ли отец ребенка?

Значит, его не интересуют ее идеи. Образ Хелен – старшей сестры развеялся, превратившись в пар.

– Нет – ответ на оба ваших вопроса. – Она почувствовала, как хорошо старается, чтобы в ее голосе не прозвучала обида.

Бурес погрузил свою перьевую ручку в чернильницу и втянул поршень. Он был левшой, и за его буквами оставались размазанные следы, напоминавшие хвосты комет. Хелен была левшой в детстве, но ее заставили научиться писать правой. Эжени привязывала ей левую руку за спину и била ее по икрам сзади резиновой лопаточкой, если она пыталась освободиться. Доктор записал ответ с сильным нажимом, чтобы остался отпечаток под копиркой, вложенной в его тетрадь, затем отложил ручку и улыбнулся:

– А теперь вы готовы назвать его имя?

– Нет! – Улыбка Буреса исчезла, и Хелен напомнила себе, что должна подавить свою ярость и держать ее под контролем.

Бурес зажег сигарету. Сестра Марьяна, как фокусник, тут же достала откуда-то из воздуха чистую пепельницу.

– Ну что ж, мисс Моррис. Похоже, как даже сломанные часы показывают верное время дважды в день, Эндрю Рэнсом на сей раз передал мне настоящее дело. Я гляжу, у меня тут появилась яркая личность, всезнайка, и не вижу смысла разговаривать с вами об этом дальше. Но если я позволю вам узнать немного больше о моей работе, тогда, думаю, вы поймете.

Поймет – что?

В душе у Хелен закрутились шестеренки подозрения; в животе как будто повернулось зубчатое колесо.

– «Поведенческая коррекция» – это новое поле деятельности, невероятно захватывающее. Пациент перед вами был содомитом, к примеру. Он упорный нарушитель закона, постоянный мусор в трубах судебной системы, но я уже добился больших успехов. У некоторых людей бывает то, что мы называем «единичные случаи», однократные эпизоды психоза, однако у других – ну, их мозги постоянно находятся в расстройстве. Они ничего не могут с этим поделать. Но с моей точки зрения, есть разница между «лечением» и «сдерживанием», улавливаете смысл?

Тревожное чувство у Хелен усилилось. О чем он говорит?

– Так… – Доктор снова опустил голову к ее записям. – Похоже, ваш последний поступок следует из долгой истории отказа от здоровых женских качеств, так же как и публичный эксгибиционизм, – ну и, конечно, говорение на странных языках давно уже является важным признаком. Хорошая новость заключается в том, что в наши дни мы не подходим к болезни с мерками морали, а рассматриваем ее скорее как дисбаланс в мозге, нечто такое, с чем мы можем справиться при помощи новых процедур.

– Постойте, постойте – каких еще процедур? Я тут не для лечения. Договор был о том, что я останусь здесь на три дня, пока пыль не осядет, а затем выпишусь. Мой срок почти истек.

Бурес взглянул на медсестру, которая встрепенулась с извиняющимся видом. На дело Хелен упал пепел, когда доктор с нажимом продолжил:

– Сожалею, что вам не объяснили должным образом. Боюсь, отказ от лечения не входит в ваши возможности. Пациенты частенько не понимают, что они сопротивляются лечению оттого, что больны. В том-то и дело. Ваш… бунт – это симптом вашего расстройства.

– Но я не больна! Я просто… – «Я просто… что? – подумала она. – Я просто глупая? Я просто потаскуха? Я просто наивна, я просто доверилась не тем людям?»

Бурес затушил сигарету и снова взял ручку.

– Даже короткий курс электроконвульсивной терапии позволит мне понять, сможем ли мы сломать вас, чтобы затем построить заново, уже правильным образом.

Хелен вспомнила Сьюзен после процедуры, униженную и сконфуженную; у нее заскребло в горле от готовых вырваться наружу рыданий.

– Я вижу, это вас встревожило. Возможно, снос здания был не лучшей аналогией. Думайте об этом скорее как о ремонте в доме, где неисправно освещение. Не лучше ли вам жить в таком, где лампочки не моргают, где вы можете доверять щелчку выключателя?

– Я видела, что делает с человеком «фритюрница», – произнесла Хелен. – Она превращает его в инвалида и дурака. Это способ убить меня и поддерживать во мне жизнь одновременно. Я вам не позволю. Я не больна.

– Мисс Моррис. – Голос Буреса был полон сожаления. – Вы нездоровы – и уже довольно долгое время, возможно, всю свою жизнь. Вы нуждаетесь в лечении. Если вы откажетесь сотрудничать, у меня не останется иного выбора, кроме как поместить вас по освидетельствованию[20] – на самом деле нам проще это сделать, когда вы уже здесь, чем когда вы снаружи.

Это был один большой обман, это был суд над ведьмой.

– Значит, вы меня тут удерживаете.

– Нет. Вы можете оставаться добровольной пациенткой…

– Но если я соглашусь, что я сумасшедшая, то вы должны держать меня здесь? И если не соглашусь, вы тоже должны держать меня здесь, потому что это мои бредовые идеи? – Хелен хотела, чтобы это прозвучало с сарказмом, но Бурес, похоже, обрадовался, что она наконец-то ухватила суть.

– Вы должны понять, что вас будет намного легче лечить, если вы станете сотрудничать, мисс Моррис. Еще остается вероятность, что вы можете причинить вред ребенку, и на такой риск я пойти не вправе. Моя дорогая, вам повезло, что вы имели дело с Эндрю Рэнсомом. Благодаря ему вы здесь, а не где-то в тюремной камере. Этот человек искал повод для работы со мной в течение многих лет. – На этих словах Бурес бессознательно дернул головой. Хелен почувствовала легкое покалывание в кончиках пальцев. Значит, это правда. Ее отправили сюда в надежде, что она сможет как-то помочь дальнейшей карьере сельского врача. – Но если вы снова нарушите закон и рядом не окажется такого защитника, который порекомендовал бы лечить ваши болезни вместо того, чтобы объявить преступницей, ну тогда… – Его слова казались железными решетками, вонзающимися в пол вокруг нее. – Я знаю, что вы думаете об этой больнице в тех же терминах, что и о тюрьме, однако с правильным лечением вы сможете достичь своего рода освобождения – свободы от поведения, которое делает сейчас вашу жизнь такой несчастной. Мисс Моррис, я бы очень желал, чтобы вы тоже верили в наши будущие достижения. Это противоестественно для женщины – не хотеть детей. Вы сами захотите родить ребенка от этого человека и сказать нам его имя, когда мы закончим. Это станет для вас облегчением. Пожалуйста, не плачьте. Даже пять или шесть лет назад вам назначили бы дозы ларгактила и, по сути, во всех смыслах оставили бы гнить. Вам вообще-то невероятно повезло оказаться больной в наше время и в этом возрасте.

Глава 45

Десять отсеков, десять кроватей с десятью свернутыми одеялами. Хелен ждала в этой незнакомой палате вместе с девятью другими пациентками, среди которых оказалась и Селеста Уилсон. Сейчас она совсем не походила на ту женщину с модного плаката, которой была еще несколько дней назад – в грязной ночной рубашке, с торчащими в разные стороны волосами, слипшимися в колтуны. Хелен сжимала вялую ладонь Паулины, не уверенная, что ее подруга хотя бы понимает, где находится. Шутки и советы иссякли; теперь Паулина угрюмо теребила свою ночнушку. Ее лицо изменилось от миловидно-пухленького до изможденного всего за одну ночь, а молочный запах стал прогорклым. «Занавес опустился», как выразилась об этом Норма, и все долгосрочные пациентки – те, кто хорошо знал Паулину, – пришли к общему мнению, что чем скорее она пройдет через «фритюрницу», тем лучше. С каждой минутой она все глубже погружалась в ад.

Хелен начинала понимать, что даже такая жестокая вещь, как электротерапия, может быть единственным способом вернуть кого-то обратно из этих глубин. За заботой о Паулине она почти забыла о собственном беспокойстве насчет этой процедуры. В последние несколько дней она впервые в жизни ощутила чью-то материнскую поддержку, и такая потеря Паулины причиняла ей боль.

Надзиравшая за ними сестра скрылась в дверях. Желудочный сок бурлил у Хелен в животе. Она пряталась в уборной во время завтрака – ее утренняя тошнота с каждым днем становилась все сильнее, – а медсестры за ней не приходили. Хелен надеялась, что они наконец уяснили: она сама способна управлять своим аппетитом. Норма, обеспокоенная отсутствием Хелен за завтраком, тайком сунула ей подсохшую булочку – просто бросила ее в карман, подмигнув. А Хелен, в свою очередь, уговорила Паулину проглотить несколько кусочков хлеба.

Появилась сестра с подносом, полным пустых стаканов.

– Зубы! – скомандовала она. Несколько пациенток постарше вытащили свои зубные протезы и побросали их в стаканы. Их рты теперь выглядели провалившимися.

– Может Паулина пройти первой в очереди? – спросила Хелен, пока сестра помечала ручкой имена на стаканах.

– А вы теперь медсестра, что ли?

Хелен знала, что лучше воздерживаться от слишком умных замечаний.

– Я просто думаю, что ей это нужнее, чем мне.

– О, вы доктор. Прошу прощения.

– Посмотрите на нее. – Она указала на Паулину. Глаза у той были открыты, но казались пустыми. Хелен пришла на ум ассоциация с окнами, в которых опущены ставни.

Медсестра прищурилась:

– Рядиться в фальшивое беспокойство за свою подругу – я называю это «ударом ниже пояса».

– Это не фальшивое беспокойство. Ради всего святого, о чем вы говорите? Если бы не я, у нее сегодня не было бы ни крошки во рту.

Медсестра округлила глаза:

– Что вы имеете в виду?

Хелен не собиралась извиняться за то, что взяла на себя ответственность за Паулину.

– Она ничего не ела два дня, и никто в палате не принес ей ни кусочка. Я дала ей немного булочки этим утром, и я… Что вы делаете?

Сестра подхватила Паулину под руку и повела обратно к выходу в коридор. Другая сестра вышла из-за ширмы в цветочек и заняла ее место. Когда в Назарете одна сестра оставляла свой пост, другая появлялась за считаные секунды.

– Куда она забрала Паулину?

– Перед процедурой – никакой еды, – пояснила новая медсестра. – Ее нельзя лечить, если она только что поела. Ей придется прийти на завтрашний сеанс.

Вот почему они оставили Хелен в одиночестве сегодняшним утром! Не из уважения к ее выбору, а потому что она сама делала то, что им нужно. Почему они ей не сказали? Почему никто ничего не говорит пациентам? Ее переполняла ярость, а не чувство вины. Простое общение с пациентами могло бы это предотвратить. Несколько поясняющих слов прошлым вечером – вот и все, что требовалось. Почему бы старшей сестре не проинструктировать сестер сообщать пациенткам необходимые вещи? Вся проблема и ирония ситуации заключались в том, что в отсутствие помощи персонала Хелен во всем полагалась на Паулину.

– Вы первая, – сказала ей медсестра и кивнула на дверь за ширмой. – Сегодня с ним несколько студентов-медиков. Просто чтобы вы знали.

В процедурной стояла плоская кушетка и что-то похожее на новомодную стиральную машину – глянцевую, кремовую, с переключателями, счетчиками и огоньками. Врачи-стажеры – несколько мужчин и, к зависти и удивлению Хелен, одна женщина – столпились полукругом возле доктора Буреса, повседневная одежда которого придавала ему еще даже больший авторитет среди белых халатов.

– Присаживайтесь, мисс Моррис, – предложил он. Хелен осталась стоять. Бурес, казалось, начал потрескивать от раздражения, как помехи в приемнике.

– Как мы уже обсуждали и как вы можете видеть из заметок, мисс Моррис – непростой случай. Очень яркие и укоренившиеся в ее поведении антисоциальные, навязчивые идеи насчет работы. Я надеюсь, что короткий курс ЭКТ поможет ей сотрудничать с нами в процессе лечения. Это позволит нам «феминизировать» ее, если вам угодно такое выражение.

Пока они разговаривали, еще одна медсестра – русоволосая, с веснушчатыми руками – вошла в комнату, неся две маленькие эмалированные чашечки с отбитыми краями. Хелен уловила запах денатурированного спирта.

– Садись, дорогая, – сказала она мягко. – Я просто хочу протереть тебя, чтобы контакт был… ах, у меня закончилась вата. Простите, доктор, я вернусь через минуту.

– Это безопасно? – спросила студентка. Она выглядела ненамного старше Хелен, и та задумалась: интересно, изучает ли она медицину с благословения или даже с поддержкой родителей? И если да, то знает ли она, как следует дорожить подобной привилегией? У студентки были светлые начесанные волосы, уложенные в идеальный шар вокруг головы. Этот стиль намекал на свободу, независимость, деньги и затраченное время. «Если – когда – я выберусь отсюда, то постригу свои волосы и уложу их так же», – подумала Хелен.

– Абсолютно. – В голосе Буреса теперь послышался проповеднический пафос. – Это не только безопасно, но и открывает возможность лечения в тех случаях, в которых раньше было опасно; ларгактил, инсулиновая терапия и прочие методы, очевидно, стали бы слишком рискованными для плода.

Студентка кивнула, начав делать пометки в своем блокноте, и Хелен почувствовала себя глупо оттого, что посчитала ее союзницей.

– Я думаю, что мы на самом деле лишь начинаем открывать все возможности применения этой процедуры, – продолжал Бурес. – Последствия скажутся не только на психическом здоровье отдельных людей. Мы сможем создать положительные изменения во всем обществе.

Медсестра вернулась с чашкой тампонов:

– Вот и я, дорогая. Давай быстренько прыгай на кровать.

Она окунула их в спирт, и одновременно с этим доктор Бурес расправил пару маленьких круглых колодок на проводах. Хелен не могла заставить себя усесться рядом с набором уродливых трубок и ящиков, игл и переключателей.

– Закройте глаза, – сказал доктор Бурес.

«Доктор Франкенштейн, – подумала Хелен. – Он собирается отнять меня у меня же, и когда я проснусь, я буду чудовищем».

– Нет. – Ее отказ стал для них командой; множество рук схватили ее за плечи, колени, запястья. Силуэты и тела окружили ее, кожу на висках протерли, а затем внутри взорвалась тьма, и Хелен полетела в ночь без звезд.

Хелен пришла в себя в боковой палате. Губы безвольно дрожали, а конечности будто вырвали из суставов, а затем вставили обратно. Она чувствовала ограниченный доступ к своему разуму; какие-то двери открывались в яркие воспоминания, другие были крепко заперты. Доктор Бурес и его последователи выстроились в линию у изножья ее кровати – Повелитель Грязи и его Старательные Крошки из рекламы стирального порошка.

– Кто сейчас премьер-министр? – Ручка Буреса зависла в готовности над блокнотом.

У Хелен кружилась голова, перед глазами все плыло. Она сначала хотела ответить: «Эден», затем «Черчилль», он же вроде возвращался во власть, или нет?

– Я не знаю, – сказала она. У нее сработал эмоциональный рефлекс «заплакать», но без сопутствующих физических проявлений.

– Как зовут детей королевы?

Хелен опустила тяжелые веки. Если она сперва их представит, слова дадутся легче.

– Чарльз и Анна.

– Давайте попробуем что-то более близкое к дому. – Слово «дом» вонзилось в ее сердце крюком. – Какой у вас адрес?

Сначала она увидела интерьер: смятые простыни, опустошенные книжные полки и раскрытый шкаф, прежде чем смогла представить дом снаружи.

– Сайзуэлл-коттедж, – ответила она.

– А как имя вашего бойфренда?

Вот он, здесь – золотистые волосы падают на глаза, рукава рубашки закатаны по локоть, открывая мышцы, и даже этот незаконченный образ снова дернул ее за ту невидимую ниточку. У нее с языка уже готова была сорваться буква «Р», но тут к ней явился другой образ: она на кухне, в окружении детей, чья-то жена – и Хелен поймала себя в последний момент перед падением в пропасть.

– Нет.

Перо Буреса порвало бумагу.

– Ну что ж, придется все начинать сначала, – сказал он студентам. – Некоторые расстройства личности чрезвычайно устойчивы к процедуре. Это более серьезный случай, чем я думал. Лечение в таких случаях – это вопрос месяцев. Иногда даже лет.

Глава 46

Хелен поднялась по лестнице, слыша только собственные шаги и свистящее сопение старшей сестры.

– В чем дело? – спросила она сестру.

– Я не знаю.

Это признание Хелен не устроило. Теперь все упиралось в суперинтенданта. Возможно, они наконец извинятся перед Хелен за то, что не объяснили характер ее лечения. Керси и впрямь открыл дверь собственноручно и пригласил Хелен войти.

– Вы уже позавтракали? – Его улыбка была доброй. – Никогда не стоит начинать день с пустого желудка. – На его галстуке Хелен заметила яркое пятно от яичницы.

– Это насчет Паулины? Она сейчас на процедурах? – Ее не было за обедом, может, ее держат голодной до следующего раза?

– Не думайте о Паулине. – Голос Керси понизился, буква «М» над его бровями углубилась, превратившись из изогнутой строчной в угловатую заглавную. – Я пригласил вас, чтобы рассказать об изменении вашего юридического статуса. Ваши родители звонили мне вчера поздно вечером. Они нашли и… – Доктор поднял свои очки-полумесяцы выше на нос, чтобы лучше видеть торопливо набросанные записи перед собой – … и расшифровали письмо от вашей подруги, выражающее ярость, что вы не явились на работу в Лондоне. Ну, теперь у нас по крайней мере есть ваш мотив для того, чтобы избавиться от ребенка, и это согласуется с утверждениями ваших родителей насчет вашей истории.

Ключевым словом здесь являлось «расшифровали». Хелен представила Эжени с учебником Питмана перед ней, с карандашом в руках. Мать бы никогда не решилась на такой позор – попросить кого-то помочь. А Рошель, возможно, и выражала ярость, но все-таки по-прежнему писала на «Питмане». И это должно означать, что какая-то часть ее все еще была на стороне Хелен. И она ничего не упоминала – если только Керси не оставил это при себе – о присланных пилюлях. Это верность или инстинкт самосохранения?

– Теперь, когда ваши родители поняли всю степень вашего обмана, это подтвердило для них наш диагноз психопатического расстройства. Они считают, что будет лучше, если с этого момента мы так и станем к вам относиться, и если вы хотите какой-то поддержки за пределами больницы – пусть ее оказывает тот, кто втянул вас в неприятности.

Все слова имели смысл по отдельности, но Хелен никак не могла воспринять настоящего значения сказанного.

– Как это повлияет на мое положение? Я не понимаю.

– Ваши родители бросили вас, – объяснил он, и его голос был полон нежности и сожаления. – Они отреклись от вас, если желаете более подходящего слова.

Первым порывом Хелен стал гнев. Они перехватили контроль над ситуацией: она хотела первой уйти от них. Боль следовала за гневом по пятам. Их любовь всегда была условной, и поскольку Хелен никогда не удовлетворяла этим условиям – чрезвычайно сдержанной, но они все равно оставались ее родителями, и она не могла справиться с тем, что нуждалась в них.

– Сожалею, мисс Моррис. – Суперинтендант Керси пододвинул к ней коробочку с бумажными платками. Хелен вонзила себе ногти в ладонь, полная решимости не позволить эмоциям указать на ее неуравновешенность, однако слез не было. Сдерживать было нечего.

– Так куда же мне теперь идти?

– Нет, это… Мисс Моррис, это не отменяет того факта, что мы должны лечить вас, и что если вы станете сопротивляться лечению, то будете помещены по освидетельствованию.

– Но если я хочу выйти отсюда?

– Вы должны будете обратиться в Контрольный совет, правительственный департамент, перед которым я отвечаю. Два независимых приходящих инспектора.

– И они поверят моим словам против ваших?

По его лицу пробежала тень неловкости.

– Они примут во внимание мое мнение и мнение доктора Буреса.

Тогда Контрольный совет – все равно что беззубый волк.

– Моя подруга в Лондоне, – сказала Хелен. – Она меня выпишет.

– Вопрос не стоит так, чтобы просто выписать вас.

– Поручится за меня, как бы это правильно ни называлось. Она может?

Рошель была хрупким спасательным кругом, но единственным, за который Хелен могла ухватиться.

– Мы можем передать вас только на попечение вашего ближайшего родственника. У вас нет ни братьев, ни сестер, и, как мы знаем, – он тяжело наклонился к ней для большей убедительности, – у вас нет супруга.

– Так кто теперь мой ближайший родственник? – вслух подумала Хелен.

Керси опустил очки. Что бы он ни собирался сказать – ему это не нравилось.

– Разве только вы сообщите нам, от кого забеременели, мисс Моррис, и тогда мы сможем воззвать к его милосердию во всех смыслах, я полагаю.

Ее глаза были сухими и слепыми от ярости. Хелен попалась на их удочку с добровольным лечением, позволила поджарить себя электрическим током и все равно не смогла выиграть. Она нуждалась в Паулине, хотела прильнуть к ней, даже если бы пришлось таскать подругу, положив ее свинцовую руку себе на плечи. Но Паулины не было ни в палате, ни во дворе, ни в библиотеке; ее не было в трудотерапии, в ванной комнате и в гостиной. Норма сидела на обычном месте Паулины, позволяя Сьюзен начесывать свои волосы в проволочно-шерстяной одуванчик.

– Кто-нибудь видел Паулину? Норма, она ушла на ЭКТ?

– Нет, там сегодня мужской день, – сказала Сьюзен.

– Паулина! – На пронзительный крик Хелен обернулась только половина голов.

– Может, она внизу в прачечной? – предположила незнакомая пациентка, похожая на мышку. – Я не так давно видела, как она собирала свои простыни.

Паулина не работала в прачечной, а если бы вдруг и собралась, то даже самые жестокие медсестры не поставили бы на эту работу пациентку, которая едва могла удерживать собственную голову.

Какой-то инстинкт заставил Хелен повернуться и побежать туда. Она знала, что прачечная находилась на первом этаже, в конце жуткого служебного коридора, протянувшегося через всю больницу. Она спустилась по каменным ступеням и сквозь двойные двери ворвалась в полуподвальный тоннель, через равные промежутки освещенный мерцающими флюоресцентными лампами. Там не было никаких указателей, но пар и запах буры влекли ее к концу коридора.

Прачечная состояла из трех отдельных помещений, два из которых были заполнены возвышающимися вибрирующими машинами, носильщиками и пациентами, которые едва отвлеклись от работы, когда Хелен выкрикнула имя Паулины. Только один из пациентов, помешивая в гигантском котле, поднял глаза и указал пальцем, разинув рот в форме идеального «О».

Самая последняя дверь была приоткрыта, из темноты исходила вонь грязного белья. Хелен толкнула дверь и услышала «кап-кап-кап» протекающей трубы, эхом разносящееся по помещению. Она шагнула вперед. Запах усилился. Не старых простыней, а свежей мочи. Капало не из трубы. Хелен нащупала сзади выключатель, ударила по нему основанием ладони и в ослепительно-белом свете увидела простыни, завязанные вокруг толстой трубы, тянущейся через всю ширину потолка. На уровне глаз болтались две грязные босые ступни, с прозрачными капельками, дрожащими на каждом из больших пальцев.

Хелен не успела крикнуть: комната заполнилась людьми в белых спецовках, кричащими, поднимающими стул, который пинком отбросила Паулина, отвязывающими ее, поддерживающими и укладывающими на пол, грубо качающими ей руки и грудь. Крикам вторили и в коридоре, где старшая сестра призывала всех к спокойствию. Хелен прижалась к кафельной плитке. Она подумала о детях Паулины, включая в их число и себя. Она не выживет в Назарете без подруги. Она закончит так же, если не выберется отсюда. Это такой же очевидный факт, как и тело на полу.

В комнату влетел Керси. Белые фалды его халата взметнулись, когда он упал на колени и приложил пальцы к запястью Паулины в такой манере, что это, должно быть, предназначалось просто для вида.

– Молодцы, парни, – сказал он дежурным медбратьям. – Вы сделали все, что могли. Пожалуйста, возвращайтесь к своим пациентам.

Один из медбратьев перекрестился. Керси скользнул рукой вниз по лицу Паулины, закрывая ей глаза – казалось, не прикасаясь к ним.

– Время смерти – три пятнадцать, – сказал он старшей сестре, стоявшей в дверях с красным лицом.

– О, дорогая моя, нет, – произнесла та каким-то чужим голосом. – Ох, Паулина…

Решение формировалось в Хелен, маленьким мотыльком хлопая крыльями в груди. Она поняла, как отдать последние почести Паулине и спастись самой. Она и раньше это знала, но только сейчас поняла, как это срочно, когда ее собственная судьба предстала перед ней в облике несчастной подруги. Это таилось наверху в расчесанном до крови скальпе Сьюзен и в замкнутой комнате разума Нормы. Нет ничего хуже Назарета, и здесь нет ничего, что не убивало бы.

Она открыла рот, и мотылек выпорхнул.

– Робин! – Слово отскочило от кафеля, будто еще раз заверяя удивленных старшую сестру и Керси, что они правильно его расслышали.

– Робин Гринлоу. Зовут, как дом.

Глава 47

Хелен поднялась по лестнице на внутренний балкон, напоминающий галерею менестрелей – второй раз за несколько дней, осторожно скользя ногами, зная теперь, какие из ступеней могут заскрипеть от ее шага. Мурашки ползали по ее коже на шее сзади и за ушами.

Они позвонили Робину через две минуты после того, как узнали его имя, и он сел на ближайший поезд из Лондона. Спешил он на помощь или его гнала злость – Хелен не могла знать, пока не увидит его лицо. Робин мог поверить в то, что она доказывала своими действиями: она продемонстрировала, что не любит его. И находит саму идею брака с ним настолько ужасной, что рискнула жизнью, пытаясь избавиться от его ребенка. Или он мог поверить, что Хелен больна и в этом нет ничего личного по отношению к нему, что она не могла с этим справиться. Он бы не стал проделывать весь путь до Саффолка просто для того, чтобы отчитать ее или позлорадствовать над ее плачевным положением. У Робина не хватало воображения для подобной жестокости. Хелен остановилась перед дверью Керси. Кого она обманывает? Она вообще едва знала Робина в плане его характера.

Хелен не осмеливалась представлять лучший исход: что Робин признает – она не больна, и все это является тяжелой несправедливостью.

Мужчины – Керси, Бурес и Робин – сидели в ряд, как судьи, за деревянным столом Керси. Только Робин поднялся на ноги, когда она вошла.

