Андрей Воронин

Спецназовец. Точка дислокации

Глава 1

Ночью выпал первый снег, и сейчас, в одиннадцатом часу утра, низкое небо продолжало хмуриться, будто в раздумье: добавить еще или пока хватит? До календарной зимы оставалось почти полтора месяца, и несвоевременно разостланное по земле снежное покрывало прямо на глазах теряло цвет, становясь из белоснежного сероватым, полупрозрачным, оседало, рвалось, просачиваясь в почву каплями ледяной влаги и обнажая островки жухлой, усеянной опавшими листьями травы, черной пашни или рыжей глины. Талая вода капала с ветвей деревьев, иные из которых все еще упрямо зеленели, меж мокрых стволов неподвижно стоял сероватый туман. Капли шуршали в оголившемся подлеске, и этот множественный шорох напоминал несмолкаемый таинственный шепоток. Все это походило на раннюю весну, но настроение было отнюдь не весеннее: его отравляло привычно-тоскливое ожидание долгой слякоти и еще более продолжительных холодов, особенно неприятных для людей, по роду своей профессиональной деятельности вынужденных часто и подолгу находиться на открытом воздухе.

Парочка как раз таких субъектов обреталась сейчас на обочине полупустой трассы регионального значения, в том месте, где она пронзала насквозь средних размеров лесной массив. Их транспортное средство стояло в нескольких метрах от перекрестка со второстепенной дорогой. Это был основательно забрызганный грязью сине-белый милицейский «форд» с выключенными огнями и проблесковыми маячками. Обычно машина, которая, перекосившись набок, стоит у кромки придорожных кустов, будь то замызганный грузовик, рейсовый автобус или самая шикарная иномарка, выглядит сиротливо и заброшенно, как севший на мель корабль. Это относится ко всем автомобилям, особенно в такую вот пасмурную, слякотную погоду, и из этого железного правила существует одно-единственное исключение: автомобили дорожно-патрульной службы. Эти, в какой бы части света ни происходило дело, неизменно выглядят хищно припавшими к земле, затаившимися, как выслеживающая добычу рысь или тигр-людоед. Даже после лобового столкновения с самосвалом или грузовым железнодорожным составом смятая в лепешку машина ДПС напоминает не разбитый автомобиль, а мертвого хищника — того же тигра, к примеру, который, не дав себе труда хорошенько подумать, напал на слона или носорога.

То же относится и к людям, разъезжающим на этих броско окрашенных автомобилях с проблесковыми маячками и сиренами. Возможно, где-то за морями это и не так (по крайней мере, не совсем так), но на бескрайних просторах постсоветского пространства одетого в световозвращающую униформу человека с полосатым жезлом в руке трудно не заподозрить в корыстных намерениях и не делающем ему чести желании самоутвердиться за ваш счет. Находясь при исполнении, симпатии они не вызывают, но все признают — одни на основе здравого смысла, другие просто потому, что ничего не могут изменить в кое-как намалеванной без их участия картине мироздания, — что они необходимы так же, как необходимы хищники для регулирования численности популяции травоядных.

На посту их, как обычно, было двое. У того, что помоложе, на погонах скромно поблескивали лейтенантские звездочки; старший по возрасту, коренастый широкозадый мужик с обманчиво простецкой физиономией местечкового балагура, был младшим по званию — ему посчастливилось дослужиться всего лишь до прапорщика. Прапорщик носил благородную фамилию Романов, и, когда самые разбитные из остановленных им водителей интересовались, не потомок ли он царской семьи, неизменно цитировал старую кинокомедию, с самым серьезным видом произнося: «Очень приятно, царь». На лапу он при этом брал вот именно по-царски — раньше побольше, теперь, с наступлением новых времен, поменьше, но брал всегда и останавливаться не собирался.

Правда, теперь на его голову нежданно-негаданно свалилась новая забота в виде ожидающегося переименования милиции в полицию и связанных с этим событием пертурбаций — в частности, обещанной всем без исключения сотрудникам МВД переаттестации, в ходе которой многим и многим предстояло расстаться с привычной непыльной работенкой. Прапорщик Романов служил далеко не первый год и давно укрепился во мнении, что с ним лично ничего по-настоящему плохого случиться не может, но предстоящая нервотрепка его все же беспокоила, и он, как и большинство его коллег, неизменно сворачивал на эту волнующую тему любой разговор.

— Вечно они там, наверху, что-нибудь придумают, — ворчал он, топчась около машины с радаром в одной руке и полосатым жезлом в другой. — Милиция, полиция… Как будто дело в названии! Да и название-то — тьфу! Полиция… Это кто ж мы теперь будем — полицаи, что ли? Да я с таким названием к родителям в деревню носа не покажу! Край-то у нас, слышь, партизанский, старики еще не забыли, что это за фрукт — полицай и как с ним обходиться следует. У них, поди, до сих пор винтари под стрехами хранятся, а в головах уж давно не мозги, а манная каша. Увидит, к примеру, сосед-ветеран, как я по улице в новой форме вышагиваю, решит, что немцы вернулись, достанет из погреба ППШ да как вдарит!

Он вскинул радар навстречу выскочившей из-за поворота большегрузной фуре и разочарованно его опустил: этот участок дороги, если поглядеть на него сверху, напоминал змею, издыхающую в страшных корчах от несварения желудка, и по-настоящему разогнаться машинам тут было просто негде.

До самой крыши забрызганный грязью трейлер промчался мимо, обдав их тугим мокрым ветром. Сидевший за рулем патрульного «форда» лейтенант Мальков подождал, пока рев двигателя, хлопки отсыревшего тента и громкий шорох шин по мокрому асфальту стихнут за очередным поворотом, и рассудительно сказал:

— Тебе-то что за разница? Сам говоришь — дело не в названии. Да и название это с первого дня службы при тебе. Ты на жетон свой погляди, а потом уже возмущайся.

Романов не стал смотреть на свой жетон, поскольку и так знал, что там, помимо всего прочего, выбита надпись по-английски: «Road police» — «Дорожная полиция».

— Так то для иностранцев, — резонно возразил он. — Чтоб им, немтырям нерусским, понятно было, кто перед ними. А если всех переименуют, это ж черт знает что начнется! Вот, к примеру, как я тогда стану к тебе по форме обращаться? Как раньше — «товарищ лейтенант»? Так какие в полиции товарищи? А к «господину лейтенанту» пока привыкнешь…

— Гордый, что ли? — усмехнулся Мальков, вытряхивая из пачки сигарету.

Он сидел на водительском месте боком, выставив ноги в открытую дверцу. Его румяная физиономия еще не утратила мальчишеской округлости черт, но во взгляде обрамленных светлыми пушистыми ресницами голубовато-серых глаз уже сквозила профессиональная тухлеца.

— Может, и гордый, — неизвестно на что обиделся Романов. — А может, просто не так воспитан. Семьдесят с гаком лет кругом одни товарищи были, а теперь плюнуть не в кого, кругом одни господа!

Он стал развивать благодатную тему неисчислимых социальных уродств и бедствий, привнесенных в жизнь рядового россиянина развалом Советского Союза, поражением в холодной войне и повсеместной победой оголтелого капитализма, не забывая время от времени постреливать лучом радара навстречу появляющимся в поле зрения немногочисленным автомобилям. Лейтенант Мальков курил, вполуха слушая эту привычную воркотню и рассеянно думая, что прапорщик волнуется не о том, о чем следовало бы волноваться. Хоть горшком назови, только в печку не ставь, говорят в народе. А вот Романову, если все пойдет именно так, как грозится высшее руководство, печки не миновать. С его послужным списком, не говоря уже о физической и теоретической подготовке, прапорщику переаттестацию не пройти. И если те, кто станет принимать экзамены, не будут брать на лапу, Романову в милиции не остаться. Может, оно и к лучшему, органы давно уже нуждаются в чистке, да вот беда: каким бы хорошим ни был замысел и благими намерения, обернется все, скорее всего, тем же, чем и всегда, — наделают шуму, выбросят на ветер сколько-то там миллиардов бюджетных рублей (причем половину, как водится, разворуют), а потом благополучно спустят эту революционную затею на тормозах. Конечно, кого-то уволят для острастки, но, как водится, не тех и не за то, за что следовало бы…

Расталкиваемый пролетающими мимо грузовиками сырой воздух мягко ударял в борт патрульного «форда», заставляя машину раскачиваться и пружинисто приседать на амортизаторах. Врываясь в салон через открытую настежь для проветривания дверь, он шелестел листками ориентировок, пачка которых белела в укрепленном на передней панели держателе. Рация хрипела и бормотала под приборным щитком, и тренированное ухо лейтенанта без усилий выделяло из этой простуженной какофонии ключевые слова и фразы, скупо, но точно рисующие картину дорожной обстановки на участке, где они с прапорщиком несли службу. Пока что все было спокойно, если не считать пары мелких ДТП с минимальным ущербом, причиной которых, как водится, стали погодные условия — не до конца растаявший снег, туман и низкое атмосферное давление. За два года службы лейтенант Мальков успел насмотреться разных видов, но, положа руку на сердце, не понимал, при чем тут погода. Если твой автомобиль технически исправен и обут в соответствующую сезону резину, а сам ты трезв, собран и сосредоточен на управлении транспортным средством, немного мокрого снега под колесами и ограниченная видимость вряд ли могут стать причиной аварии. Любой нормальный водитель в России вполне уверенно чувствует себя даже на обледеневшей дороге с погребенными под метровыми сугробами обочинами, но тем не менее первые заморозки, как и первый снег, всегда собирают богатый урожай битых машин. Отсюда вывод: дело вовсе не в погоде, которая меняется постоянно, а в истинно российском разгильдяйстве, которое, в отличие от погоды, остается неизменным на протяжении тысячелетий…

В нескольких метрах от места, где патрульные остановили свою машину, из облетевших придорожных кустов торчал рекламный щит. «Спасибо за чистые обочины!» — без малого метровыми буквами было написано там. Под щитом виднелась припорошенная тающим снежком груда смятых пластиковых бутылок, обесцвеченных дождями и солнцем, размокших сигаретных пачек и прочего мусора, в разное время выброшенного из окон проезжающих автомобилей. Поскольку пепельница под приборным щитком уже была переполнена, а другого мусоросборника в пределах видимости не наблюдалось, лейтенант решил не отставать от соотечественников и стрельнул окурком более или менее в направлении щита. «Выстрел» был произведен по ветру, но расстояние оказалось чересчур велико, и окурок, не долетев, покатился по асфальту. Мальков посмотрел на часы. До расчетного времени оставалось еще почти полчаса, и он, приглушив звук рации, включил радио.

— …Московский бизнесмен Игорь Шапошников в своем интервью подтвердил намерение инвестировать крупные средства в строительство перерабатывающего завода на территории Дагестана — предположительно в Махачкале, — ворвался в прокуренный салон хорошо поставленный женский голос.

— Ну и дурак, — сказал прапорщик Романов, поправляя кончиком полосатого жезла сползшую на нос шапку. — Это ж все равно что спустить бабки в унитаз. Отдал бы лучше мне, я б ими умнее распорядился.

— Несмотря на высказываемые аналитиками опасения, — авторитетным тоном ответила на его заявление дикторша, — Шапошников уверен, что этот коммерческий проект не только поспособствует дальнейшей стабилизации обстановки на Северном Кавказе, но и принесет ощутимую финансовую прибыль. Что именно станет перерабатывать предприятие, строительство которого, по словам Игоря Шапошникова, начнется не позднее будущей весны, пока не сообщается…

— А то, — хмыкнул Романов. — Наркоту они там будут перерабатывать, никакой другой коммерческий проект в этом обезьяннике прибыли не даст. У этих, что ни построй, непременно взорвут, а наркота — это святое, на такой заводик даже у самого отмороженного джигита рука не поднимется.

Мальков протянул руку и выключил магнитолу, но это не помогло.

— Я б их, гадов, стрелял, — продолжал разоряться прапорщик. — Сидит у себя в студии и врет напропалую, чего сама не знает…

— Чего ты к дикторше-то привязался? — лениво возразил лейтенант. — Вот именно, сама не знает. Ей бумажку с текстом на стол положили, она и читает. Вон, — он ткнул большим пальцем через плечо, в салон, — у тебя целая пачка ориентировок на разных людей. Много ты знаешь, кто из них прав, а кто виноват? Твое дело — задержать нужного человека, а черт он или, наоборот, ангел, пусть суд разбирается.

— Да, уж они разберутся, — с огромным сарказмом протянул Романов.

— Обязательно разберутся, — заверил его лейтенант. — Особенно с твоей помощью.

Прапорщик хмуро посмотрел на него сверху вниз, но затем, решив, по всей видимости, что худой мир лучше доброй ссоры, воспринял небезобидную шутку именно как шутку, а не как выпад, направленный против его, прапорщика Романова, личных и профессиональных качеств. Он ухмыльнулся, снова ткнул концом жезла в козырек шапки, окончательно сбив ее на макушку, и утвердительно произнес:

— Вместе поможем. Куда ж они без нас-то?

— Это верно, — согласился Мальков, хорошо знавший, что ссориться с напарником, особенно таким, как Романов, — значит наживать себе лишние неприятности.

Он снова посмотрел на часы и увеличил громкость рации. Из-за поворота показался движущийся в сторону далекой Москвы автофургон с цельнометаллическим кузовом — не то хлебовозка, не то автозак, на таком расстоянии было не разобрать. Его включенные фары тускло мерцали сквозь повисшее над дорогой сырое, наполовину состоящее из мельчайших брызг грязи марево, выхлопная труба густо дымила: преодолев крутой поворот, водитель разгонял машину, и старенький, плохо отрегулированный дизель с утробным рычанием выбрасывал в атмосферу то, что был уже не в силах переварить и обратить в энергию.

Романов бросил в сторону грузовика равнодушный взгляд. Он даже не стал вынимать из-под мышки радар: и без радара, на глаз было видно, что машина движется со скоростью, весьма далекой от разрешенной. Фургон приблизился, и стало видно, что строили его именно как автозак, хотя о его нынешнем назначении оставалось только гадать. На нем не было ни проблескового маячка, ни надписей, которыми обозначаются спецавтомобили, а сквозь забрызганное грязной изморосью ветровое стекло патрульным не удалось разглядеть ни погон, ни нашивок — водитель и пассажир были в гражданском.

Астматически хрипя и громыхая на неровностях дороги, грузовик прокатился мимо милицейской машины и вдруг, включив указатель правого поворота, свернул на обочину и остановился прямо под щитом с вынесенной авансом благодарностью за чистые обочины. Коротко проскрежетали шестерни коробки передач, глушитель в последний раз плюнул дымом, и мотор заглох.

— Это еще что? — с легким беспокойством произнес лейтенант, озабоченно посмотрев на часы. — Нужда подперла, что ли?

— Прямо у нас под носом? — усомнился Романов. — Это ж надо совсем страх потерять! Пойду гляну, чего там у них. Может, заблудились, а может, пьяные в хлам…

— Пойди глянь, — рассеянно разрешил Мальков и снова посмотрел на часы. Какое-то время у них еще было, и он не видел причин, по которым стоило бы пресекать очередную попытку прапорщика срубить пару лишних рублей «детишкам на молочишко».

Романов вперевалочку направился к грузовику, вертя свой жезл, как фокусник тросточку. Глядя ему вслед, лейтенант невольно вспомнил ролик, снятый камерой мобильного телефона и выложенный в Интернет каким-то анонимным весельчаком. Ролик запечатлел со спины безымянного патрульного ДПС — толстого мужика в капитанских погонах, который, заложив руки за спину, от нечего делать вертел жезлом, уморительно похожий на пребывающую в отличном расположении духа и машущую по этому случаю хвостом раскормленную дворнягу. Оставленный прапорщиком ручной радар лежал на капоте, похожий на какое-то высокотехнологичное оружие далекого будущего. Впрочем, это и было оружие, которым нельзя убить, но с помощью которого можно заставить практически любого человека расстаться с энной суммой.

Сейчас Романов в нем не нуждался. Лейтенант видел, как он подошел к кабине грузовика и деликатно постучал жезлом в окошко со стороны водителя. Окошко открылось; прапорщик что-то сказал, небрежно козырнув, и принял протянутые из кабины документы. Даже издалека было хорошо видно, что документов как-то непривычно мало. Тем не менее заглянув в них, прапорщик снова взял под козырек, на этот раз гораздо более отчетливо, вернул документы водителю и, по-прежнему лениво помахивая жезлом, двинулся обратно.

— Что там у них? — спросил Мальков, когда он подошел к машине.

— Ксива у них, — лаконично и недовольно проворчал Романов, забирая с капота радар.

Вдаваться в подробности он не стал, и лейтенант предпочел воздержаться от расспросов, которые представлялись, мягко говоря, излишними. Романов — мент въедливый, и, если один взгляд на протянутое из окошка старого автозака удостоверение разом отбил у него охоту до легких денег, значит, ксива у водителя мировая — такая, что не подкопаешься. Конечно, прапорщик разглядывал ее недостаточно долго, для того чтобы быть уверенным в подлинности предъявленного документа. Но в наше время полиграфия поднялась до таких высот, что, даже поглядев в микроскоп, не всегда можно с уверенностью утверждать, что бумажка в твоих руках, будь то денежная купюра или служебное удостоверение сотрудника МВД, настоящая, а не липовая. А проявлять излишнюю придирчивость — тут, на пустой дороге, в двадцати верстах от ближайшего населенного пункта, — может оказаться делом, исключительно вредным для здоровья, независимо от подлинности ксивы. Если она настоящая, владелец, обозлившись на излишне въедливого патрульного, может устроить ему такую жизнь, что бедняге небо с овчинку покажется. А если липовая, тут и вовсе недалеко до беды: выдернут автомат из-под сиденья и покрошат дурака в капусту, чтоб неповадно было совать нос в чужие дела… Вот так-то! А вы говорите: служи по уставу — завоюешь честь и славу… Кому она нужна — посмертная честь?

Тряхнув головой, лейтенант Мальков отогнал ненужные мысли. Все это была чепуха, особенно если принять во внимание цель их пребывания на этом участке трассы. Перед ними была поставлена конкретная задача, и этот обшарпанный автозак остановился поблизости явно не случайно: это прибыли и заняли позицию те, кому лейтенант с напарником должны были в ближайшие несколько минут оказать посильное содействие.

Он снова посмотрел на часы, и в это мгновение рация под приборным щитком разразилась очередной серией хрипов, в которых Мальков без труда узнал свой позывной. Взяв из гнезда микрофон, он ответил на вызов.

— Принимайте, — прохрипел до неузнаваемости искаженный помехами голос.

— Принял, — сказал лейтенант и, вернув микрофон на место, утвердительно кивнул Романову.

Прапорщик кивнул в ответ, оправил на выпуклом животе белый ремень портупеи, шагнул с обочины на дорогу и поднял жезл параллельно земле, преграждая путь вынырнувшему из-за поворота черному «мерседесу» с тонированными стеклами, по пятам за которым следовал вместительный японский внедорожник.

* * *

Под капотом чуть слышно урчал, жадно глотая дорогой бензин, мощный немецкий двигатель. Машину едва ощутимо покачивало, под колесами на разные голоса гудела, шуршала и пела дорога. Иногда в днище с громким шорохом и плеском ударяли струи талой снеговой кашицы, за окном неслись, сменяя друг друга, неброские среднерусские пейзажи, из-за тонированных стекол казавшиеся еще более серыми и унылыми, чем на самом деле. Густая тонировка превращала неяркое утро в сумерки, и, наверное, от этого, да еще от неизбывной дорожной скуки, слегка клонило в сон.

Человек, с удобством расположившийся на податливо-мягких кожаных подушках просторного заднего сиденья, был уже не молод, но и не стар. Его короткая густая шевелюра была сплошь седой, но смуглое лицо оставалось твердым и гладким, как у бронзовой статуи древнего воителя, а взгляд черных, как пара угольков, глаз — пронзительным и острым. Определить его возраст на глаз было затруднительно; он относился к тому типу людей, что уже в двадцать лет выглядят тридцатилетними, а дожив до тридцати пяти, словно перестают стареть — по крайней мере, внешне — и остаются такими до весьма преклонного возраста. В аккуратно подстриженных седых усах усматривалась предательская желтизна, ясно указывавшая на то, что их обладатель не изнуряет себя так называемым здоровым образом жизни и не чужд маленьких приятных пороков, к числу которых относится курение табака. Это был не единственный и далеко не самый страшный из пороков, свойственных Магомеду Расулову; он прожил бурную жизнь и пока не собирался на покой, счет его грехов еще не был закрыт, и, будучи человеком далеко не глупым, он отдавал себе полный отчет в том, что, когда настанет время, ему предстоит очень трудный разговор со всемогущим Аллахом. Впрочем, жить в миру, не совершая грехов, невозможно, и никто не бывает сплошь черным или незапятнаннобелым. Каждый из нас, одной рукой творя добро, другой сеет вокруг себя зло, и конечный итог зависит от того, каких дел ты совершил больше, хороших или дурных. Магомед Расулов тешил себя надеждой, что в его случае сальдо окажется положительным, но никогда не произносил этого вслух.

Дорога нырнула в лес. Справа промелькнул синий указатель с названием какой-то деревни. В забрызганном заднем стекле маячил джип охраны — у Магомеда Расулова, как у всякого человека, имеющего определенный вес в обществе и солидный банковский счет, хватало недоброжелателей, и все они, как один, были люди серьезные, под стать самому Расулову. О том, что представляет собой тот или иной человек, можно судить не только по его друзьям, но и по врагам, причем вторые зачастую дают о нем куда более полное представление. Настоящих друзей мы заводим в юности и бережно храним, независимо от того, во что они превратились с годами, кем стали и какое положение заняли в обществе. Большой человек — такой, как Магомед Расулов, или даже более крупная фигура — может сохранять дружеские отношения с каким-нибудь дворником или пастухом. Но всерьез враждовать с тем, кто стоит намного ниже на социальной лестнице, никто не станет — это просто невозможно из-за огромной разницы в весовых категориях и возможностях. Враг, который не может причинить тебе достойного упоминания вреда и которого ты можешь уничтожить одним движением брови, — это уже не враг; равенство сил, хотя бы относительное, является непременным условием настоящей вражды, и враги Магомеда Расулова были одного с ним калибра.

Впрочем, все они сейчас остались далеко, на родине. Вооруженный эскорт был просто данью обычаям и если и защищал от чего-то, так разве что от возможных мелких неприятностей в пути. Неприятностей пока не случилось; впереди ждали дела — в действительности совсем не такие важные, чтобы мчаться через пол-России в Москву, которую Расулов когда-то очень любил, а теперь с трудом переносил и совершенно не узнавал. С поездкой, которую ему просто-напросто навязали, примиряло лишь то, что там, в Москве, помимо скучных дел, его ждала встреча со старым другом, который давно звал его в гости. Теперь выпала отличная возможность совместить приятное с полезным, которой грех было не воспользоваться.

В жизни Магомеда Расулова была страница, о которой он старался как можно реже вспоминать, особенно когда находился дома, среди земляков и единоверцев. Напоминанием о ней служили хранящиеся в ящике комода орден Красной Звезды и медаль «За отвагу», а еще — татуировка с изображением парашюта, автомата Калашникова и надписью «ДШБ» на левом плече. Гордиться участием в афганской кампании нынче немодно, особенно если ты — правоверный мусульманин. Конечно, тогда, в восьмидесятых, рядового Расулова никто не спрашивал, хочет ли он стрелять в единоверцев или в кого бы то ни было вообще. Кроме того, Магомед Расулов был твердо убежден, что в наше время делить людей на своих и чужих по национальному или религиозному признаку, по меньшей мере, глупо. Сплошь и рядом все зависит не от вероисповедания, а от человеческого характера и обстоятельств. Тот, кого ты называешь неверным, спасет тебе жизнь или просто протянет руку помощи в трудную минуту, а единоверец, которому ты доверял, ударит ножом в спину — в том случае, разумеется, если ты настолько глуп, чтобы не угадать его намерений и повернуться к нему спиной. Магомед Расулов как мог старался втолковать это молодым, но в последние десятилетия такая позиция стала не очень-то популярной, и в разговорах с земляками приходилось быть очень и очень дипломатичным.

Зато с Игорем хитрить не придется. Они прошли Афган бок о бок с первого до последнего дня — как подружились в учебке, так и не расставались до самой демобилизации. Потом они потеряли друг друга из вида на долгие и трудные пятнадцать лет, а потом, когда жизнь как-то начала налаживаться, Игорь приехал в Дагестан по делам бизнеса и отыскал там Магомеда. Больше они уже не терялись — вместе делали дела, большие и маленькие, вместе карабкались вверх, вместе помогали друзьям и, как встарь, плечом к плечу отбивались от врагов. Теперь Игорь затеял новое большое дело — спору нет, рискованное, но благое и при этом прибыльное. Расулов, положа руку на сердце, сильно сомневался в успехе, но собирался ему помочь, тем более что и сам был заинтересован в том, чтобы затея Игоря принесла плоды. Затем он и ехал в столь нелюбимую им с некоторых пор, суетную и грязную Москву, чтобы в последний раз обговорить с другом и деловым партнером все детали, расставить все точки и убедиться в том, что все данные ранее обещания и достигнутые договоренности остаются в силе.

Разумеется, если бы все зависело только от Игоря, в такой проверке просто не возникло бы нужды. Более того, если бы все действительно зависело только от него, Игорь вряд ли отважился бы на эту затею. Она бы просто не пришла ему в голову, он — бизнесмен, трезвый, прагматичный делец, и ему ничего не стоило подыскать для инвестирования какой-то другой проект — более прибыльный и куда менее рискованный. Прямо он этого не говорил, но чувствовалось, что взять риск и ответственность на себя его попросили люди, которым он просто не мог отказать. Сейчас, как и двадцать пять лет назад в Афганистане, Игорь служил своей стране. Только риск стал неизмеримо больше: тогда он мог потерять всего лишь собственную голову, а теперь к этому прибавились огромные деньги и судьбы сотен людей, благополучие которых напрямую зависело от его благополучия и процветания. То же можно было сказать и о самом Магомеде Расулове; они оба, как встарь, вышли на самый краешек бездонной пропасти, сделав это наполовину против собственной воли.