– Хелен! – Робин не мог скрыть своего ужаса. Прошло несколько дней с тех пор, как Хелен видела себя в зеркало, но она знала, что ее волосы грязные, одежда посерела от стирки, и, несомненно – в нее впиталось паральдегидное зловоние сумасшедшего дома. Двубортный костюм и золотая булавка для галстука сделали незнакомца из человека, каждый дюйм тела которого был ей известен. Увидев его, она вспомнила с силой нового горя и с инерцией старой ярости, что во всем этом виноват в первую очередь Робин. Хелен сжала губы, чтобы не бросить ему в лицо обвинения: это не послужит на пользу, не сейчас. Вместо этого она сосредоточилась на ощущении зуда в волосах, сдерживаясь, чтобы не почесаться.

Робин поднял брови, испрашивая разрешения у врачей, и когда Керси кивнул – вышел из-за стола и взял ее руки в свои. Хелен почувствовала ток между ними прежде, чем смогла сама себя изолировать.

– Ты должна была сказать мне, – произнес он. – Я бы поступил с тобой правильно. Я имею в виду, я и поступлю правильно. Я понятия не имел, Хелен, я бы никогда не позволил отправить тебя сюда.

Означало ли это, что он все понял? Знал ли он, что Хелен не больна, что все это недоразумение, которое вышло из-под контроля? Она попыталась мысленно сообщить ему правду, но их связь никогда не была духовной. Робин, не выпуская ее рук, обратился к врачам:

– Насколько сильно она больна? В смысле, каков прогноз на выздоровление?

Надежда угасла прежде, чем успела вспыхнуть.

Бурес не дал Керси возможности ответить:

– Большую часть того, что известно о болезни Хелен, вы уже читали в записях о ней. При правильном уходе она сможет жить нормальной жизнью. Важно, чтобы вы понимали – это пожизненное условие и рецидив всегда на горизонте.

Робину рассказали больше о «состоянии» Хелен, чем ей самой за почти две недели пребывания здесь.

– Я, естественно, не желаю скандала, – сказал Робин. – Выходит, что мой ребенок – мой наследник, Хелен! – был зачат вне брака! – Он отпустил ее ладони и начал поглаживать свой подбородок в классической позе раздумий. – А затем еще этот вторичный скандал… – Он развел руками. – Мы должны пожениться как можно скорее, и я тревожусь о том, что придется представить это моим родителям как свершившийся факт.

Керси подался вперед на своем стуле.

– Мистер Гринлоу, в данный момент мы не думаем, что мисс Моррис способна к замужеству, но еще несколько недель нашей программы по коррекции поведения должны стабилизировать ее состояние.

Спасательная лестница начала складываться обратно, не доехав до Хелен. Еще несколько недель здесь? Суперинтендант взглянул на свою «звезду психиатрии» за подтверждением. Бурес торопливо кивнул:

– Мы не очень хорошо начали с Хелен, однако тот факт, что вы здесь, доказывает, что это работает.

Робин заложил руки за спину – интересно, у него всегда имелся наготове такой набор нелепых патрицианских жестов? – и подошел к окну с видом на прогулочные лужайки.

– Если мы поженимся, то я беру на себя полную юридическую ответственность за Хелен. Если с ней случится рецидив…

Бурес улыбнулся:

– Ирония, учитывая характер ее преступления, заключается в том, что Хелен хорошо подойдет именно домашняя сфера деятельности, где она не будет перенапрягаться. Но если случится очередной кризис, мы всегда будем рады лечить ее.

Вот тогда она и сделала свой выбор. Было всего два варианта: выйти замуж за мужчину, который поверил, что она психически больна, или действительно стать психически больной, оставшись надолго или даже до смерти в Назарете.

– А вы что думаете, Хелен? – Вопрос Керси явно был риторическим.

– Да. Я согласна. – Хелен видела, что они ожидают чего-то большего, и выдавила из себя то, что они хотели: – Спасибо.

Робин улыбнулся и ухватил ее за запястье. «Я хочу обладать тобой всякий раз, когда пожелаю». Хелен показалось, что она поскользнулась и куда-то падает. Замок защелкнулся, когда ее приговор заменили на брак.

Глава 48

1960 год

Миссис Хелен Гринлоу стояла в ванной комнате при спальне своего лондонского дома – левой ногой на линолеуме, правой на краю ванны, сжимая согнутую резиновую диафрагму между большим и указательным пальцами левой руки.

Снаружи, на площади Святого Георгия, напоминавшей подкову в окружении лепных фасадов, березы клонились от ветра, доносящего звон Биг-Бена в ее спальню. В двухстах ярдах к югу между мостами журчала грязно-коричневая Темза. Робин внизу запирал дом на ночь. Хелен вставила диафрагму, помыла руки и легла в постель, пока Робин возился с входной дверью.

Хелен очень старалась сосредоточиваться на преимуществах брака, и самым большим, пожалуй, являлось то, что женам предоставляли участие в программе по планированию семьи, как само собой разумеющееся. Она не могла рисковать родить еще и дочь. Облегчение от того, что родился сын, было сравнимо с тяжким грузом, упавшим с плеч. Сын с легкостью будет жить и продвигаться в этом мире. Но девушка?… Слишком сложно. Очередное слабое звено в цепи женских поколений, которую Хелен была рада увидеть разорванной.

Врачи обычно рекомендовали воздерживаться от контрацепции, пока в семье не появится как минимум двое детей. Ее личный доктор сперва протестовал, однако затем ознакомился с записями о ней, присланными из Назарета, и сказал, что в ее случае целесообразно остановиться на одном ребенке. Те письма от доктора Керси, с копиями ее истории болезни, лежали у него на столе, ее фальшивое прошлое, кажущееся правдой из-за маленьких официальных коричневых конвертов и ее собственного согласия: Хелен приходилось каждый раз бороться с желанием протянуть руку через стол и выхватить их из коричневой папки, вцепиться в них и разорвать в клочья, но такое поведение лишь привело бы ее обратно в больницу.

– Спасибо, что согрела постель, – сказал Робин, скидывая подтяжки с плеч. Глаза Хелен закатились сами собой, но когда он оказался в постели и его руки зашарили под ее ночной рубашкой, она начала возбуждаться. Хелен сделала свой выбор в самом начале их брака – никогда его не отталкивать. Она не собиралась изменять этому правилу, и хотя иногда он видел ее ярость, прорывающуюся наружу, в целом, по его собственным словам, у него не имелось «претензий по этой части – а значит, претензий вообще».

Когда он благополучно захрапел, Хелен на цыпочках прокралась в ванную, где осторожно извлекла диафрагму – она могла это сделать теперь без подсматриваний из комнаты – и вернула ее на место в футляр, спрятанный в старой коробке из-под «Макс Фактор», куда Робин никогда не подумает заглянуть. Они с мужем пришли к своего рода согласию, и это вполне заменяло чувства или понимание. Он верил, что она больна, – и все равно хотел ее. Что это, если не любовь?

В гостиной ощущался слабый запах талька, и маленькая голубая распашонка висела на сушилке. Это было ее время – украдкой выделенные ночные часы, которые делали день терпимым. Хелен сняла с полки учебник по юриспруденции, спрятанный под суперобложкой от «Руководства по воспитанию детей» Труби Кинга. Те матери, которые рассуждали за утренним кофе о воспитании и воображали себя прогрессивными, были против жесткого режима Труби Кинга, но Хелен нуждалась в дисциплине так же сильно, как и Дэмиан. По этой книге она училась материнству, отмеряя по формулам унции заботы и минуты сна.

Дэмиан закричал, и она сжала кулаки от разочарования. Кинг объяснял очень доходчиво, что поглаживание ладонью между лопатками – это все, что нужно, чтобы успокоить ребенка, и после нескольких бессонных недель Дэмиану пришлось неохотно с этим согласиться. Теперь Хелен могла бы угомонить сына меньше чем за минуту. В мягком свете ночника она снова заметила, что несколько подбородков и пучки волосиков вокруг ушей делают его похожим на сэра Ральфа. У Дэмиана имелся только один комплект из бабушки и дедушки – Питер и Эжени пытались поддерживать связь с Хелен не больше, чем она с ними, – но те, которые были, всецело посвящали себя маленькому наследнику, переоформляли старую детскую Робина в Гринлоу-Холле в стиле Кролика Питера и провозглашали мальчика гениальным, когда он жевал серебряную погремушку.

Хелен, со своей стороны, содержала Дэмиана в тепле и сытости, ухаживала за ним и воспитывала. Она могла все, кроме одного – сделать его своим желанным ребенком.

Она часто задумывалась о той матери, которая могла у него быть, если бы ей позволили от него отказаться. Кто-то вроде Паулины, возможно, небогатая, но благословленная инстинктом заботы. Преданность Паулины делу материнства завораживала ее.

Она будет оставаться с Робином ради Дэмиана: предлагая стабильность тогда, когда все остальное иссякнет. Разве этот уровень жертвенности не есть своего рода любовь?

Хелен потянула шнурок выключателя настольной лампы и развернула перед собой учебник. Она прошла заочный курс секретарского дела, изучала бухгалтерию, офисное администрирование и вот теперь добралась до трудового права; вместо личного опыта, которого так жаждала, Хелен наполнялась теорией.

Она редко пила, но сегодня налила себе на два пальца виски в хрустальный бокал. За минуту до полуночи она открыла створки окна, выходящего на площадь, чтобы лучше слышать бой Биг-Бена. Лиса, рывшаяся в водосточной канаве, исчезла в гуще садов.

Сегодняшние удары будут иметь большее значение, чем обычно, хотя мало кто снаружи знал о грядущих переменах. Одной из вещей, которые изучала Хелен, пока Дэмиэн спал, играл в парке, цеплялся за ее лодыжки, были английские законы о психиатрии, в прошлом и в настоящем. Тот проклятый Закон о психиатрической помощи от 1930 года, который они все так трепетно любили цитировать, олицетворял всю несправедливость ее «лечения» так же сильно, как и сама больница. Хелен не знала, что даже когда этот закон использовали против нее, чтобы заманить в ловушку – он уже уходил в прошлое. Пока она находилась в Назарете, в парламенте шли о нем дебаты. Пока она стояла на церемонии своего вынужденного бракосочетания в больничной часовне, а Керси и Бурес заносили их имена в регистрационную книгу, в парламенте разрабатывали проект Закона о психическом здоровье, пресекающего отправку пациентов в психиатрические лечебницы их родными, будто в каком-то викторианском романе. Этот закон приводил оказание психиатрической помощи в соответствие с остальной медициной: ориентированной на пациентов и не скованной устаревшими правилами. Контрольный совет упразднялся. Если бы ее отправили в Назарет, когда новые законы вступили в силу, ей не пришлось бы выходить замуж, чтобы выйти оттуда.

Биг-Бен начал бить. Хелен высунулась из окна и подняла бокал за молодых Хелен, Норм и Паулин, чьи жизни теперь принадлежали им самим. Двенадцатый удар громом раскатился вверх и вниз по реке, и проект стал законом.

Глава 49

1965 год

Робин застыл на пороге комнаты Дэмиана. Ковер еще хранил отпечатки чемодана и прочих вещей в дорогу; на подушке была вмятина в форме плюшевого мишки, которого Робин упаковал и распаковал дюжину раз, прежде чем решил, что сон Дэмиана без медведя станет худшей травмой, чем насмешки над тем, что он привез его с собой.

– Ну вот, дело сделано, – шмыгнул он носом. Если бы Хелен была в состоянии чувствовать то же, что и Робин, по отношению к своему сыну – как бы она поступила? – Но он кажется мне еще таким маленьким. Я совсем не помню, как это – быть маленьким. Помню, что чувствовал себя тогда, как мужчина, и это ощущение… О, Господи, я не знаю… – Робин сунул руки в карманы и шагнул к окну, выходящему на площадь. Березы, все еще пышные и зеленые, скрывали дома напротив. – Он уже не будет прежним, когда вернется домой.

Хелен было одновременно стыдно и тревожно от сладкого волнения в груди. Она присоединилась к Робину у окна.

– Чем же теперь ты станешь заполнять свои дни? – спросил он. Это был риторический вопрос, но сердце Хелен подпрыгнуло.

– Подожди здесь, и я тебе покажу.

Она вернулась минуту спустя: Робин ожидал ее, развернувшись спиной к окну, скрестив руки на груди, и его легкое удивление превратилось в изумление, когда она появилась с пачкой бумаг. Возможно, он ожидал увидеть надетое на ней новое платье или ожерелье.

– Вот. – Хелен протянула ему письмо, датированное тремя днями ранее, с предложением ей должности администратора в отделении уха, горла и носа при Больнице Университетского колледжа. – Вот чем я стану заполнять свои дни.

Робин прочел его сперва в очках, затем перечитал снова, уже сняв их, и оба раза с таким видом, будто читал иероглифы или стенографию Питмана. Он держал бумагу в одной руке, а очки в другой.

– Они сказали, что обычно не предлагают работу замужним женщинам, но для меня сделают исключение. Они сказали… – Хелен не могла скрыть гордости в голосе. – Они сказали, что я выдающийся кандидат.

– Хелен, любовь моя. – Усы Робина дрогнули от его старания скрыть улыбку. – Каким образом тебе удалось их обмануть? Ты не годишься для такой работы.

Она откашлялась и продемонстрировала ему остальные документы:

– Вообще-то гожусь.

Хелен разложила все свидетельства, которые заработала, на кровати Дэмиана, создав лоскутное одеяло из своих дипломов. Робина это больше не забавляло. Его лицо наливалось кровью все больше, с каждой страницей, которую она выкладывала.

– Когда ты этим занималась? – В его голосе появилось что-то незнакомое. – Что происходило с Дэмианом, пока ты все это делала? Почему ты не заботилась о нем?

Вряд ли о нем станут лучше заботиться в школе-интернате, подумала Хелен, но она знала, что не стоит поднимать эту тему.

– Он ходил в подготовительный класс пять дней в неделю. И я занималась по ночам.

– Мне нужно минуту на размышления. – Робин вернулся к окну и оперся костяшками на подоконник, ссутулившись. Хелен села на кровать и собрала свои свидетельства обратно в стопку.

– Чего тебе не хватает? – Он обращался к оконному стеклу. – Ты хочешь собственную машину? Я зарабатываю достаточно денег для двоих, не так ли?

Пара сережек со стразами из ближайшего универмага, но купленных на собственные деньги, значили бы для Хелен больше, чем все, что он когда-либо ей покупал, однако она видела, что идет по тонкому льду.

– Ты замечательный кормилец семьи. Но мне нужно большее, Робин. Я всегда хотела работать.

Никто не знал этого лучше, чем Робин. Он обернулся к комнате.

– Врачи предупреждали меня, что с тобой может случиться рецидив, однако спустя семь лет я полагал, что нам это не грозит.

«Я могу сказать ему сейчас, – мелькнула у нее мысль, – он знает меня уже семь лет, и я никогда, никогда не давала ему даже повода подумать, что я сумасшедшая».

Она глубоко вздохнула:

– Это не рецидив. Робин, прежде всего я никогда не была больна. Это было ошибкой – поместить меня туда. Ты же меня знаешь. Теперь ты должен это видеть.

Наконец-то она сказала это. Хелен искала понимания в его лице, но увидела лишь беспокойство в том, как дрогнули его губы, и поняла, что потерпела неудачу. Это было слишком крупное и болезненное для него знание. Ему легче верить, что она поступила так из-за болезни, чем принять правду: она не хотела от него ребенка, она не любит его, ее жизнь всегда принадлежала только ей самой. Робин сел рядом с ней на кровать Дэмиана, продолжая при этом держать дистанцию, как доктор при обходе палаты.

– Но, Хелен, ты бы именно так и сказала. Это признак того, что ты больна. – Это прозвучало так, словно в его лице вернулся доктор Бурес. Запоздавший на семь лет крик ужаса готов был вырваться из раздувшихся легких Хелен. – Твоя работа идет вразрез с рекомендациями медицинской консультации, лучшей медицинской консультации в стране. Доктора сказали, что слишком много волнений могут попросту спровоцировать новый срыв. – Он начал перебирать ее бумаги, складывая их лицевой стороной вниз друг на друга. Когда он выровнял чистые оборотные страницы, Хелен наконец встретилась с ним взглядом. – Они бы никогда не наняли тебя, если бы знали о твоем прошлом.

Была ли это угроза, замаскированная под беспокойство, или беспокойство, прозвучавшее как угроза? Хелен вгляделась в лицо Робина, ища признаки гнева, однако нашла там только тупое доверие к официальным учреждениям. Она заговорила очень медленно, будто это давало шанс удержать какие-то неправильные слова:

– Но мое прошлое – это тайна, Робин. Я провела в Назарете меньше месяца. Те медсестры едва знали мое имя, когда я там была, они бы сейчас меня и не вспомнили и вряд ли вознамерятся проверять списки сотрудников лондонской больницы, верно? – Ей пришло в голову, что утечка информации, если таковая случится, скорее будет исходить от секретаря ее личного врача, однако они заплатили деньги уровня Харли-стрит за сервис, соответствующий уровню Харли-стрит. – Единственный человек, который, вероятно, помнит меня, – это Мартин Бурес, и при всех его недостатках на нарушение конфиденциальности он не пойдет. Это будет больше, чем просто удар по репутации, – его вышвырнут вон из профессии. А вне медицинской сферы единственные люди, которые знают мой секрет, – это ты и я.

Хелен преподнесла ему свою угрозу на блюде – и не прикрытую гарниром. Если Робин собирался противостоять, лучше ему сделать это сейчас и по-английски честно. В детстве она видела, как другие дети играют в гляделки; она знала теперь, что чувствовали игроки, и когда Робин отвел взгляд, ощутила приятный вкус победы.

– А если я попрошу тебя не делать этого? – сказал он.

– Робин, я приняла решение.

– А если я запрещу тебе? – спросил он, но ему не хватило даже воздуха для этих слов, не говоря уж об уверенности.

– Ты можешь выбрать одно из двух – принять минимальный риск, что может выясниться, что твоя жена провела какое-то время в дурдоме; либо помешать мне работать, и тогда я точно попаду туда опять, – произнесла она.

– Значит, на самом деле у меня нет выбора, верно? – Робин пригладил покрывало на кровати Дэмиана, чтобы избавиться от вмятин, затем второй раз, чтобы избавиться от складок, а затем снова и снова, как Сьюзен со своей щеткой для волос, пока у Хелен не лопнуло терпение и она не схватила его за руки.

– Тебе никогда не придется говорить: «А я предупреждал», – сказала она. – Если ты об этом беспокоишься.

– О Боже, Хелен, я надеюсь, что нет, потому что если это скверно обернется… – Робин высвободился из ее хватки, выпрямился и взбил подушку. – Я кое-что понял о тебе, когда собирал вещи на поезд, – продолжил он. – За все эти годы – даже когда твои родители умерли, да упокоятся они с миром – я никогда не видел, чтобы ты плакала.

Это было правдой. Назарет выжег ей слезные протоки. И Хелен не могла понять по тону Робина – восхищается ли он ее силой или указывает на ее слабость.

Глава 50

1985 год

Спортивный костюм Хелен – бледно-розовый с серыми вставками, головная лента в тон и гетры – висел в гардеробе ее углового кабинета. Штаб-квартира недавно созданного Восточно-Английского регионального управления здравоохранения выглядела как набор для уроков геометрии – квадратные фронтоны и полукруглые окна из стекла и хрома, похожие на транспортиры. Земли ипсвичских доков постепенно застраивались. На участках, по которым Хелен совершала утренние пробежки, вскоре появится то, что газеты называли «квартирами для яппи». Станут ли они достаточно живописны? Сентиментальные чувства к викторианской архитектуре – вот одна из причин, по которым терпели такую адскую дыру, как Назарет.

На столе Хелен зажужжал телефон.

– Пол Ламмис здесь, – сказала Корали. – Это касается всех.

Хелен наклонилась к микрофону.

– Спасибо, Корали. Приглашай их.

Стол в зале заседаний представлял собой старомодный овал красного дерева. Его закругленные края подразумевали, что все сидящие равны, однако Хелен не отказалась бы от своего места во главе. Майкл Стейн, министр здравоохранения, по должности был самым старшим из посетителей, но Хелен, как председатель управления, всю свою карьеру ждала такой встречи и не хотела, чтобы у кого-нибудь оставались сомнения в том, кто стоит у руля всего этого.

Делегация зашла внутрь: Майкл Стейн первым, возглавляя процессию безликих госслужащих, затем Давина Дебен – сотрудник Управления по связям с прессой. Давина за последние два года научила Хелен, как выступать публично, как правильно говорить и глубоко дышать, чтобы преодолеть панику и эмоции. Следом за Давиной – Пол Ламмис, местный депутат-левак и гордый настедский парень, который уселся, широко раздвинув ноги.

Но главную роль в сегодняшней пьесе предстоит играть лишь двоим.

По правую руку Хелен, в ярко-синем юбочном костюме и с взъерошенными светлыми волосами, стянутыми бантом, сидела Дженни Бишоп, новый генеральный менеджер, которой была поручена невыполнимая задача – управление Назаретом, приходящим в упадок. Дженни являлась квалифицированным психиатром с кровоточащим либеральным сердцем, стремилась творить добро и совсем не подходила для подобной работы. Пресса возмущалась, что к управлению больницами приходят такие люди, как Хелен, с деловым опытом вместо клинической работы и медицинского образования, однако Дженни Бишоп принимала все слишком близко к сердцу, чтобы работать эффективно. Какой смысл знать своих пациентов по именам, если вы не можете их накормить?

– Спасибо всем, что пришли сегодня. – Голос Хелен был тверд. – Как вы все знаете, мы собрались здесь для того, чтобы обсудить будущее Назаретской больницы. Как и со всеми прочими психиатрическими больницами, закрытие намечено в течение десятилетия, но новый план состоит в том, чтобы ускорить этот процесс. Сейчас там у нас чуть менее девятисот пациентов, однако оттого, что старое мужское крыло теперь закрыто, по-прежнему большой проблемой является переполненность.

Дженни откашлялась:

– Я понимаю, что время поджимает, но вы пытаетесь ускорить то, что нужно выполнять в течение гораздо более длительного периода.

– Дженни, я очень вам сочувствую, – ответила Хелен. – Но стоит повторить, даже для тех из вас, кто недавно посещал территорию больницы, как быстро прогрессирует износ здания. Назарет обошелся нам в четыре миллиона фунтов в прошлом году. Это десять процентов от всего бюджета Управления здравоохранения. Стоимость обслуживания только построек – астрономическая. Совершенно несправедливо, что общественные деньги тратятся на содержание устаревшего викторианского здания. И это только на то, чтобы остановить разрушение крыши и привести в порядок проводку. Это даже не начало модернизации. – Хелен глянула на Давину; правильно ли она держится, достаточно ли контролирует голос? Давина сверкнула улыбкой, подсказывая смягчить тон.

– Получается, вы готовы с радостью вышвырнуть пациентов, которые были госпитализированы десятилетиями, в меблированные комнаты?

Хелен почувствовала, как ее сердце учащенно забилось при мысли о том, что даже самым пожилым пациентам будет предоставлено хотя бы несколько лет свободы. Современные квартиры, свои собственные маленькие кухни; кто не предпочел бы это холодному кирпичу и кафельной плитке больницы? Как мог кто-то, говоря по совести, при современных психиатрических услугах, с новыми чудодейственными препаратами, появляющимися каждый месяц, сохранять эту устаревшую модель присмотра за пациентами?

– В управлении этим местом я опираюсь на агентский персонал, нанятый за двойную плату, и группу местных, которые работают там с незапамятных времен, – продолжала Дженни, невольно оказывая Хелен услугу.

– Я знаю, вы сделали все возможное, – произнесла Хелен, и ее голос снова вернулся под контроль. – Однако культура мелкой коррупции внедрилась слишком глубоко. Не могли бы вы напомнить уважаемому собранию, что выявилось при последнем переучете?

Дженни покраснела:

– К сожалению, настоящего учета в Назарете не было более пятнадцати лет, прежде чем я заняла свою должность, но нам удалось изменить это и…

– Извините, но вы все равно не контролируете ситуацию, – сказала Хелен. Она говорила поверх головы Дженни, обращаясь к мужчинам. – Недостача одной только аптеки составила полмиллиона фунтов. Не далее как на прошлой неделе за продажу рецептурных лекарств был арестован санитар больницы.

Давина разместила эту историю в местной прессе; Корали сделала ксерокопии, которые Хелен сейчас распространила по столу. Головы склонились над статьей. Молодой человек имел ряд судимостей и не должен был получить допуск к работе с уязвимыми людьми; его отец устроил его на работу через «черный ход».

– Нет необходимости напоминать вам о давлении со стороны Департамента здравоохранения. Мы можем работать вместе, чтобы сделать закрытие Назарета примером для остальной страны. Стремиться быть первыми представителями власти, добившимися успеха в передаче больных на попечение общества.

– А где оно, это общество? – фыркнула Дженни. – Где это изумительное, толерантное, просвещенное сообщество, полное сострадательных жителей, которые станут приветствовать групповое размещение большого количества психически больных? Многие из которых на самом деле не хотят оставлять то, что годами – а порой и десятилетиями – было для них местом настоящего лечения? Где это находится? Я хотела бы знать.

Пол Ламмис заерзал на своем стуле.

– Мы не можем сделать это, не обсудив вопрос о рабочих местах. – У него был сильный саффолкский акцент и повыше воротничка и галстука – румяное обветренное лицо фермера, которым он когда-то являлся. – Вы говорите, Дженни, что в управлении этим местом опираетесь на костяк персонала, но в Назарете по-прежнему работают более четырехсот рабочих из одного только Настеда. Это огромная доля для городка с пятью тысячами населения. Во многих семьях оба родителя работают в больнице. – Он развел руками. – В этом районе нет другой работы. Это разрушит местную экономику.

– Да-да, черный рынок валиума пересохнет в одночасье, – заметил Майкл Стейн. Хелен решила оставить эту реплику без внимания.

– В краткосрочной перспективе работа будет, и не забывайте о пособии при увольнении, на которое многие из долго проработавших сотрудников смогут иметь право. – Ее голос на мгновение дрогнул; сокращение рабочих мест, как бы это ни было необходимо – всегда ужасно. Робин успокаивал ее снова и снова, говоря: рынок обеспечит то, что государство больше не может. И он нашел, благодаря своим связям в Сити, превосходного застройщика. – В настоящее время у нас есть предложение от отельера Ларри Лоуренса, значительно выше рыночной стоимости, что указывает на то, как быстро он желает приступить.

Хелен снова обрела твердую почву под ногами. Там появится более высокооплачиваемая работа в строительстве для неквалифицированных рабочих-мужчин, и им больше не придется отмываться от грязи протестов и уклоняться от ударов. А медсестры, которые провели на ногах двадцать лет, смогут расслабиться в клиентском сервисе.

– По его расчетам, там будет более чем достаточно рабочих мест сперва в строительстве, а затем при отеле, чтобы компенсировать потери. Но мы тоже должны поторапливаться. Деньги не будут долго лежать на столе. Жестокая правда в том, что если мы станем задумываться, какие деньги хорошие, а какие плохие, и не будем получать прибыль с территории, мы не сможем позволить себе новый корпус.

– Этому корпусу еще год до завершения. Где будут мои пациенты до тех пор?

– Они будут во временных домах.

– Мы говорим о наиболее уязвимых членах общества! – вскричала Дженни так, что задрожали чайные чашки. – Миссис Гринлоу. Мои хронические пациенты считают Назарет своим домом. Они не просто госпитализированы; они мучаются ежедневно от пугающих слуховых галлюцинаций. Они не смогут справиться с этим без высокого уровня поддержки. И я не верю, что вы предоставите им такую поддержку. При всем уважении, у вас нет клинического опыта, и это по-человечески очень жестоко – применять бизнес-подход к психически больным. Это недобросовестно.

В душе у Хелен вскипело бешенство, ярость заполнила ее тело и заставила вцепиться в подлокотники стула в попытке остаться сидеть. Неосторожные слова «вы там не были» угрожали сорваться с ее губ. Если бы Дженни – если бы любой, кто сидел за столом – знали, каково это – быть пойманной в ловушку в том чудовищном месте, они опустошили бы его сегодня же вечером. Само здание являлось больным, учреждение было безумнее и бесчеловечнее, чем его узники. Будь на то воля Хелен, она бы сама управляла машиной с шаром, разрушающим здание, она бы…

– Хелен?… – В голосе Давины Дебен слышалось напряжение человека, повторяющего имя второй, третий, четвертый раз. Десяток лиц смотрели на Хелен с каким-то нервным любопытством. Она что-то сказала? Она как-то себя выдала? Давина наклонила голову в тайном предупреждении, которое Хелен не могла перевести. От нее ожидали, что она заговорит? Она пропустила вопрос? Секундная стрелка на часах медленно отсчитывала время ее замешательства, пока Майкл не пришел на помощь.

– Можем ли мы ненадолго просто вернуться к политике? – предложил он.

Пол Ламмис хмыкнул.

– Если под политикой вы подразумеваете идеологическую борьбу на благо государства… – начал он. Последующий двадцатиминутный терминологический матч позволил Хелен собраться с мыслями и вновь присоединиться к совещанию, и в конце концов объявить его закрытым. Дженни и Пол Ламмис покинули зал заседаний вместе, в задумчивости склонив головы. Под конец остались только Хелен, Давина и Майкл.

– Что произошло? – спросила Давина. – С вами все в порядке?

– Все прекрасно, – ответила Хелен, однако Давина сделала пометку в своем блокноте: «продолжить обучение выступлениям». По крайней мере, она прикрыла это от Майкла.

– Вы настаивали на своем, – сказал Майкл. – Мы сейчас находимся в тупике, но мы не пошли ни на какие уступки. – Очевидно, ее панику заметила только Давина. Майкл по-прежнему ее уважал. Хелен выровняла дыхание и вернулась к делу:

– У нас есть два варианта. Мы можем проводить больше собраний, тратить деньги и время и начать вкладываться в передовую практику и администрирование.

– Такое вы мне не продадите, – заявил Майкл. – Каков план «Б»?

– Мы придеремся к самому зданию. Где-то в больнице окажется столь серьезное нарушение правил охраны здоровья и безопасности, что в итоге мы сможем закрыть ее без промедления. – Хелен потерла пальцем царапину на красном дереве. – Сегодня утром я позвоню шефу геодезистов. Мы сможем быть там к концу недели.

Глава 51

Хелен наблюдала, как геодезисты, похожие на жуков в своих блестящих касках, гуськом втягиваются в Назарет. Они справятся с этой работой самостоятельно. Ей не требовалось присутствовать здесь, но она должна была взглянуть старому месту в глаза: лицом к лицу. Девушкой ее поместили туда обманом. Сейчас она делала это сознательно и на своих собственных условиях. Это было для нее важно. Признаться, она едва не вылетела за обочину, когда увидела указатель «Больничная дорога», и после парковки ей понадобилось десять минут, чтобы открыть глаза. Однако после первого взгляда все оказалось не так уж плохо. Помогло то, что здание было запущенным и уже верным путем двигалось к полной заброшенности. Крыша над старым мужским крылом провисала, и половину перламутровых стекол на часовой башне сорвало ветром, что придавало ей вид лица, вырезанного на фонаре из тыквы.

Хелен высморкалась, пригладила волосы, освежила помаду на губах, глядя в зеркало заднего вида, и попыталась поставить себя в положение человека, который приехал сюда впервые. Даже перестроенное в отель, с занавешенными сверкающими окнами, с каменной кладкой, обработанной пескоструйной машиной, и с деревцами в горшках по обе стороны дверей, это место, несомненно, всегда будет выглядеть как тюрьма, чем и является.

Зачем оно понадобилось Ларри Лоуренсу? По виду, навскидку, с тыльной стороны больше чем на две мили тянутся болота, и застроить их невозможно.

Дженни Бишоп стояла перед двойными дверями под руку с мужчиной в ковбойской шляпе. На его плакате была от руки нарисована эмблема КРМУ – Конфедерации работников медицинских учреждений – профсоюза больничных рабочих – и лозунг: «125 ЛЕТ ЗАБОТЫ ПРИНЕСЕНЫ В ЖЕРТВУ ПРИБЫЛИ».

– Это публичное выступление? – спросила Хелен, внезапно пожалев, что не привезла с собой Давину.

– Мне не нужно вам рассказывать, как быстро бьют барабаны в джунглях профсоюзов, – ответила Дженни. – Мои сотрудники волнуются за свои рабочие места. Они имеют право на протест. Марк, держите это ровнее! Миссис Гринлоу, прошу вас внутрь.

Двойные двери со скрипом отворились. За прошедшую четверть века атриум выкрасили в небесно-голубой цвет, и рожки газовых светильников пропали. Но изменилось и нечто более фундаментальное, нечто, лежавшее глубже, чем слой краски.

Хелен смотрела на портреты, перила и двери, гадая, какую же важную архитектурную деталь она упустила из виду, прежде чем поняла, что это запах. Та отвратительная паральдегидная вонь исчезла, уступив место синтетическому альпийскому аромату освежителя воздуха. Она задумалась: ценили ли нынешние пациенты то, что одним из многих чудес современной фармакологии стало избавление от вони? Быстрый взгляд в общую комнату не убедил, что эти пациенты сильно признательны. Они выглядели бесформенными в спортивных костюмах, сгорбившись перед телевизором за просмотром дневных передач. Большинство из них были женщины, и их средний возраст колебался примерно в районе шестидесяти. Хелен сделала мысленную пометку – обеспечить общие помещения централизованным отоплением. Старые кирпичи и старые кости казались мрачным сочетанием.

– Вы можете побеседовать с любой из них, – предложила Дженни.

– Меня интересует ваша бухгалтерия, а не данные пациентов, – сказала Хелен. Она без спросу толкнула дверь с табличкой «ФИЗИОТЕРАПИЯ». Комната оказалась пуста, и на изношенных тренажерах через прокладки прорывался поролон. Половина окон была заколочена. Они даже это сделали неправильно. Кто захотел бы упражняться на велотренажере в такой темнице? Хелен обязательно проследит, чтобы в новом корпусе весь гимнастический зал был залит светом.

– Могу я взглянуть на административный блок? – Она шагнула на лестницу прежде, чем поняла, что Дженни еще не указала ей путь. Из часовой башни донесся голос:

– Господи Боже! Стиви, подойди и взгляни на это!

Дженни поморщилась.

Все те же старые ступени скрипели под ногами. Кабинет Дженни был частью прежнего помещения доктора Буреса, где вместо галереи его «преступников» теперь висели плакаты о здоровье и безопасности и календарь двухлетней давности. Достопочтенный Бурес оказался дискредитирован, или, вернее, дискредитировал сам себя. Бурес признался в том, что он гей, в начале семидесятых и до самой своей недавней смерти публиковал мемуары о том, насколько варварскими были его методы.

Хелен повесила портфель и пальто на стойку для шляп и попросила посмотреть больничные книги.

С пустыми руками она проследовала за Дженни через дверь в стенной панели, которую не заметила, когда была здесь девушкой. На поясе Дженни позвякивали ключи. Хелен подумала, что они могут находиться сейчас над танцевальным залом.

– Шаг во внутреннее святилище. – Дженни открыла очередную дверь – в огромную библиотеку; нет, не в библиотеку. На многих ярдах полок здесь хранились не книги, а коробки и папки. Одно окно было разбито и заколочено поверх дыры, но через щель сиял свет, и оттуда доносилось пение толпы людей. Дженни показала на стол, заваленный перфорированными распечатками, рядом с башней из коричневых папок.

– Это ваши счета?

– Нет. – Дженни покраснела. – Это записи о пациентах. Я умоляю вас, Хелен, перед тем как начать работу с цифрами, посмотрите на все это с человеческой стороны. – Хелен взглянула в глубину уходящих вдаль полок, и осознание отстало на несколько секунд от тревожного еканья в ее животе.

– Но это невероятное количество документов для нескольких сотен пациентов.

– Попробуйте сказать «десятки тысяч пациентов», и вы будете близки к истине, – пояснила Дженни. – Вы смотрите на истории болезни всех, кто когда-либо здесь лечился. Некоторые из этих записей по дате совпадают с появлением самой Государственной службы здравоохранения. Они все разложены по годам, согласно распорядку. Боюсь, что записи, сделанные в мрачные дни администрации Керси, велись слегка небрежно, но уверяю вас, что со времени моего пребывания в должности все в порядке. Это, разумеется, касается только бумаг современных пациентов, которые имеют значение сегодня.

Хелен боролась с тошнотой, подкатившей от мысли, что она, возможно, находится в нескольких ярдах от информации, которая в неправильных руках может перечеркнуть все плоды ее работы.

– Я предполагала, что такие записи должны быть где-то централизованы, – произнесла она.

– Они и централизованы. Мы и есть центральное хранилище. С шестидесятых годов.

Дженни говорила так, будто и не слышала, как ее слова высверливают дыру в сердце Хелен.

– Как бы то ни было, вернемся к нашим многолетним пациентам. – Она подцепила верхнюю дюжину страниц со своей бумажной кучи. – Я выбрала пару случайных исследований, которые, как надеюсь, изменят ваше мнение. Я действительно думаю, что это повлияет на ваше решение, если только вы увидите…

Ее голос, казалось, отдалился и стал невнятным, как у учителя, вещающего на латыни. Хелен охватило убеждение, что ее собственные записи, пролежавшие без внимания долгие годы, внезапно выпрыгнут из папки, выпорхнут в открытое окно и полетят прямиком в руки небольшой толпы в переднем дворе. Когда больница будет выведена из эксплуатации, все эти записи должны переместить в какой-то другой архив, и кто знает, что может выскользнуть наружу? Ее мир сжался до единственной цели – необходимости уничтожить записи о себе прежде, чем ее история с ревом ворвется в настоящее. Способность логически мыслить покинула ее и уплыла прочь, будто была лишь воздушным шариком, за который Хелен цеплялась все эти годы.

– Почему записи не под замком? – Ее не волновало, что она перебивает Дженни. – Они свободно валяются на полках. Они, конечно же, конфиденциальны; и у вас огромные проблемы с приватностью.

Дженни подняла свои ключи:

– Никто не получит их без моего разрешения.

Обе женщины вздрогнули, когда где-то снаружи разбилось стекло и послышались радостные возгласы.

– О, черт, – сказала Дженни.

Хелен увидела возможность остаться здесь в одиночестве; хитрость вернулась к ней, даже если благоразумие исчезло.

– Не берите в голову, – произнесла Хелен. – Я уверена, ваш заместитель вскоре возьмет это под контроль.

Дженни не заглотила приманку, но ее левое веко подрагивало. Формально ей было нечего терять, кроме гордости. Назарет не проходил или же вовсе проваливал проверку ее авторитета. Хелен сейчас зависела от профессиональной гордости Дженни так же сильно, как от своей собственной. Радостные возгласы превратились в скандирование.

– Боже, да там как будто футбольный матч. Ваши сотрудники могут, конечно, думать по-своему, – сказала Хелен. – Полагаю, это пережиток времен Керси. Не обращая внимания на психов, захвативших приют, персонал тогда заботился лишь о своих насиженных местах. Я подумала было, что вы…

Отодвинутый стул Дженни скрипнул по полу.

– Я вернусь через пять минут. – Она подтолкнула верхнюю распечатку к Хелен. – У вас достаточно времени, чтобы это прочитать. – Дженни с извиняющимся видом взмахнула ключами. – Я запру вас для безопасности.

Имелась в виду безопасность Хелен или записей, она не уточнила: просто вышла, и звук ключа был таким знакомым, словно все происходило вчера. Хелен вскочила на ноги раньше, чем стихли шаги Дженни, и раздвинула полки в стороны. Стеллажи были помечены по годам. 1985, 1979, 1970, 1965, 1960. Век вращался вокруг Хелен, перематывая в обратную сторону ее жизнь – Лондон и Робин в доме, и Дэмиан еще дома, и Лондон до этого, раннее материнство, а затем опять в Саффолк. Если Дженни поймает ее, карьера Хелен закончится. Хуже того, вся кампания по закрытию Назарета будет неизбежно скомпрометирована. От Хелен не ускользнула ирония ситуации: трудно сохранять негодование по поводу ложного обвинения в сумасшествии, когда чувствуешь, что действительно близка к безумию. Все симптомы были налицо: потные ладони, колотящееся сердце, чувство, что адреналин вот-вот заставит ее воспарить над полом. Ей хватало остатков здравомыслия, чтобы признать: это безумие – рисковать сразу всем, но Хелен была не в силах себя контролировать. Что-то ощущалось в этом месте: само здание противилось тому, чтобы служить больницей. Нечто таилось в его камнях, ядовитый газ, который заражал нормальных сумасшествием, а безумных делал еще безумнее. Как еще Хелен могла объяснить, почему она сейчас карабкалась вверх по семифутовой книжной полке, цепляясь за нее пальцами, как ребенок, лезущий на дерево?

Стеллаж с 1958 годом состоял из семи глубоких полок. Каждая была набита коричневыми архивными коробками с обнадеживающим толстым слоем пыли сверху. Ярлыки оказались выцветшими, но разборчивыми. Только три женщины покинули Назарет в сентябре 1958 года. Здесь тогда происходило безумие, ложное и истинное, с Хелен Моррис, Паулиной Престон и Селестой Уилсон.

Глава 52

Хелен не могла заставить себя прочитать записи о Паулине. Судьбу Селесты она впитала в один миг между двумя морганиями: передана в Рамптонскую больницу повышенной безопасности с рекомендацией префронтальной лейкотомии, если ее склонность к насилию не утихнет, хотя здесь не имелось никаких указаний на то, было ли это осуществлено. Ее собственные записи были аккуратно подшиты и начинались, как и следовало ожидать, с момента приема. Пока Хелен читала, физические ощущения той ночи, казалось, вернулись: ощущение невесомости, кусачий холод, ноги, покрытые засохшей пленкой ее собственных испражнений.

Прием. Пациентка направлена к нам ее врачом общей практики и родителями после попытки произвести аборт. Она отказывается разглашать источник абортивных средств или называть имя своего молодого человека при опросе и должна содержаться здесь для безопасности ее будущего ребенка, а также для своего собственного лечения.

Хелен поскребла ногтем по словам «произвести аборт», сделав в этом месте маленькую гармошку из мягкой бумаги. Это оказалось легко, как сдирать этикетку с мокрой бутылки. Следующие несколько страниц были написаны рукой доктора Буреса. Почерк левши и смазанные пятна будто отправили ее назад в его кабинет; она поймала себя на том, что бессознательно снова чешет зудящий затылок. Записи были хуже, чем она думала: Хелен увидела, что сам диагноз подчеркивает – ее состояние является постоянным; «психопатическое расстройство, а не одиночный эпизод мании». Тут говорилось, что ей никогда не станет лучше. «Для этой молодой женщины занимать любую ответственную должность было бы серьезной ошибкой».

Она глубоко вздохнула, пытаясь оценить свои перспективы. Не нужно быть клиницистом, чтобы понять: эти записи устарели, диагнозы старомодны, если можно так выразиться, и методы лечения совершенно неподходящие. Но Хелен знала, что общественное мнение сильно отстает от медицинского понимания вопроса, и это станет подарком для толпы снаружи, которая больше всего хочет подорвать не только закрытие Назарета, но и сам процесс выписки больных в свободную жизнь. Хелен потеряла способность видеть разницу между собственным знанием о том, что здесь написано, и тем, что известно общественности. В тот момент для нее это было одно и то же.

Новый шум снаружи заставил ее вздрогнуть. Послышался голос Дженни, звучащий жалобно даже сквозь шипение мегафона:

– Давайте, ребята, покажем себя сегодня с наилучшей стороны!

Шум толпы немного утих. Непохоже было, что местные работники имели настоящее призвание к медицинскому делу. Через два года они станут работать в прекрасном отеле, получая больше на чаевых, чем за неделю в Назарете.

Хелен разложила остальную часть заметок о себе на двух невысоких картотечных шкафчиках, поверх рассыпавшихся записей о Селесте и Паулине.

Психиатрический отчет после ЭКТ.

Данная пациентка на первый взгляд казалась отличным кандидатом на ЭКТ. Поведенческая коррекция не действует на эту пациентку. Ее реакция на конвульсивную терапию разочаровывает. Ее поведение остается враждебным и неженственным, без всякого чувства вины за попытку прерывания беременности. Основная проблема теперь в том, что делать с ребенком после родов. Пациентка по-прежнему отказывается разглашать тайну отцовства. Вероятнее всего передача на усыновление с оставлением матери в Назарете по освидетельствованию. С тех пор как отец пациентки отказался от нее, некому ходатайствовать о ее освобождении, и у нее нет видимых средств к существованию.

Это, вероятно, было написано сразу после того, как она сконфузила Буреса перед его студентами-медиками. Страница сочилась его злостью. Хелен читала дальше, навострив слух в ожидании возвращения Дженни.

Отчет медицинского суперинтенданта при выписке.

Она проявила медленную реакцию на конвульсивную терапию, но с момента прорыва был достигнут большой прогресс. Не наблюдается ущерба для памяти или когнитивной функции вследствие ЭКТ; однако и в таком случае это не было бы проблемой, учитывая, что для домохозяек средства к существованию не зависят от интеллекта или памяти. Пациентка понимает суть своих обязательств, которые ее попросили принести. Она выписана на попечение своего молодого супруга с разъяснением, что это испытательный срок и что любые дальнейшие нарушения приведут к ее повторной госпитализации. Я удовлетворен тем, что поведенческая коррекция оказалась и в этом случае успешной. Пациентка больше не желает причинить вред ребенку и смирилась с условиями предстоящего материнства. Она будет преуспевать в стабильном браке.

Тяжелые шаги зазвучали в коридоре снаружи, и сердце Хелен, и без того уже бьющееся с удвоенной скоростью, чуть не выскочило из груди. Она поспешно собрала свои заметки, в панике столкнув некоторые бумаги: записи Паулины и по меньшей мере одна страница Селесты, как в замедленной съемке, соскользнули в узкую щель между картотечными шкафами и стеной, к которой эти шкафы были прикреплены болтами. Хелен сложила свои записи приемным листком кверху, перевернула и убедилась, что отчет Керси о выписке в конце, а суть диагноза и лечения в середине.

Теперь в замке несомненно загремел ключ; это Дженни. Хелен застряла среди стеллажей с двадцатью выцветшими страницами на руках – это являлось грубым должностным нарушением. И тут ей пришло в голову, что, конечно, она могла бы их вынести, и шансы, что они каким-то образом всплывут в процессе архивирования, не говоря уж о связи с ней, станут нулевыми. Но сейчас возвращаться под каким-либо предлогом назад за портфелем, оставшимся в кабинете Дженни, слишком поздно. А на облегающем платье Хелен не было карманов.

– Вы здесь, Хелен? – Это был мужской голос, который она знала. Хелен решилась выглянуть из-за своего укрытия, держа заметки на вытянутой руке за полками. Стальные носки ботинок геодезиста Стива Прайса и его каска не сочетались с костюмом и галстуком.

– Дженни сказала, что я найду вас тут.

– Откуда они у вас? – Она кивнула на ключи Дженни, зажатые в его руке.

– А, это. Да, она заставила бы меня дать подписку о неразглашении, если бы могла. Но нет, она разговаривает с паршивцами снаружи, и я вместо нее, на правах рыцаря в сияющих доспехах.

Хелен плавно опустила руку, и папка уперлась в ее бедро. Глаза Стива скользнули по ней, не меняя своего выражения, хотя Хелен казалось, что папка должна светиться тревожным огнем.

– Я пришел, чтобы вывести вас отсюда. Обнаружены серьезные структурные проблемы с главной лестницей, так что я эвакуирую весь административный блок целиком, пока у нас не будет возможности выявить все досконально. Это займет всего лишь час или около того. Большинство пациентов в палатах, поэтому не надо о них беспокоиться.

Хелен быстро размышляла. Если она сумеет добраться до своей сумки раньше Дженни, то сможет бросить эти записи в нее и уничтожить их у себя дома. Она повернулась к коридору, но рука Стива коснулась ее спины.

– Извините, вся эта зона ограничена для доступа. Один из моей команды уже забрал ваши вещи. Нужно, чтобы вы вышли через черный ход. – Он кивнул в сторону служебной лестницы и принял ужас Хелен за реакцию на состояние здания. – О, поверьте мне, эта лестница наименее опасна. Идемте, давайте вытащим вас отсюда.

В последний раз она спускалась по этим каменным ступеням в день смерти Паулины. Заметки дрожали в ее руке. Возможно, она смогла бы разорвать их и смыть в унитаз. Все лучше, чем маршировать через толпу, сжимая их.

– Могу я воспользоваться уборной? – спросила Хелен, но дверь на первый этаж оказалась заперта с обратной стороны.

– Здесь должен быть запасной выход! – сказал Стив, когда они спустились в полуподвал. – Думаю, вам придется выйти и снова войти. Вот и он. – Стив придержал дверь открытой, и они вышли в тот длинный гулкий полумильный коридор. Хелен снова была здесь. Ее ладони покрылись холодным потом, который впитывался в мягкую бумагу.

– Ни одна из противопожарных дверей не закрыта, – проворчал Стив. – И кто оставил здесь эту дрянь?

Желтый мешок для мусора валялся в проходе, как пьяный. «Медицинские отходы для сжигания» – гласила проштампованная на пластике надпись.

Пока Стив делал пометки в своем блокноте, Хелен дернула завязку горловины мешка, поперхнувшись от вырвавшейся наружу вони. Она засунула свои записи между использованных подгузников для взрослых. Те слова, казалось, горели перед ней в воздухе: ребенок, отцовство, домохозяйка, выписана. Она затянула мешок и хорошенько встряхнула его, чтобы нескрепленные страницы перемешались с грязным тряпьем.

Головокружительная эйфория вскоре была прервана осознанием, что Стив ведет ее в направлении старой прачечной. Спина Хелен промокла от пота. Она попыталась сосредоточиться на том, что говорит Стив.

– Я-то думал, что насмотрелся на всякие развалины, но это… это что-то совсем в духе Диккенса. – Он сдвинул свою каску на дюйм выше бровей. – У нас есть все основания для эвакуации, не говоря уж о закрытии. Тут пальцев не хватит, чтобы пересчитать все нарушения. Я обнаружил три разных места за пределами видимости персонала, где можно привязать веревку, – нижний трубопровод здесь почти как эшафот.

Ноги Хелен остановились сами по себе. Ее рука, опирающаяся на кафельную стену, была единственным, что поддерживало ее в вертикальном положении. Ту трубу должны были поместить в короб в течение нескольких часов после смерти Паулины, однако и спустя годы ранимые пациенты все еще имели доступ к личной виселице.

– Здесь сухая труха в половицах, споры плесени в каждой ванной комнате… это хуже, чем жилье в трущобах, это не подходит ни для кого, не говоря уж об уязвимых людях. Я признаю негодным все здание целиком… вы в порядке?

– Все нормально, – ответила Хелен. – Я просто… чувствую здесь небольшую клаустрофобию.

– О, простите. Сказали бы сразу – мы можем выйти и этим путем.

Стив толкнул дверь пожарного выхода, однако шум толпы заставил его отшатнуться обратно.

– Но сперва нам придется пройти через это.

Глава 53

Лужайка была переполнена людьми; на траве под разными углами стояли припаркованные автомобили и велосипеды, прислоненные к кедрам. Откуда они все так быстро появились? Кто-то написал: «СОХРАНИМ НАШУ БОЛЬНИЦУ!» на превосходной новой простыне. Несколько пациентов, узнаваемых по спортивным костюмам и тапочкам, зааплодировали, когда медсестры выкатили на каталках больных из гериатрии.

– Это они! – донесся безликий голос. – Это те, кто собирается продать нас подороже!

Толпа одновременно развернулась к Хелен и Стиву, как стая скворцов.

Где Дженни, черт бы ее побрал? Ответ пришел откуда-то из-за спины с шипением громкоговорителя.

– Всем сотрудникам и пациентам немедленно зайти внутрь! – произнесла Дженни, обращаясь к стене из свистящей и улюлюкающей толпы.

Большинство медсестер и пациентов потянулись внутрь, однако остальные протестующие приблизились и затянули нараспев:

– Спасите нашу работу! Спасите Назарет! Спасите пациентов!

Ковбой, который был первой скрипкой в сегодняшнем спектакле, протолкнулся в передний ряд.

– Моя семья работала здесь на протяжении ста лет!

Хелен подумала, что в этом-то вся и проблема, но сказала:

– Это обычная проверка. Никакого решения не принято, – голосом, который даже для нее прозвучал слишком ровным и механическим, и запнулась, когда оказалась нос к носу с круглой физиономией в очках-полумесяцах. Бывший медицинский суперинтендант Керси, пять лет как ушедший на пенсию, решил приобщить свой голос к протесту ради места, которое являлось его ответственностью – его домом – более двух десятилетий. Хелен ожидала воспоминаний и приготовилась с лету обвинить его в лицемерии.

– Вы, кажется, не понимаете, что это не просто больница, – произнес он. На мгновение Хелен задумалась: хорошо ли он себя чувствует; он сам находился в том возрасте, когда начинается слабоумие. – Это сообщество сотрудников, пациентов и города. Я бы очень хорошо подумал, прежде чем его разрушить.