За тонированным стеклом проносился пестрый от неожиданно выпавшего ночью и еще не успевшего растаять снега лес, снаружи по окнам ползли смазанные скоростью струйки грязной воды. Расулов поймал себя на том, что, несмотря на данное себе обещание, все-таки думает о делах, и мысленно пожал плечами: ну а о чем еще ему думать? Мечтать, как они с Игорем сядут за стол в его загородном доме и будут, наливая и чокаясь, вспоминать былые дни, конечно же, приятно, но он давно заметил: предаваться таким мечтаниям — только портить себе предстоящее удовольствие. Почему-то всегда выходит так, что в предвкушениях еда вкуснее, вино тоньше, женщина желаннее, а встреча со старым другом радостнее, чем в реальности. Да и смаковать выдуманные подробности того, что и так, само собой, произойдет буквально через несколько часов, — значит попусту тратить время. Куда полезнее еще раз хорошенько обмозговать предстоящий нелегкий разговор о деле. Потому что это для Магомеда Расулова Игорь Михайлович Шапошников — боевой друг, брат если не по крови и вере, то по духу. А для старейшин и других заинтересованных лиц в Махачкале он — крупный российский бизнесмен, действующий с ведома и по прямому указанию Кремля, подозрительный чужак, за привлекательными обещаниями которого может скрываться любой подвох. Несмотря на риск, он рассчитывает извлечь из этой затеи максимальную прибыль; того же хотят земляки Расулова, от которых зависит осуществление проекта, а на долю Магомеда выпала нелегкая задача в ходе переговоров найти компромисс, который устроит обе стороны. Торговаться с другом — дело неприятное, и при иных условиях Расулов бы за него не взялся, но мир на измученной земле Дагестана стоит любых жертв…

Вдоль обочин по-прежнему тянулся облепленный тающим снегом лес, которому, казалось, не было ни конца ни края. Магомед Расулов не любил лес, и вовсе не потому, что вырос в горах и такой пейзаж был для него непривычен. Просто за долгие годы боевых действий на Северном Кавказе лес у него стал прочно ассоциироваться с опасностью — как, впрочем, и любая другая местность с ограниченной видимостью. Конечно, отряды террористов и арабских наемников в здешних лесах не прячутся, но в каждом лесу свои хищники, и, с точки зрения жертвы, разницы между исламским боевиком, кровником из враждебного клана и быком из промышляющей разбоем на дорогах подмосковной банды нет никакой.

Стоило лишь подумать о хищниках, как за очередным поворотом извилистой дороги показался стоящий на обочине сине-белый автомобиль ДПС. Чуть дальше, уткнувшись радиатором в придорожные кусты и перекосившись на правый борт, торчал старый автофургон. Расулов мимоходом подумал, что это хорошо: у хищника уже есть добыча, и, потроша ее, он не станет отвлекаться на другие потенциальные жертвы. Бояться было нечего, спешить некуда, но Расулов не любил встречаться с сотрудниками ГИБДД (а кто любит?) и вовсе не горел желанием прикармливать этих вымогателей в погонах.

Вопреки его чаяниям, один из патрульных шагнул с обочины наперерез «мерседесу» Расулова и повелительно вскинул полосатый жезл. Сидевший справа от водителя охранник вполголоса процедил что-то неприязненное, а сам водитель поднял взгляд к зеркальцу заднего вида и вопросительно взглянул на хозяина.

— Останови, — ответил на его невысказанный вопрос Расулов. — Не хватало нам еще погони с мигалками и стрельбой…

Все было ясно: глазастый мент не то углядел издалека махачкалинский номерной знак, не то загодя получил от кого-то из своих коллег предупреждение о движущемся в его сторону кошельке на колесах с регистрационными номерами «кавказской национальности». Упустить легкую наживу патрульный, разумеется, не мог, и Магомед Расулов недобро усмехнулся: я тебе покажу наживу, шакал!

— Что хочет, не понимаю, — съезжая на обочину, недовольно бормотал водитель. — Даже скорость не превысили, мамой клянусь, ползем, как черепаха…

— Ты что, совсем глупый? — фыркнул его плечистый сосед, не так давно защищавший честь Российской Федерации на борцовском ковре. — Что хочет, что хочет… Деньги хочет, что еще он может от тебя хотеть? Думаешь, на свадьбу сестры пригласит?

— Женихом, — предположил водитель, плавно останавливая машину на припорошенной мокрым снегом обочине между патрульным «фордом» и задним бортом фургона, сильно напоминавшего списанный автозак. — Я бы не пошел, — добавил он после секундного раздумья. — Пусть купит себе ишака и женит его на своей сестре…

Сзади, коротко прошуршав покрышками по мокрому песку с вкраплениями щебня, остановился джип охраны. Патрульный, как раз подходивший к «мерседесу» со стороны водителя, покосился на него с явным неудовольствием, но промолчал. Это был коренастый мужик в погонах прапорщика, с обветренной, обманчиво добродушной физиономией ленивого взяточника, уверенного, что ни при каких условиях не вернется домой с работы с пустыми карманами. Он уже начал наклоняться к окошку; водитель протянул руку к кнопке стеклоподъемника, и тут из-за недалекого поворота показался небольшой автобус. Прапорщик зачем-то оглянулся в ту сторону, всмотрелся, приложив ладонь козырьком ко лбу, и по непонятной причине отступил от «мерседеса».

Его поведение насторожило Расулова. Еще в Афганистане он обнаружил, что обладает чутьем на опасность, и сейчас оно, проснувшись, било во все колокола: тревога!

Увы, предпринимать что-либо было уже поздно. Все двери старого автозака одновременно распахнулись настежь, и оттуда горохом посыпались вооруженные до зубов люди в черной униформе и трикотажных масках. Подкативший автобус изверг из себя еще одну порцию этих безликих ниндзя без знаков различия, и, обернувшись, Расулов увидел, как они, окружив джип, бесцеремонно вытаскивают оттуда и кладут лицом в землю его телохранителей.

Охранник, сидевший рядом с водителем, потянулся за пистолетом.

— Нет, — сказал ему Расулов. — Это какая-то ошибка, но, чтобы в ней разобраться, надо остаться в живых.

Охранник послушно вынул руку из-за лацкана пиджака. Как и хозяин, он понимал: что бы ни стало причиной этого происшествия, в данный момент никто из них не может изменить ситуацию в лучшую сторону. В худшую — это сколько угодно, вплоть до расстрела на месте, а вот наоборот — увы…

Прапорщик ГИБДД, который их остановил, куда-то исчез, и, повернув голову в другую сторону, Расулов увидел отъезжающий милицейский «форд». Ему показалось, что машина сорвалась с места с какой-то недостойной поспешностью, словно патрульные торопились поскорее унести отсюда ноги, чтобы, упаси бог, не увидеть что-нибудь лишнее. Магомед пожалел, что прапорщик не успел представиться. Если бы удалось заставить его предъявить служебное удостоверение, ситуация стала бы хоть чуточку яснее. По крайней мере, было бы понятно, что это: захват, производимый спецслужбами по ложному доносу или по ошибке, дерзкое нападение, совершенное кем-то из недовольных его позицией земляков, месть кровника или банальный бандитский налет. А впрочем, вряд ли удостоверение, будь оно сто раз подлинным, внесло бы ясность в этот запутанный вопрос: в российской милиции во все времена хватало сотрудников, готовых за приличную сумму помочь кому угодно, хоть черту с рогами, хоть маньяку с куском сырой человечины в зубах.

Все эти мысли стайкой испуганных птиц пронеслись через сознание за какую-то долю секунды. В следующее мгновение все четыре дверцы «мерседеса» одновременно резко распахнулись, мир заслонили черные комбинезоны и бронежилеты; в салон потянуло сырым холодным ветром, пахнущим прелой листвой, мокрой корой и казармой — начищенными сапогами, ядреным офицерским одеколоном, пропитанной формальдегидами кожей ремней, оружейной смазкой, крепким табаком и спиртным перегаром. Букет ароматов был знакомый, как и сама ситуация, в которой довелось побывать едва ли не каждому второму жителю Северного Кавказа. Нарочито свирепые, срывающиеся на истерику голоса наперебой захрипели и залаяли, приказывая выйти из машины и положить руки на крышу, и чья-то рука в беспалой перчатке, ухватив Магомеда Расулова за лацкан пальто, грубо и сильно рванула его наружу. Он попытался сбросить ее с себя, как большое мерзкое насекомое, и выйти самостоятельно, но владельца руки это явно не устраивало — он рванул сильнее, сопроводив это действие потоком истеричной матерной брани, и выволок Расулова из машины. При этом Магомед потерял равновесие и едва не упал; человек в маске удержал его в вертикальном положении, снова грубо рванул, развернул лицом к автомобилю и толкнул вперед. Расулов почти рухнул на крышу собственного авто, упершись широко расставленными руками в мокрое, забрызганное дорожной грязью железо.

В затылок больно вдавилось холодное дуло, и все та же грубая рука в беспалой перчатке принялась бесцеремонно ощупывать карманы. На землю посыпались портсигар, зажигалка, ключи, любовно отглаженный женой носовой платок. Корпус дорогого мобильного телефона печально хрустнул под тяжелым армейским ботинком; человек в маске небрежно сунул в наколенный карман портмоне Расулова и, наконец-то добравшись до паспорта, заглянул под обложку.

— Этот? — спросил кто-то.

— Он самый, — послышалось в ответ, и Магомеда Расулова сильно рванули за шиворот, заставив выпрямиться. — В машину, урод!

Расулова затолкали обратно на заднее сиденье «мерседеса». Усаживаясь, он слышал, как кто-то скомандовал грузить остальных. Люди в черной униформе начали по одному заталкивать его водителя и охранников в кузов старого автозака. Излишние церемонии по отношению к пленникам явно были у них не в чести, а слово «гуманизм» они понимали очень по-своему, возможно вообще не представляя, что оно означает, а может быть воспринимая его как неприличное, ругательное. На тающем сером снегу осталось несколько кровавых плевков и три или четыре выбитых зуба, и Расулов заметил, что одного из охранников подтащили к автозаку волоком и забросили в кузов, как бревно. Голова его при этом свисала на грудь, бессильно мотаясь из стороны в сторону, с рассеченного лба на землю капала кровь.

Дверцы машины снова распахнулись, и в нее полезли люди в черных комбинезонах. Двое сели за руль, третий плюхнулся на кожаный диванчик рядом с Расуловым. Тот, что сидел за рулем, сразу запустил двигатель.

— Вы совершаете большую ошибку, — сообщил им Расулов. — Возможно, самую крупную в своей жизни. Это вам даром не пройдет.

Человек, что сидел рядом с водителем, обернулся и посмотрел сквозь прорези черной трикотажной маски — не на Расулова, а на его соседа. Выполняя безмолвный приказ, тот почти без замаха, коротко и точно ударил пленника по лицу рукояткой пистолета. Хлынувшая из сломанного носа кровь закапала с седых усов на белую рубашку, приводя в негодность дорогое пальто, костюм и галстук. Пистолет, которым был нанесен удар, уперся Расулову в щеку под левым глазом, его владелец большим пальцем взвел курок и негромко предложил:

— Давай, зверек, вякни еще разочек. Посмотрим, как ты станешь качать права с дырой в башке, сука чернозадая!

Ответа не последовало. Через мгновение короткая колонна тронулась и неторопливо, со скоростью, обусловленной ограниченными возможностями старого автофургона с зарешеченными окошками, двинулась в направлении Москвы.

Глава 2

Генерал-майор Логинов осторожно загнал машину на переполненную стоянку и выключил зажигание. Мотор умолк, стихло шуршание теплого воздуха в вентиляционных решетках, и окна немедленно начали запотевать. Снаружи сверкал электрическими огнями ненастный октябрьский вечер. С невидимого неба сеялась мелкая противная морось, оседавшая на ветровом стекле микроскопическими капельками, свет фонарей и витрин дробился в мокром асфальте и ложился разноцветными бликами на крыши и капоты автомобилей. Широкая улица сейчас напоминала реку огней — вернее, целых две реки, текущие навстречу друг другу. Та, что была ближе к Андрею Никитичу, сверкала рубиновыми огнями габаритов, а та, что подальше, слепила глаза белыми и голубоватыми пятнами включенных фар.

Спохватившись, генерал выключил свои собственные фары — вернее сказать, фары своего автомобиля, — зажег потолочный плафон и в его скупом желтушном свете с сомнением посмотрел на мобильный телефон, укрепленный в держателе рядом с приборной доской. Его подмывало еще раз позвонить домой, но что он мог сказать жене? Подобные разговоры тяготили его еще с тех пор, как он был зеленым выпускником Рязанского училища ВДВ. В таких случаях женам преподносят одно из двух: либо голую правду, либо более или менее правдоподобную ложь. Подавляющее большинство мужчин предпочитает врать, но Андрей Никитич прибегал ко лжи только в качестве последнего средства, когда говорить правду ему запрещали обстоятельства. Делал он это по двум причинам: во-первых, потому, что не любил врать, а во-вторых, потому, что никогда этого толком не умел. Если бы он во время недавнего телефонного разговора сказал жене, что у него срочное совещание (чему, по идее, было не так уж трудно поверить, ибо подобные вещи с ним действительно случались, и притом частенько), она бы по голосу, даже не видя его лица, поняла, что ее благоверный наводит тень на плетень, и, чего доброго, вообразила бы, что он опять подвергает опасности свое драгоценное генеральское здоровье, собираясь совершить ночной прыжок с парашютом на лес или горы или отколоть еще что-нибудь столь же неподобающее его чину и званию. Виду бы она, конечно, не подала, но распереживалась бы наверняка, а кому это надо?

Поэтому Андрей Никитич сказал правду — без имен, разумеется, ибо тон, которым была назначена встреча, его немного насторожил. Но название ресторана сказать пришлось, и получилось едва ли не хуже, чем если бы он просто солгал, сочинив какую-нибудь басню. Ресторан был из дорогих, и это, наверное, навело госпожу генеральшу на какие-то не очень приятные мысли и подозрения. Во всяком случае, попрощалась она с генералом холодно, и теперь он мучился угрызениями совести, поскольку до сих пор был по уши влюблен в собственную жену и терпеть не мог ее огорчать.

Мысленно обозвав себя слюнтяем, он вынул телефон из гнезда держателя, заблокировал клавиатуру и решительно сунул пластиковый гладыш в карман. Люди как-то ухитряются жить, вообще не замечая проблем наподобие той, которая его сейчас донимает. И ничего, живут! Инженеры, учителя, дворники, бомжи — да кто угодно! А он, боевой генерал, которому по всем понятиям полагается быть этаким громовержцем, слово которого — закон, переживает из-за надутых губ и холодного тона жены. Как будто у него других забот нет! Вышла замуж за военного — терпи. Это как в той немецкой поговорке, согласно которой для женщины главным в жизни являются три «К» — киндер (в смысле, дети), кирха и кухня. Остальное — сугубо мужская прерогатива, и это правильно, и именно так все и должно быть. А то некоторые слишком много воли себе забрали!

От этих несправедливых мыслей терзавшие его угрызения совести не исчезли, а только усилились, и генерал почувствовал, что начинает мало-помалу раздражаться против человека, который в этот поздний час заманил его сюда. Другого времени и места не нашел, конспиратор хренов! Как же, олигарх, занятой человек! Он один на всем белом свете занят делом, а все остальные просто дурака валяют за казенный счет. Небось налоговая прижала или бандиты наехали, вот и вспомнил, что есть у него в силовых структурах свой человек. Пять лет ни слуху ни духу, и вдруг нате вам — нарисовался, хрен сотрешь!

Он снова прислушался к своей совести, но на сей раз та благоразумно помалкивала. Конечно, с Игорем Шапошниковым они съели на двоих не один пуд соли; конечно, фронтовое братство связывает людей покрепче кровных уз, но…

Там, в Афганистане, все они были зелеными мальчишками — вчерашние школьники, студенты, курсанты военных училищ, грубо вырванные из привычного течения беззаботной мирной жизни и брошенные в адское пекло никому не нужной войны с народом, который еще никому и никогда не удавалось победить. Такие вещи сплачивают, спору нет. Но время идет, и с тех пор его прошло уже столько, что на фоне пролетевших лет Афган превратился в мизерное яркое пятнышко, в искру, что мелькнула и пропала, оставив после себя только воспоминания. На протяжении десятилетий жизнь ломала их и гнула, каждого в свою сторону, и пресловутое фронтовое братство давно превратилось в тончайшую нить, в хрупкую скорлупу, хранящую внутри непознаваемые потемки чужой души. Настоящая дружба, как и любовь, рождается в юности; как и любовь, со временем она утрачивает пыл, перестает полыхать и буйствовать, как лесной пожар, превращаясь в сплав привычки, симпатии и уважения — без сомнения, драгоценный и весьма прочный, но начисто исключающий всякие безумства. Генерал ВДВ и крупный бизнесмен могут дружить, но сам черт не разберет, сколько в их отношениях дружбы, а сколько трезвого делового расчета. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что, будучи поставленным перед выбором между старой дружбой и своим высоким положением, любой из них трижды подумает, прежде чем предпочтет первое второму. И дело тут не в одном только эгоизме. Каждый из них давно не сам по себе, от каждого зависят судьбы и даже жизни множества других людей, и любой риск в такой ситуации должен быть сведен к минимуму.

Генерал Логинов знал, что, подслушав его мысли, очень многие назвали бы его старым бездушным циником. Дружба превыше всего — так принято считать, и мало кто отважится вслух оспорить это утверждение. Но на самом-то деле оно — не что иное, как один из лозунгов, которые умные люди тысячелетиями придумывали затем, чтобы ловчее вертеть миллионными массами доверчивого дурачья. «Дойчланд юбер аллес» — «Германия превыше всего», — объявили нацисты, и дурачье, напялив стальные каски, отправилось умирать и убивать. «Свобода или смерть», — твердили революционеры, и дурачье гибло на баррикадах, своими руками добывая себе полуголодное прозябание под властью жестоких диктаторов. «Любовь дороже жизни», — в незапамятные времена брякнул какой-то недоумок, и другие недоумки, которые еще не нюхали ни настоящей жизни, ни настоящей любви, режут себе вены, травятся и прыгают с крыш, не вспоминая при этом ни о Родине, которая превыше всего, ни о друзьях, ни о свободе, которую они могли бы добыть, затеяв еще какую-нибудь революцию.

Дружба превыше всего… Миллионер Шапошников этого не говорил, но это подразумевалось. И генерал-майор Логинов, бросив дела и огорчив жену, помчался на зов, потому что за дружеским предложением встретиться и, как встарь, распить на двоих бутылочку-другую, несомненно, скрывалось что-то куда более серьезное, чем обычные мужские посиделки.

Андрей Никитич распахнул дверцу и выбрался из теплого салона на сырой, поблескивающий, как шершавая шкура гигантского морского змея, асфальт стоянки. Лица коснулось сырое холодное дыхание осени, волосы на голове сразу стали влажными от сыплющейся с невидимого неба мороси. Логинов запер машину и заторопился к ярко освещенному крыльцу заведения, гадая, что все-таки могло понадобиться от него другу Игореше спустя долгие пять лет, в течение которых они не общались.

Вопрос был не праздный. В самом деле, что может понадобиться долларовому миллионеру от генерал-майора ВДВ? С его деньгами он может сам решить любую проблему, задействовав в своих целях кого-то более сговорчивого и менее щепетильного, чем Логинов, навсегда застрявший в генерал-майорах благодаря своей прямолинейности и принципиальности (или, говоря словами его недоброжелателей, тупости и упрямству). Андрей Никитич не имеет никакого отношения ни к спецслужбам, ни к тыловым снабженческим структурам; все, чем он располагает, — это несколько тысяч лихих ребят в голубых беретах. Да и те не его собственность, не холопы, которыми он может распоряжаться по своему усмотрению, а всего лишь подчиненные. Он им не хозяин и не бог, а командир, и, если господину олигарху понадобилась, скажем, небольшая личная армия для войны с кем-то из конкурентов, он явно обратился не по адресу. Или дружище Игорек изменился настолько, что искренне уверовал в то, что купить можно кого угодно?

Поднимаясь по отделанным натуральным полированным гранитом ступенькам широкого пологого крыльца, генерал решил больше не ломать голову над вопросами, ответы на которые дожидались его за зеркальными дверями ресторана. Не стоит загодя портить себе удовольствие от встречи со старым боевым другом. Если выяснится, что друг, как в песне, «оказался вдруг», тогда разговор у них будет короткий. А что, если Шапошников просто соскучился? В конце концов, в его окружении вряд ли найдется хотя бы один человек, которому от него ничего не нужно, с которым можно просто посидеть и выпить, болтая о пустяках. При его капиталах каждый надеется получить от общения с ним какую-то свою выгоду, и в этом бывшему старшему сержанту ВДВ Шапошникову можно только посочувствовать…

Нетерпеливым движением отстранив кинувшегося открывать дверь дюжего швейцара, генерал прошел в сверкающий отраженными в зеркальных поверхностях огнями вестибюль. Здесь пахло дорогим табаком и тонкой пищей, из занавешенного тяжелой портьерой широкого проема, ведущего в обеденный зал, доносилась негромкая струнная музыка. Это было хорошо; больше всего Андрей Никитич не любил кабаки именно за чересчур громкую и безвкусную, вот именно кабацкую, музыку. Впрочем, Шапошников имел полную возможность выбирать, и выбрал местечко, наиболее соответствующее его насущным потребностям, — пусть дорогое, но уютное и позволяющее беседовать, не надрывая при этом глотку.

В зале оказалось много света, хрусталя, позолоты, крахмальных скатертей и мраморных колонн. Огни люстр и свечей отражались в полированном мраморе и тысячами бриллиантовых искр вспыхивали в хрустале. Играл струнный квартет; миловидная, хотя и несколько анемичная скрипачка была одета в строгое длинное платье траурного черного цвета и щеголяла минимумом макияжа, но Андрею Никитичу ее вид почему-то показался даже более развратным, чем у полуголой стриптизерши. Немногочисленная, шикарно одетая публика вела себя сдержанно и в высшей степени пристойно, вышколенные официанты беззвучно и ловко лавировали между столиками. Вокруг благородно поблескивало и деликатно позвякивало о фарфор массивное столовое серебро; потолок, сплошь позолоченная лепнина и фрески, маячил где-то в недосягаемой высоте. Генералу Логинову, который приезжал в Москву из дивизии не чаще раза в год и не дольше, чем на неделю, да и то по настоянию жены, утверждавшей, что для них обоих это единственный способ не одичать и не обрасти мохом, все это больше напоминало какой-то театр или зал для торжественных приемов, чем место, где люди утоляют голод и жажду.

К нему подошел метрдотель — черно-белый, как пингвин, очень солидный. Он был лет на десять старше генерала и, как и швейцар в вестибюле, щеголял военной выправкой, говорившей о строевом, кадровом прошлом. Андрея Никитича слегка перекосило: хороша же все-таки страна, вчерашние защитники которой вынуждены идти в лакеи, чтобы прокормиться! — но он привычно сдержался, тем более что выправка — это еще не военный билет; она — просто элемент внешности, а внешность бывает обманчива.

— Я могу помочь? — глубоким басом прогудел метрдотель. У него была блестящая бледная лысина и тронутые благородной сединой бакенбарды.

— Вероятно, — сдержанно сказал ему генерал. — У меня здесь назначена встреча. Моя фамилия Логинов.

— Да, меня предупредили, — сверкнув лысиной, утвердительно наклонил голову метрдотель. — Прошу вас, кабинет номер четыре.

Рука в белоснежной перчатке указала куда-то вправо, и, повернув голову, Андрей Никитич увидел ряд занавешенных синими портьерами проемов в стене — входы в отдельные кабинеты. По сторонам проема, помеченного золоченой цифрой «четыре», сложив руки поверх причинных мест и расставив для устойчивости ноги, торчали два дюжих молодца гренадерского роста, с каменными плечами и чугунными физиономиями, на которых, казалось, можно было ровнять гвозди. «В Чечню бы вас, обломов тамбовских», — подумал Андрей Никитич, направляясь в ту сторону.

Его маневр не остался незамеченным. Один из охранявших кабинет мордоворотов, не меняя выражения лица, всмотрелся в генерала, потом зачем-то заглянул к себе в ладонь — не иначе, сверился со спрятанной там фотографией — и, повернув голову, сказал что-то своему коллеге. Тот молча покинул пост, чуть сдвинул в сторону закрывавшую вход портьеру и мгновение стоял к генералу спиной — по всей видимости, докладывал хозяину о прибытии гостя. Затем все так же молча вернулся на свой пост, опять сложил руки поверх причинного места и застыл, как выключенный робот, которого очень напоминал полным отсутствием мимики.

Наблюдая все эти манипуляции, Андрей Никитич потихонечку раздражался. Он был почти уверен, что сейчас его начнут обыскивать на предмет припрятанного оружия, и приготовился дать наглецам достойный отпор, но охранники явно были заранее проинструктированы и не сделали ничего, что могло бы причинить вред их драгоценному здоровью. Один из них так и остался стоять столбом, а другой молча отодвинул портьеру, пропуская генерала в кабинет.

Логинов вошел. Шапошников поднялся ему навстречу — все такой же высокий и широкоплечий, с длинной фигурой профессионального волейболиста. Его нисколько не поредевшая шевелюра была уложена волосок к волоску, широкий улыбчивый рот знакомо разъехался до ушей, демонстрируя отменные зубы. Вокруг серых глаз собрались веселые морщинки, но взгляд старого друга показался генералу совсем не веселым, а, напротив, усталым и озабоченным, а может быть, и тревожным.

Они обменялись крепким рукопожатием, а потом, помедлив секунду, обнялись. Ладонь у Шапошникова, несмотря на его капиталы, всякие там маникюры, джакузи и прочие атрибуты сладкой жизни, как и раньше, была твердой и давила, как стальные тиски. Ладонь генерала Логинова ей ни в чем не уступала, и, когда эти ладони захлопали по обтянутым дорогими пиджаками широким спинам, один из охранников снова заглянул в кабинет — видимо, доносившиеся оттуда звуки слишком напоминали пистолетные выстрелы, чтобы спокойно их игнорировать.

Кончив обниматься, они уселись за стол. Генерал окинул взглядом поле предстоящего сражения и одобрительно хмыкнул: стол не то чтобы ломился, но и недостатка в провианте и горюче-смазочных материалах тут не наблюдалось. Особенных кулинарных изысков с непроизносимыми названиями, о которых ни один нормальный россиянин не знает, как и, главное, зачем их употреблять внутрь, не наблюдалось тоже; еда была сравнительно простая, сытная и, судя по запаху, хорошо, вкусно приготовленная. Графинчик с водкой густо запотел, темный янтарь коньяка выгодно контрастировал с жизнерадостной желтизной лимона, черная и красная икра, крупная, как картечь, лоснилась в хрустале, суля усладу языку и нёбу, и рыба, которая ее наметала, была тут как тут, обложенная лимоном и зеленью, с золотистой хрустящей корочкой и с маслиной во рту. У Андрея Никитича началось обильное слюноотделение, а Шапошников уже вынул из графина негромко звякнувшую пробку и до краев наполнил рюмки прозрачной божьей слезой.