Керси говорил пылко, но без тени узнавания. Волна облегчения Хелен немедленно сменилась гневом. «Он не догадывается, кто я такая. Он разрушил мою жизнь, и даже не запомнил меня».

Дженни Бишоп удвоила свои старания с громкоговорителем:

– Всему персоналу и пациентам немедленно вернуться в палаты, иначе вам грозит дисциплинарное взыскание или потеря послаблений режима!

– Какие дисциплинарные взыскания? – крикнул ковбой. – Мы в любом случае потеряем наши рабочие места, если ей предложат хорошую цену!

Дженни опустила мегафон.

– Марк, вы приносите нашему делу больше вреда, чем пользы, когда ведете себя таким образом.

Он отшвырнул свой плакат. Другие протестующие волной опустили свои, и толпа начала медленно расходиться.

– Где вы оставили машину? – спросил Стив у Хелен. Она кивнула на передний двор, где на «Ягуар» падала тень от часовой башни. – Давайте я провожу вас до нее в целости и сохранности, – предложил он. – Эта толпа жаждет чьей-то крови. – Он прикрыл ее рукой.

Собравшиеся заблокировали кедровую аллею, но Дженни показала, что можно проехать через лужайку. Хелен подпрыгивала на кочках, покрытых травой, испытывая на прочность подвеску «Ягуара». Короткая дорога, указанная Дженни, имела неприятные последствия в виде юнца в джинсовой жилетке, усевшегося на пути у Хелен. Пожилая женщина в инвалидной коляске была «припаркована» неподалеку, и, кажется, о ней все забыли. Что-то знакомое виделось в ее тщедушном тельце, одетом в двойку из кардигана с джемпером пастельных тонов и в яркие носки, гармошкой спущенные на щиколотках. Седые волосы стали теперь совсем белыми и редкими.

Норма.

Хелен прошептала это имя, прежде чем смогла себя удержать, и узнавание было взаимным. Норма внезапно оживилась, показав на ее машину:

– Хелен! Она моя подруга! Она моя подруга! Она вернулась!

Взволнованная медсестра материализовалась из ниоткуда позади Нормы и наступила на тормоз инвалидной коляски.

– Она никому не подруга, – проворчала сестра, сражаясь с проржавевшим механизмом.

– Это ты так считаешь. Я знавала ее в старые времена!

– Вот и хорошо, – сказала сестра. – Этот чертов тормоз застрял намертво!

– Почему ты меня не слушаешь? – обиделась Норма.

– Держись крепче! – Сестра резко потащила коляску задом наперед через лужайку, пока сила тормоза не выпустила колеса. Норма начала кричать; терпение медсестры лопнуло.

– Ради всего святого, Норма! Заткнись, ладно? – Хелен все еще слышала крики Нормы даже после того, как они скрылись в здании позади.

Дженни наконец убедила юношу дать Хелен проехать.

Хелен старалась вести машину спокойно, не позволяя себе поддаваться панике. Руки, ноги, глаза – все было вовлечено в медитацию вождения. Взгляд в зеркало – сигнал – маневр, первая передача – вторая – третья. Больница уменьшалась в зеркале заднего вида. Тонкая струйка дыма поднималась параллельно башне с часами. Убежденная, что однажды ее каким-то образом раскроют, Хелен представляла все это как отсрочку своего приговора, но испытывала удовлетворение, наблюдая, как прежняя Хелен Моррис умирает, сгорая дотла.

Глава 54

1986 год

На столе Хелен стояло два телефона, и Корали получила указание не переводить звонки ни на один из них. Корали распотрошила газеты, вырезав из них соответствующие страницы. Другой истории сегодня не будет. Для Адама Соломона и его сына другой истории не будет больше никогда, а история Джулии Соломон окончена. Фотография повторялась в разных размерах: увеличенный снимок красивой темноглазой женщины, затылок малыша. Заголовки и куски текста прыгали перед глазами, как играющие рыбки в озере из газетной бумаги.

На глазах ее трехлетнего сына…

Канниффи изо всех сил старался приспособиться к самостоятельной жизни…

Досрочное закрытие Назарета виновато…

…потеряла так много крови, что она…

…пропустил три последних амбулаторных приема…

Лоуренс сэкономил на безопасности заброшенной территории.

Часовые мучения Джулии.

Заприте его в Броадмур!

Гостиничный комплекс – дальнейший удар по местному рынку труда!

Ребенок был найден на расстоянии полумили в подлеске, вцепившимся в тело собаки. Физически он не пострадал, но стал свидетелем…

…худшее для работников больницы: «Мы же вам говорили!»

Корали вернулась с кофе и чаем на подносе. Хелен вглядывалась в его содержимое, будто играла в игру на внимательность: фестончатый чайный сервиз, тарелка с кексами и заварными пирожными, которые все равно никто не станет есть.

– Приглашай их, – сказала Хелен.

«Не судите нас по злодеянию Канниффи!» – умоляет группа пациентов…

Намокшие глаза Дженни Бишоп и Давины Дебен подчеркивали сухость глаз Хелен. Даже лицо Майкла Стейна выглядело опухшим.

– Пресс-конференция через час, – напомнила Давина Дебен. – Мы анонсируем расследование, но давайте сделаем все возможное для минимизации ущерба сейчас… – Она помахала в воздухе перед своим лицом, словно могла таким образом смахнуть слезы со щек. Это был первый случай на памяти Хелен, когда профессиональное умение Давины владеть собой дало трещину. – Боже, какая трагедия… Какая ужасная кровавая потеря…

Назарет отомстил Хелен, наказав ее за брошенный вызов. Она играла роль Бога, и в отместку заведение забрало чужую жизнь, последнюю душу для своей коллекции, и к тому же ни в чем не виноватую. Это было умно, это выступало чем-то более разрушительным, чем потеря карьеры или репутации.

Дариус Канниффи весил шестнадцать стоунов против восьми Джулии Соломон.

Она не выдержала…

Дженни откашлялась.

– Если я могу вставить свое скромное мнение ценой в два пенса, то этого можно было бы избежать, если бы деятельность больницы сворачивалась за более долгий срок.

Ларри Лоуренс оставляет местных жителей на произвол судьбы…

Майкл Стейн покачал головой:

– Это место было непригодно для своей цели. Простите, Дженни, но я удивлен, что на ваших руках не больше смертей. И чьим решением в конечном счете было выписать пациентов в сообщество?

Дженни покачала головой в ответ:

– Дариус являлся образцовым пациентом. Его рецидива никто не мог предвидеть. Вы читали его записи, Хелен, вы были там целую вечность. – Хелен не решилась заговорить. – Пятнадцать лет без происшествий, – продолжала Дженни. – Но поскольку вы не могли дождаться, когда новый корпус будет готов, я поселила его в сообществе. Я предупреждала вас, что такое резкое закрытие может превратить образцовых пациентов в нестабильных. И мне не доставляет никакого удовольствия произносить: «А я вам говорила!»

…связал ее при помощи…

Хелен откашлялась.

– Я очень опустошена этим и глубоко сожалею. – Такие глупые, неподходящие слова, но что еще можно сказать? «Я не могу есть, я не могу спать, я с удовольствием отдала бы свою жизнь вместо ее»? – Это, несомненно, ужасная трагедия, и я не могу выбросить мысль о страданиях женщины – и ее сына – из головы. – Голос Хелен дрогнул: она сделала глубокий вдох. – Тем не менее я закрыла эту больницу из благих побуждений и после консультации с экспертами. Я знаю, что вы делали все возможное, Дженни, но вы не смогли изменить культуру нерадивости и лени. Это неприятная правда. Я не думаю, что там можно было чего-то добиться, просто указывая пальцем на недостатки.

Вдовец: она была замечательной женой, замечательной матерью…

Майкл Стейн повернулся к Хелен. Она знала, что именно он собирается сказать.

– Хелен, эта трагедия была разовой, и ее нельзя рассматривать как подрыв кампании по закрытию. Вы всегда были одним из наших величайших борцов, и департамент ценит вашу работу больше, чем я могу выразить. Но… – Майкл поерзал на своем стуле. Давина смотрела в окно. – Как вы знаете, ваша роль отчасти в том, чтобы поглощать удар от подобных трагедий. – Она понимала, что топор приближается, однако это не притупляло боль. – Это являлось в конечном счете вашим выбором и вашей ответственностью. Выплата будет скромной, по всей видимости, но достаточной, учитывая тот факт, что вам придется приложить все силы, чтобы найти работу в схожем секторе хотя бы в течение нескольких месяцев.

Давина наставляла ее на ступеньках:

– Держите лицо, Хелен. Просто делайте заявление, не попадайтесь на их уловки. Вы способны на это. Вы не совершили ничего плохого.

Управление здравоохранения поспешило с закрытием психиатрической больницы…

Хелен прошла за Давиной и Майклом через вращающуюся дверь: они встали рядом с ней на крыльце. Из-за полицейского оцепления взревела разъяренная толпа. Поблизости была и стая журналистов. Хелен увидела свое отражение во множестве линз – крошечная куколка напротив сетки из стали и стекла. Громкие вопросы прокатились через нее, как приливная волна:

– Что вы чувствуете по поводу того, что трехлетний мальчик остался без матери?

Пора заново открыть приюты?

– Разве это не вас следует вывести из эксплуатации, Хелен?

Инициативные группы предупреждают, что это первый из множества подобных…

Нет. Хелен представила заголовки уменьшающимися, слова – улетающими куда-то вдаль. Она не могла позволить себе на них отвлекаться. На вдохе она вообразила, что ее позвоночник выкован из стали.

– Я была полностью опустошена, услышав об убийстве на территории старой Назаретской больницы. Мы выражаем глубокие соболезнования Адаму и Джейкобу Соломонам. Я не могу представить себе масштаб их потери. Мое сердце открыто для них. Я приняла решение закрыть Назарет из лучших побуждений и лично скорблю, что система не просто упустила этого пациента, но и разрушила жизнь невинной семьи. Управление находится в тесном контакте со старшим следователем, и все необходимые вопросы будут заданы. Расследование уже началось… – Хелен слышала свой голос в отрыве от смысла произносимых слов, как нерадивый школьник, читающий вслух в классе. «Я теряю их внимание», – подумала она, когда заканчивала речь словами: – …Что они приняли мою отставку с немедленным вступлением в силу.

– Вы не выглядите особенно обеспокоенной, – заметила журналистка из первого ряда.

О, на этот раз Хелен была способна выдавить из себя слезы. Она так упорно работала над самоконтролем, что полностью усвоила весь процесс. Но журналистам нужны факты, действия, справедливость, а не бессмысленные звуковые фрагменты или банальности.

И вопреки инструкциям Давины Хелен ответила:

– Я закрыла это место из лучших побуждений, – повторила она. – Как у представителя общественной власти, у меня есть долг перед общественным кошельком.

И поняла, что совершила ошибку, еще до того, как снова вдохнула. Те репортеры, которые не выглядели шокированными, улыбались в блокноты, понимая, что они получили свой звуковой фрагмент. Давина двигалась к ней через толпу – персонифицированное воплощение минимизации ущерба.

– Неужели вы думаете, что Адама Соломона заботит общественный кошелек? – донесся голос из толпы прессы.

– Сегодня мы не будем отвечать на вопросы, – заявила Давина. Хелен замерла на ступеньках. Навязчивое состояние вновь овладело ею. «Я могла бы признаться прямо сейчас, – пришла ей в голову дикая мысль. – Я могла бы рассказать, чем именно является их любимое учреждение, о всей его гнилости я могла бы поведать из первых рук, я могла бы быть на каждой передовице каждой газеты в течение нескольких недель, если бы выступила с этим публично». Она почти раздвинула губы, чтобы признаться.

– Хелен?… – Предупреждающий взгляд Давины вернул Хелен в чувство. Разоблачение ее истории не вернет к жизни Джулию Соломон и не утешит вдовца. Чего она этим добьется, кроме того, что перебьет собственной историей нападение на Джулию и переведет стрелки на плохие старые времена?

Робин – муж, от которого она снова стала финансово зависимой – ждал ее в «Ягуаре». Хелен предпочла выключить радио вместо того, чтобы рискнуть услышать свой голос в новостных сводках.

Они молчали, когда город за окнами сменился сельской местностью. Стоял поздний август, и поля были такими же, как в лето их знакомства, – акры пшеницы волновались золотым морем по обе стороны дороги.

– Это могло бы пройти и получше, – наконец произнес Робин.

Хелен прижала голову к окну, ощущая лбом вибрацию.

– Никто никогда не наймет меня снова. – Ее слова расцвели лепестками пара на стекле.

Робин на мгновение снял ладонь с рукоятки передач, чтобы погладить жену по колену.

– Так ли это плохо, а? Просто вынужденный отпуск, который позволит тебе восстановиться?

Хелен знала, что последует дальше.

– Мне очень жаль, что потребовалась трагедия, чтобы ты это увидела, но врачи с самого начала были правы, дорогая. Тебе не следовало перенапрягаться и тянуться так высоко. Позволь мне быть твоим мужем. Позволь мне сейчас о тебе позаботиться, прежде, чем кто-нибудь еще пострадает.

Глава 55

1987 год

– Среди жизни мы смертны.

Не было ветра, чтобы унести слова викария. Едва стих ураган, как его начали называть Великим Штормом. Конечно, по стандартам некоторых других стран это можно назвать просто сильным бризом, но Англия не знала ничего подобного на памяти живущих. Целое графство было разрушено, линия горизонта резко выделялась, и огромная равнина обнажилась до такой степени, что казалось, только искривление Земли мешает увидеть всю дорогу до Лондона. Ветром повалило вековые деревья; самый большой дуб в поместье упал, перегородив дорогу в Гринлоу-Холл и помешав проехать машине «Скорой помощи», когда артерии Робина сжались до толщины булавочных уколов.

Сэр Ральф Гринлоу нетвердо стоял перед фамильным кладбищенским участком, на котором, предполагалось – следующим был бы он. Дэмиан приложил усилия, чтобы выглядеть прилично: стрижка, бритье, костюм. К удивлению Хелен, он надел на свой мизинец перстень-печатку Робина, буржуазную безделушку, которую всегда презирал. Впервые со времен школы она видела его не в джинсах. Костюм сильно изменил его, сгладив туманность «карьеры» в «средствах массовой информации». В свои двадцать восемь Дэмиан имел телосложение Робина и его золотистый окрас волос, но в лице с возрастом проявились черты Эжени, которые – Хелен теперь стало ясно – всегда предназначались для мужчины: прямой угол челюсти, мощный высокий лоб. Гены Питера Морриса, очевидно, были слишком робкими, чтобы самоутвердиться даже в наследственности.

Его новая подруга, Мичико, нервно выравнивала пластиковую траву вдоль края могилы. Работает кем-то в издательстве, длинные блестящие волосы. Дэмиан еще не представил ее официально. У них получились бы прекрасные дети. Хелен удивилась такой своей мысли, и что-то заныло у нее в районе яичника, выработавшего ресурс положенных яйцеклеток.

Викарий, переехавший в Сайзуэлл лишь в прошлом году, за кафедрой восхищенно говорил о том, как сильно любили Робина его избиратели, как он был предан региону, как горячо сражался за свое кресло в июне. Теперь, когда гроб опустили, Хелен вспомнила его слова и подумала: «Я это сделала. Он похоронен с репутацией, которую я увековечила. Я увеличила число его голосов, переводя то, что Робин хотел сказать, в то, что избиратели желали слышать, так тонко, что даже он не замечал разницы». Чтобы не сойти с ума от скуки, Хелен вместе с ним вербовала сторонников, сперва осторожно, пока не поняла, что Настед и Сайзуэлл находятся на противоположных полюсах по всем вопросам. Конечно, в Сайзуэлле знали о Джулии Соломон, но здесь, на побережье, это дело не было таким личным для жителей. Слушая, как Робин произносит благодарственную речь, написанную ею, Хелен осознала, что чувствует ту же горечь, которую, вероятно, ощущала и ее мать. И поняла, что должна развестись с ним в течение года и заняться наконец собственной карьерой.

А затем Робин умер. Его больше не было здесь, чтобы сдерживать ее, и он унес знание о ее прошлом с собой в могилу.

Горничные в белых фартуках разносили серебряные блюда между седыми мужчинами. Такой дом, как Гринлоу-Холл, будто ожил в этот день; он был создан для приемов, для поставщиков провизии и карманов плакальщиков. Было слишком много еды. Местные женщины взялись принести бутерброды, колбасные рулеты и пироги. Они тихо плакали на пороге, роняя слезы на тарелки, плотно обернутые пищевой пленкой. Они все были одинаковыми с виду и имели одинаковые взгляды: унылые англосаксонские церковные старосты и учителя воскресной школы, члены Женского института, «Бурые совы» и «Акелы»[21].

Дни после смерти Робина дали Хелен глубокое понимание той идеи, которой она раньше с успехом сопротивлялась: Англия держится на женщинах-консерваторах. Любой, кто находил партию Тори чересчур жестокой, а сострадательный консерватизм считал оксюмороном, упускал из виду хлопотливых домохозяек с региональными корнями.

Конечно, Хелен предпочла бы умереть, чем стать одной из них.

Она почти стала.

Ее взгляд остановился на Дэмиане и Мичико. Мичико поймала его и слегка подтолкнула Дэмиана локтем. Тот не удосужился скрыть свое нежелание, но приблизился.

– У меня не было возможности как следует представить Мичико раньше, – сказал он. – Так. Мам, это Мичико. Мичи, это моя мама.

Мичико улыбнулась: все, что ей раньше рассказывали о Хелен, промелькнуло на ее лице, затем это выражение исчезло и там появилась маска сочувствия.

– Мне очень жаль, что вышло познакомиться с вами в такой печальный день, – сказала она, принимая руку Хелен.

– Это хорошо, что ты пришла.

– Боже, я не могла позволить ему находиться здесь одному.

Смысл был ясен: быть с Хелен – означало быть одному.

– Как бы там ни было, Дэмиан, давай-ка свой стакан, я тебе долью. Я поведу, когда поедем домой. И тарелку, впрочем – тебе нужно правильно питаться.

Хелен никогда не видела, чтобы Дэмиан смотрел на нее – да и на кого-либо – с такой нежностью, которой он наградил Мичико.

– Как работа? – спросила она его.

Его плечи на дюйм поникли.

– В общем все идет хорошо. Я только что получил должность помощника продюсера в документальном сериале.

Хелен была ошеломлена, что закончились бесконечные стажировки и приостановленные «проекты» начали осуществляться.

– Но… Дэмиан, это же чудесно!

– Ну, это странное чувство. Я имею в виду, что принял предложение сразу после того, как узнал насчет папы, так что… это не ощущается как торжество. Но да, это очевидный следующий шаг к фильму, который я действительно хочу снять.

– О, вот как? И о чем же?

Он выпятил подбородок, словно защищаясь от нее.

– Об истории английских учреждений. Я буду рассказывать в основном о школах-интернатах и о том ущербе, который они наносят маленьким детям.

Эти колкие слова пронзили если не сердце Хелен, то по крайней мере ее кожу. Его отправили в школу-интернат по настоянию Робина, но она никогда этому не противилась.

– Но также и о тюрьмах. Об исправительных учреждениях. Вроде того, что могло бы их заменить, готово ли к этому наше общество, какая есть альтернатива. – Дэмиан поднес к губам стакан. – И о сумасшедших домах тоже.

– Ну, думаю, ты знаешь, что я считаю эти места варварскими, – заметила Хелен.

– О, я думаю, что всей стране известно твое мнение о психиатрическом здравоохранении, – отозвался он. Это был самый прямой намек на дело Канниффи, который Дэмиан когда-либо делал. – Но ты права. Эти места варварские. – Было ясно, что он больше не желает разговаривать о психиатрических приютах. Воздух между ними, казалось, сгустился и затвердел.

Мичико вернулась со стаканом красного вина для Дэмиана и минеральной водой для себя.

– Знаешь, если ты хочешь выпить, то можешь это сделать, – обратилась Хелен к Мичико. – Я приготовила для вас комнату. Здесь больше еды, чем я когда-либо смогу съесть.

– Нет, спасибо, – сказал Дэмиан. – С папиным уходом это больше не ощущается домом.

Его глаза – глаза Робина – внезапно заблестели от слез. Дэмиан повернулся к ней спиной, и Мичико одними губами извинилась перед Хелен, будто это она была его матерью. Горе, даже большее, чем то, которое она ощущала из-за Робина, поглотило Хелен. Он знает, поняла она. Все ее неприятности, все риски, на которые она пошла, были ради того, чтобы Дэмиан никогда не выяснил, что был нежеланным ребенком, но, конечно, он знает. Он может не знать всех подробностей, но главное знает.

Майкл Стейн, теперь – председатель партии, вышел из толпы своих поклонниц, почтенных матерей семейств, с горой волованов[22] на фарфоровой тарелке.

– Мои соболезнования, Хелен, – сказал он, целуя ее в обе щеки. – Он был великим человеком.

Они оба знали, что это благоугодный вздор; если бы Робин был великим, то его карьера отражала бы карьеру Майкла. У Робина было величие когда-то, и он донашивал его, как старый кардиган.

– Как хорошо, что вы пришли, – произнесла Хелен. – Вы, наверно, ужасно заняты.

– Лучше быть занятым, чем сидеть без дела, – отозвался Майкл.

Они провели какое-то время за разговором о проблемах в Заливе, а затем перешли к проблеме преемника Робина, имея в виду подающего надежды в партии консультанта по управлению, бывшего колумниста «Дейли телеграф».

– Это почти не имеет значения, – сказал Майкл. – Для нас это безопасное кресло; люди из Данвич-Хит во всех смыслах консервативны. Единственной травмой для них станет то, что фамилия кандидата будет не Гринлоу.

Хелен не могла бы попросить о лучшем шансе.

– Тогда зачем ее менять?

Конечно, озадаченный взгляд Майкла сразу же метнулся на Дэмиана и задержался на нем несколько секунд, прежде чем он понял, что она имеет в виду. Майкл попытался скрыть свой шок, закашлявшись в салфетку.

– Нет ничего, что я не знала бы о работе Робина, – добавила Хелен. – Я могла бы выполнять ее лучше, чем он сам.

Майкл обратил свою неодобрительную нахмуренность в улыбку с отработанной скоростью, однако они оба знали, что она это заметила.

– Вас волнуют последствия истории с Назаретской больницей, – догадалась она.

Майкл запнулся лишь на секунду.

– Я знаю, что вы способны на эту работу, – сказал он. – Это только расширит число наших сторонников.

– Дело не в расширении сторонников. Это сократит число наших противников в регионе. Даже Адам Соломон больше не обвиняет меня. Оглянитесь вокруг. Люди в партии меня уважают. Народ здесь любит меня. Я буду сожалеть о смерти Джулии Соломон до конца жизни, но я клянусь вам, что вынесла из этого больше опыта, чем откуда-либо еще. – Ее слова о сожалении были искренними. Она опустила ресницы и медленно подняла взгляд сквозь них. Давина называла это «ходом принцессы Дианы», и Хелен до сих пор была противницей его применения. – И депутаты со скандалом в прошлом – вряд ли такая уж аномалия.

Майкл положил руку на плечо Хелен.

– Дорогая Хелен, – произнес он. – Скандал в прошлом – это практически обязательное требование.

Глава 56

1989 год

Дождь хлестал в окна. Из-за туч день походил на сумерки. По радио предупредили об опасности наводнения в графстве. Река Альда вышла из берегов у Снейпа: в ближайшие два часа ожидалась месячная норма выпадения осадков.

Хелен сидела за обеденным столом в Гринлоу-Холле, сложив перед собой «кирпичи» из денег. Дом вокруг нее погрузился в полумрак, пока она сидела там, разворачивая, перечитывая и снова складывая письмо.

Оно не выглядело чем-то особенным. Сперва она решила, что нашла какую-то корреспонденцию, оставленную в машине по ошибке. Затем прочитала его, и прежние страхи, что ее диагноз станет достоянием общественности, сразу показались незначительными по сравнению с новой угрозой: разоблачением ее грубого злоупотребления служебным положением. Они знали о ее прошлом, и что еще хуже – о том, что она сделала, чтобы это скрыть.

С самого момента получения письма у нее в голове звенело от вопросов, жужжавших, как мухи над несвежим мясом. Дж. и М. – кто они? Жители Настеда, бывшие сотрудники больницы. Это сужало возможный круг до сотен человек.

И какие именно записи у них были? «Недавно в нашем распоряжении оказались некоторые документы… Они относятся ко времени вашего пребывания в Назарете…» Каким образом они могли их получить? Хелен помнила, как засунула свои заметки в мешок, предназначенный для сжигания. Какие-то подглядывающие медсестра или носильщик, должно быть, увидели, что она пытается избавиться от записей, прочитали их и сопоставили Хелен Гринлоу с Хелен Моррис. Это являлось единственным объяснением, которое она могла придумать, хотя и не вполне понятным. Зачем им было ждать? Почему бы не разоблачить ее сразу же после скандала с Канниффи? Возможно, они работали в больнице с давних пор и ожидали, когда получат выходное пособие, или же, более хитроумно – когда Хелен продвинется выше по службе. Письмо было грамотным, убедительным, хитрым. Она не могла их недооценивать. А может, расследование Адама Соломона или, не дай Бог, документальный фильм Дэмиана раскрыли какой-то параллельный бумажный след, о котором Хелен и не подозревала? Дэмиан. Если он узнал обо всем этом спустя столько лет… Были ли другие пути доступа к записям? Хороший бульварный журналист может сделать что угодно, но опять же – откуда источник информации? Налицо все признаки превосходного таблоидного укуса: смутное прошлое в сумасшедшем доме, нынешняя коррупция; и немедленная уступка шантажу должна доказать ее вину по обоим этим пунктам.

Они предлагали встретиться в Назарете. Такая рассчетливая жестокость напугала ее даже больше, чем сам шантаж.

Пиканье по радио подсказало, что уже девять часов. В чистый сухой день от Сайзуэлла до Настеда было около часа езды. Если она хочет добраться до территории больницы вовремя, ей вскоре нужно выходить.

Хелен опустила взгляд на банкноты в сумке и на ключи от машины, зажатые в руке. С той самой минуты, как прочитала письмо, она знала, что заплатит. И те, кто ее шантажировал, переступая черту закона, рисковали собственной свободой. Они тоже должны это знать.

Даже в шторм вождение оставалось лучшим противоядием от паники, подумалось ей. Наблюдение за дорогой через неистовое мельтешение «дворников» оттянуло на себя все ее внимание. По радио передавали постоянные, хотя и расплывчатые обновления погодных сводок. Река Блит перешла в наступление у Валберсуика, но не упоминалась ни разлившаяся река Вэйвни, ни болота, ставшие непроходимыми. Мало кто был настолько глуп, чтобы ехать по дорогам в таких условиях; струи ливня размывали надписи на указателях. Хелен сначала пропустила надпись «Настед», и осознала свою ошибку только когда достигла незнакомого железнодорожного переезда и почти проехала мимо поворота на Больничную дорогу.