— Я за рулем, — понимая, насколько глупо и неуместно это звучит, заявил Логинов.

— Дурак, что ли? — немедленно отреагировал Шапошников. Сказано это было в духе лихой армейской молодости. Подобный тон плохо вязался с известным всей России образом миллионера Шапошникова — начинающего политика, знатока и ценителя изящных искусств, мецената и где-то даже филантропа. На генерала Логинова от этих слов повеяло ностальгическим ароматом солдатской казармы и пыльных афганских дорог, но он тут же взял себя в руки, задавшись вопросом: интересно, как долго Игорек репетировал перед зеркалом этот давно забытый образ, из которого вырос так же безнадежно, как из детских ползунков? — Если ты, старый пингвин, отправляясь на встречу с армейским другом, да не куда-нибудь, а в кабак, сам уселся за руль, в этом никто, кроме тебя, не виноват. Думать надо головой, а не ж…! А в нее, родимую, засунь свой руль, там ему самое место… Ну, чего вылупился? Денег на такси нет? Не проблема, мои ребята тебя отвезут. Рюмку взял, живо! Я что, непонятно выразился?

— Есть, товарищ старший сержант, — посмеиваясь, сказал генерал и взял скользкую от ледяной испарины рюмку.

— Ну, со свиданьицем, — провозгласил Шапошников.

— Дай бог, не последняя, — поддержал его генерал.

Они выпили за встречу и практически сразу же по инициативе господина олигарха, решившего, по всей видимости, твердо держаться в образе и объявившего, что между первой и второй промежуток небольшой, накатили еще по одной — за дружбу. После третьей рюмки, выпитой по традиции молча и не чокаясь — за тех, кого с нами нет, — у Андрея Никитича начался легкий приятный шум в ушах. В животе потеплело, на душе воцарились мир и спокойствие. Голова у него при этом оставалась ясной, и он твердо рассчитывал, что такое положение вещей сохранится до конца разговора, поскольку умел блюсти свою норму и пьянел по-настоящему только тогда, когда сам этого хотел. А сегодня, что бы там ни имел в виду Шапошников, бесшабашная холостяцкая попойка в планы генерала Логинова не входила.

Поэтому, с удовольствием утолив первый голод, он откинулся на спинку кресла и, глядя на Шапошникова поверх уже утратившего торжественный лоск сервировки, основательно пощипанного и разоренного стола, сказал:

— Ну?

— Прошу прощения? — вопросительно приподнял бровь Шапошников, нанизывая на вилку сочащийся прозрачным жирком ломтик семги.

— И правильно делаешь, — проворчал генерал. — Хватит ваньку валять, гражданин Шапошников! Если ищешь кого-то, кто глупее тебя, посмотри среди своих охранников, а за этим столом таких овощей нет. Ежу понятно, что у тебя ко мне дело, причем, как я понимаю, срочное. А вот какое именно — этого я, хоть убей, в толк не возьму.

Шапошников прожевал семгу, заел ломтиком лимона, вытер губы салфеткой и невесело усмехнулся.

— Да, — сказал он, — вижу, политесу в ВДВ по-прежнему не учат. Или учат, но некоторые оказываются к этой науке невосприимчивы. Потому, наверное, до сих пор в генерал-майорах и ходят.

— Давай не будем трогать воинские звания… товарищ старший сержант, — предложил генерал. — Конечно, ты запросто можешь подарить кому следует парочку породистых щенков и наутро проснуться генералом армии, если не маршалом. Но, пока этого не произошло, блюди субординацию и не уклоняйся от ответа.

— А не то?..

— А не то по уху схлопочешь, и никакая охрана тебе не поможет.

Шапошников ненадолго задумался. Вид у него теперь был не просто озабоченный, а прямо-таки мрачный, и Андрей Никитич почти пожалел о своем вопросе. Впрочем, жалеть было бессмысленно, потому что ответ рано или поздно прозвучал бы все равно, независимо от того, спрашивал генерал Логинов о чем-нибудь или нет.

— Пожалуй, ты прав, — подтверждая эту догадку, произнес Шапошников, — тянуть незачем. Дело есть, и оно действительно срочное. Причем настолько, что каждая минута на счету. Если не каждая секунда.

— Тогда ближе к сути, — предложил генерал.

— Суть проста, — услышал он в ответ. — Видишь ли, сегодня около полудня пропал Душман.

— То есть как это «пропал»? — опешил Андрей Никитич. — Давай-ка поподробнее.

— Изволь, — сказал Шапошников и начал рассказывать.

Уже на второй минуте этого рассказа генерал Логинов наконец понял, что могло понадобиться господину олигарху от генерала ВДВ, но, увы, не испытал от наступившей ясности ни малейшего удовольствия.

* * *

Перед неказистым одноэтажным зданием штаба резко затормозил командирский «уазик», имевший такой вид, словно только что вернулся с ралли по бездорожью или был извлечен из болота. Грязь покрывала его борта бугристыми наростами, и сквозь ее густой слой едва пробивался свет включенных фар. Неутомимые «дворники» протерли на ветровом стекле два мутноватых полукруглых окошка, из-под серовато-коричневых потеков на дверце едва проступала эмблема ВДВ. Возобновившийся дождь лениво постукивал по мокрому тенту, капли воды собирались вместе и сползали по оконным стеклам медленными ручейками, торя в грязи извилистые дорожки.

Водительская дверца распахнулась так энергично, словно изнутри по ней с силой ударили ногой. Эта самая нога, обтянутая штаниной камуфляжной расцветки, которая была заправлена в высокий армейский ботинок приблизительно сорок шестого — сорок седьмого размера, высунулась наружу и утвердилась на мокром асфальте, оставив на нем рыжий глиняный отпечаток. Глина неровной, отваливающейся коркой покрывала ее почти до середины голени, красноречиво свидетельствуя о том, что водитель «уазика» поровну делил со своим железным конем тяготы и лишения воинской службы.

Вслед за ногой из салона не без труда выбрался ее владелец — двухметрового роста мужчина с могучей фигурой и хмурым, словно вырубленным из твердого темного камня, лицом. На нем был пятнистый камуфляжный комбинезон, в вырезе которого виднелся бело-голубой полосатый треугольник десантной тельняшки. Приглядевшись, можно было рассмотреть на мятых полевых погонах темно-зеленые майорские звезды; широкую, выпуклую, как наковальня, грудь перекрещивали ремни портупеи и полевой сумки, на боку висела тяжелая исцарапанная кобура. Стоя одной ногой на асфальте, а другой в кабине, майор достал из салона и нахлобучил на коротко стриженную, русую с проседью голову голубой десантный берет. Это было сделано одним движением, но берет сразу сел как положено, с лихим креном на правый борт и так, что кокарда оказалась точно над переносицей.

Лежавший на пассажирском сиденье автомат зацепился ремнем за рукоятку переключения передач. Хмурый гигант раздраженно дернул, машину качнуло; не имея ни малейшего желания добывать новый ремень взамен лопнувшего и объясняться с начальством по поводу нанесенных казенному автомобилю повреждений, майор потрудился снять ремень с рычага, извлек наконец автомат из салона и с пушечным громом захлопнул дверцу.

— Каким ты был, таким остался, орел степной, казак лихой, — пробормотал генерал Логинов, наблюдавший за этой сценой из окна.

— А что ему сделается? — пожал плечами командир части полковник Миронов. — Ти-Рекс — он и есть Ти-Рекс.

Генерал задумчиво покивал. Быком майора Быкова не пытались звать уже давно — это прозвище ему совершенно не подходило, поскольку с упомянутым животным Романа Быкова, помимо фамилии, роднили разве что недюжинная сила и упорство. Конечно, Ти-Рекса, сиречь тираннозавра, майор ВДВ Быков тоже напоминал мало — ну, разве что в ярости, когда бывал практически неотличим от этого ископаемого ящера, наводя на окружающих такой же ужас, как тот на мелкую травоядную шушеру юрского периода. Но прозвище, данное каким-то особо впечатлительным и сравнительно начитанным солдатом, прилепилось к нему намертво и пошло кочевать за майором из гарнизона в гарнизон. Оно было при нем, когда ему присвоили очередное звание, и спустя два года, когда подполковник Быков опять стал майором, прозвище осталось с ним. Так он до сих пор с ним и ходил, и генералу было приятно убедиться, что есть вещи, которые не меняются.

Сунув под мышку автомат, майор хмуро покосился на стоящий у крыльца штаба «уазик» — точно такой же, как у него, и даже с такой же эмблемой, разве что намного новее и чище. Привинченный к бамперу регистрационный номер был ему незнаком, за рулем скучал водитель — тоже незнакомый, нездешний. Быков подумал, не расспросить ли ему этого типа — кто приехал, зачем и по какому случаю, — но решил не тратить попусту время, тем более что все и так было ясно как белый день. Машина, судя по номеру, пришла из штаба дивизии, и, если сопоставить это событие с полученным им приказом, бросив все, незамедлительно прибыть к командиру части, картинка получается простая и безрадостная. Скорее всего, это явился военный прокурор — явился, несомненно, по душу майора Быкова, который наконец-то допрыгался к вящей радости некоторых сослуживцев. Что ж, сколь веревочке ни виться… Конечно, уходить из армии не по своей воле обидно, а садиться в тюрьму из-за какого-то слизняка в погонах обиднее вдвойне, но вряд ли сотрудник военной прокуратуры станет интересоваться мнением майора Быкова по данному вопросу. Ну и черт с ними со всеми! Все равно то, чем он сейчас занимается, — это не служба, а какое-то околачивание груш…

Он вошел в штаб. Притянутая сильной пружиной тяжелая дверь гулко, как старинная пушка, бахнула у него за спиной. «Прощальный салют», — подумал он и, поднявшись по скрипучим деревянным ступенькам коротенького лестничного марша, толкнул внутреннюю дверь, что вела в коридор.

Посыльный, скучавший около укрепленного на стене телефонного аппарата, отдал ему честь. Быков небрежно отсалютовал в ответ и сердито протопал мимо, оставляя на только что вымытом линолеуме рыжие ошметки глины. Автомат висел у него за плечом дулом вниз, как охотничья двустволка. От него ощутимо пахло пороховой гарью. «Только что с полигона», — сообразил посыльный, с неудовольствием глядя на принесенную майором грязь. Он подумал, что стоило бы сделать Ти-Рексу замечание по этому поводу, и тихонько хихикнул: мысль показалась ему забавной, как иногда, особенно в пьяном виде, кажется забавной идея сплясать гопака на перилах балкона или пободаться с груженым самосвалом.

В пустом коридоре громко стукнула закрывшаяся за майором дверь туалета, и почти сразу стало слышно, как в жестяное дно раковины ударила сильная струя воды. «Теперь еще и раковину загадит», — со вздохом подумал посыльный. Впрочем, по-настоящему он не имел ничего против того, чтобы прибрать за вернувшимся с дальнего полигона Ти-Рексом: у курсантов учебного центра майор Быков пользовался большим уважением, которым, к слову, никогда не злоупотреблял.

Услышав гулкий удар входной двери, генерал Логинов отвернулся от окна и заранее растянул губы в приветливой улыбке. В этой улыбке содержалась изрядная доля фальши: Быкова Андрей Никитич уважал и любил, но чувствовал себя перед ним виноватым, и это была та самая ложка дегтя, что способна испортить бочку отборного меда. Где-то в коридоре стукнула дверь; прошла минута, затем другая, третья, а Быков все не появлялся. Генерал погасил ненужную улыбку и вопросительно посмотрел на хозяина кабинета.

— Ти-Рекс, — повторил полковник таким тоном, словно это все объясняло.

По прошествии показавшихся генералу вечностью пяти минут в дверь резко, отчетливо постучали. Она распахнулась, и на пороге, заполнив весь дверной проем своей громоздкой фигурой, появился майор. Пригнув голову, чтобы не оцарапать макушку о притолоку, он шагнул в кабинет и остановился, глядя на генерала Логинова спокойно и равнодушно, словно его появление здесь было вещью вполне обыкновенной и уже успевшей слегка надоесть. Штанины майорских брюк были мокры выше колена, но чисты, а ботинки сверкали, как парочка антрацитовых зеркал, распространяя по кабинету тяжелый запах сапожного крема. К этому казарменному амбре примешивался резкий запах жженого пороха, исходивший, несомненно, от висевшего у Быкова за спиной автомата. Майора вызвали с дальнего полигона, где он дрессировал пополнение, пытаясь превратить вчерашних школьников в солдат, и скорость, с которой он оттуда добрался, полностью оправдывала пятиминутную задержку, понадобившуюся ему, чтобы привести себя в порядок. Полковник Миронов был прав: Ти-Рекс при любых обстоятельствах оставался Ти-Рексом — образцовым боевым офицером-десантником, место которому было где угодно, только не в этой захолустной учебке.

— Товарищ генерал-майор, — деревянным голосом заговорил Быков, отчетливо взяв под козырек, — разрешите обратиться к товарищу полковнику!

Генералу удалось сдержать болезненную гримасу.

— Обращайтесь, — разрешил он.

— Товарищ полковник, — повернувшись к Миронову, снова завел уставную волынку Ти-Рекс, — майор Быков по вашему приказанию прибыл!

Полковник зачем-то дослушал рапорт до конца, как будто рассчитывал, что Быков, как зеленый новобранец, вместо «прибыл» скажет «явился», и тогда его можно будет поправить: дескать, являются черти, да и то с большого перепоя. Лицо его при этом выражало странную смесь тоски и недоумения: такое поведение майора явно было ему в новинку, и он ожидал от своего подчиненного какой-нибудь выходки.

— Вольно, — сказал он, оставив свои вопросы и опасения при себе, а потом повернулся к генералу: — Так я вас оставлю, Андрей Никитич?

— Да, будь так добр. Извини, что я тебя, как лиса того зайчишку, из твоей избушки выживаю…

— Нет проблем, товарищ генерал. Так я готовлю приказ?..

Логинов почесал переносицу.

— Готовь, — кивнул он. — Только подписывать погоди. Послушаем сперва, что товарищ майор нам скажет.

Быков выслушал этот обмен репликами, не дрогнув ни единым мускулом лица. Он шевельнулся, только когда понадобилось освободить полковнику проход, после чего снова замер в полной неподвижности, напоминая выполненную в натуральную величину модель идеального солдата — правда, в мокрых штанах и с подмоченной репутацией, но первое было простительно и поправимо, а во втором не было его вины.

— Ну, здравствуй, Роман Данилович, — сказал Логинов, когда они остались одни.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор.

Генерал тяжело вздохнул.

— Будет тебе дуться, — сказал он. — Что ты, ей-богу, как ребенок?

— Никак нет, — отчеканил Быков. — Не как ребенок. Огреб-то я, как вам известно, не по-детски.

— Будет, будет, — повторил Логинов. — Ты знаешь, я сделал для вас все, что мог. Если бы…

— Да, — с едва уловимой горечью в голосе перебил майор, — если бы. Если бы каждый из нас в тот день находился на своем месте, ничего бы не случилось. Ребята не вляпались бы в эту тухлятину, а если бы и вляпались, ты бы им поверил и не дал в обиду. Но никаких «если» не было, а было то, что было.

— Было и быльем поросло, — сказал генерал.

— Не для меня. И тем более не для моих ребят.

— Ну, хватит, Роман! — раздраженный как правотой майора, так и собственным бессилием, резко произнес Логинов. — Кто старое помянет, тому глаз вон!

— Об этом я и говорю, товарищ генерал-майор, — все тем же деревянным голосом согласился Быков. — Что было, того больше нет. Какой я вам теперь Роман? Гвардии майор Быков… пока что. Полагаю, ненадолго. Прикажете сдать оружие?

Не ожидавший такого поворота беседы Логинов слегка опешил.

— Чего? Какое оружие? Зачем? Ты что, пьяный?

— Никак нет. Так я не арестован?

Логинов слегка опустил взгляд, сосредоточив свое внимание на руке майора, сжимавшей ремень автомата. На костяшках пальцев темнели едва начавшие подживать характерные ссадины.

— А что, — снова поднимая глаза, спросил он, — есть за что?

— Всегда найдется за что, — сказал Быков. — Даже когда не за что, все равно найдется.

Несмотря на этот дерзкий намек на дела давно минувших дней, майор неуловимо переменился. Он по-прежнему стоял навытяжку, глядя прямо перед собой, но Андрей Никитич знал его как облупленного и отлично видел, что у него отлегло от сердца. «Опять накуролесил», — подумал он, не испытав при этом никаких особенных эмоций: ТиРекс — он и есть Ти-Рекс.

— Не понимаю, о чем ты, — слегка покривив душой, сказал он. — У меня к тебе дело, и если тебя кто и собирается арестовать, то, уж поверь, не я.

— Ага, — слегка отмякнув, позволил себе еще одно неуставное высказывание Быков. — А я-то думал… Ну, ладно. Значит, со временем из сопляка может получиться толк.

Генерал снова покосился на его кулак, но руки Быкова уже были опущены по швам, и ссадины на костяшках пальцев скрылись из вида. Все было ясно. Педагогические методы майора всегда представлялись Андрею Никитичу сомнительными с общепринятой точки зрения, но зато действенными и эффективными. Понапрасну он рук не распускал и если давал кому-то отведать своего пудового кулака, то исключительно по необходимости, в тех редких случаях, когда был уверен, что иные меры воздействия бесполезны. Ход его мыслей был прост и неоспорим: на войне солдат должен быть солдатом, безо всяких «почти» и «более или менее», потому что в один прекрасный день от него, может статься, будет зависеть выполнение боевой задачи и жизни товарищей. И если есть в нем слабина, червоточинка, которую не удается удалить ни словами, ни нарядами вне очереди, приходится ее из него выбивать. Ведь плохой солдат — не бракованный шуруп, который можно в любое время заменить другим. Тем более что другой может оказаться таким же или еще хуже. И что тогда? Отправить сопляка, который боится впервые в жизни шагнуть в пустоту за порогом десантного люка, домой, к маме? О, это был бы прецедент, после которого Вооруженные силы прекратили бы свое существование, самое большее, через год…

— Ты поаккуратнее все-таки, — сказал он. — Не хватало тебе еще неприятностей с Комитетом солдатских матерей…

— А при чем тут солдаты? — пожал могучими плечами Быков. — Так, заступил один чудак дежурным по части. Проверял посылки, которые в роту пришли, ну и… Тут конфеткой угостится, там ему коробка зефира приглянется или пачка сигарет… Что ж мне, рапорт на него составлять, что ли? Он ведь не клептоман, а просто салага, да к тому же из детдома. Привык, что все общее, да и конфет этих отродясь досыта не ел, вот и повело кота за салом…

— А если б он на тебя рапорт настрочил? — спросил Логинов.

— Так ведь не настрочил же, как я понимаю. Я другого не пойму: зачем это я вам понадобился? Дело… Для дела я, согласно заключению дисциплинарной комиссии, теперь не гожусь: недостаточно выдержан и благонадежен, склонен к подрыву дисциплины, партизанщине и рукоприкладству в отношении старших по званию…

— Если бы дисциплинарная комиссия внесла в заключение последний из перечисленных тобой пунктов, ты бы сейчас не новобранцев муштровал, а вшей в камере давил, — напомнил генерал.

— И я даже знаю, кого должен за это благодарить, — подхватил Быков. — Спасибо, товарищ генерал-майор! Земной вам поклон — и от меня, и от ребят… И еще спасибо, что не пришили нам какой-нибудь там… этот… геноцид!

— Слушай, — потеряв терпение, сдержанно вспылил генерал, — ты чего ко мне привязался, а? Ко мне-то у тебя какие претензии? Если так обижен на армию, кто тебе мешает снять погоны? А если недоволен Россией, так в любой другой точке света твоим талантам найдется достойное применение. Чего ты от меня хочешь — чтобы я время вспять повернул? И сядь ты, наконец, шея болит на тебя смотреть!

Быков немного помолчал, потом фыркнул, хмыкнул и сел, поставив автомат между колен. Старый полумягкий стул придушенно скрипнул под его тяжестью. Генерал тоже уселся, заняв место хозяина кабинета, и придвинул к себе пепельницу. Движения у него были немного порывистые, и Быков, за прошедшие годы не утративший наблюдательности, это заметил.

— Ну, всё, всё, остынь, ваше превосходительство, — сказал он. — Гляди-ка, обиделся! Ничего, переживешь. Нам, поди, обидней было. Давай выкладывай, с чем пожаловал.

— Есть работа, — закуривая, сказал Андрей Никитич. — Причем как раз по твоей части. Вчера пропал один человек. Его надо найти.

— Ничего себе — по моей части! — насмешливо фыркнул майор. — Я тебе кто — милиция? ФСБ? Служебно-разыскная собака?

— Ты разведчик, — сказал генерал. — Причем хороший — как раз такой, какой нужен.

— Надо же, вспомнили! А ничего, что я два с половиной года не в разведку ходил, а учил новобранцев отличать правую ногу от левой?

— Думаю, ничего, — сказал Андрей Никитич. — Тем более что выбора у нас все равно нет.

— У кого это у вас?

Генерал вздохнул.

— Информация секретная, Роман Данилович, — сказал он. — Ее огласка, независимо от того, насколько широкой она будет, может привести к крайне нежелательным последствиям…

— Например?

— Например, третья чеченская.

— Хорошо, что не мировая. Что ж, боишься, что я пойду трепаться, — не говори. Поищи кого-то более надежного… Не понимаю, кстати, почему с таким серьезным делом ты явился ко мне. В России столько силовых структур…

— И любая из них может быть причастна к исчезновению нашего клиента. А у тебя, — генерал усмехнулся, — у тебя алиби. Ты во время похищения торчал на полигоне в тысяче километров от места происшествия. Кроме того, этот человек — бывший десантник и мой личный друг. Мы вместе прошли Афган, и…

— Вот с этого и надо было начинать, — перебил его Быков. — Валяй излагай.

— То есть ты согласен?

— А ты сам-то как думаешь? Что бы ты сам ответил на моем месте — что хочешь и дальше торчать тут, в учебке, и гадать, сколько твоих курсантов доживет до дембеля?

— Хорошо, — сказал Андрей Никитич, постаравшись произнести это как можно сдержаннее, чтобы по голосу не было понятно, насколько это в самом деле хорошо. — Тогда перейдем к делу.

Он расстегнул привезенный с собой портфель, вынул оттуда большой конверт из плотной бумаги, выудил оттуда и положил на стол фотографию Расула Магомедова.

— Вот человек, которого ты должен найти, — сказал он.

Глава 3

Тренировка подходила к концу. В небольшом, хорошо освещенном спортивном зале стоял привычный рабочий шум. Слышались азартные вскрики, шаркали и шлепали по матам босые ноги, то и дело кто-нибудь, описав в воздухе короткую стремительную дугу, с громким хлопком падал на пол. Миловидная блондинка в черном кимоно старательно и безуспешно пыталась опрокинуть своего рослого спарринг-партнера, который весил килограммов на тридцать больше и наблюдал за ее усилиями со снисходительной полуулыбкой. Девица была вполне ничего себе; звали ее Юлей, она посещала занятия вторую неделю и до сих пор отклоняла все предложения Якушева куда-нибудь сходить, что-нибудь выпить, чем-нибудь закусить и на что-нибудь посмотреть. Якушев не отчаивался, поскольку знал: неприступных крепостей не бывает. Случается, конечно, что победа не стоит затраченных на нее усилий, но не беда: в конце концов, когда станет ясно, что осада чрезмерно затянулась, можно будет отступить и пойти на штурм какой-нибудь другой, не столь упорно обороняемой твердыни.

Он подошел, деликатно отстранил раскрасневшуюся блондинку и показал, как надо, аккуратно уронив ее партнера спиной на маты. Затем помог ему подняться и показал еще раз — медленно, этап за этапом, движение за движением.

— Вот так, — сказал он, жестом предлагая девушке вернуться в пару. — Внимательнее, Юля. Это же всего-навсего подсечка. Сами видите, провести ее намного проще, чем пригласить вас в кафе.

Пропустив мимо ушей последнее замечание инструктора, девушка вцепилась обеими руками в кимоно партнера, поджав губы, примерилась и резко провела подсечку — не совсем чисто, но на этот раз результативно. Партнер шумно обрушился на мат; он даже не успел толком сгруппироваться, так как явно не ожидал, что прием окажется удачным.

Якушев посмотрел на электрические часы, что висели над входом. До конца тренировки оставалось три минуты.

— Хорошо, — похвалил он девушку. — Еще пару-тройку раз для закрепления, и на сегодня достаточно. В среду я займусь вами индивидуально. Надеюсь, это предложение вы не отклоните.

— Вы тренер, — улыбнулась польщенная похвалой блондинка. — Здесь, в зале, ваше слово — закон.

— Как же это я сразу не сообразил? — притворно огорчился Якушев. — В среду приду с цветами и шампанским… Шучу, шучу. Работайте, Юля, до конца тренировки еще три минуты.

Блондинка не заставила себя упрашивать и с энтузиазмом швырнула на маты утратившего бдительность спарринг-партнера, который с широкой понимающей улыбкой наблюдал за заигрываниями тренера. Улыбка пропала еще в воздухе, а когда лопатки здоровяка с громким шлепком соприкоснулись с кожаным матом, на смену ей пришла болезненная гримаса: прием был проведен неожиданно, и зазевавшийся мужчина опять не успел сгруппироваться.

— Внимательнее, — сказал ему Якушев. — На улице вас никто не станет заранее информировать о своих намерениях.

Он снова посмотрел на часы. Оставшиеся до конца занятия две минуты внезапно показались вечностью, и привычное желание плюнуть на маты и, даже не переодевшись, хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят, стало почти непреодолимым. «Тоска», — подумал Якушев, направляясь в тренерскую.

Здесь уже была Даша — тренер по аэробике, группа которой должна была занять зал после группы Якушева. Стоя перед открытым шкафчиком в одних микроскопических трусиках, Даша что-то искала внутри. Она не смутилась при виде Якушева, так же, впрочем, как и он при виде ее обнаженного тела не испытал никаких особенных эмоций. Глядя на нее, он получал чисто эстетическое удовольствие, как от созерцания породистой лошади, красивой картины или цветка — словом, любого проявления природной красоты. Когда-то Юрий смотрел на Дашу иначе; они переспали три или четыре раза, после чего спокойно разошлись, не имея друг к другу никаких претензий. В свое время Даша отдала дань увлечениям дзюдо и бодибилдингом; у нее был бойцовский характер, замашки лидера и стальная мускулатура, и секс с ней напоминал обоюдное изнасилование с элементами вольной борьбы и кикбоксинга. Неизвестно, какого мнения осталась Даша о мужских способностях Юрия, но сам Якушев, при всем к ней уважении, пришел к выводу, что ему нужна партнерша помягче.