Она заглушила двигатель задолго до того, как выключила фары, а затем огляделась, согласно полученным инструкциям, в поисках света. Белое свечение исходило не от двойных дверей, как следовало бы ожидать, а из дальнего конца крыла с женскими палатами. Дождь стекал водопадом с краев ее зонта, ноги промокли за считаные секунды. Свет становился все ярче и ярче, почти размывая две – только две – фигуры в дверях. Ей потребовалась одна секунда, чтобы разглядеть, насколько они худые. И вторая – чтобы понять, что они дети.

Глава 57

Дж. и М.

Требуемая сумма, формулировка их письма и доступ к ее записям заставили поверить, что они взрослые – среднего возраста или даже ее ровесники. Может, они действуют от имени кого-то другого? Они явно понимали, во что ввязались, все на это указывало. Хелен имела опыт переговоров, но какие обсуждения возможны с этими бедными, нервничающими детьми? Она надеялась, что пот, выступивший на ее лице, сойдет за дождевую воду. Зная теперь их возраст, она никак не могла сопоставить его с требуемой суммой. Как они собираются объяснить, откуда у них деньги? У них вообще есть банковские счета? Дженни платила кому-то из персонала наличными, даже когда больница уже закрывалась.

Мысль о Дженни придала Хелен твердости. Если она станет рассматривать эту унизительную встречу как проблему по работе – как сложную операцию, как выступление против партийного организатора во время вопросов к премьер-министру[23], как неудобную беседу с местным журналистом – она сможет это сделать.

Если только они не успели побывать с бумагами где-то еще, но конечно, это тоже было частью их плана.

Хелен вспомнила Давину и приняла на себя «вид для официальных встреч», когда прошла в ненавистный коридор. Его длина милосердно скрывалась в темноте, однако свечной свет мерцал на шелушащихся гниющих стенах; все здесь разрушалось быстрее, чем Хелен могла представить.

– Сначала я посмотрю документы, – сказала она. Хорошо сказала: ее голос звучал четко и авторитетно. Это скрыло то, что происходило у нее внутри: стоять внезапно стало очень трудно, голова казалась в два раза тяжелее, чем обычно.

– Нет, пока я не увижу наличные. – Парень говорил как плохой актер из полицейского сериала, и устроил целое шоу из проверки денег, как будто больше всего на свете мечтал обвинить ее в фальшивомонетничестве.

– Я хотела бы взглянуть на бумаги, перед тем как обмен состоится.

Хелен поняла, что записи настоящие, прежде, чем они оказались в ее руках; она поймала себя на том, что поглаживает запомнившийся правый верхний угол первой страницы, загнутый, как собачье ухо. Было слишком темно, и она не могла разглядеть пятна на страницах – из-за возраста или из-за чего-то похуже. Ее разум отматывал время назад, быстро и головокружительно. Слова по-прежнему можно было разобрать. «Она очень безумна…»

Внезапно она ухватилась за одну мысль: здесь присутствовала только половина истории болезни. Тут не было никаких упоминаний о незаконном аборте. Она не представляла, кто уничтожил эти страницы.

– Кто дал вам это? – Голоса, как и мышцы, имеют память, и Хелен была хорошо натренирована. Ее крик, пройдя через фильтры многолетнего обучения публичным выступлениям, превратился в слова, прозвучавшие с парламентской сдержанностью.

Мальчишка гордо вздернул подбородок.

– Никто. Мы добыли их с помощью собственной… любознательности. Их оставили наверху, в архиве. Вот так случается, когда делаешь что-то спустя рукава. Ну, очевидно, это не самое худшее, что могло бы произойти.

Хелен мысленно вернулась на шесть лет назад. Стук в дверь – ее кровь вскипела от одного воспоминания об этом – и поспешная возня с бумагами. Она, должно быть, перепутала страницы в панике. Глупая, глупая женщина. Что же тогда она сожгла? Она помиловала Паулину, чья репутация ничего не стоила. И Селесту тоже.

– Все здесь, черным по белому, не так ли? – сказал парень. – Доказательства того, где вы были. Что вы сделали.

Он до сих пор не упомянул о неудачном аборте, и в любом случае – разве стали бы дети их возраста осуждать ее за это? То, что он имел, было для него, видимо, равносильно доказательству ее «болезни». И это стало бы достаточно интересно для таблоидов. И существование этих документов раскрыло бы ее вмешательство. Журналист потребовал бы от них выдать источники информации. Дженни Бишоп вспомнила бы про время, проведенное Хелен в одиночестве в ее архивах. Эти бумаги были более обвинительными, чем этот мальчик предполагал.

– Да, – ответила она. – Не могу возражать вам в этом.

Это было правдой. Что-то, однажды оформленное официально на бумаге, становится фактом, и не важно, является это правдой или нет.

– Откуда мне знать, что вы не сделали копии? – Хелен спросила это лишь для того, чтобы проверить их хитрость; разумеется, копии имеются.

– Вам придется нам довериться, – ответил парень.

Дрожь в голосе девушки подсказывала Хелен, что она хотела бы говорить правду. Когда Хелен передала ей деньги, та разделила их на две части. Это был бессознательный жест, но Хелен поняла: этот фронт вовсе не так сплочен, как думает мальчик.

– Больше вы о нас ничего не услышите, – сказала девушка. И вновь она показалась искренней, однако Хелен знала, что, конечно же, они придут к ней снова. Так работает шантаж. Ты заплатил – ты сдался.

Если бы только у нее появился какой-то рычаг давления на них, она смогла бы им воспользоваться, но вряд ли сейчас это главное. Сейчас она должна сосредоточиться на уничтожении этих…

Внезапный порыв ветра почти сбил ее с ног. Удар двери – металлом по старому камню – прозвучал громко, как выстрел. Грохот падающей штукатурки и кирпичной кладки заставил их всех отпрыгнуть глубже в коридор, подальше от взметнувшейся пыли.

– Джесс! – закричала девушка.

Значит, Дж. – это Джесс. От взгляда, который он бросил на девушку, горячий пот Хелен превратился в холодный. Ее вымогатели разговаривали паническим шепотом, обсуждая бестолковые стратегии выхода. Куча обломков была высотой по пояс, и потолок сильно провис.

– Нам придется выйти через парадную дверь, – сказал Джесс. Он был прав; их единственный выход находился в другом конце полумильного коридора. Все, что Хелен оставалось сделать, – это пережить трехминутную прогулку по прямой линии.

Трудно ли это будет? Иди шаг за шагом. Не думай о катакомбах собственной памяти, а просто смотри вперед, фокусируйся на своем маленьком фонарике-карандаше и его слабом луче. Думай не о раскачивающихся босых ступнях, а о грязной холодной воде в собственных туфлях.

Хелен не могла этого сделать.

Не могла пройти мимо комнаты, где умерла Паулина. Продвигаться становилось все сложнее, как будто с каждым шагом удваивался вес ее обуви. Она остановилась в двух ярдах перед дверью прачечной. Ей придется просить их, по-другому никак. Ей придется просить их, ей придется сказать им, и если она покажет свою слабость, они могут ухватиться за это и решить оставить ее здесь, чтобы преподать урок или просто ради забавы.

Хелен чувствовала, как колотится пульс у нее на шее. Время свернулось, и она снова была собой девятнадцатилетней, пробегающей мимо двери прачечной. «Я сошла с ума, когда согласилась сюда приехать, – подумала она. – Назарет меня в конце концов достал».

Молодые люди тоже остановились, но не потому, что заметили ее страх. Перед порогом прачечной разливалась глубокая лужа. Что ж, так тому и быть. Они должны повернуть назад и разобрать завал, даже если им придется делать это по кирпичику. Словно почувствовав ее надежду, больница уронила еще кусок кладки на этаж. Либо так – либо никак.

Бледная рука протянулась к ней. Джесс не мог смотреть ей в глаза, но сделать это для нее он мог. Взять его руку означало, что она сможет пройти мимо прачечной с закрытыми глазами, доверившись ему, что он проведет ее там, где помельче. Это неуклюжее, инстинктивное рыцарство поразило Хелен в самое сердце. Она покрепче зажмурила глаза, мучаясь от безумной мысли, что старое здание внезапно восстановит силы, и эти флюоресцентные лампы вдруг зажужжат и заморгают, и Паулина снова появится здесь, в виде скелета, и невозможным образом гротескно повиснет на трубе. Хелен держала выражение лица под контролем, но ее ладони были липкими от пота. Стыдясь, что тело выдает ее страх, Хелен отняла руку у Джесса как можно скорее и вытерла ладонь о свои брюки. Он заметил это и понял неправильно, очевидно, подумав, что она стирает следы его прикосновения.

После этого они позволили ей идти в двух шагах позади себя, и Хелен была чрезвычайно благодарна за возможность не скрывать ужас на своем лице. Темнота давила на нее почти физически. Их фонарики покачивались, пока они шлепали в направлении атриума и единственного выхода. Движение играло шутки с их восприятием, создавая впечатление, что в конце коридора находится еще один отдельный источник света.

Глава 58

Они были братьями. Это стало понятно по их лицам: младший парень выглядел утонченной, более привлекательной версией старшего, покрытого шрамами от драк.

– Начал настоящую охоту за сокровищами? – спросил старший, разворачивая веер размытых фотокопий. По диким выражениям лиц молодой пары стало ясно, что они знали о копиях – вероятно, сделали их, – но не знали, что они находятся в руках этого человека.

– О, аудиенция с самой достопочтенной Хелен Гринлоу! Наш старик убил бы кого угодно за право встретиться лицом к лицу с вами в старые времена, но вы ничего не желали знать об этом, верно? – Хелен не попалась на его удочку, почуяв в нем настоящую опасность. Этот человек был гораздо ближе к тому, каким она ожидала увидеть шантажиста.

– Это наше. Мое и – ее, – сказал Джесс, все еще старательно скрывая имя девушки. Когда он потянулся за сумкой, Хелен обнаружила, что ее руки тоже метнулись к ней, нашаривая бумаги, рассказавшие старшему брату все, что ему нужно было знать.

– О, полегче-полегче! – вскинулся тот, выхватывая сумку обратно. – У меня пока нет своей копии.

Руки Хелен безвольно опустились. Она пыталась удержать спокойное выражение лица, пока ее разум кипел. Хорошее: все доказательства против нее находились в этом помещении. Плохое: как она может справиться с тремя рассерженными молодыми людьми, чтобы уничтожить бумаги?

Ее избавили от необходимости принимать решение, когда мужчина скрылся за дверью часовой башни, преследуемый Джессом и М.

Во второй раз весь мир Хелен Гринлоу сжался до необходимости получить собственные медицинские записи – любой ценой. Она поддалась безумию, которое пришла сюда отрицать, и бросилась вслед за остальными в дверь часовой башни. Подсвечивая своим дрожащим фонариком, она проскользнула мимо них вверх по ненадежным лестничным ступеням. Внутри протекающий дождь капал с пятнистого потолка. Ее нога сбросила какие-то невидимые обломки в лестничный колодец, и ответный всплеск означал, что в подвале стоит глубокая вода. Джесс и М. следовали за ней по пятам, и их прыгающие налобные фонари создавали ужасный эффект, похожий на моргание наоборот – короткие вспышки света в кромешной темноте.

Пока Хелен поднималась, она думала о будущем, измеряя его в десятисекундных интервалах – каждый маленький отрезок времени просто для того, чтобы выжить. Десять секунд, чтобы перевести дыхание. Десять, чтобы прорваться через сплетение чужих конечностей к сумке. Она считала в уме с такой точностью, что даже сердце, казалось, стало биться, как метроном. Десять, чтобы вырвать сумку из его рук, и еще десять, чтобы вырваться самой. По десять секунд на каждую лестничную площадку. И что потом? Каменные стены, запертая дверь, непроходимый коридор.

Они догнали ее у балкона; старший мужчина исчез, а затем вернулся, став еще злее, но сумка по-прежнему висела у него на плече, достаточно близко, чтобы Хелен могла протянуть руку и дотронуться. Ее пальцы дернулись – а затем в движение пришли и остальные, словно по сигналу стартового пистолета. В толкотне и свалке, среди мечущихся лучей Хелен едва понимала, где верх. Локти, колени, кожаные куртки и человеческая кожа. Ее отшвырнули к стене, чьи именно руки – она не могла бы сказать, и ее позвонки полыхнули огнем боли. Фонарик упал на пол, высветив бумаги в сумке для инструментов. Хелен кинулась обратно в толчею тел, протянув руки к сумке, готовая хватать и уничтожать. Ее мышцы ожидали сопротивления, однако напряжение внезапно исчезло, как будто где-то перерезали нить.

Это не заняло и десяти секунд. Прошло, возможно, три – от хруста сломавшейся балюстрады и до последнего удара.

Глава 59

2018 год

– О, Хелен!

Хелен Гринлоу, баронесса Гринлоу из Сайзуэлла, выйдя из Библиотеки пэров, наткнулась на Эндрю Босуэлла, партийного организатора Лейбористской партии, ожидающего в коридоре. Бежевые зубы, бежевые волосы: она и в лучшие времена терпеть не могла этого человека, и ей никогда не хотелось видеть его меньше, чем сейчас.

– Вы ведь не сбежали с голосования, не так ли? – сказал он.

Ее обычный самоуспокаивающий глубокий вздох дался ей нелегко. Чувство вины прорастало в Хелен, как часть ее тела, как грубая веревка, обхватившая ее легкие в ночь смерти Клея, и теперь веревка натянулась, мешая дышать полной грудью.

– Я вышла угостить кое-кого чаем, – ответила она. – Я буду в Палате к голосованию.

Она едва помнила, за что они голосовали. Что-то связанное с широкополосной связью в сельских районах. Мысли Хелен были только о ее гостье. М. означало Марианна, а не Мишель. Джесс Брейм – его оказалось легко найти, с таким именем, в городке такого размера, – женился на Мишель вскоре после похорон брата. Она умерла от сепсиса спустя несколько месяцев после своего двадцать восьмого дня рождения, а затем тайна осталась только между двоими. Дж. хранил молчание. Петля вины Хелен никогда не ослабевала, но страх, та окровавленная нить, которая тянулась обратно к той ночи, почти исчез. До электронного письма Марианны Теккерей, разрушившего ее глупые предположения.

– Я всегда могу на вас положиться. – Голос Босуэлла был чистым уксусом. Хелен имела репутацию голосующей по своей совести, а не по партийной линии; та же самая совесть заставила ее перейти от консерваторов к лейбористам. И теперь ни одна из сторон ей больше не доверяла.

– Предмет обсуждения не слишком волнующий, так что сегодня у нас мало бойцов. Не то чтобы это когда-нибудь вас особенно беспокоило. Зато мы всегда можем рассчитывать на вас там, где требуется отбросить излишние сантименты.

Ну вот опять. Сталь характера, которую женщина должна иметь, чтобы пробиться на вершину, была той чертой, за которую они все еще пытались ее попрекать. За шестьдесят лет ничего не изменилось.

– Спасибо, Эндрю. – Хелен кивнула вдоль коридора. – Я лучше пойду встречу свою гостью.

Ровный шаг, которым Хелен приблизилась ко Входу пэров, скрывал ее стремительные мысли. Она пригласила девушку, которая была в силах разрушить ее репутацию, в то самое место, где эта репутация нарабатывалась, потому что никто не смог бы устроить здесь неприятную сцену. Конечно, теперь она должна думать о ней как о женщине. Хелен поняла, что почти ожидала увидеть истощенную девочку-подростка вместо заслуженного лектора по истории искусств. Хелен шагнула в вестибюль, и там была она. Марианна Теккерей, урожденная Смай, поправляющая платье и нервно моргающая в пыльном солнечном свете. В среднем возрасте она выглядела хорошо, лучше, чем большинство людей ее происхождения. Она сохранила фигуру, более или менее, и носила блестящую прическу, уложенную феном, словно третья жена какого-нибудь старого пэра. Хелен не представляла Джесса добившимся подобных высот. Поддерживают ли они по-прежнему связь друг с другом? Какими бы ни были важные новости Марианны, они должны касаться его, и, несомненно, речь пойдет о деньгах. Гнев вскипел в ее груди, поднимая глубоко загнанную яростную обиду на этих детей, чья грязная глупая задумка закончилась человеческой гибелью. Ее жизнь была полна жестких решений, принятых с чистой совестью. Единственным разом, когда она изменила своим принципам, стала та поездка в Назарет дождливым вечером, и это произошло из-за них. Как они посмели вновь выкопать это сейчас, так поздно в карьере Хелен, так поздно в ее жизни?

– Доктор Теккерей? – Она не могла заставить себя встряхнуть ладонь Марианны. – Очень любезно с вашей стороны прийти так быстро.

Хелен быстро провела свою гостью по позолоченным коридорам, поддерживая пустую беседу.

– Я бы никогда не узнала вас, – сказала она, когда они сели. Марианна встретилась с ней взглядом, и земля ушла из-под ног. Маленькие черные точки на ее слезных протоках говорили о том, что она нанесла на ресницы тушь, выплакалась и нанесла повторно, и это выдавало отчаянную мрачную правду их общего положения. Ярость резко и внезапно сменилась облегчением. Возможность выговориться была ближе, чем когда-либо. Если разделить случившееся друг с другом, станет ли от этого легче? Утратит ли оно власть над ними? «Марианна, – хотела она сказать, когда в центр белой скатерти поставили набор серебряных бутылочек со специями, – Марианна, вы находились там, вы знаете, вы понимаете, на что это было похоже, и на что это похоже сейчас».

Ей хотелось спросить Марианну – где та носит свою вину? Возможно, она тоже носила ее как ремень, стягивающий сердце и легкие. А возможно, ее вина гнездилась в желудке, переполняя его кислотой, или в голове, превращаясь в головную боль, когда шел дождь. Марианна тоже должна шататься под грузом сокрытия человеческой смерти. Она знала о прошлом Хелен, и облегчение от отсутствия необходимости притворяться было настолько сильным, что Хелен почти не беспокоило, использует ли Марианна это против нее.

Эта мысль привела Хелен в чувство; конечно же, ее беспокоило. Она глубоко вдохнула и к концу выдоха приняла деловой вид.

– Полагаю, вы здесь из-за денег.

Марианна на дюйм отшатнулась. Когда она запротестовала, Хелен заметила часы «Картье» на ее запястье. Она носила свое золото как броню.

Защитная реакция Марианны дала понять, что ее самооценка по-прежнему невысока. При всем том, что она рискнула связаться с Хелен, Марианна не могла показать ни дюйма своей уязвимости. Она явно все еще верила в «психопатию» из тех бумаг. А почему бы ей не верить? Ничто из того, что сделала Хелен за прошедшие годы, не заставило бы Марианну изменить мнение. Карикатуры в прессе – Хелен рисовали в «Таймс» в виде робота в платье – вряд ли смягчали ее образ.

Что она могла сказать, чтобы успокоить эту выросшую девушку? Они старательно обходили в разговоре причину, по которой встретились, но, возможно, если она подчеркнет их соучастие, их общую уязвимость, это покажет Марианне, что Хелен – пусть и не на ее стороне, потому что никогда не сможет забыть положение, в которое они ее поставили, – но в равной степени стремится остановить этот снежный ком, прежде чем он покатится дальше. Хелен напомнит этой девушке, как мало против них доказательств, насколько они сейчас в безопасности, если только ничего не сделают, чтобы расстроить такое положение вещей.

Она наклонилась к Марианне поближе и произнесла:

– Расследование, конечно же, проводилось. В маловероятном случае, если кто-то заговорит – для нас хорошо, что тело кремировано.

Страх в глазах Марианны на мгновение сменился чем-то более глубоким: отвращением. Что бы Хелен ни сказала, Марианна примет это за подтверждение вердикта врачей. Разочарование оказалось болезненнее, чем Хелен ожидала.

Марианна оттаяла только тогда, когда на вопрос: «Что вы собираетесь делать?» – Хелен ответила с уверенностью, что заплатит Джессу. После этого с облегчением выдохнула. Конечно же, подумала Хелен в тот момент, когда Марианна переключилась – это все, зачем она пришла сюда, все, что хотела узнать. Она не заинтересована ни в чем вроде взаимной поддержки. Они слишком далеко зашли для такого. Но что это? Марианна заерзала и наклонилась вперед, будто хотела сказать что-то важное. Это читалось по ее лицу, по обмякшему подбородку. Хелен не осмеливалась представить, какую форму может принять их альянс, но вцепилась в край своего стула так, что побелели костяшки.

Марианна упомянула о ребенке.

– Хонор – моя дочь – у нее… слушайте, мне не нравится выражение «душевное расстройство» и все пересуды, которые приходят вместе с ним, но просто – она больна и невероятно ранима. – Марианна неожиданно вытащила свой мобильный телефон и показала Хелен фотографию молодой девушки с бледно-розовыми волосами и огромными глазами, которые не хотели – не могли – смотреть в камеру. Хелен сразу же узнала эту хрупкость. Это было выражение лица Сьюзен, это были глаза Селесты. Это была та боль, которую необходимо увидеть собственными глазами, чтобы поверить в ее существование. Это было самое яркое напоминание о Паулине. – Она такой человек, о котором нужно заботиться. Она необыкновенный человек, она живет настолько глубокой жизнью, что все причиняет ей боль, это словно занозы в ее пальцах и битое стекло в ногах. И если все откроется – даже случайно, если полиция придет за мной и она узнает… Хонор уже лежала в больнице, она пыталась…

Хелен не требовалось слышать ничего больше. Все подробности, в которых она нуждалась, были каплями на полу прачечной. Что-то поднималось в ней, повышая давление неизбежно и нежелательно, как рвота, – но только где-то в середине ее головы, в глазницах. Она тайком проверила свое отражение в ноже и с облегчением увидела там все те же спокойные черты владеющей собой женщины.

– Знаете, это было непросто для меня – прийти сюда сегодня, – говорила Марианна. – Но я готова сделать все, что угодно, лишь бы защитить Хонор от этого. Как мать, вы знаете, что это такое.

Носовые пазухи Хелен разрывались от давления. Она не знала. Она знала, как быть сильной ради своего ребенка, однако – и это сейчас ее поразило – способность быть слабой из любви находилась за гранью ее опыта, за пределами ее возможностей. Марианна Теккерей преодолела удручающие начальные условия своей жизни, чтобы привносить стабильность в жизнь нестабильной молодой девушки. Она притянула дочь к себе ближе для защиты, тогда как Хелен, напротив, оттолкнула Дэмиана. Каково это – любить ребенка таким образом? Странное чувство усилилось достаточно, чтобы быть признанным, несмотря на его шестидесятилетнее отсутствие. Ком в горле, жар в носу, крошечные мускулы в глазах, с пощипыванием возвращающиеся к жизни.

Звонок к голосованию должен был прозвенеть в любую минуту. Почему он не звонит, почему эта чертова штуковина не дает повода прервать их короткую встречу? Марианна пыталась извиняться сейчас, взывая перед Хелен к обстоятельствам своего детства. Ей было голодно, сказала она, ей было холодно. Хелен чувствовала, как рушится ее защита.

Звонок наконец прозвенел. Хелен поднялась, и Марианна следом. Скажи что-нибудь, кричала Хелен про себя, скажи все, что позволит этой женщине понять, что ты на ее стороне и будешь стараться вместе с ней сохранить эту тайну. Разве не она единственный человек в мире, перед которым ты можешь быть сама собой?

– Все будет в порядке? – спросила Марианна. Ее губы скривились, она отчаянно нуждалась в успокоении. Но ответить было невозможно; Хелен знала, что все, что выходит за рамки банальных фраз, выше ее сил.

– Спасибо, что уделили мне время, доктор Теккерей. – Она мобилизовала каждый мускул своего тела, чтобы перекрыть слезные протоки.

Когда звонок прозвенел во второй раз, Хелен его проигнорировала. Вернуться в Палату было так же невозможно, как спуститься вниз по Биг-Бену. Она проковыляла в ванную, отделанную деревом и ситцем, и задвинула за собой щеколду. И в кабинке слезы наконец вышли наружу – глубокие противные всхлипы, замаскированные лязгом и свистом старого водопровода и грохотом инженерных работ на улице. Она рухнула на сиденье, прижавшись позвоночником к трубе бачка. Хелен плакала о Марианне, которая не хотела всей этой грязи еще больше, чем она сама. Она плакала о Джулии Соломон, об Адаме и их сыне. Она плакала о Паулине, о Норме, о Сьюзен и Селесте. В эту вереницу лиц вдруг ворвалась и Эжени, склонив голову набок, приглаживая ей волосы и спрашивая – не применил ли мужчина к ней насилие. Хелен засунула себе пальцы в рот, склонившись над чашей, как будто ее могло вырвать этими воспоминаниями, но слезы лишь хлынули еще сильнее, заливая воротник.

Она завидовала не только способности Марианны любить собственного ребенка. Она завидовала также и Хонор, несмотря на ее болезнь; трудной, разочаровывающей дочери, которая была так явно любима своей матерью.

Глава 60

Обычно Хелен любила субботы. Было достаточно переписки и чтения, чтобы занять ее, и, как правило, она что-то смотрела после обеда или вечером. Сегодня, однако, она отменила поход на вечерний концерт. Видимо, прошлое наконец догнало ее вместе с возрастом. События последних дней, казалось, ускорили великое предательство ее тела. Это началось с электронного письма Марианны. Неожиданное столкновение с Джессом на Парламентской площади напомнило, что ей уже девятый десяток. Она превратилась в маленькую старую леди, боящуюся пойти куда-то одной, и придумала катаракту только для того, чтобы находиться в компании Марианны. Но на самом деле она едва ли могла припомнить большее чувство одиночества, чем в момент, когда продавщица ошиблась и приняла Хелен за мать Марианны, и Марианна на секунду улыбнулась – не дежурно растянув губы, как ожидала Хелен, а мягко – и лучики вокруг глаз и губ сделали из просто привлекательной женщины красивую. Все продолжалось не дольше секунды, сменившись окаменевшим подбородком, и это выражение было хуже всех тех, что ему предшествовали.

Хелен чувствовала сухость и ломоту в суставах. Она передвигалась с какой-то новой медлительностью. В зеркале отражались зачатки сутулости – так называемый «вдовий горб». Сейчас, в своей небольшой квартире, она бродила из комнаты в комнату, поправляя и без того ровно висящие картины и вытирая пыль с чистых полок. Интересно, как проводят свои выходные они? Джесс станет сорить деньгами в Настеде, а Марианна, возможно, отправится за покупками или обедать с друзьями. Хелен попыталась думать о чем-либо другом, потерпела неудачу и издала слабый рык разочарования. Беспокоиться о том, где они, что делают, откуда может исходить следующая угроза – теперь, когда почти истек тридцатилетний срок давности? Сообщения от Марианны предполагали, что она пыталась отговорить Джесса от какой-то колоссальной глупости, которая была следующей в его списке действий.

Хелен не могла сосредоточиться на статье, которую собиралась написать – 800 слов для журнала «Сага» о радостях компьютерной грамотности для людей старше семидесяти. Возможность пользоваться Интернетом самой ей приносила мало радости в последние несколько дней. Из любопытства, не в силах забыть страстную мольбу Марианны о защите ее дочери, Хелен ввела имя «Хонор Теккерей» в «Гугл» и залипла на несколько часов в «Инстаграме», прокручивая страницу, пока от мельтешения на экране у нее не закружилась голова. Она поймала себя на том, что стала проверять «Инстраграм» каждый день, чтобы увидеть, как дела у девушки. Работы не соответствовали представлениям Хелен об искусстве, но ее притягивала картина психической хрупкости, явной в хэштегах и неявной в самих изображениях, в весе, внезапно потерянном и набранном, в длинных рукавах и в манере публикаций – то месяцами ничего, то десятки в день. Хонор с благодарностью отвечала своим случайным критикам и имела сообщество товарищей по несчастью. «Господи, если бы все это было доступно в мое время», – подумала Хелен, и поняла, что мыслит категориями настоящей пациентки.

Свежий воздух – вот что освободит ее от водоворота мыслей.

Она завязала шарф вокруг волос, услышала, как хрустнули ее колени – совсем как у Эжени, – когда наклонилась застегнуть ненавистную «липучку» на туфлях, и ступила в тишину бывшего извозчичьего двора, мощенного булыжником. Такие непритязательные послеобеденные прогулки давно заменили ее ежедневные пробежки, но были столь же необходимы. Ее разум прояснялся с каждым шагом, когда она шла через площадь Святого Георгия, мимо своего прежнего дома и через дорогу к голому колючему кустарнику на каменной набережной Пимлико-Гарденс. Вода стояла низко, как никогда, обнажая бурый речной ил, казавшийся ярким под бесцветным небом. На южном берегу из пустыря выросли роскошные квартиры жилого комплекса «Девять вязов». Слева от нее Воксхоллский мост протянулся через реку пятью широкими арками; баржа тащила сухогрузные контейнеры под центральным изгибом. Где-то за этим мостом Хонор Теккерей творила свое искусство, делала «сэлфи» и пыталась остаться в живых.

В воскресенье Хелен проснулась в пять утра, закончила статью к половине восьмого и после десятичасовой службы в церкви Святого Иоанна на Смит-Сквэйр снова прилегла на диван, чтобы дать отдых глазам хотя бы на десять минут. Два часа спустя в ее сон ворвался звонок мобильного телефона. Она ответила прежде, чем полностью открыла глаза, но голос Марианны стал глотком кофеина, подбросившим ее в сидячее положение.

– Извините за такой звонок, но я не знаю больше никого, кто мог бы добраться до нее вовремя. – Голос Марианны дрожал, слова терялись в придыханиях. – Она прямо за углом от вас, до нее пять минут на машине.

Хонор. Она что-то с собой сделала. Кровь Хелен застыла в жилах.

Она не сумела разобрать следующие слова Марианны из-за помех на линии.

– Вам следует выражаться яснее, – произнесла Хелен. На заднем плане работал двигатель. Марианна, видимо, разговаривала по автомобильной громкой связи. У Хелен не было возможности сказать, чтобы Марианна остановила машину: ее слова лились как вода, слишком быстро налезая одно на другое.

– Только что звонил Джесс, он в поезде, едет к ней домой. Он собирается все ей рассказать. Она живет над газетным киоском по Кеннигтон-Лэйн, рядом с Королевской таверной. – Телефон Хонор, как сказала Марианна, был выключен, Джесс добрался почти до ее порога, и в Лондоне не было никого ближе к этому месту, чем Хелен. Хелен осознала, что затаила дыхание, пытаясь понять смысл слов Марианны. Она нервно вздохнула:

– Он представляет для нее физическую угрозу?

Если есть угроза насилия, то первое, что нужно сделать, – это позвонить в полицию и уменьшить риск, но Марианна ответила: нет; его оружием были слова. Хелен требовалось успокоить Марианну, выяснить, что ей нужно и что она ожидает от Хелен.

– Марианна, я уверена, что ваша дочь ничего не скажет ни полиции, ни прессе.

Эта фраза сделала все только хуже. Марианна начала рассказывать о попытке Хонор лишить себя жизни, словно это являлось какой-то новостью. Даже без неуклюжего кружения Марианны в Палате вокруг да около сути проблемы – Хелен поняла бы это о девушке, когда впервые увидела ее фотографию.

Она не могла подыскать правильного ответа. Практичность – вот способ справиться с кризисом. Нужно отзеркалить «факты» Марианны обратно ей, чтобы она сама увидела нелепость того, о чем просит, а затем они вместе могут прийти к работоспособному решению.

– С чего бы вашей дочери мне доверять? А что, если он уже там? Мне восемьдесят лет. Как вы предлагаете мне справиться с разозленным мужчиной на тридцать лет моложе?

– Я не знаю, Хелен. Просто сделайте что-нибудь. Если не ради Хонор, то ради себя. Если он расскажет одному человеку – что помешает ему рассказать всему миру?

Хелен на секунду забыла о своей симпатии к ней.

– Марианна. Эти внезапно воскресшие неприятности – не моя вина. Вы навлекли их на себя сами. Это ваши проблемы. Играйте сами в своем маленьком запутанном спектакле. Я этого не заслуживаю.

Но Хонор здесь ни при чем, да и Марианна тоже, честно говоря. Она желала похоронить прошлое так же сильно, как и Хелен.

– Простите меня, простите. Я понимаю, что она не знает меня, и я ограничена в том, что действительно могу сделать, но, конечно, я помогу, насколько сумею.

Только в конце этой своей речи Хелен поняла, что говорит в безжизненный воздух. Она посмотрела на телефон, держа его на расстоянии вытянутой руки; сигнал на ее стороне оставался сильным. Наверно, Марианна въехала в одно из «черных пятен» приема, которых было полно в Саффолке. Она может перезвонить в любую минуту.

Глава 61

Хелен стояла в своей гостиной, опираясь одной рукой на пианино, а в другой сжимая телефон. Она пыталась дозвониться до Марианны дважды. В трубке слышались размеренные гудки, но некоторые телефоны так делали, когда человек переключался на другой звонок. Марианна могла прервать их разговор, чтобы принять вызов от Хонор или даже от Джесса. Все это могло разрешиться. Возможно, одна из подруг Марианны вышла с ней на связь и сейчас уже в пути, чтобы постучать в дверь Хонор и забрать ее с собой на ланч. Возможно, крестная или коллега. Кто-то, кого Хонор знала и кому доверяла. Кто-то моложе Хелен и не принимающий так близко к сердцу этот ужас. Прошло две, три, четыре минуты. Она смотрела невидящим взглядом на репродукцию пейзажа Джона Констебля над каминной доской. Конечно же, Марианна перезвонила бы в любом случае?

Хелен налила себе чашку чая, чтобы унять беспокойный спазм в горле. Прошло пять минут. Шесть, семь. Она мысленно нарисовала карту Лондона современного типа, виденную на мониторе. Джесс Брейм был на ней маленькой синей точкой, скользящей к западу через Сити. Марианна не уточнила, где он сейчас, но говорила, что время поджимает. Хелен вновь взялась за телефон. Только один взгляд на «Инстаграм» Хонор, чтобы определить местонахождение девушки. Он был деактивирован: «Пользователь не найден». Такое впечатление, будто сама Хонор удалилась. Возникло предчувствие наихудшего сценария; утраты целого мира, если Марианна окажется права. Самоуничтожение было чуждо природе Хелен, но она видела слишком близко, как такое случается, чтобы не учитывать эту возможность. Она вновь попыталась дозвониться до Марианны, убеждая себя в том, что если та не ответит и на сей раз, то Хелен пойдет к Хонор и… сделает что? О чем вообще Марианна просила ее, кроме того, чтобы пойти туда, быть там, остановить его? Повалить Джесса на землю и бороться с ним? Что же касается возможности отговорить его от задуманного, то Хелен – последний человек в мире, который смог бы его успокоить.

Она сделает то, что сможет, с учетом своей хрупкости и того, что Хонор впервые ее увидит.

Приняв решение, Хелен двигалась с абсолютным спокойствием. Она ополоснула чашку и поставила на сушильную доску. Ключ от машины был в ее руке; она вошла в гараж и вывела свою маленькую машинку через брусчатку. Она свернула налево по Гросвенор-роуд, проехала параллельно Темзе, щелкнула правым поворотником и дождалась поворота на Воксхолл-Бридж-роуд, а затем понеслась через мост над волнистым шелком реки. Хелен видела себя другой маленькой синей точкой, сходящейся с Джессом, или, если она успеет проскочить этот светофор – да! – возможно, прибывшей раньше него.

Она обогнула Воксхолл-Кросс, автобусную станцию, похожую на большого бетонного краба, и проехала мимо «Старбакса» и маленького «Сэйнсбери», прежде чем нырнула под железнодорожную арку на Кеннингтон-Лэйн. Хелен оставит машину на обочине или на автобусной остановке, она даже никогда не парковалась на сплошной желтой линии раньше. Она затормозила возле квартиры Хонор – два пролета вверх от газетного киоска. Сперва пришло облегчение: Хонор была там, сегодня с фиолетовыми волосами – она высунулась из окна второго этажа с какой-то сумкой, зажатой в руках, и улыбалась кому-то через улицу. Хелен проследила за взглядом девушки. Джесс Брейм, снова в кожаной куртке, приближался от станции метро.

Лицо Хонор было открытым, счастливым, доверчивым: если он поднимется к ней, то сможет стереть эту улыбку, вероятно – навсегда. Марианна не упомянула, что они знают друг друга. Тем более бессердечным выглядел Джесс, воспользовавшись этими отношениями назло Марианне.

Его правая нога шагнула на пешеходный переход. Хелен опустила противосолнечный козырек, чтобы он не узнал ее, но Джесс не смотрел на машину, он глядел на окно Хонор. Его лицо хмурилось от солнца или от чего-то большего?

Она втопила педаль в пол.

И Джесс Брейм врезался в лобовое стекло Хелен Гринлоу с такой силой, что казалось – это он бросился на машину; как будто он был движущимся объектом, а она точкой удара, а не наоборот.

Часть 4

«Лиственница»

2018 год

Глава 62

Они могли бы назвать это место в честь любого из множества прекрасных деревьев. За моим окном – я имею в виду обычное окно, прежнее окно – растет великолепный старинный дуб, ему сотни лет. Его пышные ветви теперь голые, и желуди лежат горой у основания ствола. Но нет. Им пришла в голову лиственница – самое уродливое дерево, которое только можно представить.

Лиственница – единственная не вечнозеленая ель, и та, что слева от дуба, сейчас сбросила свои иголки. Она выглядит дешево и жалко, как гигантская хворостина, воткнутая в землю. Каждый день моя ненависть к ней возрастает. Хотя, возможно, я просто проецирую.

Папа пошел в гостиную, чтобы принести мне правильный кофе, очевидно без кофеина, хотя на самом деле я чувствую себя странно спокойной со времени того, что папа называет «несчастными случаями», врачи зовут «происшествиями», Бреймы считают «заговором», а полиция говорит об этом как о «совпадении» – но с тяжелой, угрожающей иронией.

Все обеспокоены тем, насколько я спокойна (за исключением моментов, когда говорю о долбаном дереве). Наверно, ожидают, с учетом моего состояния, что я должна теперь выдать полный набор реакций психа из «Бедлама», скрежетать зубами и раздирать на себе одежду. На самом деле я чувствую… «онемение», пожалуй, более подходящее слово, чем «спокойствие». Как будто я опустошена от всех чувств. Не знаю, отчего так: оттого ли, что необходимо все смягчать ради папы, или от истинного объема того, что на меня свалилось, или все дело в селективных ингибиторах обратного захвата серотонина[24].

Это мое первое близкое столкновение со смертью, и я еще не начала переваривать его. Мой разум присматривает сам за собой собственным странным способом. Я всегда думала о своем мозге как о трехмерном лабиринте с мыслями, опасно несущимися по извилистым нейронным путям. Теперь там словно механизмы безопасности, почти как противопожарные двери вдоль коридора, которые закрылись, останавливая правду до тех пор, пока я достаточно не поправлюсь.

В результате я будто подвешена в каком-то защитном геле. И все же я не психотик: это скорее похоже на осознанное сновидение. Я знаю, что придет ко мне, когда те противопожарные двери неизбежно будут сломаны, и по сравнению с этим вся моя жизнь покажется летним лагерем отдыха.

Папа локтем открывает дверь в комнату, держа по кружке в каждой руке.

– Молоко наивысшей жирности, чтобы подкормить тебя.

У него хриплый голос. Он не плакал при мне, и я ему благодарна. В смысле, я в буквальном смысле последний человек на Земле, который осудил бы его за это (видели бы вы, как я, сколько огромных мужчин плакали здесь), но он знает, что это не то же самое. И возможно, это стало бы для меня последней каплей – видеть, как он сломался. Он постоянно приезжал сюда ко мне, но фактически в кризисных ситуациях я всегда была только с мамой, и он явно чувствует, что теперь должен примерить на себя ее роль.

– Спасибо, папа.

Он завел новую привычку – кивать головой и трясти ею одновременно.

На спинке дивана висит флисовое одеяло. Папа укрывает им мои колени, хотя в комнате настолько жарко, что я вижу, как воздух волнами колышется перед окном. Дни аналогичным образом кажутся размытыми. Вы всегда теряете контроль за временем, когда попадаете в это место. Но поскольку на сей раз травма была внешней, а не сгенерированной моим мозгом – это ощущается по-другому. И промежуток между трагедией и похоронами почему-то странно напоминает неделю между Рождеством и Новым годом.

– Во сколько опять придет полиция? – спрашиваю я папу.

Детективы Костелло и Грин (это звучит для меня как название роскошного магазина красок на Аппер-стрит) задавали мне одни и те же вопросы снова и снова. Их внимание было приковано к последним нескольким секундам. Джесс точно посмотрел по сторонам, прежде чем переходить дорогу? Было ли похоже, что он узнал того, кто вел машину? Какой была плотность движения? Как будто, если они станут спрашивать достаточно часто, я смогу родить диаграмму или фотографию, которая сообщит им все, что они хотят узнать.

Папа ни разу не спросил меня, о чем они говорили. В смысле, я и не предполагала кому-то рассказывать, но думаю, это выходит за пределы его природной склонности делать все по правилам. Он дает мне передохнуть после их допроса. И я подозреваю, что он просто боится не вынести знания. Какими бы ни были его мотивы, я благодарна ему и за это тоже.

– Как только закончится утренняя терапия, – отвечает он.

Ждать дольше, чем я предполагала. Мне это нравится. Когда ждешь – не нужно ничего делать. Папа же такое ненавидит. Когда звонит его телефон, он пытается скрыть облегчение за гримасой извинения.

– Это Нейл, из Брекстона.

Он нашел ужасного агента по недвижимости, напоминающего акулу – розовый галстук, много сопит, жует жвачку, когда разговаривает по телефону, явная привычка к кокаину, – так что не должен потерять слишком много на продаже квартиры в проклятом Парк-Ройал-мэнор. Дело не в деньгах: папа так сильно хочет от нее избавиться, что, вероятно, отдал бы и бесплатно. Под дубом терапевт ведет двух пациентов на сеанс тай-чи[25], причем все трое в безразмерных пуховиках и сапогах. Я слышу, как папа в коридоре разговаривает своим «рабочим голосом». Их беседа заканчивается раньше, чем я успеваю пробраться через пенку на моем латте.

– Нашел покупателя, – сообщает он. – За наличные. Это все можно будет провернуть за месяц. Боже, лучше бы я никогда не покупал эту злосчастную квартиру. Проклятие Назарета, на самом деле.

– Ох, папа. Ты не мог знать.

Папа не отвечает, потому что это стало бы началом разговора, к которому мы не готовы. Я не понимала, что их скучный стабильный брак был таким сложным, таким интересным. Не для него, понятное дело. Что бы ни происходило между мамой и Джессом, какова бы ни была истинная природа их связи с Хелен Гринлоу, там присутствовала некая темная суть, о которой мы даже не догадывались. Папино сердце разбилось, и это нечто большее, чем просто горе. Ему надлежало стать маминым партнером и доверенным лицом, однако, похоже, эта роль досталась Джессу, и так было всегда. Они оказались связаны крепким узлом, который мы, ее обычная семья, никогда не сможем развязать.

Глава 63

«Сейчас дети не стучат друг другу в двери». Так обычно всегда говорила бабушка, когда приезжала погостить к нам на Ноэль-роуд, и качала головой, сожалея об этом. Как будто мы могли гонять мяч среди выхлопных газов и между двумя рядами припаркованных автомобилей, уворачиваясь от курьеров, рассекающих на мотоциклах по зоне ограничения скорости в двадцать миль в час со скоростью в сорок на пути к Аппер-стрит.

Хотя она была права. Мы пишем друг другу и договариваемся о встрече, и передоговариваемся, и чаще всего отменяем, но волнение от чьего-то неожиданного стука в дверь и вопроса, пойдете ли вы играть на улицу, исчезло, думаю, с появлением мобильных телефонов. Наверно, я пыталась восстановить именно эту непосредственность, когда отключала телефон, а еще хотела создать рабочую обстановку без постоянного отвлечения. Конечно, когда кто-то звонил в нижний звонок, чаще всего это оказывалась доставка «Амазона» для кого-то из соседей, но уже начали расходиться слухи – что если я нужна моим друзьям, то они могут прийти и увидеть меня, и они были вынуждены приходить и разыскивать меня, и мне это нравилось. Я ни с кем не разговаривала о Воксхолле как о месте, где живу, но однажды все узнали, как часто они проходили мимо меня – или, вернее, подо мной, – не зная, что я там. И в итоге за десять дней после того, как начала выключать телефон, я приняла больше посетителей, чем за предыдущие полгода. Такая жизнь вне Сети успокаивала меня. Мое настроение стало улучшаться. Успешная работа порождает эйфорию, или наоборот, с хорошим настроением легче трудиться? Я все еще не знаю, однако за неделю моя энергия и трудоспособность резко повысились, наполняя меня силой без необходимости есть или спать. Даже посещение бабушки в больнице не выбило меня из колеи. Я чувствовала себя куда свободнее, чем за многие годы.

Я не допускала глупостей. У моей «политики открытых дверей» имелись четкие правила.

Правило первое, очевидное. Всегда проверять, кто пришел. Звонок работал, но маленькая штучка с камерой была сломана, и если требовалось увидеть кого-то на улице, приходилось высовываться из окна.

Правило второе, также самоочевидное. Не пускать домой незнакомцев. Хотя, Джесс Брейм… Он и был незнакомцем, и не был. Я без малого год думала, что он мой отец, черт побери, и мама с Колеттой знали его всю свою жизнь. Когда я увидела его запрокинутое лицо двумя этажами ниже, то сразу его узнала.

– Джесс? – Помнится, я подумала: это интересно. Это оживляло скуку воскресного дня.

– Ты помнишь меня? – Он казался удивленным.

– Конечно, помню. – Я впустила его, радуясь, что отвлекусь. Я провела четыре часа без связи с внешним миром в попытке вытатуировать кусок искусственной кожи, стараясь заставить тушь впитываться так же, как на настоящей, однако ничто не заменит натуральную кожу, и игла жужжала в моей руке так долго, что все предплечье начало покалывать. Возможно, мне следовало сперва позвонить маме, но одна из особенностей маниакальной фазы состоит в том, что она ослепляет: вы не замечаете все те маленькие сигналы, которые распознали бы в более стабильном состоянии, и радостно погружаетесь в ситуации, которых должны избегать. Вдобавок мама была настоящим кошмаром во всем, что касалось моего автономного режима, и я разозлилась из-за того, что она начала отправлять ко мне своих друзей, чтобы проверить – как у меня дела. Возможно, если бы я включила телефон, то там оказалось бы с полдюжины сообщений, призывающих прибраться и поставить чайник. Я металась между чувством вины и своей защитной реакцией на все это. Я понимала, что мама не хотела душить меня заботой, и Господь знает, что за эти годы я давала ей достаточно поводов для тревоги, но наступил момент, когда моя частная жизнь, мое душевное здоровье стали важнее, чем ее спокойствие. Теперь я почти слышала это – Джесс сболтнул, что будет в городе, чтобы встретиться с приятелем, или сходить на концерт, или еще что-нибудь в этом духе, и мама набросилась на него: «Ах, как хорошо, Джесс, пока ты там – проведай Хонор ради меня…»

До моей квартиры всего сорок ступеней, и было уже поздно наводить какой-то порядок, однако я разгребла пространство на диване, торопливо загрузила посудомоечную машину и протерла кухонные столы. К тому времени, как Джесс добрался до верхней ступени, чайник почти закипел.

– Давно не виделись! – сказала я, когда он пробрался через веревочную штору, унизанную бусинами. Он казался противоположностью моего отца, и с трудом верилось, что разница между ними всего шесть лет. Говоря откровенно, для парня своего возраста Джесс был еще хоть куда. Не то чтобы между нами возникли флюиды или что-то в этом роде; а если что и ощущалось – то некая напряженность, какое-то выражение на лице Джесса, которое я иногда видела и на других лицах, когда переставала принимать лекарства. Выражение, означающее: «Что-то не в порядке». Я всегда считала его печальным рокером, застрявшим в прошлом, но в основном типажом «соль земли». Я указала на груды кожи и иглы, разложенные в порядке убывания размера:

– Я не серийный убийца! Это для проекта. Хочешь чаю?

– Да, будь добра. – Джесс перешагнул через кучу тряпок. Только с близкого расстояния я уловила исходящий от его дыхания сладковатый запах свежего пива, перебиваемый чем-то прогорклым. Он делал странные движения ртом, как будто выдувал кольца дыма. Для кого-то и сорок ступеней – многовато. Я бы не хотела, чтобы он заполучил из-за меня сердечный приступ.

– Присаживайся. – Я кивнула на место, которое освободила на диване. – Что ты вообще делаешь в Лондоне?

Джесс не расслышал меня из-за шума чайника.

– У тебя тут милое местечко. Удобно, что метро рядом, я полагаю.

Я понимала, что он нетрезв, – в его голосе слышались невнятные нотки. Пока я ожидала, когда заварятся чайные пакетики, то наблюдала за его отражением в чайнике. Он бормотал себе под нос, словно что-то репетировал. Я видела подобное и раньше, когда впервые оказалась в «Лиственнице»: парня, который прочистил горло, как для важной речи, шесть или семь раз за минуту, но так и не сказал ни слова. Джесс привез мне безумие. Ну, в смысле – еще больше безумия. Маленькая холодная струйка страха проникла в мои вены.

Хотя было только еще начало третьего, мне захотелось написать маме и спросить – зачем она послала его сюда? Однако я опять позволила батарее разрядиться, и даже после того, как подключила телефон к зарядке, маленький красный значок сообщил, что он будет готов к использованию только через пять минут.

– С тобой все в порядке, Джесс? – Я поставила перед ним чашку, и он поморщился.

– У тебя есть пиво в жестянках?

– Извини. Я стараюсь не держать в доме выпивку. Магазин внизу закрыт?

Джесс кивнул.

– Ты хорошая девочка. Ты так похожа на свою маму, когда она была в твоем возрасте. В тебе нет ничего от твоего отца. Я имею в виду, ты ведь знаешь, что твой отец – действительно твой отец, верно? Ты прошла через весь этот бред с ДНК.

Я улыбнулась стене, молча зверея, что мама нарушила мою приватность, но радуясь, что мне не пришлось выяснять это у него.

– Я прошла. Мы все прошли тестирование. – Я не добавила, что делала его снова, в частном порядке и по секрету, пока не убедилась окончательно. Я не могу вспомнить, сколько раз. Десять? Двадцать? Кажется, я потратила на это почти тысячу. До сих пор не понимаю, как мама объяснила папе тот счет по кредитной карте.

– Твоя мама никогда не говорила ни одного дурного слова про твоего отца. Каковы бы ни были ее недостатки, она всегда являлась хорошей женой. Марианна Смай. – Лицо Джесса скривилось от усердия, когда он произносил ее имя, однако к третьему слогу его голос уже не мог поддерживать напор, а добравшись до «Смай» – и вовсе выдохся. – Я всегда был так влюблен в нее… Я понимаю, она ушла и устроила свою жизнь так, как хотела, но все остальные… это как… у меня было много женщин, однако это только толкало меня к ней, а затем снова отдаляло, и какая-то долбаная глупая часть меня всегда думала, что когда-нибудь она снова станет моей.

Тактичность – еще одна жертва мании.

– Джесс, это все так неуместно.

– Нет, уместно! Уместно. Это касается тебя. Вот что я пришел тебе сказать, это все вза… взаимосвязано. – Джесс городил какую-то бессмыслицу, но я уже не особенно прислушивалась. Он сделал глубокий вдох. – Я и твоя мама. Когда мы были в твоем возрасте… Нет. Когда мы были моложе тебя, но достаточно взрослыми, мы сделали кое-что по-настоящему глупое, и я пришел сюда, потому что думаю – тебе пора знать.

Формально мое состояние не описывается как «быстро сменяющиеся циклы», но настроение способно перевернуться в мгновение ока. Я находилась на самой макушке американских горок, на вершине смертельного спуска, и теперь мое сердце стучало все быстрее. Плохой признак. У меня есть привычка отодвигаться от слов, которые я не хочу слышать. И я осознала, что прижимаюсь спиной к стулу и отползаю на нем, царапая пол.

– Что значит – «по-настоящему глупое»? – Все возможные глупости проплыли перед моим мысленным взором. Подростковая беременность, наркотики, мелкое воровство в магазинах? Мне-то казалось, мама была таким прилежным, таким правильным подростком, вся в учебе и книгах. И не получалось представить ее делающей что-то вроде того дерьма, которое я на нее примерила. Однако я поверила Джессу. Зачем ему выдумывать? Кроме того, достаточно было взглянуть на него.