— Привет, — не оборачиваясь, сказала Даша. — Уже закончил?

— Типа того. — Якушев повалился в кресло перед столом, выдвинул ящик, подержался за пачку сигарет, но, покосившись на Дашу, убрал руку. — Ты себе просто не представляешь, до чего мне все это надоело!

Даша, уже успевшая натянуть гимнастический купальник, высунулась из-за перегородки, отделявшей тренерскую раздевалку от офиса, и посмотрела в зал через стеклянную перегородку.

— Блондиночка? — тоном эксперта поинтересовалась она. — В черном кимоно, да? Не дает. Вот горе-то!

— Это не горе, — возразил Якушев. — Это — так, временные трудности. Просто кисло мне как-то в последнее время. Погода, что ли, на мозги давит?

В полупустом ящике стола, где, помимо пачки сигарет и зажигалки, обретались несколько скрепок, пепельница, пачка бумаги для заметок, шариковая ручка и два засохших стержня, лежала старая черно-белая фотография. Якушев давно собирался вставить ее в рамку и поставить на стол или, скажем, повесить на стену, но ему все время что-нибудь мешало — то какие-то срочные дела, то собственная забывчивость, а в первую очередь четкое осознание того, что, постоянно находясь на виду, этот снимок окончательно отравит ему и без того не слишком веселое существование. Перед выходными он принес его сюда, рассчитывая зайти в магазин и подобрать рамку по пути с работы, но с работы почему-то отправился не домой, а в бар, где этой фотографии было решительно нечего делать. Так что все выходные она пролежала тут, в ящике стола, и попалась Якушеву на глаза как раз в тот момент, когда и без нее было тошно.

С фотографии на него смотрела группа вооруженных людей в маскировочных комбинезонах, снятая на фоне дымящегося остова сгоревшего дотла грузовика. Якушев стоял вторым справа. В центре группы башней возвышался Ти-Рекс; Жук стоял так, чтобы намокший от крови бок командира не попадал в кадр, а Баклан, сидя на корточках и держа на коленях автомат, скалил в улыбке крупные белые зубы. Макар стоял немного на отшибе, держа на плече трубу гранатомета, и не улыбался, как будто уже тогда знал, что его ожидает.

Помимо всего прочего, этот снимок служил неопровержимым доказательством того, что Юрий Якушев, с некоторых пор известный в узком кругу проверенных людей под кличкой Спец, неизлечимо болен типично русской болезнью, проявляющейся через склонность регулярно, раз за разом наступать на одни и те же грабли. Ему очень хорошо помнилось, как, увольняясь по собственному желанию из спецназа, он обещал себе, что больше никогда не наденет военную форму. Позже, уже на гражданке, ему неоднократно доводилось клясться себе, что вот этот раз — самый последний и следующего уже никогда не будет. Он больше никогда не возьмет в руки оружие, никогда не выстрелит в человека, никогда никого не убьет.

«Никогда не говори „никогда“», — помнится, любил повторять Джеймс Бонд, и судьба Юрия Якушева служила подтверждением правоты агента 007. На гражданке ему пришлось-таки повоевать, и, когда стало ясно, что его художества вот-вот получат соответствующую оценку в рамках Уголовно-процессуального кодекса, он обратился к знакомому военкому. С учетом возраста и некоторых подробностей биографии говорить о возвращении в спецназ ГРУ уже не приходилось, но Юрию было все равно. Так он неожиданно для себя стал десантником и попал под начало подполковника Быкова, о чем не пожалел ни разу до тех пор, пока с ними не приключилась та история. Неизвестно, как восприняли ее остальные и что каждый из них думал по этому поводу; что до Юрия, то он сразу понял: это — наказание ему за то, что снова надел форму и взял в руки оружие.

…Тот рейд Быков, кажется, затеял на свой страх и риск, никому не доложившись и никого не спросясь. Такое, по крайней мере, у Якушева тогда сложилось впечатление, и теперь, спустя годы, оно превратилось в уверенность. Речь шла о довольно крупной партии стрелкового оружия и боеприпасов, которую везли в горы под видом гуманитарной помощи. Скрытность командира объяснялась просто: похоже, он подозревал, что к организации данной конкретной поставки причастен кто-то из штаба, и не хотел, чтобы предупрежденные заранее «чехи» изменили маршрут каравана. Неизвестно, подтвердились ли в дальнейшем его подозрения, но колонну группа накрыла в лучшем виде, и после непродолжительного боя от четырех грузовиков с оружием, патронами и взрывчаткой остались рожки да ножки. В перестрелке Быков ухитрился поймать шальную пулю и на целых две недели обосновался на койке полевого госпиталя.

Вот тогда-то все и произошло. В штаб поступила информация о схроне с оружием, оборудованном в подвале одного из домов в высокогорном селении, название которого все они запомнили до конца своих дней. Проверить эту информацию поручили группе Быкова. Поскольку сам Ти-Рекс находился в госпитале, командование принял Макар. Они вошли в селение на рассвете, без единого выстрела скрытно проникли во двор и, никого не потревожив, заняли позиции у окон и дверей. Макар подал сигнал и взялся за облезлую дверную ручку. Якушев часто видел эту сцену во сне, просыпаясь после этого в холодном поту и с отголосками собственного крика в ушах: Макар кладет руку в беспалой перчатке на железную ручку, осторожно тянет дверь на себя и исчезает в дымном кусте взрыва…

Решив, что попали в засаду, они открыли огонь. Во все стороны полетели щепки, осколки стекла, известковая пыль и куски штукатурки. В ответ не прозвучало ни единого выстрела. Тогда они вошли в дом и обнаружили там, внутри, тела пяти человек — женщины, старика и троих детей, самому старшему из которых на вид было не больше десяти лет. Оружие в подвале они тоже нашли — два автомата, несколько сот патронов и пять гранат.

Это действительно напоминало сон — страшный повторяющийся кошмар, преследующий человека до тех пор, пока тот не приземлится на койке психиатрической больницы или не наложит на себя руки. Сквозняк из разбитого окна, мертвые дети и автомат в неожиданно ставших непослушными, будто тоже мертвыми, руках…

Обнаруженные в доме тела были уже холодными и твердыми, как поленья, но человек с колючими глазами, который допрашивал их по одному, старательно пропускал эту информацию мимо ушей. Якушев загрустил: картинка вырисовывалась ясная и абсолютно безрадостная, в перспективе маячило уголовное дело с передачей подозреваемых местным властям, после чего жить им оставалось максимум до наступления темноты.

Потом следователь сменился, и один из караульных по секрету поведал Якушеву, что прежний дознаватель лежит в госпитале. Попал он туда после непродолжительного разговора с Быковым, который, узнав о происходящем, сбежал из палаты и попытался вступиться за своих подчиненных. Дальнейшее было очень легко представить. Характер у Ти-Рекса всегда был тяжелый, а рука и того тяжелее. Слушать его следователь, естественно, не захотел, и Роман Данилович, потеряв терпение, перешел от слов к делу, в два счета отправив собеседника на свое место на госпитальной койке.

Потом вернулся из отпуска командир части полковник Миронов, вник в суть ситуации и принял меры к тому, чтобы дело спустили на тормозах. Совсем замять его, однако, не удалось. Оставшиеся в живых участники той неудачной вылазки — Жук, Баклан и Якушев — были уволены из армии, а Ти-Рекса, который в вылазке не участвовал, но зато нанес тяжкие телесные повреждения сотруднику военной прокуратуры при исполнении тем служебных обязанностей, понизили в звании и отправили командовать ротой в учебном центре расквартированной где-то у черта на рогах дивизии…

— Кисло, говоришь? — переспросила Даша. Она подошла и присела перед Якушевым на краешек стола, поправляя гетры, так что ее гладкое загорелое колено оказалось на уровне его груди. — Да, выглядишь ты неважно. Оттого-то бабы на тебя и не клюют. Может, запремся и проведем сеанс горизонтальной психотерапии для повышения самооценки?

Это было предложено просто как аспирин. Даша вообще смотрела на вещи просто — не в силу приписываемой спортсменам молвой ограниченности, а из сугубо принципиальных соображений: жизнь сама по себе очень запутанная штука, так на кой ляд ее искусственно усложнять?

— Ну да, — хмыкнул Якушев, — с тобой повысишь самооценку. Какая самооценка может быть у выжатого лимона? Причем выжатого не вручную, а в соковыжималке.

— Слабак, — пренебрежительно объявила Даша. — Хотя есть мнение, что ты просто косишь под пингвина. Видали мы такие выжатые лимоны. На тебе же пахать можно!

— Мерси за комплимент, — сказал Якушев и все-таки вынул из ящика сигареты и пепельницу.

— Обалдел? — изумилась Даша. — Коляныч застукает — пробкой с работы вылетишь!

— Подумаешь, трагедия, — фыркнул Якушев, чиркая колесиком зажигалки. — Разве это работа?

— А по-твоему, нет? — Даша смотрела на него, смешно нахмурив тонко выщипанные брови. — Слушай, а кем ты был раньше?

— Неважно, — помрачнев, сказал Якушев. — Оттуда я вылетел вот именно пробкой. Это у меня хобби такое, а может, призвание — вылетать пробкой. Хлоп!

Засунув палец за щеку, он очень похоже изобразил звук извлеченной из бутылочного горлышка пробки, а потом закурил сигарету и демонстративно выпустил в потолок длинную струю дыма.

Даша отняла у него сигарету, затушила в пепельнице и бросила в мусорную корзину под столом.

— Глупости, — сказала она. — Что ты выдумываешь? Нельзя программировать себя на неудачу, потому что…

— Опять свои психованные брошюры читала? — с улыбкой перебил Якушев. — То-то я гляжу, что из тебя нынче специальная терминология так и прет: психотерапия, самооценка, программирование… Кругозор расширяешь, растешь над собой? Нет, Дарья, твои брошюрки мне не помогут. Сколько ни тверди — жизнь, мол, прекрасна и удивительна, — лучше она от этого не станет. Как ни уговаривай себя, что дерьмо вкусней конфеты, слаще оно от этого не сделается.

— Ну, ты чего, Юрка? — Протянув руку, Даша пятерней взлохматила ему волосы. — И правда, совсем скис… Ну, хочешь, выпьем? Часок посиди, я со своими коровами позанимаюсь, и пойдем. Тут за углом новый бар открылся, говорят, чумовой…

— Спасибо, Дашка, ты настоящий друг, — сказал Якушев и, поскольку не привык жать девушкам руки, пожал ей колено.

— Губа не дура, — произнес со стороны дверей смутно знакомый сочный мужской баритон. — Гляди, как устроился! Ты чем, щучий глаз, на рабочем месте занимаешься?

Даша и Якушев одновременно повернулись на голос, причем оба забыли о лежащей на Дашином колене руке, вызвавшей столь бурную реакцию посетителя. Их взорам предстал гренадерского роста и богатырского телосложения мужчина во влажной от моросящего снаружи дождя короткой кожаной куртке, линялых джинсах и прочных ботинках на толстой рубчатой подошве. В коротких темных волосах блестели капельки воды, твердое загорелое лицо расплылось в неумелой улыбке.

— Ого! — рефлекторно отреагировала на появление этой колоритной фигуры Даша, а потом, спохватившись, строго сказала: — Мужчина, вы куда? На дверях написано: «Посторонним вход воспрещен». Вы что, читать не умеете?

— Мать моя женщина! — тихо ахнул Юрий. — Легок на помине. Знакомьтесь. Это Дарья, а это вот — Ти-Рекс.

— Похож, — сказала Даша.

— Иди сюда, трепло столичное, — сказал Якушеву майор Быков. — Я тебя научу Родину любить и старших уважать!

Якушев встал и очутился в медвежьих объятиях командира.

— Прощай, Дашка! — придушенно просипел он. — Завещаю тебе свой мотоцикл…

Быков выпустил его, и он принялся озабоченно ощупывать себя со всех сторон, проверяя, целы ли кости.

— Ну, ты здоров, Данилыч, — бормотал он. — Я и забыл, грешным делом, какой ты медведь…

— Неужто память такая короткая? — усмехнулся майор.

— Да вроде не жалуюсь… — начал Якушев и осекся, бросив случайный взгляд на Дашу.

Даша смотрела на Быкова приоткрыв рот, как ребенок на Деда Мороза, и пребывала в явном, хотя и немом восхищении. Юрий, удивляясь себе, почувствовал легкий укол ревности: на него Даша так не смотрела никогда, и он даже не подозревал, что кто-то может произвести на нее такое глубокое впечатление.

— Остынь, Дашка, — сказал он. — Данилыч у нас убежденный холостяк. В любом случае я тебе не позволю калечить моего командира.

— Дурак, — сказала Даша и поспешно вышла из тренерской.

Перед тем как за ней закрылась дверь, Якушев успел сделать еще одно открытие: он и не знал, что Даша, оказывается, умеет краснеть.

— Золотые слова, — с явным удовольствием глядя ей вслед, сказал Быков. — Дурак и есть. Зачем девушку обидел?

— Во-первых, обижать ее у меня и в мыслях не было, — заявил Якушев. — А во-вторых, это не девушка, а черт в юбке. А что, понравилась? Дерзай, Данилыч, путь свободен!

— Я бы дерзнул, — усмехнулся Быков, — да только… Ну, словом, как в той поговорке: и рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Бывает, — сказал Юрий. — Ты какими судьбами в наших краях? Отпуск?

— Можно сказать и так, — кивнул Быков. — Решил, понимаешь, немного проветриться, активно отдохнуть… Вот, собираю компанию для пикника. Присоединиться не хочешь?

— Так-так-так, — заинтересовался Якушев. — Я что, пропустил начало Третьей мировой?

— Да нет, — усмехнулся майор, — имеешь реальный шанс успеть занять место в первом ряду.

— Данилыч, — прочувствованно произнес Якушев, — дорогой ты мой человек! Ты знаешь, как я тебя уважаю. Но не пошел бы ты в ж… со своими военизированными играми!

— Не понял, — строго сказал Ти-Рекс. — Ты чего нанюхался, боец?

— Ничего я не нанюхался, — буркнул Юрий. — И нечего на меня таращиться, дыру протрешь!

— Может, все-таки объяснишь, в чем дело? Сроду за тобой не водилось ни трусости, ни хамства…

— Объясню, — сказал Юрий и действительно объяснил, постаравшись сделать свою речь как можно более краткой и убедительной, без литературных излишеств и общих мест. В результате его выступление прозвучало, как рапорт, но Быков, кажется, его отлично понял. Да и чего тут было не понять?

— Хозяин — барин, — дослушав до конца, вздохнул Ти-Рекс. — Неволить не стану, упрашивать — тем более. Обойдемся без тебя — с трудом, но обойдемся. Я понимаю, такое переварить не каждый сумеет — женщины, дети, старики, да еще два раза подряд… Прости, я ж не знал, что ты у нас опытный истребитель мирного населения!

Юрий бросил на него свирепый взгляд, которого Быков, казалось, не заметил.

— Хотя жаль, конечно, — продолжал он. — Мы ведь, собственно, и пытаемся сделать так, чтобы никто из наших ребят больше не оказался на твоем месте, в твоей ситуации. Такая, понимаешь, перед нами в этот раз поставлена задача. Что из этого выйдет, не знаю, но попытаться, согласись, надо.

Юрий озадаченно хмыкнул: раньше он не замечал за Быковым склонности к пространным речам и потрясанию такими общечеловеческими ценностями, как гуманизм и мир во всем мире. Роман Данилович вообще не любил болтать, он был человеком дела и никогда не тратил времени на уговоры: если имел такое право, просто бил по шее и ставил в строй, а если не имел — просто поворачивался и уходил.

— А в чем дело-то? — спросил он. — Что такое стряслось, из-за чего ты тут соловьем разливаешься? И на что тебе, кадровому офицеру десанта, понадобился штатский с подмоченной репутацией?

Быков кивнул и коротко описал ситуацию. Слушая его, Якушев снова вынул из ящика стола сигареты и закурил. Краем глаза он видел, что Даша, демонстрируя группе очередное упражнение, заинтересованно поглядывает на майора сквозь стеклянную перегородку. «Вот дает», — подумал он, сам не до конца понимая, кого имеет в виду — Быкова или Дашу. В то, что рассказывал ему Роман Данилович, он не особенно вдумывался: врать Ти-Рекс не умел и, если говорил, что дело чистое, наверняка в этом не сомневался. Он был не мастак по части распутывания чужих интриг и плетения собственных, но чутье у него было отменное, и в людях он ошибался редко — вернее сказать, почти никогда не ошибался.

Якушев вдруг почувствовал, что готов снова войти в темный сарай, где стоят рукояткой кверху его любимые грабли. Чтобы наверняка избежать ошибки, он попытался представить, что станет делать, отказавшись от предложения Ти-Рекса. Представить это было нетрудно: уроки фехтования в одном спортивном клубе, преподавание боевых единоборств в другом, платонический флирт с Дашей, мотоциклетные прогулки на самоубийственной скорости по ночным улицам, бары, дискотеки, кабаки, женщины на одну ночь, коммунальные платежи, проповеди о вреде курения из уст незабвенного Коляныча…

Дверь снова распахнулась, и в тренерскую вошел владелец и по совместительству главный менеджер спортивного зала Алексей Николаевич Веревкин, более известный как Коляныч.

— Якушев, опять?! — возмутился он, увидев в руке у своего подчиненного дымящуюся сигарету. — По-моему, я достаточно ясно высказал свое отношение к курению в спортзале. Мне что, действительно тебя уволить?

Юрий с наслаждением затянулся и с силой выдул дым в его сторону.

— Вообще-то, я хотел попросить отпуск за свой счет, — сообщил он. — Но ваш вариант мне нравится больше. Пожалуй, так мы и поступим.

* * *

Жуков стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как снаружи идет дождь. Лужи на вымощенном старыми бетонными плитами школьном дворе были рябыми, и в них ничего не отражалось, по карнизу размеренно стучали тяжелые капли. Этот стук в сочетании с беспорядочным шарканьем и скрежетом напильников напоминал какую-то варварскую мелодию: шарк, шарк, тук-тук-тук, шарк, шарк, тук-тук…

Мокрый бетон был усеян затоптанными желтыми листьями, сложенная из силикатного кирпича стена противоположного крыла посерела от сырости, а понизу местами проросла изумрудным мохом. Из-под припаркованной во внутреннем дворике «десятки» директора школы расползалось радужное пятно, и Жуков понял, что скоро Сан Саныч опять придет к нему с замаскированным под просьбу приказом привести в чувство этот драндулет. Машину он купил с рук, крайне неудачно, ухаживал за ней из рук вон плохо, а эксплуатировал нещадно, и, если бы не Жуков, она давно приказала бы долго жить. Впрочем, если бы не эта телега, Жукова вряд ли приняли бы на работу: золотые руки, увы, не могут заменить педагогическое образование. Сан Саныч был его соседом по дому; однажды Жуков помог ему завести бастующую машину, они разговорились, и проблема трудоустройства решилась как бы сама собой. В какой-нибудь элитной гимназии этот номер не прошел бы, но школа была небогатая, переполненная отпрысками пролетариев и люмпенов, учителей в ней не хватало катастрофически, и администрация с охотой закрывала глаза на тот факт, что свой университетский диплом Жуков купил в подземном переходе. Если опустить эту несущественную подробность, во всем остальном Жуков стал для школы настоящей находкой. Молодой, практически непьющий (по крайней мере, на работе), с умными руками, светлой головой и характером, о который неизменно обламывали зубы даже самые отпетые из учеников, он пользовался повышенным вниманием женской части коллектива, к чему, учитывая внешние данные этого контингента, вовсе не стремился.

Глядя на дождь, он уже не впервые задумался о том, как дошел до жизни такой. В принципе, с его данными было не так уж сложно подыскать более престижную и намного лучше оплачиваемую работу, но с этим он не спешил: пока что ему было хорошо и здесь. Вот если бы еще не эта тоска, такая же серая, как брезживший за окном ненастный осенний денек! Она всегда приходила неожиданно, наваливалась, подминала, и ему всякий раз стоило огромных усилий не поддаться этой беспросветной серости и восстановить душевное равновесие.

Из коридора послышалось пронзительное дребезжание звонка, и сейчас же все здание наполнилось топотом и гамом. В мастерской забренчали швыряемые на верстаки напильники, начался гомон, грозящий в два счета перерасти в точно такой же рев, как тот, что слышался из коридора.

— Всем стоять, — не оборачиваясь, сказал Жуков. — Для кого дается звонок? Правильно, для меня, а не для вас. — Он повернулся к классу лицом. Пацаны стояли в разных позах, но все до единого напоминали замерших на старте бегунов. — Кто опоздает с перемены, получит наряд вне очереди на уборку мастерской. То же самое касается сигарет. Курить — здоровью вредить… Все свободны, встретимся через пятнадцать минут.

Старт был дан, и, когда за последним из бегунов захлопнулась дверь, Жуков привычно подивился тому, что этот стремительный и шумный исход обошелся без травм и поломок мебели и оборудования. Он закурил, включил вытяжную вентиляцию и неторопливо прошелся вдоль верстаков, разглядывая зажатые в тисках заготовки молотков. Процентов двадцать были испорчены безнадежно; пара-тройка заготовок обещала действительно превратиться в молотки, которыми можно пользоваться, не опасаясь изувечить себя и окружающих, а основная масса, как обычно, находилась на той стадии обработки, которая исключала вероятность завершения работы до истечения отведенного на нее программой времени. Жуков зевнул и мысленно пожал плечами: какая разница? Во-первых, эти молотки никому не нужны, а во-вторых, в наше время их никто не делает вручную, сверля в чугунной болванке отверстия и час за часом шаркая по железу напильником. Да и кто сегодня пользуется напильником? То-то, что практически никто. А значит, цель занятия — научить пацанов держать напильник в руках — автоматически превращается в бессмыслицу. Как, собственно, и вся работа учителя труда Валерия Павловича Жукова…

Он отвернул кран жестяного рукомойника и сунул окурок под струю. Бычок коротко зашипел, вода унесла пепел в окаймленное рыжим пятном ржавчины отверстие стока. Жуков бросил размокший окурок в урну и легонько попинал ее носком ботинка, скрывая следы преступления. От тряски лежавшие в урне металлические опилки, стружка, обрывки замасленной ветоши и прочий мелкий мусор сместились, похоронив под собой улику, которая обесценивала проводимую Жуковым среди шестиклассников антиникотиновую агитацию. Покончив с заметанием следов, он уперся ладонями в край верстака, оторвал подошвы от пола и из этого положения неторопливо, со вкусом сделал стойку на руках. Пару раз отжавшись, он ловко соскочил с верстака на пол, сполоснул руки под краном, а потом, принюхавшись и придя к выводу, что мощная вентиляционная система уже вытянула из мастерской остатки табачного дыма, выключил ее. Вой электродвигателя и гудение воздуха в жестяном коробе смолкли, и Жуков услышал доносящееся из ящика учительского стола придушенное жужжание поставленного в режим вибрации мобильного телефона.

Он недовольно поморщился. Ему звонили часто. Обходительный молодой мужчина с умными руками, светлой головой, приятной наружностью и массой других положительных качеств, особенно если он холост и вынужден зарабатывать на хлеб с маслом в поте лица своего, как правило, пользуется большой популярностью как у одиноких женщин, которым надо забить гвоздь или прочистить засорившуюся раковину, так и у мужчин, неспособных или считающих ниже своего достоинства делать некоторые вещи своими руками. Он понимал, что морщится напрасно: в конце концов, это его хлеб, его заработок, который сам просится в карман. Но у каждого человека бывают дни, когда ничто не мило и хочется только одного: чтобы его оставили в покое и не вспоминали о его существовании до тех пор, пока он сам не соскучится по человеческому общению.

Жуков взял в руки сначала себя, а потом и телефон. Телефон был из самых новых, дорогой, престижный. Валерий знал, что эта игрушка ему, скромному учителю труда из небогатой общеобразовательной школы, не по чину, но иногда позволял себе маленькие приятные мелочи наподобие вот этого телефона или позолоченной зажигалки. Окружающие расценивали это как безобидное чудачество, к которому следует относиться снисходительно: мужчина, даже если он всего лишь «трудовик» — тоже человек, ему тоже хочется как-то украсить свою серенькую никчемную жизнь, а заодно продемонстрировать всем, что и он не лыком шит. Думать так никому не запрещается; кроме того, во многом те, кто так думал, были правы. В конце концов, покупать вещи, без которых вполне можешь обойтись, — это ли не чудачество?

Телефон, вопреки тайной надежде Жукова, продолжал звонить. Видневшийся на освещенном дисплее номер Валерий видел впервые в жизни, но в этом как раз не было ничего удивительного: ему часто звонили посторонние люди, которым его рекомендовали знакомые. В девяноста девяти случаях из ста такие звонки означали приработок — когда копеечный, когда покрупнее; оставшийся процент приходился на ошибочные вызовы.

Для верности пропустив еще пару звонков, он покорился судьбе и нажал клавишу соединения.

— Слушаю.

— Спишь, военный? — осведомился смутно знакомый мужской голос. — До тебя дозвониться труднее, чем до командующего ВДВ!

Упоминание о ВДВ расставило все по своим местам. Жуков улыбнулся. Это была невеселая улыбка, в которой в равных пропорциях смешались грусть, удивление и легкая досада.

— Я давно не военный, — сказал он. — Ты не поверишь, Данилыч, если скажу, кто я теперь такой.

— Так уж и не поверю, — хмыкнул в ответ майор Быков. — Хочешь, угадаю? Если не сильно изменился за эти годы, то, полагаю, пошел работать в школу. Думаю, физруком… Хотя нет, скорее трудовиком.

— Это на каком же основании ты сделал такой вывод? — спросил искренне изумленный и даже слегка встревоженный такой нечеловеческой проницательностью Жуков. На заднем плане в трубке послышалось чье-то сдавленное хихиканье. — Кто там с тобой?