Предчувствие звенело в моей голове, как удары молота по наковальне. Мама, которая всегда ставила откровенность превыше всего, солгала мне! Ну или, вернее, скрыла что-то от меня. Она сделала нечто, о чем не хотела, чтобы я знала, и краеугольный камень моей жизни норовил рассыпаться в прах. С помощью семейной терапии мы пытались понять, что возникло раньше – моя болезнь или такое же патологическое желание матери создать для меня идеальный защищенный мир. Наши проблемы большинство детей перерастает в подростковом возрасте, но это наш путь, наша особенность, наше развитие. Моя стабильность неразрывно связана с матерью; когда она волнуется, я разваливаюсь на куски. Я положила ладонь на предплечье, как иногда делаю, чтобы успокоиться, – скользнув пальцами по штрихам на сгибе локтя, по рельефным белым шрамам, похожим на давние следы кошачьих когтей, и по бледно-лиловому крестообразному рубцу, который исчезал слишком медленно. Это не было уловкой, но сработало, как она. Джесс, казалось, мгновенно протрезвел. Чтобы он не таращился на мои руки, я раскатала рукава свитера ниже запястий. Его глаза бегали туда-сюда в микродвижениях, как будто он читал что-то на тонкой шерсти, натянутой через ладонь и удерживаемой кончиками моих пальцев.

– Это не имеет значения. Ты не заслуживаешь этого, ты ни при чем. Это между мной и Марианной, я не знаю, о чем думал, придя сюда. – Он встал и окинул недоумевающим взглядом мою маленькую квартиру, словно сам не понимал, как оказался здесь. – Я даже не могу сообразить. Господи, как моя жизнь к этому пришла? – Когда Джесс начал плакать, я поняла, что ожидала его слез. Я распознаю срыв, когда вижу.

На кухне позади меня вспыхнул экран ожившего телефона, но я знала, как важно «слушать всем телом», по выражению доктора Адиль, когда кто-то пытается выговориться и сбросить груз с души. Если вы отвлечетесь в неподходящий момент, то глазом не успеете моргнуть, как доверие исчезнет. Я не могла рисковать прервать его. В тот момент я поняла, что только одно хуже, чем слушать о глупости, сделанной моей матерью: не выслушать Джесса Брейма, когда ему было так плохо, что он почувствовал необходимость напиться, прежде чем переступить мой порог.

Джесс вытер нос тыльной стороной рукава. Это оставило склизкий след соплей и слез на его кожанке.

– Тот большой мост над дорогой, ты когда-нибудь поднималась на него? Потому что прямо сейчас это выглядит чертовски заманчивым приглашением, скажу я тебе. – Я не понимала, являлись эти слова случайным порождением пьяного разума или же бессвязностью из-за нервного срыва. Стратегия была одинаковой для обоих случаев. Потакать Джессу, или, вернее, демонстрировать ему уважение, которое так часто оказывали мне самой, когда мои мысли разбивались одна о другую. – Они преследуют меня, мал… Хонор. Гребаные акулы.

– Акулы? – Если у него случались видения, то кто-нибудь должен был заметить это много недель назад! Но Джесс продолжил говорить, и я поняла, что это не плод его воображения.

– Я хотел купить Мэдисон правильную коляску, понимаешь? Одну из тех, с большими колесами, которая складывается и превращается в автомобильное кресло.

У меня в голове возникла картинка: мамочки с колясками и стаканчиками кофе навынос, идущие по трое в ряд по тротуару, но…

– Какое это имеет отношение к делу?

– Мэдисон должна была родить в тот же месяц, в который родился мой сын. Николас, который живет в Испании. Так что я даже рад был поднапрячься. Мне не хватало всего несколько сотен. Заем до зарплаты, и это только предполагалось, что до зарплаты, но затем пришлось оплатить школьную поездку, чтобы все вышло как следует, ну и все… ты берешь следующий, чтобы покрыть предыдущий, и не успеваешь опомниться, как три штуки превращаются в тридцать и… я не знаю, черт возьми, что дальше делать. Я продал свою машину, заложил свой велосипед. – Джесс втянул голову в плечи от стыда и словно стал меньше ростом.

Я пришла в ужас. Мне показалось, это похоже на какой-то фильм Кена Лоуча[26]. Я внезапно почувствовала себя до отвращения избалованной. Если бы у меня имелись на счету деньги, я бы сразу перевела их ему, но я могла предложить кое-что еще.

– Тебе надо попросить у моих родителей! – От звука своего голоса я представила пузырь, в котором живу, так ярко, что почти увидела переливчато-маслянистое мерцание его поверхности. – Они одолжат тебе – мама не оставит тебя в такой беде.

Джесс выглядел так, будто я пырнула его ножом, а затем сгорбился еще ниже на своем стуле:

– Знаешь что? Она могла бы… Если бы я попросил вежливо.

– Ты хочешь сказать, что просил ее, а она ответила «нет»? – Я никогда не умела скрывать свои чувства: наверняка на моем лице сейчас отразился ужас.

– Нет, малышка, – ответил он. – Я не просил ее. Не беспокойся за меня.

Я присела возле его ног:

– Ты не можешь прийти сюда и сообщить, что попал в беду, излить передо мной душу, а затем сказать, чтобы я не беспокоилась! Я должна немедленно помочь. Я могу попытаться продать несколько своих работ. Это не твоя вина, это дерьмовая неправильная система, она отвратительна. Мы могли бы воспользоваться «GoFundMe»![27]

Джесс издал грустный смешок.

– Я пришел сюда не для того, чтобы просить тебя о деньгах. Мне не следовало тебя в это впутывать, – он вытер щеки. – Мы едва знаем друг друга. Я не должен тебя втягивать, прости. Я разберусь с этим сам, а тебя оставлю в покое. Я просто блефовал, когда звонил твоей маме. Это несправедливо по отношению к тебе. Я больше не соображаю, что творю. – Он поднялся на ноги, и я тоже встала.

– Джесс. Ты говорил, что вы сделали в молодости какую-то глупость.

Джесс шагнул ко мне так близко, что на мгновение я подумала – он собирается меня поцеловать; но прежде чем я успела отступить, Джесс взял меня за подбородок странным отеческим жестом, который смотрелся почти жутковато.

– Спроси у своей мамы, малышка, – произнес он, а затем вышел, оставив меня запутавшейся в гремящей бусинами и качающейся веревочной занавеске.

Я немедленно почувствовала, что лезвия зовут меня, будто ущелье, вырезанное в моей плоти, закрыло бы то, которое угрожало открыться под ногами. Я представила голос доктора Адиль: «Только ты можешь принять ответственность за эту часть своего поведения». Но мы не на приеме, подумала я, глядя на татуировочную иглу. Карл Маркс сказал, что единственное противоядие от душевных страданий – физическая боль, и я никогда не слышала лучшего объяснения того, что я делала.

Имелся другой вариант, конечно. Я могла бы позвонить маме и спросить ее, что происходит. Лезвие. Телефон. Лезвие. Телефон. Экран засветился у меня в ладони прежде, чем я поняла, что сделала выбор, и я поздравила ту часть себя, которая желала процветать; она не всегда успевает вовремя.

Я разблокировала экран, толком не зная, что собиралась спросить у мамы, кроме того, что начала бы с визита Джесса и посмотрела бы, как она отреагирует, а потом решила бы, что делать. Я оказалась права: там было десять пропущенных звонков от мамы и множество отчаянных текстовых сообщений, призывающих меня позвонить ей. От последнего я чуть не выронила телефон в раковину.

Я НЕ МОГУ ОБЪЯСНИТЬ, НО НЕ ОТКРЫВАЙ НИКОМУ ДВЕРЬ.

Я набрала ее номер, однако гудки длились, и длились, и длились. Я не могла припомнить ни одного раза, когда мама не ответила бы на мой звонок. Даже в больнице у бабушки она держала телефон, поставленный на вибрацию, у себя под боком. То, что оставалось от моей утренней эйфории, превратилось в паранойю. Я закрыла входную дверь на засов и подбежала к окну. Джесс шагал обратно к Воксхолл-Кросс, но внезапно остановился возле Плейжер-Гарденс и обшарил себя, словно потерял кошелек.

Незнакомый звук привлек мое внимание к дивану. Потрепанная старая «Нокиа» Джесса выпала из его кармана. Она торчала, как памятник, из щели между подушками. Сообщение от Мэдисон подсвечивалось зеленым на монохромном экране:

Кто-то поменял замки в доме, папа. Судебные приставы на пороге. Что за хрень творится? ПОЗВОНИ МНЕ.

Я повозилась с интерфейсом старомодного телефона и выяснила, что он разговаривал с моей матерью в последние два часа. Мне захотелось сказать словами Мэдисон – что за хрень творится?

Я знала, что если снова подойду к окну, то увижу возвращающегося Джесса, однако прежнее спокойное доверие к нему исчезло. Я обернула телефон двумя матерчатыми магазинными сумками в несколько слоев и решила, что такой прокладки достаточно, чтобы пережить падение из моего окна на тротуар; а затем обхватила себя руками, чтобы успокоиться. Я установила выражение лица на положение «счастье» и помахала Джессу. Он посмотрел в обе стороны перед переходом, но когда ступил на первую полоску, вдруг словно из ниоткуда появилась маленькая белая машина и въехала на тротуар, подбросив Джесса и швырнув его на лобовое стекло. Оно разбилось вдребезги и осыпалось вокруг него сахарной крошкой. После того как Джесса забрали, эти осколки сохранили на асфальте очертания его тела.

Глава 64

Я встретила Хелен Гринлоу через двенадцать дней после того, как все пошло прахом, и где бы вы думали? В холле «Лиственницы». Я почти не замечала ничего вокруг после того, как в течение часа избегала зрительного контакта с доктором Адиль, но ее я узнала мгновенно; шлем астронавта из белоснежных волос над тщедушным тельцем – мечта карикатуриста.

За приемной стойкой никого не оказалось, чтобы спросить у нее, какого черта ей здесь надо, или, если уж на то пошло: «Как вас вообще выпустили?»

Я подошла к ней.

– У вас чертовски крепкие нервы – показываться на глаза после того, что вы сделали. – Шок от ее наглости временно перебил ступор моего отрицания. – Из-за вас оборвалась человеческая жизнь.

– Я очень глубоко об этом сожалею. – Она держалась официально, но искренне – не такой холодной и похожей на робота, как все считают. – Ты вправе злиться. И мне безумно жаль твою мать. – Она не позволила этой фразе зависнуть в воздухе чересчур надолго, и я была за это благодарна. – Отвечаю на твой незаданный вопрос: я, как они это называют, «освобождена на время следствия».

Чья-то вежливость, когда вы собрались палить из всех стволов, разоружает. Складывалось впечатление, что на нее можно обрушить любой груз эмоций, и она не сойдет с ума. Я вдруг обнаружила, что не знаю, куда деть руки, поэтому просто сложила их на груди.

– Разве вы не рискуете, приходя сюда и разговаривая со свидетельницей? – спросила я вызывающе.

– Рискую. – Хелен Гринлоу безусловно владела собой, и я почувствовала к ней уважение. Меня также впечатлило, что она не спрашивала в лоб, хочу ли я разговаривать с ней, а предоставляла инициативу мне.

– Ну, мы можем пойти сюда. – Я открыла дверь в комнату для родственников. Это одно из самых печальных помещений в «Лиственнице», что говорит о многом. Со вкусом подобранные персиковые диваны стоят лицом друг к другу, на кофейном столике между ними – коробка с бумажными платками. В углу притаился маленький ящик с детскими игрушками. Это к несчастной актрисе из другого крыла, страдающей анорексией, каждый день привозят ее ребенка. «Комната для родственников» – на самом деле немного неправильное название. Сюда пациенты приводят тех, кого не хотят вести в свою комнату. Здесь я разговариваю с полицией.

Я села на диван, который все еще хранил неприятное тепло от чьей-то предыдущей задницы. Кто-то разорвал бумажный платок и скатал его в мелкие шарики: парочка из них провалилась между подушками. Я выковыряла один, чтобы щелчком сбросить на пол, и поняла, что он влажный от соплей или слез. Это заставило меня поперхнуться. Я представила, как кто-то промокает лицо, а затем измельчает салфетку, вероятно, даже не осознавая, что делает.

– Видимо, вы пришли сюда, чтобы дать мне некоторые ответы? Никто ничего мне не рассказывает, и это невыносимо.

Хелен изящно положила ладони на худые бедра.

– Что тебе известно? – Ее голос звучал необычно. Как у по-настоящему продвинутого искусственного интеллекта или телефонного робота, с которым вы начинаете разговаривать, прежде чем поймете, что это запись.

– Немногое, – ответила я. – Вы сбили Джесса. Бог весть, по каким причинам – вероятно, что-то связанное с Назаретом, поскольку это в буквальном смысле единственное, что могло быть у вас общего. – Хорошо бы она сказала что-то, что сохранило бы маму в моей памяти такой, какой, по моему мнению, она была, но разговор, кажется, принимал иное направление.

– Это правда, что семья Джесса Брейма считает, будто я нажала на газ намеренно, и требует у полиции обвинить меня в убийстве. Однако они ошибаются.

– Тогда что это было? Поломка в машине? Ваша ошибка?

– Это была моя ошибка. Тем не менее это действительно не совпадение, что я находилась в том месте в то время, и это связано с закрытием больницы.

Я вздрогнула, как будто услышала стук в дверь.

– Хонор, полиции известно, что имеется переписка между твоей матерью и мной насчет Джесса, предупреждающая меня о том, что Марианна справедливо полагала злыми намерениями с его стороны.

У меня начинало жужжать в голове. Кажется, я отмахнулась от чего-то в воздухе возле своего левого уха, прежде чем спросить:

– Какое это имеет отношение ко мне? Почему он был в моей квартире?

Хелен сочувственно склонила голову набок: это выражение ей не подходило.

– Потому что он собирался рассказать тебе кое-что, что тебе было бы трудно услышать, но я считаю, ты имеешь право это знать.

Жужжание стало громче, как туча саранчи в моей голове – ползающей под кожей, разрывающей плоть изнутри.

– Видишь ли, твоя мать была необычной девушкой. У нее имелись сила духа и любопытство, которые превосходили ее образование и происхождение, поэтому, когда она кое на что наткнулась, она поверила в мою причастность к… – Хелен подняла глаза кверху, словно в поисках божественного вдохновения. – Она поверила, что в моем прошлом есть преступные эпизоды. Вместо того чтобы пойти ко мне напрямую, она рассказала Джессу Брейму, и он вовлек ее в заговор с целью шантажа, жертвой которого я стала.

– Шантажа? Мою маму? Что вы натворили такого плохого, что они… – Я много думала о том вечере, который провела на бежевом диване в Парк-Ройал-мэнор, проваливаясь в прошлое с помощью своего айпада. – Это связано с той бедной женщиной, которая погибла, так, что ли?

– Джесс и твоя мать верили в это.

Облегчение стучалось в мое сердце, но я не могла впустить его, пока не разузнаю побольше.

– Они были детьми, когда она умерла. Это не имеет никакого отношения к…

– Боже, конечно, нет. Твоя мама не имела никакого отношения к смерти Джулии Соломон. Как ты сказала, она была ребенком. Скорее она думала, что имею я.

Хорошие воспоминания начали восстанавливаться, напоминая процесс реставрации картины.

– Господи, как же вам так не повезло-то? За вами по пятам ходит смерть с косой? – Хелен слегка покоробило от моих слов. – Я шучу, – быстро пояснила я. – Так что вы сделали такого дурного? Я имею в виду – вы должны были действительно это сделать, иначе зачем вы заплатили?

– Свидетельства современников, к сожалению, всегда принимаются как заслуживающие доверия и авторитетные. Ошибки, когда-то внесенные в записи, будут восприняты как истина и прилипнут навсегда.

Господи Боже.

– Не могли бы вы перестать разговаривать, как в Палате лордов, хоть на минуту?

Хелен вздохнула.

– Иногда все не так, как кажется на бумаге, но бумага всегда побеждает. Твоя мать и Джесс Брейм думали, что наткнулись на причину, по которой закрыли больницу, и что она была незаконной.

– Значит, по сути они сражались за социальную справедливость. – Такое я могла принять с легким сердцем.

Хелен покачала головой.

– Они ошибались. – Ее руки начали подрагивать, и я инстинктивно взяла их в свои, поглаживая по ладони большим пальцем, как делала с бабушкой после инсульта. К моему удивлению, ее глаза благодарно блеснули. – Спасибо тебе за это, Хонор, – прошептала Хелен, хотя я не сделала ничего особенного, а затем собралась с мыслями, чтобы закончить свою историю, пока я собиралась с духом, чтобы услышать то, что может последовать дальше.

– Закрытие не было незаконным, однако возникло ужасное недопонимание. Думаю, твоя мать осознавала это, но Джесс никак не мог это воспринять, и когда Марианна попыталась воззвать к его здравому смыслу и заставить разобраться в причинах, он начал наседать на нее. Угрожая тебе.

– Но что это была за причина? И откуда они узнали?

– Юридическая формальность. У твоей матери всегда были весьма высокие исследовательские способности. – А вот это звучало действительно похоже на Марианну Теккерей, которую я знала: рыскающую по Саффолку от библиотеки к библиотеке в поисках нужной книги.

Это было не так уж плохо.

– Она очень беспокоилась не только о том, что ты узнаешь, но и о том, что ее действия спустя годы будут обнародованы, и полиция станет ее преследовать.

Мне почти захотелось над этим рассмеяться. В душе поднималась головокружительная легкость: мама, напуганная тем, что провела небольшое незаконное расследование! Может, она даже решилась на настоящее безумие и использовала чужую библиотечную карточку! Однако Хелен Гринлоу не улыбалась.

– Ирония в том, что для обвинения в шантаже мне пришлось бы лично выдвинуть обвинение, а этого никогда бы не произошло.

– Кстати, о Джессе. От него не исходило угрозы, когда он был в моей квартире. Немного грустный, но в основном безвредный.

– Он, как тебе известно, находился под огромным стрессом из-за финансовых проблем. Я не психиатр, как мне не раз пеняли, однако считаю, что он находился на грани психического припадка.

– Вы думаете, что он хотел навредить мне?

Хелен ответила на тот невысказанный вопрос, который я действительно хотела задать.

– Авария произошла потому, что я ехала слишком быстро, чтобы предупредить тебя. Не то чтобы я имела представление, что именно собиралась делать. Бреймы выдвигают обвинение в убийстве, и полиция воспринимает это серьезно. У них есть команда специально обученных следователей по автокатастрофам, восстанавливающих картину происшествия. Они проверили машину на предмет механических неисправностей, и таковых не обнаружено.

– Ну ладно. Так чем вы сейчас занимаетесь?

– Я жду.

– Вас теперь выгонят из Палаты лордов?

– Никого не могут «выгнать» в таком понимании, но если меня признают виновной в убийстве, то да – я больше не смогу там заседать.

– Полагаю, там полно жуликов.

Хелен улыбнулась:

– В любом учреждении найдется своя доля мошенников. Но многие из нас в Палате посвятили жизнь улучшению общества и защите уязвимых. – Она встала, разгладила юбку и посмотрела в окно, показывая мне, что время нашей встречи истекает. – Знаешь, Хонор, я сделала больше для молодых женщин вроде тебя, чем ты можешь предположить.

Я представила ее открывающей новое больничное крыло или что-то в этом духе, для чего обычно привозят политиков.

– Ну да, конечно. Пожать несколько рук ради снимков в местной газете не то же самое, что жить этим.

Я придержала для нее дверь; Хелен посмотрела на меня ровным взглядом, прежде чем выйти:

– Я не думаю, что это так.

Я пошла обратно по коридору, размышляя, приведет ли эта информация к краху. Моя сверхчестная мать участвовала в заговоре с шантажом: мне это не нравилось, но это оказалось ничуть не похоже на скандал в моем воображении. Я не спросила Хелен, сколько лет тогда было маме, однако знала, что она ушла из дома в середине старших классов, так что она, видимо, была еще подростком.

Что касается Джесса – Хелен Гринлоу не казалась способной на уровень страсти, требуемый для совершения убийства, но она также не выглядела человеком, могущим потерять контроль над чем-либо, не говоря уж о машине. Хотя, старые люди… Непонятно, чего от них ждать. Колетте доводилось вытаскивать бабушку из-за руля.

Я не знала, что и думать.

И тут меня осенило, и я остановилась как вкопанная. Откуда Хелен Гринлоу узнала, что нужно прийти сюда? Пациенты «Лиственницы» переплачивают за конфиденциальность и уединенность наравне с лечением. Я было собиралась рвануть за ней на стоянку, но тут передо мной появился папа, растерянно уставившийся на свой телефон. Я подумала, что дело в квартире и у него сорвался очередной покупатель.

– Что опять?

– Ох, Хонор, дорогая. Мне так жаль, в довершение ко всему прочему… Бабушка.

Глава 65

Я была единственной из семьи Теккерей на бабушкиных похоронах. Папа оказался не в силах вынести это, но разрешил мне то, что назвал «свободным днем», при условии, что Колетта и Брайан не станут спускать с меня глаз. Джек проехал всю дорогу до Лондона, чтобы забрать меня, с энтузиазмом, характерным для тех, кто только что сдал экзамен по вождению. Мой маленький кузен, вымахавший теперь до шести футов росту, дважды плакал по дороге, однако за все время ни разу не упомянул о «несчастных случаях/происшествиях/совпадениях», за исключением того, что сказал: «Знаешь, а бабушка не знала. Обо всем, что случилось с тетей Марианной. Вот так. По крайней мере, она была от этого избавлена».

Мы небольшая семья, но в церкви остались лишь стоячие места. Казалось, весь Настед втиснулся на скамьи. Прежние коллеги бабушки и кучка пациентов, проделавших далекий путь из Уэльса. С моей стороны было бы наивным не ожидать встретить здесь Бреймов, и как только я их увидела, то поняла, почему папа не смог показаться им на глаза. В Настеде есть чувство общности, о котором сообщество наследников недвижимости на Ноэль-роуд может только мечтать. Ты среди людей, вот что мне в этом нравится. Мама сбежала из Настеда, как только смогла, но для меня нет другого места, где я чувствую себя более дома.

Это оказалось чудесно, после нескольких последних несчастных лет – увидеть напоминание, что когда-то бабушка была уважаемой, любимой, заслуженной медсестрой. Собственно похороны являлись периодом относительного уединения, когда я, Колетта, Брайан, Джек и Мэйзи стояли у могилы и плакали каждый о чем-то своем. Думаю, мы все были одинаково рады возможности вновь надеть официальные лица, вернувшись на поминки.

– Добро пожаловать обратно в «Антисоциал», – скаламбурил Джек, сопровождая меня через порог. Я вернулась впервые со времен моего детства. Бабушка обычно брала меня сюда, когда я оставалась с ней на выходные. Удивительно, что клуб все еще стоял.

Отсутствие Джесса и моей матери ощущалось в зале так сильно, что даже затмевало поминки бабушки. Мама Джесса сидела в кресле-коляске, неся свою боль на опустошенном лице и в опухших красных суставах огромных кистей и стоп. «Трое из четырех сыновей, – сказал кто-то вполголоса. – Она как несчастная мать времен Первой мировой». Это заставило меня задуматься: присутствовал ли здесь кто-либо из детей Джесса. Никто вокруг не плакал, но я знала, что это ничего не значит. Я не могла вспомнить, сколько у него детей, у скольких человек Хелен Гринлоу отняла отца. Пять, шесть? Я чувствовала вину и боль, наша беседа с ней теперь переросла в грязный сговор. И почти не имело значения, каковы были ее намерения. Факт оставался фактом – она забрала его жизнь, а я уделила ей свое время.

– Ты в порядке, крошка? – Колетта сжала мою руку. – Ты знаешь, почему они так странно на тебя смотрят?

Конечно, я знала. Бабушка ненавидела мои зеленые волосы, так что я покрасила их в русый из уважения. Впервые за долгие годы я носила естественный цвет, и сама поразилась, увидев в зеркале лицо своей матери. Я могла бы сказать, кто из присутствующих был из Настеда, а кто – бабушкины коллеги, которые никогда не видели мою мать, по тому, как они ко мне относились. Местные жители шарахались от меня, не зная, что сказать, поэтому я наложила на свою тарелку горку шашлыка из курицы и принялась мило болтать ни о чем с коллегами. Несмотря на то что я ненавидела свою школу, она научила меня держаться в подобных ситуациях, привив кое-какие социальные навыки, которые могут облегчить жизнь окружающим, в то время как сами вы гадаете – сумеете ли выдержать следующие пять минут, не начав стучать кулаками по полу.

Не спрашивайте, какой дурацкий импульс привлек меня к Клею Брейму. Такие поминки и такая я – полагаю, это было неизбежно. Потому что я оказалась там не единственным двойником. Джесс все равно присутствовал там в виде своего старшего сына как версии себя: тело мальчика-зайчика из тренажерного зала и длинные спутанные волосы, демонстрировавшие, что у него нет работы в офисе, несмотря на костюм. Целый час комната сводила нас вместе, мягко подталкивая друг к другу под напором тел, стремящихся к центру, как в одном из массовых народных танцев, когда Майскую Королеву выставляют напротив ее Короля. Мы узнали друг друга; нам не требовалось представляться. Я приготовилась к его общесемейной ярости и также была готова вывалить на него все, что теперь знала о Джессе.

– Ты оказалась последней, с кем он разговаривал, – произнес Клей. – Сожалею, что тебе пришлось увидеть, как все произошло, прости, что он втянул тебя во все это. Ты в порядке?

Мой гнев растаял, и мое сердце расположилось к этому парню; зачем он передо мной извиняется? Я не знала, что сказать, кроме как:

– Я очень сочувствую.

– Я тоже, тебе.

– Спасибо. Я жду, когда все это меня настигнет. Как будто вижу цунами из дерьма на горизонте и не могу убраться с дороги, если в этом есть какой-то смысл.

– Да нет, я понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнул Клей. – Слушай, тебе принести бокал вина или еще что-нибудь?

– Спасибо, но я не могу пить. Я уже чуть не разорвалась в лоскуты на антипсихотиках. – В последние дни я говорю об этом прямо. Теоретически, спасая людей от алкоголизма, и могу сказать по их реакции – стоит ли им беспокоиться.

– О, вот как? – сказал Клей. – И на что тебя подсадили? – Это в первый раз я видела такую реакцию за пределами «Лиственницы».

– Двадцать миллиграммов циталопрама и диазепам, как и всегда.

– Я не поладил с циталопрамом, – сообщил он. Как будто мы были любителями вина, обсуждающими достоинства двух разных «Шабли» из соседних виноградников. – Я откатился назад на «Прозак». По десять миллиграммов.

– Ого, «Прозак»? Привет из девяностых.

Клей засмеялся:

– Ага, точно! Десять – на самом деле ерунда, но я боюсь уйти в отрыв, понимаешь? Я считаю, тренировки реально дают почувствовать разницу. Видела бы ты, на чем я сидел, прежде чем поправился. Тебе надо прийти в мой спортзал, и я покажу тебе рекомендованные упражнения. Ты сможешь уменьшить дозу вдвое в течение месяца.