— А ты выгляни в окошко, — посоветовал Быков и, подумав, добавил: — Дам тебе горошка…

Уже примерно представляя, что увидит, Валерий вернулся к окну и выглянул во внутренний дворик школы. Было всего три пополудни, вторая школьная смена началась только час назад, но на улице уже начало понемногу смеркаться, чему немало способствовали затянувшие небо низкие серые тучи. Из туч по-прежнему сеялся мелкий затяжной дождик. Посреди двора, заслонив от Жукова директорскую «десятку», стоял джип — вернее, «лендровер», выпущенный в те времена, когда внедорожники строились именно для передвижения по бездорожью, а не для того, чтобы пускать пыль в глаза на городских улицах. Это был пятиместный пикап с открытой грузовой площадкой; стекло со стороны водителя было опущено, позволяя видеть сидящего за рулем с сигаретой на губе Спеца. Рядом с машиной прямо посреди мелкой лужи стоял и, глядя на Жукова, сдержанно улыбался Ти-Рекс собственной персоной — как и раньше, огромный, плечистый, в блестящей от дождя кожаной куртке и линялых джинсах, заправленных в высокие грубые ботинки на толстой подошве.

— Выходи, — сказал он, и Якушев со своего места поманил Жукова рукой. — Есть разговор.

— О чем? — спросил Валерий, хотя знал, что все равно выйдет — просто не сможет не выйти, потому что это ведь не кто-нибудь стоял там под дождем, а Ти-Рекс и Якушев — огромная и, пожалуй, самая значительная часть его судьбы, здоровенный кусок живой плоти, который какие-то сволочи без анестезии оттяпали от него и выбросили на помойку. Вернее, это самого Жукова выбросили на помойку, а нормальная человеческая жизнь, как он себе ее тогда представлял, пошла дальше без него…

— Ты мне нужен, — как всегда, просто, без экивоков сказал Быков.

— Зачем? — спросил Валерий.

Разговаривать по телефону, глядя друг на друга через грязное оконное стекло, было неловко и странно, как будто бывшие сослуживцы пришли навестить его в больнице… или в тюрьме.

— Затем же, зачем и всегда, — сказал Ти-Рекс, и Валерий увидел, что он больше не улыбается. — Родине служить.

— Можно было и не спрашивать, — фыркнул Жуков. — Ты же знаешь, Данилыч, у меня с Родиной взаимоотношения довольно сложные. Извини, но я должен подумать.

— Конечно, — кивнул Быков. — Подумать — святое дело. Подумай… пока по коридору идти будешь.

Он прервал соединение, сунул в карман телефон и полез в машину. Жуков тоже выключил телефон, рассеянно отвел в сторону полу синего рабочего халата и опустил трубку в карман брюк. Он вдруг поймал себя на том, что улыбается. Думать было не о чем, и мстить майору за то, в чем были виноваты другие, не имело ни малейшего смысла.

Жуков подошел к доске, заскорузлой тряпкой стер с нее чертеж головки молотка, взял мел и крупными печатными буквами написал: «ВСЕ СВОБОДНЫ». Вытер испачканные мелом пальцы полой халата, снял его и повесил на спинку стула, а потом, поддавшись искушению, взял со стола напильник, на который все собирался, да так и не собрался насадить рукоятку. Шершавое железо удобно, знакомо легло в ладонь; Жуков слегка подбросил его на руке, будто взвешивая, а потом с силой метнул через всю мастерскую в дверь инструментальной кладовой. На двери висел плакат по технике безопасности, на котором был изображен токарь за работой — в натянутом до ушей берете, в защитных очках и с очень серьезным выражением лица. Просвистев в воздухе, напильник смачно, со стуком и треском, вонзился в нарисованное лицо точно посередине и застрял, насквозь пробив фанерную дверь заостренным концом. Он торчал под небольшим углом вверх, делая токаря на плакате похожим на Буратино, не выстроганного из полена, а изготовленного из чего придется в слесарной мастерской.

Жуков достал из шкафа куртку и двинулся к выходу, но на полпути, услышав в коридоре знакомый гам и топот множества ног, передумал и повернул к окну. Замазанные краской шпингалеты один за другим неохотно вышли из гнезд, разбухшая, перекошенная рама задребезжала, в лицо ударил ветер пополам с дождем. Жуков одним движением перемахнул через подоконник, и через несколько секунд его уже немилосердно трепали и мяли две пары крепких, хорошо знакомых рук.

Когда трехэтажное здание школы наполнилось похожим на колокола громкого боя пронзительным дребезжанием звонка, старого «лендровера» во внутреннем дворике уже не было. Там стояла только тронутая ржавчиной белая «десятка» директора, из-под которой все шире растекалось радужное пятно пролитого моторного масла.

Глава 4

Баклан проснулся в сумерках и первым делом схватился за часы, испугавшись, что проспал. Насчет опозданий и всего прочего у них было очень строго, а ему вовсе не улыбалось снова потерять работу. Не то чтобы он ею сильно дорожил — пропади она пропадом, если честно, — но надо же человеку что-то есть и чем-то расплачиваться по счетам!

Часы показывали всего около четырех пополудни. Баклан спросонья потряс их и уже собрался поднести к уху, чтобы послушать, тикают они или остановились, но тут остатки сна улетучились, он окончательно пришел в себя, опомнился и поставил электронный будильник обратно на тумбочку.

— Идиот, — пробормотал он, и его голос прозвучал в пустой, скудно обставленной квартире сиротливо и ненужно.

Он сел, заскрипев пружинами старого дивана, натянул до колен джинсы и подобрал с пола скомканные носки. Свежесть носков вызывала у него некоторые сомнения; поочередно их понюхав, Баклан пришел к выводу, что для сельской местности сойдет и это. Он надел старенький тельник, голубые полоски которого выгорели почти добела, а белые заметно посерели от времени, застегнул, встав с дивана, джинсы и, не позволяя себе лениться, убрал постель — скатал ее в продолговатый ком и затолкал в ящик под сиденьем.

Покончив с одеванием и уборкой, Баклан отправился на кухню варить кофе. Засыпав в холодную воду изрядную порцию молотых зерен, он поставил турку на огонь и закурил, привычно наплевав как на грозные предупреждения Минздрава, так и на общепринятое мнение, согласно которому нет ничего вреднее, чем курить натощак.

Первая затяжка, как обычно, прогнала остатки сонной одури. С самого момента пробуждения Баклан пытался припомнить, что ему сегодня приснилось. Видимо, это было что-то особенное, из ряда вон выходящее, иначе знакомый вид из окна сейчас не казался бы таким унылым, а настроение не было бы таким скверным. Выковыривая из пачки сигарету, он почувствовал, что уже начинает что-то припоминать, но вместе с остатками сонливости, увы, улетучилось и воспоминание о сновидении.

«Ну и черт с ним», — решил Баклан, переливая курящийся ароматным паром напиток в большую фаянсовую кружку с крупно выведенной золотом надписью «BOSS». Он закурил вторую подряд сигарету, уселся за придвинутый вплотную к окну стол и стал смотреть на улицу, чередуя глотки с затяжками.

За окном в сгущающихся сумерках неподвижно повисла серая ненастная мгла — то ли туман, то ли потерявшая высоту и опустившаяся на город туча. Она накрыла дома, как сырой десантный купол, и сверкающие неровными россыпями освещенных окон высотные здания напоминали флотилию океанских лайнеров, пробирающихся через неприветливые северные воды тропой «Титаника». Асфальт мокро лоснился, повсюду тускло блестели рябые от дождя лужи, и оконное стекло тоже было рябым от осевших на нем капель. Немногочисленные деревья, которым удалось выжить в этом отравленном, загазованном аду, почти облетели, вытоптанные газоны вокруг них были пестрыми от мертвых листьев. С высоты двенадцатого этажа эти листья походили на обыкновенный мусор, которого на газонах тоже хватало; высота и расстояние скрадывали скорость, и бегущие по улице машины с включенными по случаю плохой видимости фарами отсюда напоминали медлительных насекомых.

Кофе был выпит, сигарета выкурена почти до фильтра. Баклан сполоснул и поставил в сушилку кружку, опорожнил пепельницу в мусорное ведро и тоже вымыл — тщательно, до скрипа, поскольку не переваривал свинства в любых его проявлениях и не утратил привитой армией любви к чистоте и порядку. Он огляделся, но больше убирать было нечего. Тесная кухонька, обставленная немногочисленной мебелью мафусаилова века, вряд ли украсила бы собой обложку глянцевого журнала, но зато сверкала чистотой. Все стояло, лежало и висело на своих, раз и навсегда отведенных местах, на горизонтальных поверхностях не усматривалось ни пылинки, ни пятнышка, а старенький потертый линолеум выглядел прямо-таки стерильным, хоть ты его на стол вместо скатерти стели.

Убедившись, что на кухне царит столь милый его сердцу порядок, Баклан отправился приводить в порядок себя. Зеркало в ванной отразило круглую смешливую физиономию, которая за последние годы стала уже не такой круглой и смешливой, как прежде, и обтянутый старым тельником крепкий торс, еще хранящий следы летнего загара. На левом трицепсе синела поблекшая татуировка с парашютами, крыльями и автоматом Калашникова — творение татарина Рената Назмутдинова по кличке Орда, убитого пулей снайпера под Гудермесом. Татуировка на правом плече была намного новее и качественней; сделанная в столичном тату-салоне, она изображала ныряющего баклана — птицу, название которой стало для Георгия Лугового вторым именем.

Луговой был человек не особенно осторожный и абсолютно не дипломатичный. Даже то, каким образом он приобрел и сохранил за собой свою кличку, говорило о его неосторожности. Еще в учебке, когда стало известно, что назавтра их ожидает прыжок с вертолета в воду, курсант Луговой во всеуслышание объявил, что это испытание ему нипочем, потому что он ныряет, как баклан. «Ну, прыгай, баклан», — сказал через двенадцать часов сержант, подталкивая оробевшего курсанта к открытой двери, за которой ревел и свистел рассекаемый винтами воздух. С тех пор прозвище прилипло намертво — зубами не оторвешь. Впрочем, Баклан и не собирался его от себя отрывать: это была память об армии, о войне и о ребятах, вместе с которыми он эту войну прошел. Вот только о том, чем и как все это кончилось, Луговой вспоминать не любил: хоть воды с тех пор утекло уже немало, обида и горечь не проходили. Они были так сильны, что он даже не пытался разыскать армейских друзей, чтобы узнать, как они устроились на гражданке. По той же причине он никогда не принимал участия в шумных празднованиях Дня ВДВ. А поскольку и его тоже никто не искал, он, хоть и не блистал выдающейся остротой ума, сообразил: парням тоже горько, и они, как больные животные, зализывают свои раны поодиночке, избегая встреч с теми, кого, образно выражаясь, контузило тем же разрывом.

Жизнь его после увольнения из армии складывалась не так чтобы очень гладко. Он то находил, то терял работу, знакомился и расставался с девушками, постепенно приходя к выводу, что либо не там ищет настоящую подругу, либо никаких настоящих подруг нынче просто нет — вывелись, вымерли, как динозавры, оставив мужиков на растерзание странным существам — с виду вроде бы бабам, а по сути, вот именно, кровожадным ящерам, у которых на уме нет ничего, кроме денег. А поскольку денег у Баклана было негусто, каждая новая пассия, выжав досуха, безжалостно его бросала и отправлялась на поиски очередного спонсора. После третьего раза Баклан перестал расстраиваться по этому поводу, а потом и вовсе свел свое общение с противоположным полом к чисто физиологическим отправлениям: познакомились, выпили, переспали и поминай как звали…

Друзей, сравнимых с теми, что были в армии, у него тоже не завелось. Он этого и не ждал и ни к чему такому не стремился, потому что понимал: прошлого не вернешь, и того, что было раньше, уже никогда не будет. Тем более ничего подобного не будет здесь, в Москве, где остервенелые люди все время куда-то торопятся и на бегу жрут друг друга, как пауки в банке, просто потому, что не находят иного выхода для своей тоскливой злобы. Вокруг были знакомые, соседи, коллеги по работе, с которыми он старался поддерживать приятельские отношения. При этом очень быстро выяснилось, что ухо надо постоянно держать востро. Знакомые все время в чем-то нуждались, о чем-то просили, а потом, получив желаемое, переставали его узнавать или, если речь шла о данных взаймы деньгах, просто исчезали в неизвестном направлении. Соседи непрерывно что-то делили, затевали склоки, заключали временные военные союзы, норовя залучить Баклана в свои ряды, а когда это не получалось, дружно ополчались на него. Что до коллег, то все они были заражены бациллой карьеризма, и даже последний уборщик всеми силами стремился получить если не повышение по службе, то хотя бы премию или прибавку к жалованью. И если иного способа выдвинуться не находилось, желаемый результат достигался путем мелких интриг и вульгарного стукачества. Это напоминало барахтанье в болоте, когда люди карабкаются друг на друга, топят друг друга в трясине, чтобы по головам утопленников добраться до спасительной кочки.

Баклана такая жизнь решительно не устраивала, но он не видел способа ее изменить. Единственная предпринятая попытка быть, как все, оказалась неудачной и стоила ему высокооплачиваемой работы в службе безопасности крупной коммерческой фирмы. Она же окончательно разочаровала его как в людях, так и в собственной способности плести интриги и карабкаться к высотам карьерного успеха по чужим головам. Однокомнатная квартирка в Марьино, доставшаяся в наследство от покойной двоюродной тетки, была неплохим стартовым капиталом, с которым, в принципе, ничего не стоило начать новую жизнь в провинции. Но Луговой не без оснований подозревал, что в плане человеческих отношений провинция немногим лучше Москвы. Только жизнь там не в пример беднее, и если в Москве тебя могут прирезать за рубль, то за пределами МКАД тебя удавят за копейку.

Сейчас он работал охранником в ночном клубе. И если пару лет назад мысли о том, куда он катится, просто не приходили ему в голову, то сейчас Баклан начал все чаще об этом задумываться, а задумавшись, всякий раз пугался: неужели теперь так будет всегда? Поверить в то, что малопочтенная должность вышибалы является его потолком, было нелегко, но он, хоть тресни, не видел, куда еще податься.

Соскребая с физиономии щетину дешевой одноразовой бритвой, Баклан неожиданно вспомнил, о чем был сегодняшний сон. Ничего особенного ему поначалу не снилось: он опять очутился на войне и снова шел в разведку вместе с ребятами. Впереди, как обычно, двигался Ти-Рекс, такой громадный, что оружие, которым он был увешан, как новогодняя елка, казалось игрушечным. За командиром, ступая след в след, скользящей походкой прирожденного следопыта и опытного головореза поспевал Жук; за Жуком шел Якушев с «драгуновкой» наперевес. Замыкал колонну Макар; во сне он был жив-здоров и, как обычно, успевал одновременно вести наблюдение на все триста шестьдесят градусов, как будто имел четыре пары глаз — по одной дополнительной возле каждого уха и еще одну на затылке. Баклан шел между ним и Якушевым — в полной боевой выкладке, с автоматом под локтем и с притороченным поверх вещмешка гранатометом за плечами — и в какой-то момент вдруг обнаружил, что ребята его не замечают, как будто он стал невидимкой, а то и просто умер, превратившись в бесплотный призрак. Это было жутко до оторопи, но он не проснулся, а просто перескочил в какой-то другой сон, настолько никчемный и пустой, что в памяти от него ничего не осталось.

Баклан невесело усмехнулся своему отражению в зеркале, и до самых глаз испачканное наполовину соскобленной пеной для бритья отражение так же криво усмехнулось ему в ответ. Теперь, по крайней мере, было ясно, откуда у него это поганое, тягостное ощущение надвигающейся неизвестно откуда беды. Правда, легче ему от этой ясности не стало — наоборот, в голову полезли какие-то дурацкие мысли: а ну, как сон в руку? Может, ему и впрямь недолго осталось коптить небо?

Опрыскиваясь одеколоном, он подумал, что в этом нет ничего невозможного и что для всей этой мистики — вещих снов, дурных предчувствий и прочей сомнительной бодяги — существует вполне научное определение: интуиция. В той или иной степени она от рождения присуща каждому человеку, а регулярно совершаемые прогулки вроде той, что приснилась ему сегодня, весьма способствуют развитию этого ценного качества. Например, в самом начале знакомства, когда Баклан только-только подписал контракт на сверхсрочную и попал под начало майора Быкова, Ти-Рекс казался ему чуть ли не ясновидящим. Его невероятное чутье на опасность уже на памяти Лугового сто раз спасало их шкуры, а со временем Баклан и сам научился не игнорировать тихие звоночки, поступающие из темных глубин подсознания: берегись, дурак, не влезай — убьет…

Уминая плотный завтрак, который у нормального человека считался бы поздним обедом, если не ужином, он подумал, что, возможно, интуиция тут вовсе ни при чем. Просто спать надо, как все приличные люди, в темное время суток. А днем, при свете, да еще после ночи, проведенной в нестерпимом грохоте, сутолоке, дыму и режущих глаза вспышках стробоскопов, еще и не такое может присниться…

Выходя из дома, он прихватил с собой мусор. Как всегда, ему вспомнилась примета, согласно которой мусор на ночь глядя выносить нельзя — не будет денег. Он усмехнулся: а когда еще прикажете его выносить? Утром, что ли, после смены специально спускаться с двенадцатого этажа? Мусоропровод-то, спасибо коммунальным службам, не работает чуть ли не с момента сдачи дома в эксплуатацию…

На улице уже совсем стемнело, вдоль улицы тускло, вполнакала тлели фонари. Лампы в них были ввернуты импортные, повышенной интенсивности, но освещали они в основном сами себя — интенсивность интенсивностью, а против физики не попрешь: если на прибор подавать только половину, а то и четверть расчетного напряжения, он и работать будет точно так же, в четверть силы…

Пакет с мусором описал в воздухе пологую дугу и почти беззвучно канул в грязную жестяную пасть контейнера. Бросок был произведен метров с десяти и с высокой точностью — как всегда, даже когда метатель бывал нетрезв.

— Трехочковый, — с удовлетворением объявил Баклан, в юности увлекавшийся баскетболом, и направился к стоянке, где скучала под моросящим дождиком, дожидаясь хозяина, его немолодая «девятка» престижного некогда цвета «мокрый асфальт».

И тут ему преградили дорогу. Двое в кожаных мотоциклетных куртках-«косухах» вышли из темноты за пределами отбрасываемого фонарем светового круга и остановились, красноречиво поигрывая принесенными с собой предметами. Один из этих предметов представлял собой приводную цепь от мотоцикла, другой — бейсбольную биту, которой, судя по мелким выщерблинам на толстом конце, уже довелось побывать в деле, и не раз.

Услышав за спиной шаги, Баклан быстро обернулся и увидел еще двоих, приближавшихся со стороны контейнерной площадки. Они тоже были в черных кожанках, но Баклан сомневался, что это байкеры или, скажем, поклонники тяжелого рока. Просто для страны не прошли даром уроки лихих девяностых, и нынче каждая собака знает: черная кожанка стала своеобразной униформой бандитов не потому, что это красиво или модно, а по той элементарной причине, что с нее легко, буквально в два счета смывается кровь — неважно, своя или чужая. Порвать ее тоже непросто, вот и выходит, что для рукопашной лучшей одежки не придумаешь — и легко, и удобно, и практично…

Еще четверо подтягивались справа и слева, беря жертву в кольцо. Баклан недобро усмехнулся про себя: жертва? Ну-ну. Хотите танцев — будут вам танцы. Знать бы еще, кто заказал эту музыку, а то для банального гоп-стопа народу что-то многовато, целый ансамбль песни и пляски Московского Краснознаменного военного округа…

— Вы чего, мужики? — умело имитируя легкий испуг, поинтересовался он.

— Мужики землю пашут и на зоне тапочки шьют, — ответили ему многообещающим тоном. — Сейчас мы тебя в эти тапочки обуем и в землю положим. Я ж тебя, суку, предупреждал: держи грабли при себе!

Говорил тот, что с битой, и теперь Баклан его узнал. Этого сопляка, пьяного вдребезги и обкуренного до полной потери ориентации в пространстве и времени, он три дня назад выставил из клуба — вернее сказать, выкатил пинками, поскольку в каждой руке держал еще по одному вяло брыкающемуся и извергающему скверную брань обормоту. Несвязным хором эта троица наобещала ему массу приятных вещей; он, грешным делом, об этих обещаниях забыл, поскольку не верил, что хотя бы один из троих сумеет наутро припомнить, где был и что делал. Как теперь выяснялось, он ошибся: ребятки оказались не только памятливыми и мстительными, но и чертовски упорными, раз ухитрились его выследить.

— Не надо, пацаны, — попросил он. — Зачем?

— Сейчас объясню, — пообещал владелец биты.

Ободренный трусливым тоном Баклана, он совершил грубую тактическую ошибку, шагнув вперед и замахнувшись раньше, чем его приятели успели приблизиться с флангов и тыла, чтобы замкнуть кольцо. Особого значения это не имело, разве что у Баклана появился небольшой запас времени, позволявший действовать без спешки, обдуманно и аккуратно — так, чтобы никого не покалечить или, упаси бог, не убить совсем. Милицию вызвать никто из обитателей окрестных домов, конечно, не отважится, не говоря уже о том, чтобы выйти и вмешаться в драку восемь на одного. Потом, когда на грязном асфальте найдут измордованное тело, они только руками разведут: да, вроде личность знакомая, из нашего подъезда, а вот кто его так отделал — извините, не видели. Спали, были на работе, телевизор смотрели… Зато, если найденное на стоянке тело будет принадлежать кому-то из нападавших, среди опрашиваемых милицией граждан непременно отыщется нибудь сука, которая укажет прямо на Баклана: вот этот, из триста восьмидесятой, его работа. Вяжите его, ребятки! Да и потом, к чему брать на душу лишний грех? Их у него и так предостаточно…

Баклан слегка посторонился, пропустив мимо себя тяжелую биту, а потом, когда мощная инерция этого спортивного снаряда заставила нападавшего повернуться к нему боком, коротко и точно ударил его ногой по почкам. «Бейсболист» красиво прогнулся, уронил биту и опустился сначала на колени, а потом и на четвереньки. Как он ложится, Баклан смотреть не стал: ему было не до того, потому что тяжелая мотоциклетная цепь уже взлетела к темному небу и начала опускаться, со свистом рассекая сырой воздух.

Он нырнул под удар, приблизившись к противнику на дистанцию ближнего боя, и без затей ткнул его кулаком под вздох. Цепь с ненужной силой лязгнула об асфальт, выбив из него слабую бледную искру, и число нападавших сократилось до шести. В свете фонаря стремительно и опасно блеснул нож; уклонившись, Баклан пропустил руку с ножом у себя под мышкой, как капканом, намертво прижал ее локтем к боку и боднул противника головой в лицо. Залитая кровью физиономия опрокинулась и исчезла в темноте, а на смену ей появилась другая, по которой сержант запаса Луговой немедленно съездил фирменным хуком слева.

Увеселение было в разгаре. Кто-то придушенно верещал и барахтался, силясь высвободить зажатую у Баклана под мышкой голову; кто-то взмахнул тяжелой монтировкой и взвыл от боли, когда Баклан, перехватив его руку, резко заломил ее назад. Боль заставила беднягу согнуться пополам и развернуться почти на сто восемьдесят градусов. Баклан от души пнул его ботинком в услужливо подставленный зад, выпустил того, что сучил ногами и сдавленно матерился справа под мышкой, и ударил его локтем по загривку, заставив впечататься носом в асфальт.

Краем глаза он заметил неторопливо заруливающий на стоянку автомобиль. Это был темный «лендровер-дефендер» образца тысяча девятьсот семьдесят первого года — машина, о которой он когда-то страстно мечтал. Внедорожник остановился, из него начали выходить какие-то люди. Баклан принял это к сведению, решив, что нападавшие имели резерв и теперь этот резерв готовится вступить в бой. Это было скверно, хотя и лестно. Впрочем, люди из «лендровера» повели себя как-то странно: выйдя из машины, они не полезли в драку и не поспешили ретироваться от греха подальше, а просто стояли и смотрели, время от времени прожигая темноту красными огоньками сигарет.

Баклан ударил вполсилы, поскольку противнику уже было достаточно хорошего щелчка по лбу, вернулся в боевую стойку и вдруг обнаружил, что бить больше некого. Поле боя очистилось, лишь зачинщик драки, пьяно пошатываясь и держась одной рукой за ушибленные почки, стоял метрах в пяти, прямо под фонарем. В другой руке у него что-то блеснуло, и, прежде чем эта рука плавно поднялась на уровень глаз, Баклан понял, что видит пистолет. Возможно, ствол был травматический, но это не так уж много меняло: ввиду специфики своей нынешней профессии Георгий Луговой внимательно следил за статистикой в данной области и знал, что количество смертельных жертв этого «оружия самозащиты» исчисляется уже десятками. Он напрягся, но понял, что не допрыгнет, встретившись с пулей на лету.

— Ну, сука, молись, — сказал стрелок, целясь Баклану в голову.

В это время что-то стремительно промелькнуло в воздухе, бешено вертясь, как пропеллер с хромированными лопастями или никелированный крестообразный бумеранг. Этот странный, прилетевший невесть откуда предмет с коротким тупым стуком ударил обидчивого стрелка по запястью сжимавшей пистолет руки. Послышался крик боли и характерный лязг упавшего на асфальт оружия; стрелок скорчился, прижимая к животу поврежденное запястье, Баклан шагнул в его сторону, и он, не разгибаясь, опрометью кинулся в темноту. «Убью, сука-а-а!» — донесся издалека полный бессильной ярости вопль, и наступила тишина.

Потом послышался странный плеск, словно поблизости кто-то по старинке полоскал белье в большом корыте, и до Баклана не сразу дошло, что он слышит жидкие аплодисменты. Аплодировали те трое, что по-прежнему стояли около «лендровера». «Бумеранг», который, как теперь отчетливо видел Баклан, представлял собой всего-навсего крестообразный гаечный ключ для отвинчивания автомобильных колес, несомненно, прилетел именно оттуда. Георгий знал всего двоих, способных с такого расстояния поразить цель столь неподходящим метательным снарядом, как гаечный ключ. Один из них автоматически исключался, поскольку, если бы бросал он, запястье стрелка было бы раздроблено, а то и вовсе оторвано напрочь. У второго бросок всегда был слабее, но зато намного точнее. Проделать такой фокус ему было раз плюнуть, но что с того? Ни тот, ни другой просто не могли здесь оказаться. Баклан даже не представляет, где они и что с ними, и они, конечно же, не имеют ни малейшего понятия о его нынешнем местонахождении и житье-бытье. Их появление здесь можно было бы смело считать чудом, а чудес в наш материалистический век, как известно, не бывает. Есть, правда, чудеса техники, но они не в счет…

Баклан вгляделся в темные, едва различимые против режущего света фар силуэты, не зная, благодарить ему незнакомцев за спасение или готовиться ко второй части «марлезонского балета».

— Нормально работает. Я же говорил, старый конь борозды не портит, — послышался с той стороны показавшийся знакомым голос.

— Какой конь? — удивился другой, тоже знакомый. — Я думал, баклан — это птица такая… с крыльями…

— Конь с крыльями, — подытожил третий. — Ныряющий Пегас.

— Сами вы пегасы, а я нормальный пацан, — механически огрызнулся Баклан.

В следующее мгновение из его груди вырвался нечленораздельный торжествующий вопль, и, перепрыгнув через чье-то невнятно матерящееся, вяло копошащееся в луже тело, сержант запаса Луговой сломя голову бросился навстречу своему прошлому, которое с хохотом и солеными шуточками шло к нему в сияющем ореоле света от включенных фар «лендровера».

* * *

Загородный дом генерал-майора Логинова представлял собой приземистый сруб из толстых дубовых бревен под высокой четырехскатной крышей из сверкающего свежим слоем алюминиевой краски железа. Бревна почернели от старости и непогоды, и ажурные резные наличники тоже были темными, словно подернутыми налетом пролетевших мимо десятилетий. Дом стоял на невысоком песчаном обрыве над тихой и темной, как легендарная Лета, лесной речкой. Над ним глухо шумели под верховым ветром старые корабельные сосны, темный тесовый забор утопал в непролазных зарослях малинника и крапивы, которая, невзирая на приближение зимы, свежо и агрессивно зеленела, суля неосторожно забредшему в нее человеку массу неприятных ощущений.

У высоких, с мощными резными столбами ворот остановился кортеж из целых трех автомобилей, любой из которых в здешних глухих местах мог считаться верхом роскоши и шика. Самым скромным из них был пожилой «мерседес» хозяина; замыкавший колонну тяжелый джип охраны напоминал глыбу любовно отполированного мрака, а между ними благородно поблескивал сквозь слой дорожной грязи антрацитовым лаком бортов бронированный «майбах» господина Шапошникова — миллионера, политика, покровителя искусств и так далее, и тому подобное.

Затормозив перед воротами, генерал по привычке полез было из машины, но от джипа уже бежали, путаясь в жухлой некошеной траве и оскальзываясь на мокрой после недавнего дождя глине, двое охранников в одинаковых черных костюмах и белоснежных рубашках с однотонными галстуками. Один, не спрашивая разрешения хозяина, молча нырнул в калитку. Через мгновение со двора послышался скрежет и лязг отодвигаемого засова, створки ворот тяжело колыхнулись. Оставшийся снаружи охранник налег на них всем весом, разводя в стороны, и ворота неохотно отворились.

Наблюдая за этой процедурой, генерал про себя порадовался тому, что заранее предупредил своих постояльцев о предстоящем визите и строго-настрого запретил без команды высовывать нос из дома. В противном случае охранники Шапошникова могли дорого заплатить за свою бесцеремонность, которую, очевидно, ошибочно принимали за неукоснительное соблюдение должностных инструкций.

Дождавшись, когда ворота откроются во всю ширь, Андрей Никитич загнал своего усталого «мерина» во двор и, приняв вправо, припарковал около дровяного сарая. Двор был просторный и почти пустой, но он всегда ставил машину в сторонке на случай приезда гостей. Сегодня гостей у него было хоть отбавляй, но шумного застолья, баньки и шашлыков, вопреки обыкновению, не ожидалось: случай был не тот, и крепко поджимало время.

Он вышел из машины и, оглядевшись, заметил выглядывающее из-за угла бани угловатое темно-синее рыло «лендровера». Занавеска на окне гостиной едва заметно шевельнулась, но на крыльцо никто не вышел: постояльцы генерала Логинова еще не забыли, что приказы надлежит не обсуждать, а выполнять.

Тяжелый «майбах» остановился рядом, прошуршав брюхом по высокой мокрой траве. Один из охранников, торопливо вытоптав в траве небольшую площадку, чтобы хозяин не замочил ноги, открыл заднюю дверь. Второй, сопя от натуги, закрывал ворота, за которыми остался джип. Прежде чем створки сомкнулись, Андрей Никитич успел заметить, что охрана Шапошникова растягивается редкой цепью вдоль забора. «Чудак, — подумал он о начальнике охраны. — Кому ты пыль в глаза пускаешь, от кого пытаешься уберечь своего драгоценного хозяина? Никого, кроме моих ребят, тут нет, а они не снаружи, а внутри охраняемого периметра. И потом, если они по какой-то причине вздумают чудить, от твоей охраны в два счета останутся рожки да ножки…»

Шапошников уже стоял около своего лимузина и, сунув руки в карманы плаща, критически обозревал генеральское хозяйство — старый дом, вросшую в землю баню, дровяной сарай и пустующую собачью будку.

— Да ты, я вижу, и впрямь не воруешь, — обратился он к Логинову.

Тон у него был ворчливый, а вид — сонный и недовольный, какой и полагается иметь «владельцу заводов, газет, пароходов», затемно поднятому с постели и увезенному к черту на рога по важному, но не особенно приятному делу.

— Грешен, — кротко признался генерал. — Пока в полковниках ходил, было не по чину, да и служба у нас, сам знаешь, не интендантская. А как в генералы выбился, столько дел навалилось — ужас! Ни тебе газетку желтенькую полистать, ни тебе жареный репортаж по телевизору посмотреть… Короче, полная информационная блокада. А откуда, если не из средств массовой информации, мне было узнать, что генералам воровать полагается? В армии меня другому учили — честь дороже, и так далее, и тому подобное, — а подчиненные, разгильдяи этакие, забыли предупредить. Спасибо, хоть ты подсказал. Я вот думаю: может, начать? Да только, боюсь, поздновато спохватился. Пока научишься, руку набьешь, глядишь, уже и в отставку пора. Да и посадят раньше.

— Непременно, — авторитетно подтвердил Шапошников. — С твоими умениями как пить дать посадят. Утром скрепку из собственного кабинета умыкнешь, а к обеду сядешь. Ну, веди, показывай хозяйство. Останьтесь, — уже другим, приказным тоном резко бросил он охраннику, сделавшему движение в сторону дома.

Андрей Никитич указал на крыльцо и первым пошел к дому, оставляя за собой полосу примятой травы. Штанины брюк немедленно промокли почти до колена и украсились затейливым узором из прилипших травинок и семян.

— Не понимаю, — бормотал у него за спиной Шапошников, — кой черт понес меня на эти галеры? Неужели нельзя было обойтись без меня?

— Нельзя, — не оборачиваясь, сказал генерал. — Во-первых, ты должен сам взглянуть на личный состав и провести инструктаж. А во-вторых, им тоже не помешает на тебя посмотреть и послушать, что ты скажешь. В разговоре со мной, не в обиду будь сказано, ты напустил-таки туману. Я лично на подробностях не настаиваю: меньше знаешь — крепче спишь. Но я — это я, а ребятам с твоей подачи голову под топор класть. И без государства за спиной, заметь, на свой страх и риск. Поэтому решать не мне и не тебе, а им. Согласятся с неполной колодой ва-банк идти — твое счастье, не согласятся — думай сам.

Шорох шагов у него за спиной стих — Шапошников остановился.

— Не понял, — сказал он изумленно. — Ты что, торгуешься со мной?

— Нет, — коротко ответил Андрей Никитич. — Ну, что стал, господин олигарх? Шевели своей буржуйской задницей! Ты ведь ценишь свое время на вес золота, да и дело у тебя спешное. Поэтому давай без мелодрамы и риторических вопросов. Люди должны знать, на что идут. И зачем.

— Люди, — недовольно проворчал Шапошников. — Люди твои — это, Андрюша, отдельный разговор. Я просмотрел их досье и, честно говоря, не понял твоих резонов. Что это за команда такая: физрук, трудовик и вышибала? И дважды майор для комплекта… Я ведь, кажется, просил…

— Ты просил, — согласился Логинов. Он остановился, дойдя до крыльца, и повернулся к старому другу лицом. — Ты просил, я выполнил. Не нравится — ступай в другое место, а я умываю руки. Только предупреждаю: лучших ты не найдешь. По крайней мере, если будешь продолжать действовать неофициально, не прибегая к помощи компетентных органов и структур.

— Черт, — пробормотал Шапошников, — я уже и забыл, как это, оказывается, погано — от кого-то зависеть.

— Сочувствую, — без тени сочувствия произнес генерал и, поднявшись на крыльцо, открыл тяжелую дубовую дверь.

Люди, от которых с некоторых пор зависел миллионер Шапошников, сидели за круглым столом в комнате, добрую четверть которой занимала большая, выложенная изразцами русская печь. От печи исходило ровное сухое тепло, в полумраке мерцал цветным экраном и приглушенно бормотал работающий телевизор. Вслед за Шапошниковым переступив порог, генерал Логинов щелкнул выключателем, и под низким потолком зажглась затененная оранжевым матерчатым абажуром лампа. Накрытый белой скатертью стол стоял прямо под ней; на столе лежала газета с наполовину разгаданным кроссвордом и шариковая ручка. Это зрелище мимолетно порадовало Игоря Михайловича, который, грешным делом, опасался увидеть бутылку водки и немудреную закуску — какие-нибудь соленые огурцы, колбасу или банку кильки в томате.

Люди генерала Логинова поднялись со стульев, приветствуя начальство. Все четверо были, как на подбор, рослые и крепкие — одно слово, десантники. Шапошников подавил вздох: если бы исход дела зависел только от их телосложения и физической подготовки, все было бы намного проще. Эти парни умели без ущерба для здоровья ломать об головы кирпичи, но в данном случае важнее было содержимое этих голов, чем прочность черепов. Впрочем, Логинов сказал правду: выбирать не приходилось. Оставалось только целиком довериться старому приятелю в расчете на то, что он хорошо знает своих бывших подчиненных и не ошибся в выборе. А если ошибся — что ж, все когда-нибудь кончается, в том числе и удача, и деньги, и даже жизнь.

— Садитесь, — сказал своим людям генерал. — Полагаю, нужды в представлениях нет. Игоря Михайловича вы все знаете, а ваши досье им изучены.

Шапошников, не снимая пальто, присел на свободный стул и испытующе оглядел сидевшую напротив четверку. Они были и похожи, и не похожи на свои фотографии, так что он далеко не с первого взгляда разобрался, кто есть кто. Без труда от других можно было отличить разве что Быкова, потому что он был заметно старше — не пожилой, нет, но матерый и, судя по пристальному взгляду прищуренных глаз, далеко не глупый.

Быков промолчал, и остальные тоже не проронили ни словечка, хотя Шапошников ожидал, что кто-нибудь из них изумится: дескать, я и не знал, что на нас имеются досье! Но ничего подобного не прозвучало, из чего следовало, во-первых, что все они не дураки, а во-вторых, хорошо понимают серьезность момента.

— Могу лишь добавить, — продолжал Андрей Никитич, — что господин Шапошников в свое время, как и вы, проходил срочную службу в воздушно-десантных войсках. Мы вместе воевали в Афганистане, так что… — Он развел руками. — Собственно, на этом моя речь закончена, а роль сыграна. Может, чайку организовать?

— Уволь, — отказался Шапошников.

— В другой раз, — согласился с ним Быков.

— А жаль, — подал голос Якушев. — Сроду меня генералы чайком не потчевали.

— Заработай сперва, — сказал ему Баклан.

Жук промолчал, ограничившись легкой неопределенной усмешкой: он явно не любил попусту сотрясать воздух, высказывая мнения, которые никого не интересуют и никем не будут приняты в расчет.

— Вероятно, у вас ко мне имеются вопросы, — сказал Шапошников, после короткого совещания с самим собой приняв единственно возможное решение. — Я готов на них ответить — по крайней мере, на те из них, которые имеют прямое отношение к делу. Я и приехал-то сюда исключительно для этого.

— Вопросы имеются, — кивнул Быков. — А решать, какие из них относятся к делу, а какие не относятся, будете вы?

— Разумеется, — в свою очередь кивнул Шапошников. — Вот этот, например, не имеет к делу ни малейшего отношения. Итак?..

Быков усмехнулся, отдавая должное твердости его характера. Впрочем, в этом-то как раз не было ничего удивительного: рохля может родиться богачом, получив все, чего душа пожелает, от родителей, но стать богатым, начав бизнес с нуля, может только человек со светлой головой и железной хваткой.

— Хорошо, — сказал он. — Вопросов много, нам известно только, что мы должны найти какого-то человека, бесследно пропавшего по дороге в Москву. Больше мы не знаем ничего, поэтому, наверное, будет неплохо, если вместо игры в вопросы и ответы вы прочтете нам что-то вроде небольшой лекции — кто он, зачем ехал, откуда, почему… ну, словом, все, что посчитаете нужным сказать. А если по ходу дела возникнут дополнительные вопросы, я их вам задам.

— Согласен, — сказал Шапошников, пошире распахивая пальто: в комнате было тепло. — Только лекцией это не назовешь. Интересующего нас человека зовут Магомедом Расуловым. Его фотографию вы получите. Мы вместе служили в армии, с тех пор и дружим. У нас есть кое-какие общие интересы — как вы понимаете, деловые. Он ехал из Махачкалы в Москву, чтобы встретиться со мной и кое-что обсудить, а потом перестал отвечать на телефонные звонки и до сих пор не объявился. Это случилось вчера в первой половине дня. Времени прошло уже предостаточно, но никаких известий о нем все еще нет. Мои люди уже проверили все больницы и отделения милиции, расположенные вдоль маршрута, но никаких следов Душмана… э-э-э… Расулова обнаружить не удалось. Он исчез вместе с охраной и двумя автомобилями, и это очень скверно, потому что у себя на родине он — уважаемый человек, старейшина. Если он погибнет, уладить дело с дагестанцами будет очень непросто. Это грозит большими неприятностями, и не мне одному. Магомед — фигура такого масштаба, что, умело обыграв его исчезновение или гибель, можно заставить Дагестан всерьез взяться за оружие. А Дагестан, как вы, несомненно, знаете и без меня, это не Чечня и не Ингушетия. Это центр просвещенного исламизма, душа и сердце Северного Кавказа. Если поднимется Дагестан, новой большой войны на Кавказе не миновать. Поэтому Расулова нужно найти во что бы то ни стало. И лучше живым. Потому что, как я уже сказал, в случае его смерти неприятности будут не только у меня. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

— Но далеко не все, что знаете, — констатировал Быков.

Некоторое время Шапошников внимательно смотрел ему в глаза. Убедившись, что играть в гляделки с майором ВДВ бесполезно, он окинул взглядом остальных, интересуясь их реакцией на происходящее. Генерал Логинов сочувственно улыбался; Жук слушал внимательно, с непроницаемым выражением лица, Якушев хмурился и задумчиво шевелил бровями, переваривая полученную информацию, и только Баклан, казалось, дремал с открытыми глазами: все эти разговоры были ему скучны и неинтересны, он привык во всем полагаться на командира, выполняя конкретные боевые задачи в рамках спланированных кем-то другим операций.

— Знаю я, конечно, много, — сдержанно согласился с майором Шапошников. — Но, во-первых, не все, что я знаю, следует знать вам, а во-вторых, у нас просто нет времени на долгие отвлеченные разговоры. Я рекомендовал бы вам начать проверку с недругов Расулова дома, на Кавказе. А любую дополнительную информацию, в которой возникнет нужда, вы получите по ходу дела — на то и телефон.

— Так мы не договоримся, — спокойно сообщил Быков. — Если вы действительно воевали, то должны понять, о чем я говорю. Действовать вслепую мы не станем, тем более при таких обстоятельствах. Согласитесь, все это выглядит довольно подозрительно. Пропал человек, ваш друг и деловой партнер, да к тому же, по всему видать, важная шишка. А вы, вместо того чтобы обратиться к действительно компетентным людям, сколачиваете команду из бывших спецназовцев, которых в случае чего никто не хватится…

— Опомнись, Роман, что ты такое несешь? — вмешался генерал Логинов. — По-твоему, я тебя подставляю?

— Я в это не верю, — все так же невозмутимо ответил майор, — но пока что все выглядит именно так. Впрочем, я все еще кадровый офицер. И, если будет приказ…

— Приказа не будет, — проворчал Андрей Никитич. Повернувшись к Шапошникову, он развел руками: — Видал?

— Хорошо, — вздохнул тот. — Какая дополнительная информация вас интересует?

— Например, хотелось бы знать, по какому именно делу Расулов ехал в Москву, — сказал Быков. — Меня не интересуют ваши коммерческие секреты, но вы же явно имели в виду что-то вполне конкретное, говоря, что поиски нужно начинать именно в Дагестане, а не в Москве или Саратове. Значит, происки конкурентов вы не то чтобы совсем исключаете, но рассматриваете далеко не в первую очередь.

— А я знаю, — опередив задумавшегося над ответом Шапошникова, неожиданно встрял Жук. — Производство в Махачкале, верно?

Шапошников с удивлением посмотрел на него. Насколько ему было известно, Валерий Жуков, по прозвищу Жук, до вчерашнего дня работал учителем труда в небогатой средней школе. Да и там он обитал, что называется, на птичьих правах, поскольку в его личном деле начисто отсутствовало упоминание о полученном им высшем образовании. И вот теперь этот трудовик, о котором господин Шапошников буквально несколько минут назад в разговоре с Логиновым отозвался вполне пренебрежительно, демонстрировал не только осведомленность, но и способность делать правильные выводы на основании далеко не полных предпосылок.

— В целом верно, — сказал Игорь Михайлович. — А откуда вы это знаете, если не секрет?

Жук молча указал большим пальцем через плечо в угол, где по-прежнему бормотал и переливался неестественными цветами старенький телевизор.

— Все средства массовой информации уже неделю трубят о вашем намерении построить в Махачкале какое-то предприятие, — сказал он. — Ясно, что затевать такое дело без солидной поддержки на месте — дохлый номер. Этот ваш Душман, по всей видимости, и обеспечивал вам такую поддержку — скорее всего, не один. И каждый старейшина или чиновник местной администрации, которого ему удалось уговорить встать на вашу сторону, надо полагать, рассчитывает получить определенный процент от будущих прибылей или просто солидный откат. Ясно также, что это нравится не всем — в первую очередь там, в Махачкале. Кому-то не досталось ни крошки от этого пирога, а кому-то ваш пирог просто поперек глотки.

— Недурно, — кивнул Шапошников. — Интересно, что еще вам ясно?

— Еще мне ясно, зачем и почему вы обратились к нам, а не в Следственный комитет России или ФСБ, — с холодной улыбкой сказал Жук. — Версия о причастности земляков Расулова к его похищению представляется наиболее правдоподобной, но она не единственная. Организатор акции может оказаться высокопоставленным сотрудником той самой силовой структуры, в которую вы обратитесь за помощью. Это была бы разновидность русской рулетки, а с учетом межведомственных связей и личных отношений между господами генералами и их подчиненными ваши шансы найти Расулова и при этом не вынести сор из избы автоматически свелись бы к нулю. Поэтому среди всех генералов, которых знаете лично, вы выбрали того единственного, которому доверяете, как себе. Служит он не совсем по тому ведомству, которое занимается такого рода делами, но вы решили рискнуть, предпочтя некомпетентность предательству.

— Браво, — сказал Шапошников. — Я постоянно втолковываю своим менеджерам по подбору персонала, что высшее образование и ум — далеко не одно и то же.

— Голова, — изумленно протянул Якушев, подумав при этом, что Жук напрасно демонстрирует козыри до начала игры. Мало ли кто что понимает! Был бы Шапошников так прост, как хочет казаться, не стал бы олигархом. Поэтому лучше помалкивать и мотать на ус то, что говорят другие, чем пытаться поразить воображение присутствующих своими феноменальными мыслительными способностями…

Баклан непроизвольно зевнул, прикрывшись ладонью, и покосился на телевизор. По телевизору передавали глупую американскую комедию, которая явно интересовала его гораздо больше, чем происходящий в комнате разговор.

— Язык у этой головы длинноват, а так ничего, варит, — вторя мыслям Юрия, согласился с присутствующими Быков.

— Мне другое непонятно, — признался Жук, обращаясь к Шапошникову. — Из всего, что известно о вас широкой общественности, следует, что вы человек в высшей степени деловой, неглупый и прагматичный. Организовывать производство в Дагестане, особенно сейчас, — это все равно что жонглировать факелами, стоя на пороховой бочке. При этом не надо быть экономистом, чтобы понять: ничего такого сверхприбыльного вы там не построите — так, мелочь, крошечный плацдарм для будущих свершений, которые, прямо скажем, вилами по воде писаны. А откатов местным аксакалам придется раздать столько, что реализация проекта не сулит в перспективе ничего, кроме сплошных убытков. Отсюда вопрос: зачем вам это понадобилось?

— Вот это уж точно не имеет никакого отношения к делу, — заявил Шапошников.

— Так уж и не имеет? — хмыкнул Быков, который говорил куда меньше своего бывшего подчиненного, зато соображал явно не хуже. — Два умных, уважаемых человека, два бизнесмена и старых друга затевают совместное предприятие — не только заведомо убыточное, но еще и связанное со смертельным риском. Вопрос «зачем?» напрашивается сам собой, а нежелание на него отвечать опять наводит на неприятную мысль, что нас пытаются использовать втемную, чтобы нашими руками провернуть какую-то дурно пахнущую махинацию. Может, вы с Расуловым вдвоем придумали всю эту историю только затем, чтобы мы с ребятами поголовно вырезали всех его кровников? А он сейчас сидит в каком-нибудь укромном пятизвездочном местечке, хлещет коньяк «экстра олд» и хихикает в ладошку…

— А я тебя предупреждал, — сказал генерал Логинов заметно помрачневшему Шапошникову. — Им палец в рот не клади! Зато, если возьмутся помочь, помогут обязательно.

— Ч-черт, — беспомощно выругался тот. — Вот не было печали! Ладно, господа, вы сами напросились. Имейте в виду, обладание такой информацией может быть очень вредно для здоровья.

— Переживем, не впервой, — за всех ответил Быков.

— Ну, тогда скажем так: это не мой проект. И, уж конечно, не Магомеда. Расулов, как вы очень правильно заметили, — Шапошников отвесил короткий иронический полупоклон в сторону Жука, — обеспечивал поддержку на месте. А я — всего-навсего что-то вроде лица рекламной кампании, ответственный за проведение пиар-акции…

— Зицпредседатель Фукс, — ввернул Жук.

— Почти, — кивнул Шапошников. — Кому и зачем понадобилось демонстрировать мировому сообществу, что на Северном Кавказе все спокойно — настолько спокойно, что даже такой человек, как Игорь Шапошников, не побоялся инвестировать солидные деньги в местную экономику, — сообразите сами. И несложно догадаться о том, о чем рассказывать я не собираюсь — кто, где и каким способом возместит мне неизбежные убытки.

— Да, таких способов миллион, — согласился Жук. — Налоговые льготы, преференции, подряды, выигранные тендеры…

— Я этого не говорил, — напомнил Шапошников. — Но теперь вы понимаете, что я очутился между молотом и наковальней. Речь идет не о судьбе моего бизнеса и не о моей собственной судьбе… хотя, как вы понимаете, мне вовсе не улыбается в одно прекрасное утро проснуться без головы. Все нужно сделать как можно быстрее и тише…

— Один момент, — остановил его Быков. — Вот вы все повторяете: быстрее, тише… Ну, что быстрее — тут я с вами целиком и полностью согласен, плен — не сахар, особенно у земляков вашего приятеля. Но насчет тишины — этого я, извините, не понимаю. Если цель похитителей — сорвать вашу затею со строительством и в конечном итоге поднять Дагестан против России, они не сегодня завтра сами предадут информацию о похищении огласке. Нынче с этим просто, даже письмо в редакцию отправлять не надо: выложил все, что считаешь нужным, в Интернет, и дело в шляпе. И потом, я ни за что не поверю, что друзья и близкие Расулова до сих пор его не хватились. Человек уехал из Махачкалы в Москву — на машине, в плохую погоду, по дороге, на которой до сих пор пошаливает недобитая братва. И целые сутки не выходит на связь — и сам не звонит, и на звонки из дома не отвечает. Кем надо быть, чтобы при этом считать, что с ним все в порядке?

— Согласен, — сказал Шапошников. Он выглядел раздраженным — видимо, давно отвык, чтобы ему перечили люди, чьи имена не значатся ни в списках депутатов Государственной думы, ни в штатном расписании кремлевской администрации, ни в рейтингах журнала «Форбс». — Похитители, если это и впрямь было похищение, пока молчат, но это вряд ли продлится долго. А родные и близкие Расулова хватились его еще вчера. Вечером я имел крайне неприятный телефонный разговор с его старшим сыном, который в отсутствие отца выполняет функции главы семьи. Я клятвенно пообещал, что найду Магомеда и тех, кто посмел поднять на него руку, — фактически, взял на себя ответственность за исход дела, каким бы он ни был. Поэтому в секрете надо постараться удержать не сам факт исчезновения Душмана, а состав и планы вашей группы. Похитители, разумеется, предполагают, что я постараюсь выйти на его след. Не сомневаюсь, что все действия, предпринимаемые моей службой безопасности, тщательно отслеживаются, все мои контакты проверяются…

— Это в том случае, если его похитили серьезные люди, — заметил генерал Логинов. — Но это ведь могли быть и обычные бандиты, промышляющие разбоем на большой дороге.

— С ним была вооруженная охрана, — напомнил Шапошников. — Случайным налетчикам Магомед был не по зубам. А спланировать и организовать акцию такого масштаба могли только очень осведомленные люди, или, как ты изволил выразиться, серьезные. Впрочем, версию бандитского налета сбрасывать со счетов нельзя. Боюсь, если она верна, Душмана уже нет в живых. В противном случае за него давно потребовали бы выкуп.

— Ладно. — Быков несильно прихлопнул ладонью по скатерти. — Это уже пустая болтовня, а на нее у нас действительно нет времени. Гадать бесполезно, ждать опасно — надо действовать. Я согласен, начинать следует с Дагестана.

— Ну, слава богу! — язвительно обрадовался Шапошников. — Хоть в чем-то вы со мной согласились… Машина вас устраивает?

— Отличная машина, — сказал Быков. — Правда, слишком приметная, но в вашем гараже, как я понимаю, неприметного транспорта нет.

— Правильно понимаете, — кивнул Игорь Михайлович. — Значит, если Андрей Никитич не передумал, в Дагестан вас доставят по воздуху, военно-транспортным самолетом…

Он вопросительно посмотрел на генерала, который ограничился молчаливым кивком.