– Уже бегу.

– Там ты поймешь, что я имею в виду. Работа с весом, правда – это уже другая дисциплина. Возможно, это прозвучит по-настоящему странно – но это поддерживает меня на правильном уровне гравитации. Ну например, в плохой день я не могу даже поднять руку, как будто мой мозг прижимает тело к земле. А в другой плохой день мне кажется, что я должен носить металлические ботинки или что-то в этом роде, чтобы удержаться на планете.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– Господи. Ты то же самое, что и я, только с мускулами.

– Ну, надеюсь, есть и другие важные анатомические различия.

Мое тело, казалось, произвело три лишних литра крови за одну секунду, и она затопила мою кожу. Клей покраснел в ответ.

– Прости, не могу поверить, что пытаюсь флиртовать с тобой на поминках твоей бабушки. Это сверхнеправильно. Я и моя грязная пасть.

– Нет, все в порялке, – отозвалась я. – Я могу понять. – Слон в комнате толкнул меня хоботом[28]. – Так… можно спросить… что дальше с вашей стороны?

Клей поморщился, но не увернулся от вопроса.

– Завтра мы отключаем аппараты. Я ближайший родственник по порядку, но Мэдисон была не готова отпустить его, и мне приходилось уважать это. Они расстались не в лучших обстоятельствах, поэтому ей потребовалось время, чтобы прожевать в голове некоторые вещи. Я имею в виду – всем нам потребовалось. – Он принялся скоблить этикетку пивной бутылки большим пальцем. – Как ты думаешь, Гринлоу сделала это нарочно?

Клей спрашивал меня как свидетеля, но мой ответ был сформирован разговором с Хелен Гринлоу, о чьем визите я до сих пор никому еще не рассказывала.

– Нет, – ответила я, потому что зачем причинять ему боль, когда я сама не уверена? Его прямолинейность позволила мне задать следующий вопрос, из тех, которых меня воспитывали избегать: – Ты унаследовал его долг?

– Гринлоу все оплатила. Черт побери, это меньшее, что она могла сделать, не так ли?

И снова эта загадочная полоса сострадания Гринлоу, трещина в ее каменном сердце. Интересно, посетит ли она в конце концов Клея, совершит ли небольшое гранд-турне по обломкам? Я решила, лучше воздержаться от того, чтобы предупредить его.

– Верно. – Я не стала оскорблять его, говоря, что это облегчит боль утраты или нечто подобное.

Мужчина средних лет с коротко подстриженными седыми волосами и самой аккуратной бородкой, которую я когда-либо видела, приблизился к нам. По выражению его лица я поняла, что он знал мою мать. Клей поторопился представить нас:

– Все в порядке, Уайатт. Это…

– Черт возьми, Клей, я понял, кто это, в ту же секунду, как только она вошла, – произнес тот. – Сочувствую тебе, дорогая. По поводу всего этого. Никто из нас понятия не имел… – Он повернулся к Клею. – Я знаю, ты ничего не можешь с этим поделать, но вы вместе смотритесь, как… ну, вы должны знать, как это выглядит. Это как возвращение на тридцать лет назад, и не то чтобы в хорошем смысле. Сделай одолжение, не позволяй моей маме увидеть вас вместе, а то с ней может случиться припадок.

– Тогда мы пойдем подышим свежим воздухом, – сказала я.

Снаружи оказалось даже слишком свежо. Трава была все еще покрыта инеем там, где земля находилась в тени. Пар от дыхания покидал мое тело и смешивался с дыханием Клея. Мы обогнули «Социал» к той стороне, где высокая трава прорастала между камнями разбитой мостовой. Заплатка из фанеры, прибитая к наружной стене, оторвалась с одного угла, обнажив под собой щепки облицовки. Взглянуть на Клея вдруг показалось слишком напряженным, слишком интимным действием, и он наверняка чувствовал то же самое, поэтому мы неторопливо повернулись к горизонту, к Парк-Ройал-мэнор и его шпилю, пронзавшему небо.

– Ненавижу это проклятое место, – призналась я.

– Когда я был мальчишкой, ходили разговоры о проклятии Назарета, – отозвался Клей. – Отец был просто одержим этим. У меня погиб там дядя, еще до моего рождения.

– Как пациент?

Клей печально улыбнулся:

– Нет, как вор. Он пытался украсть свинец с крыши, что ли.

Мы стояли там и разговаривали, пока наши пальцы не стали синими от холода. Разница между его юностью и моей была абсолютной: не только с материальной точки зрения, но и в смысле поддержки, понимания, которые мы получали от своих родителей. Жизнь вблизи сумасшедшего дома, казалось, мало чему научила Джесса: он будто ждал, когда Клей сорвется, почти пятнадцать лет. Я получила портрет человека, чьим состоянием по умолчанию была «безысходность». Мы придвинулись ближе друг к другу, когда погас свет, однако пока я размышляла над возможностью еще больше сократить расстояние между нами, сомневаясь из-за правил первого свидания и этикета, положенного на поминках бабушки, – появился Джек, подбрасывая ключи от машины Брайана, и я поняла, что чуть не пропустила свой «комендантский час».

– Мне пора идти, – сказала я Клею. – Иначе я превращусь в тыкву.

Он схватил меня за запястье.

– Ты вернешься на похороны? Я знаю, он и твоя мама находились в странных отношениях, но ты последний человек, который видел его живым. И поминки пройдут в этом прославленном окружении. – Он взмахнул рукой вокруг «Социала». – Уверен, это само по себе тебя соблазнит.

– Не думаю, что это будет справедливо по отношению к твоей бабушке, верно?

Клей понимал, что я права, но выдержал мой взгляд.

– Могу я увидеть тебя снова, хотя бы? После… ну, ты знаешь.

Это было последнее, чего желали бы мои родители. Я спросила себя – что я творю, неужели пытаюсь воспроизвести молодость своей матери, на этот раз правильно? Было много «за» и много «против». Я чувствовала себя проще в компании прямолинейного, неосуждающего Клея, чем в какой-либо, которые я могла только вспомнить, начиная с детства. Кроме того – кто не хотел бы иметь персонального тренера?

– Какая ужасная идея. – Я протянула ему телефон, чтобы он вбил свой номер. – Давай сделаем это.

Глава 66

Сеанс тай-чи подходит к концу, и участники разбредаются из-под дуба – их спины прямее, чем десять минут назад. Папа смотрит сквозь них невидящим взглядом. Интересно, он хоть заметил, что они там? Однако он замечает, как за нами поворачивается дверная ручка. Это заставляет его подскочить на месте. Мы отворачиваемся от зеркального окна и смотрим, как открывается дверь и медсестра, поводя бедрами, втаскивает кресло-каталку спиной вперед, а затем разворачивает ее лицом к нам.

– Привет, дорогая, – говорит папа. – Как все прошло?

Я узнала бы такой взгляд где угодно: лицо после терапии. Мамины глаза сухие, но ее щеки пошли пятнами. В любую минуту она может издать глубокий, прерывистый вздох. Сегодня вечером ей будет больно моргать. Она делает знак медсестре подвезти ее к нам поближе. Оставшаяся нога обнажена. Я очень стараюсь скрыть свои эмоции, но не могу смотреть на это орудие пыток испанской инквизиции: обхватывающие металлические конструкции и шипы, которые врезаются прямо в ее опухшую, пурпурную плоть.

– Давай согреем тебя, – говорю я, стаскиваю с себя одеяло и накрываю ее ногу. Если я продолжу говорить, мы сможем незаметно проскочить этот момент. – Как ты ладишь с доктором Адиль?

– Я никогда не понимала, как это истощает физически, – отвечает она своим новым дрожащим голосом, как будто это ее легкие, а не ноги приняли на себя основной удар. – Я знала, что ты справлялась, но до сих пор мне не приходило в голову, насколько утомительным это может быть.

Кажется, эта фраза совсем исчерпала ее силы.

– Ой, мама, прекрати, – говорю я. – Я не в твоей лиге, и ты это знаешь. – В иерархии «Лиственницы» ее нервный срыв считается чепухой начального уровня. – Тебя даже не отнесли ни к какой категории, ради всего святого. Ты как девственница на оргии. Ты…

Папа взрывается, приподнимаясь на стуле:

– Хонор, Бога ради! Ты можешь перестать тараторить хотя бы на пять минут?

– Прости, – произношу я. Однако на лице мамы появляется тень улыбки. Она знает, что когда я прекращаю шутить, то ей действительно пора беспокоиться. Она понимает, что это защитный механизм; знает – как только я по-настоящему осознаю, что происходит, то не сомкну глаз двадцать четыре часа в сутки. Я не могу представить аварию; не потому, что мне не хватает воображения – ах, если бы! – а потому, что не могу не примерять на нее ситуацию с Джессом. Она успела дать задний ход в последнюю секунду; поезд лишь зацепил ее машину, но этого оказалось достаточно, чтобы срезать капот, как крышку с консервной банки, и разметать обломки через два поля. Нижнюю половину ее левой ноги нашли почти в полумиле оттуда. Я знаю этот переезд, я знаю эту машину, я знаю свою мать, и все же, когда эта картина начинает крутиться в моей голове, пейзаж Саффолка внезапно сменяется лондонской автобусной остановкой, огнями светофоров, грязными тротуарами и Джессом, которого увозят на носилках.

Папа встает и пересекает комнату в пять шагов, держа руки в карманах, а затем возвращается.

– Я тут подумал, что могу отвезти вас обеих куда-нибудь пообедать сегодня, – произносит он. У него тоже новый голос; принужденно-веселый, и от этого почему-то сильнее разрывается сердце, чем если бы он выставлял свое горе напоказ. – Дать вам передышку от больничной еды. Тут есть гастро-паб вверх по дороге, который имеет четыре звезды за доступность для маломобильных людей. – Он поднимает свой телефон, показывая мне обзор на сайте для путешественников.

– Я уже заказала обед в комнату для всех нас, – сообщает мама. – Может быть, завтра?

– Конечно! – радостно восклицает папа.

Мы вдвоем – теперь эксперты в этом деле – вытаскиваем маму из ее кресла и пересаживаем на диван.

Когда раздается следующий стук в дверь – это не тележка, полная еды, а Костелло и Грин в своих юбочных костюмах. Полиция всегда преподносит сюрприз, даже когда ждешь их.

– Добрый день, Марианна, Сэм, Хонор, – приветствует нас Костелло, старшая из них двоих, но менее официальная. – Произошло важное событие.

Голос мамы становится жестким.

– Вы можете сообщить мне об этом с глазу на глаз? – говорит она.

Папа и я смотрим друг на друга в тревоге. Что она желает от нас скрыть? Голос Джесса снова начинает звучать в моей голове. «Я и твоя мама… мы сделали кое-что по-настоящему глупое…» В этом деле есть нечто большее, чем она показывает; я так и знала. Есть что-то важное, что-то настолько огромное, что Хелен Гринлоу решила отправить Джесса в могилу, чтобы все скрыть. Боже. Боже. Мой пульс вновь начинает отдаваться ударами молота в ушах. Это так называемая «катастрофическая» или «упреждающая» тревога. Я права, не так ли?

Мы с папой выходим в коридор, и я прижимаю ладони к стене, как будто могу оттолкнуть прочь то, что накатывает.

– Как ты думаешь, о чем они говорят? – спрашиваю я у папы.

– Я не знаю, дорогая, – отвечает он. Я изучаю его лицо, темные круги под глазами, подсчитываю морщины вокруг его губ, которых не было еще месяц назад. Копна его волос почти такая же большая, как у Хелен Гринлоу. Мама могла сделать что-то нехорошее, и он бы принял это; но тот факт, что Джесс имел и все еще имеет такую власть над ней, такую связь с ней – убивает его.

Это всего лишь догадки с моей стороны, конечно. Папа этого не скажет, и вопреки тому, что я умоляла его открыться мне – я благодарна сейчас за то, как мужчины подавляют свои эмоции. Мои и мамины – это все, с чем мне нужно сейчас справиться.

Дверь открывается почти мгновенно. Это Грин.

– Вообще-то, – говорит она, – не могли бы вы войти?

Я готова Богом поклясться, что мама сделала косметическую подтяжку лица или нечто подобное за прошедшую минуту. Понятно, что она все еще не выглядит счастливой в прямом смысле, но это страдальческое выражение, которое она носила с тех пор, как пришла в себя, с тех пор, как узнала о случившемся с Джессом, – оно исчезло.

– Вы действительно можете так сделать? – спрашивает она Костелло, как ребенок родную мать.

– В двух словах, мы не будем выдвигать обвинение против кого-либо в смерти Джесса Брейма. У нас недостаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение Хелен Гринлоу в чем-то более серьезном, чем причинение смерти из-за неосторожного вождения, в котором она уже признала себя виновной, и это не предусматривает тюремного заключения. С вами больше не будет никаких волнующих бесед, Хонор. Вас это теперь никак не касается, все кончено.

Вот почему мама так рада. В моей памяти всплывают слова Хелен: «Для обвинения в шантаже мне пришлось бы лично выдвинуть обвинение…» Когда отключили аппараты жизнеобеспечения Джесса, он забрал их тайну с собой.

Я изучаю маму, пока она смотрит на Костелло: на самом деле она не чувствует облегчения, она опустошена.

– Вы разговаривали с его семьей? – спрашиваю я, и папа вздрагивает, но мне нужно знать.

– Я лично ездила в Настед вчера и сообщила Мэдисон Брейм, что Королевская прокурорская служба никогда не доведет это дело до суда. В их семье все еще есть некоторое сопротивление. Дайте нам знать, если они вас побеспокоят.

Телефон – ниточка нашей связи с Клеем – ощущается горячим в моем кармане.

Полиция покидает комнату, и кажется – забирает с собой весь воздух. Мы не знаем, что друг другу сказать: как будто сам Джесс присутствует здесь, забравшись с ногами на кофейный столик. Папу тоже явно это смущает.

Во время обеда слышно лишь постукивание тарелок или чье-либо случайное чавканье. Мы смотрим в окно, словно это телевизор, а серые белки, прыгающие с ветки на ветку, – играют в каком-то захватывающем сериале.

– Никто не возражает, если я разомну ноги? – спрашивает папа. – Осталось еще где-то полчаса светового дня. А то я уже начинаю себя чувствовать немного молью. – Его рука ложится на дверную ручку прежде, чем он заканчивает говорить.

– Сходи пройдись. У меня есть мама.

Мы сидим перед окном и смотрим, как папа проходит мимо уродливой лиственницы и дуба. Полная прогулка вокруг территории занимает около двадцати минут в быстром темпе, и папа еле волочит ноги. Я склоняю голову на мамино плечо. Благодарность за то, что она по-прежнему у меня есть, затуманивает мои глаза.

– Ты собираешься встретиться с Хелен Гринлоу теперь, когда все закончилось? – Я чувствую, как напрягается ее тело, и отклоняюсь на случай, если вдруг надавила на нерв или что-то подобное. – В смысле, я понимаю, что ты не могла раньше, когда она находилась под следствием и все такое, но сейчас-то ты можешь, не так ли? Ты хочешь с ней поговорить?

Ее ответ звучит чем-то вроде бульканья, однако я знаю, каково это – быть настолько выгоревшей, что связать даже пару слов выше ваших сил, и не давлю на нее.

– У нас давненько не было неловких разговоров. – Я ерзаю на своем месте. – Мне нужно потолковать с тобой о Клее Брейме.

Мои слова будто распускают шов, который поддерживает ее лицо. Ее зрачки расширяются, и она подается вперед:

– Что ты знаешь о нем?

Не в моем состоянии судить о чрезмерности чьих-то реакций, но это не то, чего я ожидала.

– Знаю достаточно, – отвечаю я просто. Когда мама роняет голову в ладони, ее волосы падают вперед. Пятна серой кожи вокруг ее ушей, кажется, удвоились с прошлого вечера. Она бормочет что-то невнятное, похожее на: «Хелен пообещала». Что-то важное происходит в этот момент, однако выскочившие слова не имеют смысла.

– При чем тут Хелен? – спрашиваю я. – Ее там не было.

Мама поднимает глаза из-под взъерошенных волос. Я вижу только один глаз, но он пронизывает меня насквозь.

– Не было где?

Я пытаюсь скрыть раздражение:

– На похоронах бабушки. – Я беру мамины ладони с отросшими ногтями в свои, стараясь не смотреть на очертания прутьев под одеялом. – Где еще я могла с ним встретиться? Он хороший парень, мам. Знаю, у нас некоторая разница в возрасте, и ты, вероятно, не хотела бы, чтобы напоминание о Джессе болталось поблизости, и, я имею в виду – в любом случае это только начало знакомства, но у меня действительно хорошие предчувствия насчет него.

Мамины руки расслабляются в моих, и выражение ее лица снова меняется; теперь она старается подавить хихиканье. Разве это похоже на старание вести со мной откровенный разговор спустя столько лет?

– Малыш Клей! – восклицает она. Это странный способ описать пятнадцать стоунов[29] крепких мышц, однако полагаю, когда-то он был для нее ребенком.

– Он меня понимает, мам. Позволь мне дать ему шанс.

Ее сверкающие глаза говорят мне, что я прошу многого, и вероятно, слишком многого, и я на грани того, чтобы сказать – не волнуйся, я оставлю эту идею, я откажусь от него, когда мама расцветает в улыбке, которую я слишком хорошо знаю и только теперь вижу, какие усилия для нее требуются.

– Кто я такая, чтобы стоять у вас на пути?

– Спасибо, – произношу я. – Твое благословение многое значит. Теперь я просто обязана получить его у папы. – Она кусает губы, но это не останавливает их дрожь. Две алмазные слезинки скатываются по ее щекам. – Не волнуйся, я постараюсь обойтись с ним помягче.

Очередной стук в дверь. На этот раз – физиотерапия. Часы упражнений, во время которых мама кричит от боли. Она вернется плачущей от изнеможения и от того, что теперь у нее нет ноги. Самое меньшее, что я могу сделать, – это просто быть здесь, рядом с ней. Медсестра стягивает с нее одеяло и передает мне. Я наклоняюсь поцеловать маму, закрывая глаза, чтобы не видеть металлических прутьев.

Когда ее увозят, я складываю одеяло и вешаю на спинку дивана. Я позвоню Клею через минуту и скажу ему, что он может сообщить Бреймам, что мы встречаемся. Они желают видеть мини-Марианну в своей жизни не больше, чем мои родители желают видеть его. Оно того стоит? Я понятия не имею.

Что-то бросается мне в глаза – белые крапинки на бутылочно-зеленой обивке дивана. Крошечные скатанные шарики из бумажного платка, на этот раз твердые, словно кусочки гальки, провалившиеся между подушками. Я переношусь обратно в комнату для родственников, в тот день, когда Хелен Гринлоу приходила ко мне – еще теплое сиденье, россыпь скатанной бумаги…

Мама была там до меня.

Конечно же, Хелен не проделала бы такой путь просто для того, чтобы успокоить мой разум, но она сделала бы это, если ей было о чем откровенно поговорить с мамой. Они обе шли на огромный риск, общаясь друг с другом. Хелен убила Джесса нарочно, и мама знает, зачем. И по какой же причине они скрывают свою встречу?

Я – вот причина.

«Хелен пообещала».

Обе эти женщины рисковали своей свободой, чтобы держать меня в неведении.

Они сделали это ради меня.

Так что выбор за мной.

Я могу расстроить маму, выискивая правду, которая способна уничтожить нас обеих, или я могу повзрослеть и признать, что мы сильнее, когда пространство между нами достаточно большое, чтобы хранить секреты. Секреты – это способ выжить.

Я скрещиваю ноги и смотрю в окно на освещенные прожекторами деревья. Три больших луча серебрят качающиеся ветви. Папа вперевалочку спешит обратно через лужайку, его тройная тень торопится за ним. Это самое близкое к бегу из всего, что я когда-либо у него наблюдала. Я выключаю свет, чтобы лучше видеть. Он на мгновение исчезает из виду, чтобы появиться вновь на крытой дорожке, соединяющей жилой корпус с блоком физиотерапии, и там ждет, пока мама на него не наедет. Папа наклоняется к ней, целует в щеку, а затем берется за ручки кресла-каталки. Он прервал свою прогулку, чтобы провезти ее двадцать ярдов до места назначения. Он целует мамину голову и задерживается в таком положении, вдыхая запах ее волос, а она вскидывает руку назад и обхватывает его неловким объятием за спиной, которое не может продолжать дольше нескольких секунд. Мама не видит, что его лицо искажено от усилий не заплакать. Они оба собираются притворяться, что все в порядке, и именно так они – мы – выживем.

И тогда я понимаю, что никогда не доверю полностью ни одному мужчине то, что думаю и знаю. Ни папе, ни – безусловно! – Клею, Боже упаси.

Я говорила уже, что мой мозг – как лабиринт. Мысли проносятся через него, как кричащие пациенты, и я понимаю, что те двери мешают мне думать о худшем не просто так. Они там, чтобы сохранять мою безопасность. Я могу выбрать знание, а могу выбрать процветание. Запри их на замок. Выбрось ключ.

Мама просто делала то, что она делала всегда: пыталась оградить меня от опасности. Я знаю, что все так думают о своих матерях, но у меня действительно самая лучшая мать в мире.

От автора

Автор выражает свою признательность следующим людям:

Рут Тросс, Луизе Суоннелл, Ханне Бонд, Сесили Эспиналл, Рэйчел Кху, Саре Клей, Кэтрин Уорсли, Элли Вуд и всем из «Ходдер и Стоутон»;

Саре Баллард, Илай Керен, Зои Росс, Джейн Уиллис, Эми Митчелл, Джорджине Легрис, Алекс Стивенс, Ханне Биир, Ясмин Макдональд и всем из «Юнайтед Агентс»;

Хелен Трейси и Эмбер Берлинсон;

профессору Филиппу Феннелу, доктору Фрэнку Холлоуэю, доктору Клэру Хилтону, доктору Джоанне Кэннон, Джеймсу Ло, Бернадетте Стрейкен, баронессе Глории Хупер и доктору Джеффри Риветту.

Спасибо вам за советы по всем вопросам: от истории психиатрии и порядков в Палате лордов до характеристик мотоциклетных двигателей. Все ошибки и вольности – на моей совести.

Также благодарю сотрудников библиотеки «Вэлком Лайбрери» в Лондоне, где была исследована и написана большая часть этой книги, и всех из Бэтлемского музея творчества душевнобольных.

Следующие книги помогли мне создать образ Назаретской больницы:

Лиза Аппигнанези. «Безумный, Плохой и Грустный: История Женщины и Врачей Разума».

Элейн Шоуолтер. «Женские болезни».

Дэвид Бергер. «История больницы Фриерн».

Диана Гиттинс. «Безумие на своем месте: Рассказы о Больнице Севераллс».

Дэвид Кларк. «История психиатрической больницы: Фулборн. 1858–1983»

Марк Дэвис. «Убежище».

Анни Альтшул. «Сестринское дело в психиатрии».

Питер Бэрхам. «Закрытие приюта».

Фил Феннелл. «Лечение без согласия».

Барбара Тейлор. «Последний приют».

Примечания

1

Легкие закуски вроде соленых орешков и пр., подающиеся к алкоголю. – Здесь и далее: примеч. пер.

2

Художник, представитель абстрактного импрессионизма, один из создателей живописи цветового поля.

3

Кольцо с камнями по кругу, символизирующее вечность. Обычно дарится на круглую годовщину свадьбы.

4

Более благопристойными считаются «старые деньги» и украшения, перешедшие по наследству.

5

Человек из клэпхемского омнибуса – устойчивое выражение еще со времен, когда ходили омнибусы, означающее «средний человек с улицы», типичный англичанин.

6

Архитекторы парламентских зданий.

7

Помимо прямого контекста – это фраза из анекдота про то, как судили грабителя банков.

8

Архитектурный термин – помещение, отделенное от соседнего общего пространства колоннами.

9

Стихотворение А. Милна.

10

В английском языке неодушевленные предметы – среднего рода, и местоимение «она» указывает на особую любовь к предмету.

11

Писательница и поэтесса, страдавшая от депрессии.

12

Эта фраза в оригинале звучит скороговоркой: «A lad had a salad».

13

Энид Мэри Блайтон (1897–1968) – английская писательница, автор множества подростковых книг.

14

Кэтрин Энн Куксон (1906–1998) – английская писательница, автор многих любовных романов. Дама-командор ордена Британской империи.

15

Данвич-Хит – название поместья, Гринлоу-Холл – собственно дома в нем, Великая война – Первая мировая. С унаследованием поместья во время Первой мировой наследовалось и пэрство.

16

Отсылка к английскому празднику Ночь костра (5 ноября) – раскрытие Порохового заговора Гая Фокса (XVII век), когда под пальбу фейерверков сжигают соломенное чучело.

17

Суперинтендант (служба здравоохранения) – директор, координатор или планировщик в больницах или клиниках англосаксонских стран.

18

Раннее слабоумие (лат.) – можно также встретить перевод «подростковая шизофрения» или «подростковое слабоумие»: в прежние времена зачастую невежественная трактовка метаний во время полового созревания как психического заболевания.

19

Ричард Бертон (Ричард Уолтер Дженкинс (1925–1984)) – известный английский актер. Также существуют чипсы фирмы «Бертон».

20

В случае госпитализации больных по освидетельствованию они официально признаются недееспособными и не могут самостоятельно выписаться, но их могут забрать родственники под свою ответственность.

21

Титулы для взрослых руководителей молодежно-скаутских движений.

22

Выпечка, корзинка из теста с несладкой начинкой – мясной, грибной и т.п.

23

Партийный организатор – лицо, обеспечивающее присутствие членов своей партии на парламентском голосовании и слаженное голосование определенным образом; вопросы к премьер-министру – регулярное заседание Палаты общин, в течение которого премьер отвечает на вопросы членов парламента.

24

Фраза из инструкции к принимаемому лекарству.

25

Комплекс укрепляющих и оздоравливающих упражнений, основанных на китайской гимнастике, где большое внимание уделяется дыханию.

26

Английский режиссер, классик остросоциального кино.

27

Коммерческая краудфандинговая платформа в Интернете, которая позволяет людям собирать деньги на какие-либо насущные нужды.

28

Поговорка – «Слона в комнате не спрячешь» – о какой-то очевидной проблеме.

29

Примерно 95 кг.

Content

Эрин Келли
Каменная пациентка
Роман

Часть 1 Парк-Ройал-Мэнор 2018 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть 2 Назаретская больница 1988 год

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть 3 Назаретская психиатрическая больница 1958 год

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Часть 4 «Лиственница» 2018 год

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

От автора

Примечания