— Хорошо, — сказал Шапошников и, запустив руку за пазуху, выложил на белую скатерть пухлый незапечатанный конверт. — Возьмите, — обратился он к Быкову.

Ти-Рекс взял конверт и, отогнув клапан, заглянул внутрь. В конверте были деньги, и немалые.

— Это командировочные, — сказал Шапошников. — Думаю, нет необходимости упоминать о том, что работать вы будете не бесплатно. Размер оплаты зависит от конечного результата. Живой Душман будет стоить дороже мертвого, исполнители акции пойдут по одной цене, организатор — по другой…

Генерал Логинов поморщился: все прекрасно понимая, он тем не менее находил разговор о деньгах неуместным, коль скоро речь шла о спасении старого фронтового друга.

— В любом случае, — закончил господин олигарх, — обижены вы не будете, нижняя планка оплаты достаточно высока, чтобы каждый из вас в течение довольно продолжительного периода ни в чем не нуждался.

— Каждый, кто останется в живых, — уточнил Быков.

Он смотрел на деньги хмуро, без удовольствия, испытывая, по всей видимости, те же чувства, что и генерал. Привольно раскинувшийся на стуле Якушев выглядел абсолютно спокойным, словно кровь, цена которой обсуждалась в данный момент, была чья угодно, только не его. Баклан, напротив, заметно оживился; забыв о телевизоре, он смотрел на конверт и, кажется, уже прикидывал, на что потратит полученный гонорар. Жук сидел с рассеянным, задумчивым видом, и оставалось только гадать, о чем думает учитель труда, созерцая сумму, превышающую его годовой заработок.

— Мне бы очень хотелось, чтобы в живых остались все, — сказал Шапошников.

— Там видно будет, — буркнул Ти-Рекс и повернулся к генералу: — Карта?..

Логинов подошел к столу и расстелил на нем подробную карту какой-то гористой местности. Пока они с Быковым под внимательными взглядами присутствующих водили по ней пальцами, Игорь Михайлович сделал короткий телефонный звонок. Через минуту в комнату вошел охранник, с натугой волочивший две тяжеленные сумки. Когда он с видимым облегчением не столько поставил, сколько уронил сумки на пол, внутри них что-то глухо брякнуло.

Этот знакомый звук привлек внимание Баклана. Оторвавшись от изучения карты, он сунулся в одну из сумок, порылся там и выпрямился, сияя, как новенький юбилейный рубль. В руках у него был безотказный АК-74 с подствольным гранатометом.

— Ха! — радостно выкрикнул Баклан и с лязгом передернул затвор.

Быков хмуро покосился в его сторону, но промолчал, вернувшись к изучению театра предстоящих военных действий.

— Почему никто не хочет стать супергероем? — произнес в наступившей тишине бодрый голос из телевизора. — Надеть маску и помогать людям…

Быков не обратил на эту идиотскую фразу внимания — скорее всего, он ее просто не услышал. Баклан тоже никак не отреагировал, не найдя, по всей видимости, в ней ничего смешного; Якушев громко фыркнул, а Жук лишь пожал плечами, как бы говоря: почему бы и нет?

Глава 5

Чахлый лиственный лес упорно карабкался вверх по крутому склону горы, цепляясь растопыренными, узловатыми пальцами корней за каждый клочок почвы, за каждую забитую землей трещинку в камне. Бесплодная каменистая земля была пестрой от опавшей листвы, в сыром холодном воздухе явственно ощущался горьковатый осенний аромат, смешанный с запахом грибной прели. Тут и там из-под этого рваного лоскутного одеяла выступали серые, иссеченные трещинами и поросшие мхом каменные лбы валунов и щербатые клыки скал. По склону, отводя в сторону норовящие выцарапать глаза ветки и непринужденно лавируя среди тонких искривленных стволов, спускались трое. Все как один щеголяли в камуфляже цвета осеннего листа и были вооружены до зубов. Один из них, угрюмый, чуть ли не до глаз заросший густой черной бородой здоровяк почти двухметрового роста, помимо автомата, нескольких гранат и «стечкина» в исцарапанной деревянной кобуре, нес на плече увенчанную каплевидным набалдашником ракетного патрона трубу противотанкового гранатомета. Они почти не разговаривали: все было сказано давным-давно, к пустой болтовне никто из них не был склонен, да и до цели оставалось всего ничего — буквально рукой подать, особенно для людей, которые родились и выросли в здешних местах и знали здесь каждое дерево, каждый камень и каждую козью тропку.

Группу возглавлял смуглый, поджарый мужчина лет сорока, с аккуратно подстриженными щетинистыми усами и длинным вертикальным шрамом на левой щеке. Единственной диссонансной нотой в его воинственном облике являлись очки в тонкой стальной оправе, резко и неуместно контрастировавшие со шрамом, камуфляжем и оружием, солидный набор которого он на себе тащил. Эта мелкая деталь его не смущала: очки для него были не модным аксессуаром или признаком интеллигентности, а всего лишь известным на протяжении нескольких веков оптическим прибором, призванным компенсировать такой физический недостаток, как слабое зрение. Война не была его профессией, хотя в родных горах он при случае мог дать фору любому спецназовцу; никаких медкомиссий перед тем, как взять в руки оружие и отправиться в этот рейд, он не проходил, и в том пустяковом деле, которое им предстояло, очки могли стать помехой лишь при крайне несчастливом стечении обстоятельств.

Третий член группы был самым молодым. Ему едва исполнилось семнадцать, и за этот мизерный срок он еще никого не убил. Собственно говоря, он к этому не особенно стремился — до тех пор, разумеется, пока жизнь шла своим чередом и в убийстве не возникало необходимости. Теперь такая необходимость появилась; речь шла о кровной мести, и юноша не колебался ни секунды, когда двоюродный дядя Ахмед предложил ему принять участие в вылазке.

Они миновали большой скалистый выступ, обойдя его по узенькой козьей тропинке, и вскоре внизу между стволами деревьев стали видны каменистые колеи грунтовой проселочной дороги. Дорога пугливо жалась к крутому боку горы, словно норовя держаться подальше от края ущелья. Ущелье было почти до краев заполнено серым киселем тумана, из которого торчали только верхушки растущих на склоне деревьев. По дну его текла, извиваясь, неглубокая быстрая речка; туман надежно скрывал ее от людских взглядов, и журчание прыгающей с камня на камень воды с дороги было не слышно, но троица, которая, замерев, осматривалась по сторонам в поисках возможной угрозы, точно знала, что река там, внизу. Если все пойдет, как задумано, скоро обитающей в ее ледяных, кристально чистых струях рыбешке будет чем поживиться: усатый Ахмед и его родственники не собирались церемониться со своим кровником. И уж тем более они не собирались проявлять снисхождение к наемникам, которых послал вместо себя этот трусливый старый ишак, настолько уверовавший в свою непогрешимость, что счел возможным попрать родовые обычаи, передоверив святое дело кровной мести убийцам, работающим за деньги.

Чтобы улучшить обзор, они спустились еще на несколько метров по склону. Теперь слева между стволами полуоблетевших деревьев стал виден небольшой, относительно ровный клочок каменистой почвы, расположенный у подножия отвесной скалы на обочине дороги. Там, частично скрытый нависающими ветвями какого-то куста, стоял темно-синий пикап. Борта его были густо забрызганы белесой дорожной грязью, на пол открытой грузовой платформы намело разноцветных листьев. На капоте и плоском ветровом стекле тоже желтели прилипшие визитки уходящей осени; забрызганный глиной регистрационный номер был московский, а за рулем кто-то сидел. Грязное стекло отсвечивало, мешая как следует разглядеть водителя, но, судя по некоторым признакам, он мирно спал, свесив голову на грудь и низко надвинув пятнистое армейское кепи. Переднее окно со стороны пассажира было приоткрыто, и из него нагло торчал тонкий, как комариный хоботок, ствол автомата.

Усатый Ахмед недобро улыбнулся. Его двоюродный племянник, по свойственной юности горячности рвавшийся в бой, принял эту улыбку за сигнал к атаке и подался вперед, беря на изготовку автомат. Опередив Ахмеда, бородатый гигант остановил торопящегося доказать свое право называться мужчиной юнца, положив ему на плечо широкую, как лопата, и тяжелую, как чугунная плита, ладонь. Его черные, как спелые вишни, глаза находились в непрерывном движении, сканируя местность в поисках признаков засады. Бородатый Умар был опытным воином, прошедшим горнило обеих чеченских войн. И если гибели он избежал во многом благодаря воле всемогущего Аллаха — или, как сказали бы неверные, слепому везению, — то на свободе Умар до сих пор оставался исключительно в силу своей осторожности. Конечно, ему случалось проводить в следственном изоляторе по несколько месяцев и выдерживать многочасовые изнурительные допросы, сопровождаемые побоями и унижениями, но доказать его участие в боевых действиях следователи так и не смогли, а с поличным Умара не взяли ни разу: у него всегда хватало ума вовремя заметить, в какую сторону дует ветер, и закопать оружие до лучших времен.

Теперь эти времена были не за горами. Дагестан, сердце Кавказа, медленно, но неотвратимо поднимал голову. Руки тянулись к оружию, сердца горели праведным гневом, и уже гремели первые взрывы — пока немногочисленные, но их становилось больше с каждым месяцем.

В отличие от большинства своих земляков, Умар не слишком хорошо разбирался в тонкостях религиозных толкований, не рвался к власти, как очкастый Ахмед, не ждал, что война принесет ему золотые горы, и давно уже не стремился кому-то что-то доказать. В его случае все было намного проще: в нем говорил голос крови. Мужчина рождается, чтобы стать воином; ковырять мотыгой землю, разводить скот и вести домашнее хозяйство — работа женщин, стариков и детей, которым еще рано браться за оружие. Большинство так называемых мужчин внизу, на равнинах, давно об этом забыли, уподобившись женщинам и рабам, но здесь, в горах, мужчины в основной своей массе все еще оставались мужчинами, а женщины знали свое место. Бородатый Умар Исмагилов родился воином; он воевал потому, что ему это нравилось, и не мыслил себя в ином качестве. Под крышей построенного прадедом дома в периоды, когда никогда не затухающее до конца пламя кавказской войны временно опадало, подергиваясь тонким сизым пеплом непрочного мира, ему было томно и скучно, и даже ядреная афганская конопля не приносила облегчения. По-настоящему родной крышей для него было звездное небо; стенами ему служили крутые склоны гор, а постелью — потертый, прожженный у костров спальный мешок, а то и просто охапка листьев, брошенная прямо на голые камни.

Сейчас Умар Исмагилов занимался любимым делом, для которого был рожден. Немного огорчало лишь то, что ему не довелось примкнуть к отряду, выступившему против основной группы русских наемников. Задача, которую выполняли они с Ахмедом и его безусым племянником, была второстепенной, пустяковой — Умар справился бы с ней в одиночку, не обременяя себя тем явно избыточным количеством оружия, которое они тащили на себе без малого двадцать километров от старого лесного лагеря арабских наемников. Но спорить с решением, принятым старшими, у него и в мыслях не было; покорившись судьбе, Умар воспринимал эту вылазку как легкую разминку перед настоящим делом, которое, если верить некоторым уважаемым людям, было уже не за горами.

Родственник Умара Ахмед Исмагилов, чьи очки в модной оправе так же плохо сочетались с армейским камуфляжем и шрамом от ножевого ранения на щеке, как и его общественное положение с тем, чем он в данный момент занимался, как раз и относился к числу этих уважаемых людей. В разные годы он неоднократно занимал пост главы администрации родного селения; заподозрив в связях с «лесом», русские несколько раз смещали его с этого почетного поста и даже брали под стражу, но затем, когда ситуация в районе в связи с этим начинала приближаться к критической, дипломатично восстанавливали статус-кво. В данный момент Ахмед снова был не у дел, но не слишком расстраивался по этому поводу: от гонений, претерпеваемых со стороны неверных, его авторитет только возрастал и креп, а что до должности, то ее, по мнению Ахмеда, он давным-давно перерос. Он с нетерпением ждал очередного открытого выступления против русских, чтобы на волне кровопролития вознестись на новую ступень политической лестницы. Он был готов повернуть в свою пользу любое развитие событий. Если новая война станет победоносной и русских наконец вышвырнут вон с Кавказа — хорошо: умному, храброму и образованному полевому командиру наверняка найдется место в новой администрации Дагестана. Но такое развитие событий представлялось Ахмеду маловероятным: глупо рассчитывать одержать победу над великой державой, которая кольцом охватывает твою маленькую родину со всех сторон. Зато, когда прольется достаточно крови, а возмущенные вопли мирового сообщества достигнут последнего мыслимого предела, человек, который сумеет замирить непокоренный высокогорный район, вряд ли останется незамеченным — его ждет щедрая награда, и уж Ахмед Исмагилов постарается, чтобы его наградили именно тем, чего ему больше всего хочется. Стать президентом он, конечно, не рассчитывал, но высокий пост в правительстве — тоже неплохо, разве нет?

Нынешняя вылазка была частью сложной многоходовой комбинации, в результате которой каждый из ее участников должен был получить свое — кто-то пулю, кто-то почет, уважение, деньги и власть. Ахмед Исмагилов берег себя для будущих свершений, но отсиживаться за чужими спинами — значит терять авторитет. И он добровольно возглавил маленький отряд, который должен был отрезать московским наемникам путь к отступлению, если кому-то из них чудом посчастливится уйти из-под огня основной группы. Это было почетно — бой есть бой, с этим никто не станет спорить — и в то же время практически безопасно.

К тому же речь шла о кровной мести. Старинный недруг рода Исмагиловых по совместительству являлся их ярым политическим противником. Он был из тех, кто, крича о мире, ногтями и зубами цеплялся за власть и положение в обществе, кто держался на своем месте, окружив себя кольцом обагренных кровью земляков русских штыков. Начало активных боевых действий на территории Дагестана означало конец его безбедного существования, и он не останавливался ни перед чем, стараясь этого избежать. Накануне московский друг Ахмеда (если можно так назвать человека, торгующего своей дружбой за деньги) по секрету предупредил его, что в Дагестан направлена группа наемников, целью которой является нанесение клану Исмагиловых как можно большего урона, вплоть до поголовного истребления всех мужчин старше двенадцати лет. Кто предупрежден, тот вооружен, говорили древние; следуя этой поговорке, Исмагиловы вскрыли свои тайники и подготовили неверным торжественную встречу. Сделать это оказалось тем легче, что вслед за первым сообщением пришло второе, содержавшее довольно подробный план действий противника.

Все складывалось одно к одному настолько хорошо и гладко, что Ахмед даже засомневался: уж не ловушка ли это? Но старшие не приняли во внимание высказанные им соображения, и теперь оказалось, что они были правы: события развивались строго по плану, и даже машина, которая должна была обеспечить наемникам безопасный и быстрый отход после проведения акции, была та самая, о которой говорилось в последнем полученном из Москвы сообщении, — той же марки, того же цвета и с тем же регистрационным номером.

Ахмед посмотрел на Умара. Бородач был не силен по части теоретических выкладок и построения стратегических планов. Зато годы партизанской войны превратили его в идеального бойца, от зоркого, как у высматривающего добычу орла, взгляда которого не могло укрыться ничто. Вопросительно приподняв брови, Ахмед кивнул на видневшуюся внизу машину и показал Умару поднятый кверху указательный палец: один?

Умар кивнул и тоже выставил палец: да, один, как нас и предупреждали. Его бородатая физиономия теперь выражала легкое пренебрежение. «Зря вы меня не послушали», — без труда читалось на ней. Еще вчера, получив задание, Умар высказался в том плане, что троим здесь делать нечего — он со всем справится один. Но старшие в ответ напомнили, что их доверие к московскому другу имеет строго обозначенные границы и полностью полагаться в таком серьезном деле на слово этого жадного до денег неверного — значит выйти далеко за пределы упомянутых границ. Ахмед горячо поддержал это мнение: в глубине души считая его ошибочным, он не хотел упускать случай записать в свой актив еще одно дополнительное очко.

Он махнул рукой, подавая сигнал к атаке, но Умар остановил его легким отрицательным покачиванием головы. «Что?» — одними губами спросил Ахмед, и бородач кивнул в сторону племянника, предлагая дать юноше шанс отличиться, убив первого в своей жизни врага.

Подумав всего секунду, Ахмед кивнул в знак согласия и, жестом обратив на себя внимание племянника, указал ему на машину, за рулем которой по-прежнему мирно спал ничего не подозревающий неверный. Молодой человек сверкнул благодарной улыбкой. Зубы у него были белые, как сахар, они выгодно выделялись на красивом смуглом лице. Вообще, парень вырос удачный, с какой стороны на него ни посмотри, и Ахмед подумал, что в селении скоро будет свадьба.

Пока дядюшка составлял в уме примерный список свадебных подарков, племянник опустился на одно колено и упер в плечо приклад автомата. Он волновался, как перед экзаменом, потому что убить человека, пусть даже неверного, — далеко не то же самое, что удачным выстрелом сбить еловую шишку или разнести на мелкие черепки насаженный на палку глиняный кувшин.

Большой палец привычно сдвинул вниз вороненый флажок предохранителя, переведя оружие в режим автоматической стрельбы, ладонь осторожно, чтобы характерный металлический лязг не разбудил спящего, оттянула затвор. Тот маслянисто клацнул, дослав в ствол патрон. Юноша поймал в прорезь прицела камуфляжное кепи, едва виднеющееся сквозь грязное, усеянное желтыми и красными пятнышками опавших листьев ветровое стекло, задержал дыхание и плавно потянул спусковой крючок.

Автомат коротко толкнулся в плечо, оглушительный хлопок выстрела разорвал тишину, гулким эхом прокатился по склону и заглох в тумане под обрывом. Коротко звякнуло пробитое навылет стекло, от аккуратного пулевого отверстия во все стороны разбежались змеящиеся трещинки, и стоявшие поодаль Ахмед и Умар отчетливо увидели, как подпрыгнуло внутри машины простреленное кепи. Сидевший за рулем мягко, как набитый тряпками мешок, завалился на бок, уткнувшись головой в дверцу. Потом наступила тишина, лишь сухо шуршали, путаясь в оголившихся ветвях, падающие на землю мертвые листья.

Они немного подождали, но вокруг по-прежнему было тихо. Единственным звуком оставался скребущий шорох опадающих листьев о ветки, а единственным заметным глазу движением — их беспорядочный, кувыркающийся, слепой полет сверху вниз. Пикап с пулевым отверстием в ветровом стекле неподвижно стоял на прежнем месте. Его двигатель молчал, из машины никто не выходил, и внутри нее не было видно никакого шевеления.

— Хороший выстрел, — похвалил наконец Умар. — Джигит! Когда начнется война, возьму тебя в свой отряд. Со мной не пропадешь, я удачливый. Верно ведь, Ахмед?

— Хороший выстрел, — согласился Ахмед, почтя за благо пропустить все остальное мимо ушей. — Пойдем, надо кончать.

Не производя лишнего шума, но и не особенно скрываясь, они спустились на дорогу и остановились в нескольких метрах от машины. Убитый водитель по-прежнему полулежал, уткнувшись головой в дверцу, простреленное кепи без кокарды сбилось вперед и набок, полностью закрыв лицо.

— Давай! — скомандовал Ахмед.

Затворы почти синхронно клацнули, и тишина взорвалась гулким перестуком автоматных очередей. Разбитое вдребезги ветровое стекло обрушилось миллионом мелких прозрачных призм, пули с лязгом забарабанили по кузову, оставляя в нем круглые, обведенные каемками голого сизого металла отверстия. В стороны полетели клочья обивки и осколки фары, в которую угодила шальная пуля, в воздухе знакомо и остро запахло пороховым дымом.

Магазины опустели почти одновременно. Умар ловко заменил обойму и, держа автомат за рукоятку, первым вперевалочку направился к автомобилю, внутри которого заведомо не могло остаться никого живого. Приблизившись, он рывком распахнул дверцу со стороны водителя и испуганно отскочил.

— А, шайтан! — послышался его невольный возглас.

Из открытой дверцы под ноги Умару вместо убитого наемника вывалился рюкзак — большой, в половину человеческого роста, из тех, новомодных, что, будучи надетыми на плечи, возвышаются над головой хозяина еще на добрых полметра. Верхний клапан такого рюкзака обычно представляет собой дополнительный просторный карман, куда при желании можно затолкать множество всякой всячины. В данном случае этот дополнительный карман был туго чем-то набит; именно поверх него минуту назад красовалось камуфляжное армейское кепи, о чем безмолвно и красноречиво свидетельствовало темневшее в непромокаемой ткани рюкзака пулевое отверстие.

Все трое озадаченно переглянулись.

— Э? — вопросительно протянул бородатый Умар, осторожно, словно боясь кого-то спугнуть, беря наперевес автомат, до этого смотревший дулом в землю.

— Э! — словно отвечая на его невысказанный вопрос, послышался откуда-то из-за спины энергичный, неуместно веселый оклик. — Кого потеряли, правоверные?

— А, собака! — с отчаянием в голосе воскликнул Умар, резко обернувшись и увидев стоящего на краю ущелья человека.

Из них троих бородач был самым опытным бойцом и первым понял, что произойдет дальше. Единственный из всех, он попытался предотвратить неизбежное, но пистолет в руке неверного выстрелил раньше, чем ствол автомата Умара Исмагилова успел подняться на уровень груди. После грохота автоматных очередей хлопок пистолетного выстрела показался совсем негромким; он повторился еще дважды, и каждая из пуль безошибочно отыскала цель. Первым умер Умар, единственный, кто представлял для стрелка реальную угрозу. Пронзив спутанные дебри его смоляной бороды, пуля пробила горло и засела в позвоночнике, раздробив два позвонка и разорвав спинной мозг. Вторая разбила правую линзу очков Ахмеда Исмагилова и вместе с осколками стекла проникла в головной мозг, вызвав мгновенную и практически безболезненную смерть. Кричащий от ужаса племянник Ахмеда был застрелен на бегу; пуля попала в затылок и прошла навылет, разворотив лоб над левым глазом. Он упал ничком и умер, так и не успев обагрить руки кровью хотя бы одного неверного.

— Как дети, ей-богу, — сказал Жук, убирая в кобуру пистолет.

Он перешел дорогу и, перешагнув через труп бородатого Умара, остановился. Его внимание привлек валявшийся на усеянной стреляными гильзами земле противотанковый гранатомет. После секундного раздумья придя к выводу, что эта вещь, хоть и хороша, ему решительно ни к чему, Жук двинулся дальше.

Остановившись в метре от расстрелянной машины, он принюхался, а затем, присев на корточки, заглянул под днище. Бензином не пахло, и под днищем было сухо. Удовлетворенно кивнув, Жук забросил в кабину рюкзак и кепи и, просунув руку под рулевой колонкой, повернул ключ зажигания. Двигатель послушно завелся: автомеханик у господина олигарха явно был знающий и честно отрабатывал свою зарплату, а плотный автоматный огонь, сосредоточенный на салоне, к счастью, не повредил сердце легендарного британского внедорожника.

Пока прогревался мотор, Жук не терял времени даром. Бородатый Умар был самым тяжелым из троих, и Жук начал именно с него. Пятки убитого пробороздили в утрамбованном до каменной твердости грунте проселочной дороги две неровные колеи. Кряхтя от натуги, Жук подтащил тело к краю ущелья и столкнул вниз. Труп лениво, будто нехотя, покатился по крутому каменистому склону, подминая чахлые кустики и треща сухими ветвями, сорвался с небольшого обрыва, ударился о каменную осыпь и скрылся в тумане. Там, внизу, снова что-то затрещало, и наступила тишина.

За Умаром последовал Ахмед в разбитых пулей очках. На полпути к ущелью очки свалились, и за ними пришлось возвращаться. Жук зашвырнул их в пропасть и, озабоченно поглядывая на часы, отправился за последним из убитых. Этот оказался самым легким; сбросив его в пропасть, Жук отправил следом оружие, в том числе и приглянувшийся ему гранатомет, а затем тщательно, не пропустив ни одной, подобрал и выбросил туда же гильзы.

Он присыпал землей и гравием следы крови на каменистой почве стоянки, снова сверился с часами и осмотрелся. Теперь здесь ничто не напоминало о недавних событиях, если не считать россыпи битого стекла, которая могла появиться в результате обычного дорожно-транспортного происшествия, никак не связанного с применением огнестрельного оружия. Правда, изрешеченная пулями машина прямо свидетельствовала об обратном, но скоро ее здесь не будет, и о перестрелке никто не узнает до тех пор, пока не будут найдены трупы. Погода стоит пасмурная, туман в ущелье рассеется не скоро, да и кому придет в голову специально останавливать машину именно в этом месте, чтобы посмотреть, что делается внизу, под обрывом? Возможно, тела вообще никогда не найдут, а если все-таки найдут, Жук, Ти-Рекс и все прочие к тому времени будут уже очень далеко.

Стряхнув с сиденья битое стекло и усевшись за руль, он усмехнулся. Проведенные на гражданке годы не прошли даром. За это время учитель труда Валерий Павлович Жуков привык по окончании работы тщательно прибирать за собой, и этому же он настойчиво и терпеливо учил вверенных его попечению школяров.

Двигатель прогрелся. Жук напоследок выкурил сигарету, потушил окурок в пепельнице под приборной панелью и, последний раз посмотрев на часы, включил первую передачу: хотел он того или нет, считал свои действия разумными или, наоборот, лишенными смысла, настало время выдвигаться к точке рандеву.

* * *

Они шли по обочине проселочной дороги, стараясь держаться под прикрытием нависающих ветвей. Дорога вела через смешанный лес, выглядевший, как это часто случается в гористой местности, каким-то чахлым, заморенным, словно ему не хватало того скудного запаса питательных веществ, что содержался в бедной каменистой почве, и он медленно, но верно загибался от голода. Ноги в высоких армейских ботинках беззвучно ступали по лоскутному одеялу опавшей листвы. Поглядывая то по сторонам, то в спину идущего впереди Быкова, Баклан про себя дивился тому, как быстро, практически мгновенно, вернулись давно, казалось бы, утраченные навыки. Походка снова стала пружинистой, скользящей, как у подкрадывающегося к добыче хищника, каждая клеточка тела была в тонусе, каждый нерв натянулся, как тетива готового выстрелить лука. Глаза непрерывно обшаривали пестрый хаос осеннего леса, готовые засечь тусклый блеск вороненого металла, вороватое шевеление или выглядывающее из-за поросшего изумрудным мохом камня бледное пятно человеческого лица. Ноздри раздувались, вдыхая напоенный горьковатым ароматом мертвой листвы и гниющей коры воздух, чтобы вовремя уловить запахи дыма, пота или бензина, указывающие на присутствие людей. Ухо чутко вслушивалось в шорохи осеннего леса, готовое уловить любой посторонний звук — вороватый треск гнилого сучка под чужой ногой, хлопок ударившей по одежде распрямившейся ветки, скользящий лязг автоматного затвора…

При этом душа Баклана пела, как соловьиная роща в мае. Все было, как в том часто повторяющемся сне: он снова был в разведке, снова шел по горам, ступая след в след за прокладывающим путь Ти-Рексом. На плечи, как встарь, давили лямки рюкзака, на шее висел автомат, идеально подогнанное снаряжение не издавало ни одного постороннего звука. Правда, колонна на этот раз состояла всего из двух человек, а не из пяти, как во сне, но все остальные были поблизости, на своих местах согласно боевому расписанию, даже покойный Макар: Баклану почему-то верилось, что бесплотный дух подорвавшегося на растяжке старлея парит где-то поблизости, храня снова собравшихся вместе боевых друзей от всех мыслимых напастей.

Повернув голову налево, Баклан посмотрел вверх, но, разумеется, ничего не увидел, кроме частокола карабкающихся по крутому склону деревьев, путаницы наполовину оголившихся ветвей и намертво схваченных узловатыми пальцами корней, присыпанных опавшей листвой каменных осыпей.

Зато его взгляд не остался незамеченным. Увидев в бинокль, что Баклан смотрит в его сторону, Якушев показал ему отставленный средний палец и вернулся к наблюдению, обшаривая взглядом круто уходящий из-под ног лесистый склон. Убедившись, что впереди чисто, он двинулся дальше, привычно положив руки на висящую поперек груди винтовку Драгунова. Под ногами у него очень кстати оказалась узенькая тропка. Ее так и подмывало назвать козьей, но Якушев подозревал, что козы тут ни при чем: петляя между стволами деревьев и огибая каменные лбы, тропка тянулась более или менее параллельно дороге — то есть, с точки зрения ищущих спуск к текущей по дну ущелья речке коз, в никуда. Ступая по этой тропинке, Юрий невольно прикидывал, сколько схронов с оружием и тайных убежищ он уже миновал и сколько еще минует, прежде чем они достигнут конечной точки маршрута. И хорошо, если схроны не охраняются, а убежища пустуют; в противном случае продвигаться придется с боем, а для настоящего боя их, мягко говоря, маловато…

Откуда-то послышался отдаленный гул. Остановившись, Якушев снова поднес к глазам бинокль. Вскоре в просвете между ветвями мелькнуло что-то белое, движущееся по извилистой горной дороге со скоростью, свидетельствующей о том, что за рулем приближающейся машины сидит либо профессиональный гонщик, либо один из лихих местных джигитов, которым все нипочем и которых ничто не берет как раз потому, что они ни черта не боятся.

Якушев потянулся к микрофону рации, но прежде, чем нарушить радиомолчание, все-таки посмотрел туда, где несколько секунд назад видел Данилыча и Баклана. Там уже никого не было, лишь слабо колыхались потревоженные кем-то — уж, наверное, не Ти-Рексом — ветки. Машина, белая «Лада» престижной некогда шестой модели, выскочила из-за поворота и, лихо прыгая с кочки на кочку, промчалась мимо. Глядя на нее в бинокль, Якушев заметил, что ветровое стекло треснуло по диагонали, а боковые затонированы так густо, словно их просто оклеили изнутри плотной черной бумагой. Передний регистрационный знак отсутствовал, а задний был такой грязный, ржавый и даже, кажется, мятый, что Якушев не сумел разобрать номер. Юрий хмыкнул; машина скрылась за поворотом, и сейчас же из придорожных кустов двумя пятнистыми призраками выскользнули Быков и Баклан.

Баклан проводил машину долгим прищуренным взглядом: она ему не понравилась, хотя назвать причину своей неприязни он бы затруднился. Впрочем, причина эта лежала на поверхности: он еще слишком живо помнил, чем подчас бывают начинены вот такие консервные банки на колесах в здешних неспокойных местах. Любой из тех, кто сидел внутри проехавшего мимо автомобиля, мог оказаться врагом; так было, когда Баклан наведывался сюда в последний раз, и с тех пор вряд ли что-нибудь изменилось. Тем более что сейчас, как и тогда, он приехал на Кавказ вовсе не чаи с бубликами распивать…

Ти-Рекс посмотрел на часы, покосился на затянутое плотными тучами небо, а затем заглянул в извлеченную из наколенного кармана карту.

— Километров пять, — сообщил он вполголоса. — Дойдешь, боец?

— Обижаешь, Данилыч, — сказал Баклан.

— Да кто ж тебя знает, чем ты в своем ночном клубе занимался, — хмыкнул майор, убирая карту в карман и застегивая клапан. — На фейс-контроле стоять — не по горам лазать.

Он, как и Баклан несколько минут назад, посмотрел налево и вверх, где скрывался затянутый тучами гребень хребта, и сейчас же, словно отвечая на незаданный вопрос, в наушниках послышался мягкий удар: Якушев хлопнул подушечкой пальца по укрепленному у щеки микрофону, подавая условный сигнал, означавший, что он жив, ведет наблюдение и что путь перед ними свободен.

— Айда, — сказал Ти-Рекс и первым двинулся вперед, по-прежнему держась ближе к обочине, чтобы при первых признаках опасности мгновенно и бесшумно раствориться в лесу.

Баклан двинулся за ним. Для этого ему пришлось преодолеть некоторое внутреннее сопротивление; его будто что-то не пускало, и, осознав, что это неприятное чувство ему хорошо знакомо, он удвоил внимание. Конечно, впереди шел Данилыч, за которым все они привыкли чувствовать себя как за каменной стеной. Он молчал, но что-то в поворотах его головы и в том, как напряженно сутулились его широкие плечи, подсказывало: Ти-Рексу тоже не по себе, и молчит он только потому, что, как и Баклан, еще не уяснил причин своего беспокойства.

Если хорошенько разобраться, причин для тревоги у них хватало, и у Быкова их было куда больше, чем у всех остальных. Им, как пролетариату накануне революции, нечего было терять, кроме своих цепей, а вот майор рисковал многим — в первую очередь своими погонами и только потом свободой и головой. В данный момент их четверка представляла собой не что иное, как незаконное вооруженное формирование — то есть, говоря простым языком, банду наемников, тайно проникшую на территорию субъекта Российской Федерации с целью слегка пощипать перышки так называемому мирному населению. Уже само по себе это было достаточно скверно — по крайней мере, с точки зрения упомянутого населения, не говоря уже о правоохранительных органах. А если станет известно, что маршрут вооруженной банды начался от ворот российского военного аэродрома, скандал может получиться грандиозный. Ти-Рекс все это знает, помнит и имеет в виду, и его это не может не беспокоить: он, кадровый офицер, привык действовать по приказу, который снимает с него хотя бы часть ответственности за пролитую в ходе выполнения задания кровь. А здесь он действует на свой страх и риск, под свою полную ответственность, и чувствует себя, наверное, так, словно, выходя утром из дома, забыл надеть какую-то важную часть гардероба — например, штаны…

«Нет, — подумал Баклан, — вряд ли дело в этом. Данилыч — железный мужик, его этими юридическими закавыками не проймешь. И потом, Данилыч Данилычем, а меня-то почему так плющит? Мне-то что до всего этого? Даже если поймают и посадят, что я теряю? Какая мне разница, торчать в ночном клубе или на нарах в лагерном бараке? Нет, ребята, тут что-то другое…»

Додумать эту мысль до конца он не успел: Ти-Рекс вдруг остановился и поднял руку, подавая сигнал «замри», и в то же мгновение в наушниках послышались три быстрых коротких удара: шедший верхом Якушев заметил опасность на долю секунды позже, чем Быков ее почуял.

Опустив бинокль, Якушев снял с шеи ремень «драгуновки», расчехлил прицел и приник глазом к окуляру. Перекрестие скользнуло по пестрым от красно-желтой листвы ветвям и замерло, нащупав среди камней фигуру в сером городском камуфляже. Человек лежал в удобной ложбинке между замшелыми валунами, держа в руках направленный на дорогу автомат. Якушев повел стволом винтовки, отыскивая новые цели. Те не заставили себя долго ждать; не сходя с места, Юрий насчитал шесть стволов и четыре гранатомета — ручных противопехотных «мухи». Все как один участники засады щеголяли в камуфляже, но камуфляж был, во-первых, без знаков различия, а во-вторых, разный: у кого черно-серый, милицейский, у кого армейский коричнево-зеленый, а двое были одеты в брюки и куртки цвета осеннего листа. Заметив на одном из них резиновые сапоги, Юрий окончательно успокоился: это была не армия и даже не милиция. Просто аборигены готовили кому-то торжественный прием, и Якушев озадачился: интересно, кому?

Ответ напрашивался сам собой, и Якушеву он активно не нравился. Дорога, возле которой сидели в засаде горячие сыны кавказских гор, была малоезжая. Она вела в небольшое высокогорное селение, издавна служившее родовым гнездом могущественному клану Исмагиловых, на протяжении десятилетий, если не веков, находившемуся в состоянии кровной вражды с родом Расуловых. Полчаса назад из селения вниз, в сторону Махачкалы, пропылила рейсовая маршрутка; пять минут назад в обратном направлении проехала белая «шестерка». Оба автомобиля беспрепятственно миновали засаду. Это означало, что о банальном разбое не может быть и речи; вообще, количество и экипировка людей, которых Якушев рассматривал через прицел снайперской винтовки, наводили на воспоминания о лихих деньках контртеррористической операции с активными боевыми действиями и массированными нападениями на военные конвои, сопровождаемые бронетехникой и спецназом. Чтобы расстрелять из кустов какого-нибудь местного чиновника или бизнесмена, пускай себе и с охраной, такого количества стволов не требуется. Значит, горцы готовились отразить вооруженное нападение, а, по имеющимся в распоряжении группы оперативным данным, нападать на Исмагиловых никто не собирался, то есть никто, кроме майора Быкова и его группы.

В наушниках послышалась серия быстрых мягких щелчков: Быков запрашивал дополнительную информацию. Перед выходом в поле они не договаривались о системе условных сигналов: все это было оговорено и накрепко усвоено давным-давно, задолго до их первого совместного рейда. Маленькие хитрости, невинные штучки-дрючки, позволяющие группе оставаться не замеченной до тех пор, пока на ничего не подозревающего противника не обрушится шквал прицельного огня, вошли в плоть и кровь так глубоко и прочно, что Якушеву иногда казалось: они записаны в генетическом коде и теперь будут передаваться его потомкам из поколения в поколение. Он просто не мог это забыть, как опытный радист не может забыть морзянку, а знающий механик — принцип действия двигателя внутреннего сгорания.

Конечно, намного проще было передать сообщение простым человеческим языком, но где гарантия, что у противника нет рации и что рация эта не настроена на ту же волну? Да, вероятность этого невелика, но она существует. Маловероятно, что в наше время кто-то оставит открытым канализационный люк, скажем, посреди Арбата, но это вовсе не означает, что там можно гулять, совсем не глядя под ноги!

Постукивая пальцем по шарику микрофона, Спец передал ответ.

— Он видит шестерых, — чуть слышно сказал Быков Баклану, прикрыв ладонью микрофон.

Баклан кивнул: у него тоже была рация, и он понял сообщение дозорного не хуже командира.

— По нашу душу? — спросил он.

Быков пожал могучими плечами. На какое-то короткое мгновение его лицо стало озадаченным, почти растерянным, но это выражение пропало так быстро, что Баклан не был уверен, видел он его на самом деле или оно ему померещилось.

— Сейчас узнаем, — сказал майор и, после недолгого раздумья выбрав из двух зол меньшее, негромко произнес в микрофон: — Наблюдать. Огонь только в самом крайнем случае.

— Есть, — сказал Якушев и снова приник к прицелу.

Судя по тому, что он видел, состоявшийся только что обмен репликами в эфире остался не замеченным противником. Продолжая наблюдать, он задумался о том, не была ли эта удача следствием предпринятой Ти-Рексом, показавшейся в тот момент абсолютно излишней предосторожности. В самом начале пути, расставшись с Жуком, который должен был подобрать их после набега на горное гнездо Исмагиловых, Данилыч отобрал у них с Бакланом рации и лично перенастроил их на другую волну. Ничего объяснять он не стал, и Якушев, поразмыслив, решил, что это сделано на тот случай, если Жука возьмут в плен: чего не знаешь, о том не проболтаешься. С его точки зрения, такая осторожность уже граничила с паранойей, но он промолчал, привычно остановившись на том, что командиру виднее. Сейчас на ум ему опять пришла аналогия с открытым люком посреди мостовой: сменив волну, Ти-Рекс дал небольшого крюка, чтобы обойти люк, который то ли был, то ли не был открытым. Возможно, эта предосторожность и впрямь была излишней, но проверять это предположение Якушеву не хотелось: все-таки эфир — не городская канализация, а отряд вооруженных до зубов кавказцев — не какой-то там люк; эта яма не из тех, откуда легко выбраться, поэтому лучше сто раз перестраховаться, чем по неосторожности дать маху и угодить этим горячим парням на мушку…

Быков бесшумной пятнистой тенью скользил между тонкими искривленными стволами, постепенно забирая влево, вверх по склону. Правее и ниже таким же беззвучным призраком, хищно сгорбившись и выставив перед собой автомат, двигался Баклан. Глядя на него, Роман Данилович про себя отметил, что проведенные на гражданке годы не слишком сильно отразились на его физической форме: парень не растерял навыков, и оставалось лишь сожалеть об утрате, которую понесли в его лице Вооруженные силы Российской Федерации.

В ухо снова толкнулся короткий мягкий удар: Спец предупреждал, что они подошли уже достаточно близко к засаде. Эта засада, как и всякая засада, явилась для Быкова сюрпризом, вдвойне неприятным оттого, что ее происхождение и цель оставались для него загадкой. Можно было предположить, что Исмагиловы, приложив руку к исчезновению Магомеда Расулова, ожидают мести со стороны его родственников и загодя заняли оборону, чтобы задать своим кровникам перцу на дальних подступах к родному аулу. Но Быков сильно в этом сомневался. Что же, они так и будут денно и нощно держать круговую оборону, контролируя все дороги и козьи тропки в ожидании нападения, которое может случиться и через месяц, и через год? И потом, старший сын Расулова клятвенно пообещал Шапошникову не предпринимать никаких активных действий, пока не дождется хоть какой-нибудь весточки из Москвы…

А может быть, это никакие не Исмагиловы, а как раз наоборот? Обмануть неверного — не грех, и отпрыск Душмана, наговорив Шапошникову с три короба, запросто мог послать своих людей сюда, чтобы те планомерно, по одному и пачками отстреливали предполагаемых обидчиков…

Если верить Спецу, в засаде их было всего шестеро, то есть по два на каждого члена группы. Преимущество было пустяковое, особенно с учетом того, что засевший у кавказцев в тылу Якушев давно держал их на прицеле, в то время как они даже не подозревали о нависшей над ними угрозе. Перебить их всех до единого Быкову и его ребятам было не труднее, чем хорьку передушить дремлющих в темном курятнике несушек. Но кровь никогда не льется просто так, без последствий, особенно здесь, на Кавказе. Око за око, зуб за зуб — так здесь обстоят дела, и ничья смерть не останется неотомщенной. Если вырезать этих джигитов, мимоходом убрав их с дороги, как подвернувшуюся под ноги корягу, их друзья и родственники не станут тратить время на дипломатические ужимки, а просто возьмутся за оружие и пойдут мстить. Если Быкову и его людям удастся остаться незамеченными, их месть обернется против клана, возглавляемого Магомедом Расуловым, а если об участии в этой резне российских военных станет известно, мстить будут уже не Исмагиловы, а весь Дагестан. Так или иначе, большое кровопролитие станет неизбежным, а это как раз то, что майор Быков должен предотвратить.

На пути у него встал выветренный, крошащийся, как гнилой клык, выход скальной породы. К серому камню неровными пятнами лепился седой и рыжий мох, из трещин торчали пучки жесткой сухой травы.

— Данилыч, ты рядом, — чуть слышной скороговоркой пробормотал в наушнике голос Спеца. — Он за этим камнем, можно делать.

Быков снова посмотрел туда, где, по его расчетам, находился дозорный. Ему почудилось, что там, наверху, в густой паутине ветвей и пестрой мешанине осенних красок коротко блеснула линза прицела. Он сделал в ту сторону короткий приветственный жест, а затем, подав Баклану условный сигнал быть начеку и вести наблюдение, беззвучно заскользил в обход скалы.

Глава 6

Мощный внедорожник без особых усилий уверенно карабкался вверх по пыльному, каменистому и ухабистому серпантину, который в здешних краях именовался дорогой. Тугой встречный ветер беспрепятственно врывался в салон, хлестал по лицу, заставляя глаза слезиться и жмуриться, а ногу — инстинктивно уменьшать давление на педаль акселератора. Мелкие стеклянные призмы — все, что осталось от ветрового стекла, — подпрыгивали и елозили по пыльному пластику передней панели, собираясь в ее впадинах продолговатыми, похожими на ледяные торосы в миниатюре, валиками. Ветер трепал клочья обивки распотрошенных автоматными очередями сидений и на разные голоса посвистывал в пулевых отверстиях, из-за которых кабина пикапа слегка напоминала дуршлаг.

Спохватившись, Жук открыл бардачок и, пошарив внутри, нацепил на нос янтарные противобликовые очки. Лес остался позади, внизу, а вокруг, куда ни глянь, распростерлось царство мертвых, громоздящихся до самого неба камней. Блестеть на солнце, слепя глаза, тут было нечему, но ему сразу стало легче: очки неплохо защищали от ветра, и он смог наконец увеличить скорость. Впрочем, ехать так, как привык, на пределе возможностей, Жук все равно не мог; то есть он как раз и ехал на пределе возможностей, но здесь этот предел диктовался не мощностью двигателя и не быстротой его реакции, а дорогой, которая, мягко говоря, оставляла желать лучшего.

За очередным поворотом открылся вид на руины заброшенного аула, издалека напоминающие прилепившуюся к каменной стене колонию ласточкиных гнезд. Судя по некоторым признакам, когда-то селению крепко досталось от полевой артиллерии, а может быть, и от авиации. Поработали над аулом основательно, не жалея боеприпасов, так что даже упрямые горцы были вынуждены уйти отсюда, бросив драгоценные могилы своих предков, чтобы попытаться заново наладить жизнь где-то в другом месте. А может, все они остались здесь, под грудами камней и битого кирпича, в которые превратились их жилища? Отдавая должное национальной политике родной страны, Жук тем не менее повидал на своем веку достаточно, чтобы такой вариант не казался ему невозможным.

Он еще прибавил газу, чтобы добраться до места без малейшего опоздания, минута в минуту. Особого смысла он в этом не видел, но главная прелесть воинской дисциплины как раз в том и заключается, что точное и беспрекословное выполнение приказа снимает с подчиненного всякую ответственность за конечный результат. Если операция, в которую ты внес свою крошечную лепту, завершилась успешно, честь тебе и хвала. А если дело не выгорело, орденов на грудь ты не дождешься, зато и спроса с тебя никакого: ты добросовестно выполнил приказ, и не твоя вина, что приказ был глупый…

С филигранной точностью вписывая изрешеченный пулями пикап в многочисленные крутые повороты и между делом получая от этого простое невинное удовольствие, Жук уже не впервые задумался о том, как дошел до жизни такой. Честно говоря, в детстве и юности он мечтал о чем-то ином — о чем именно, так до конца и не разобрался, но уж точно не о карьере спецназовца, служащего по контракту.

«Сын поварихи и лекальщика, я с детства был примерным мальчиком», — вспомнились ему слова песенки, которую, бывало, любил распевать под гитару Якушев. Данное музыкальное произведение исполнялось в ритме танго с утрированным еврейским акцентом и повествовало о юности, загубленной на вечеринках в компании «пьющих товарищей». Разумеется, песенка описывала биографию Валерия Жукова далеко не буквально. Родители его были интеллигентами во втором поколении — школьными учителями, если быть точным, — и молодость его пропала вовсе не на пьяных вечеринках, а как раз тут, среди диких красот Кавказского хребта, под пулями бешеных чеченских джигитов и обкуренных в хлам арабских наемников. Но, невзирая на разницу в деталях, итог получился точь-в-точь как в песне: «Уходят годы, и нет исхода, и мать-старушка слезы горькие льет».

Ничего удивительного в том, что книжный мальчик, фантазер и романтик с ярко выраженными гуманитарными наклонностями стал тем, кем стал, Жук не видел. Если взять щенка, скажем, немецкой овчарки — породистого, здорового, умненького и так далее, — то независимо от его наклонностей и желаний из него можно воспитать кого угодно: сторожа, специалиста по поиску наркотиков и оружия, следопыта, охотника… С таким же успехом его можно превратить как в изнывающий от безделья, разжиревший придаток дивана в гостиной, так и в нерассуждающего убийцу, готового по первому знаку хозяина рвать зубами глотки и, захлебываясь кровью, выпускать жертве кишки. Именно это с ними со всеми и произошло. Процесс вовсе не был легким и безболезненным; в зависимости от свойств исходного материала каждого из них изуродовало по-своему — кого-то больше, кого-то меньше, но каждого. Это было нормально: в конце концов, то же самое на протяжении жизни происходит с любым человеком, будь то лауреат Нобелевской премии или бомж с Казанского вокзала. Выбирая из великого множества дорог какую-то одну, ты автоматически отказываешься от всех остальных. И чем дальше ты уходишь от перекрестка, на котором стоял в юности, тем меньше у тебя остается шансов вернуться назад и пойти другой дорогой. И кто знает, кем лучше быть — хорошим солдатом или плохим ученым, толковым учителем труда или бездарным литератором?

— А я все дозы увеличивал, пил и простую, и «Столичную», — во всю глотку с наслаждением пропел Жук, — и в дни обычные, и в праздники вином я жизнь свою губил…

Он притормозил и, переключившись на вторую передачу, свернул на крутой, малоезжий проселок, что, петляя по каменистому склону, карабкался в гору, к развалинам аула. На развилке стоял покосившийся бетонный столбик с жестяным прямоугольником указателя. Указатель был крепко побит ржавчиной и в нескольких местах прострелен навылет. Почти вся краска с него облупилась, и прочесть название селения уже не представлялось возможным. Впрочем, судя по карте, свернуть с этой дороги больше было некуда, так что заблудиться Жук почти не рисковал. Вот именно, почти; пропустив этот неприметный поворот, он неминуемо должен был вскоре очутиться у въезда в тот самый аул, который намеревались почтить своим визитом Ти-Рекс, Баклан и Спец. Эта ошибка могла дорого обойтись всем четверым, и Жуку вовсе не улыбалось стать виновником провала всей операции. Провал с большой долей вероятности означал безвременную кончину, но, зная Данилыча, можно было не сомневаться: прежде чем его настигнет пуля, он еще сто раз пожалеет, что не умер в колыбельке, не успев нагрешить и разозлить товарища майора.

С тех пор как выбор был сделан, жилось ему сравнительно легко, и то обстоятельство, что дорогу для него выбрал кто-то другой, мало что меняло: он стал-таки хорошим солдатом, и это устраивало его чем дальше, тем больше. Он шагал вперед почти без усилий, и ему не раз приходило в голову, что это неспроста: как правило, легкость походки объясняется тем, что ты движешься под уклон. Но у него было оправдание: в конце концов, он не бегал за военкомом, дергая того за полы шинели и умоляя, чтобы его отправили на войну. Никто не спрашивал, хочет он стать солдатом или нет, и, с треском вышибая Жука из армии, его мнением тоже никто не интересовался. Так что теперь, если так называемое общество чем-то недовольно, пенять ему, обществу, остается только на себя: за что боролись, на то и напоролись, как выразился нынешний российский премьер, говоря о влиянии мирового финансового кризиса на отечественную экономику…

— И хоть имел я представление, что это есть мое падение… — пропел Жук.

Слух у него был не ахти, а голос и того хуже, так что петь он обычно стеснялся даже наедине с собой. Так было всегда, и сейчас, нарушив установленное им же самим правило, он испытал при звуках своего так называемого пения привычную неловкость, такую сильную, что замолчал и даже огляделся по сторонам, как будто опасаясь, что в машине вдруг появились слушатели — ветром их надуло или запрыгнули на ходу, пока он философствовал на горном серпантине при скорости девяносто километров в час…

Машину тряхнуло на ухабе, в открытом кузове глухо брякнули плохо закрепленные канистры с бензином. Встречный ветер был холодным, пронизывающим; вдыхать его было все равно что пить ледяную, кристально чистую воду из родника, с той лишь разницей, что от родника, напившись, можно отойти в любой момент, а перестать дышать — значит умереть. Дышать приходится тем, что есть, и тут, как и в случае с выбором профессии и судьбы, твои желания и предпочтения никого не интересуют.

Откуда-то долетел до боли знакомый звук, похожий на сильный отдаленный удар молотком по доске. Звук повторился, затем последовала целая серия громких раскатистых хлопков: пах-пах-пах-пах; прямо по курсу над развалинами аула поднялось клубящееся, растущее вширь и ввысь шарообразное облачко дыма, и лишь спустя мгновение слуха коснулся громовой удар разрыва.

— Ого, — изумленно приподняв брови, пробормотал Жук. — Это еще что такое?

Наблюдаемое им явление действительно было довольно странным. По плану он должен был пригнать машину в аул к назначенному сроку и, подыскав укромное местечко среди развалин, дожидаться там прибытия Быкова с группой. Ти-Рекс с ребятами (и, если повезет, освобожденным из плена Расуловым) собирался подойти к аулу с другой стороны. Поскольку перед этим им предстояло еще наведаться в гости к Исмагиловым, их появления здесь можно было ожидать не раньше чем через час-полтора. Тем не менее в развалинах шел бой, и это не лезло ни в какие ворота. Впрочем, на войне как на войне; здесь поговорка «Человек предполагает, а Бог располагает» верна, как нигде, и самые подробные, тщательнейшим образом разработанные планы сплошь и рядом оказываются ни на что не годными, потому что противник тоже не сидит сложа руки, у него тоже имеются свои планы. А конечный итог, как правило, зависит от того, насколько точными были данные разведки, легшие в основу этих планов…

Откуда-то сверху и справа, вывернув с какого-то почти незаметного с дороги бокового ответвления, наперерез «лендроверу» Жука вдруг выскочила потрепанная зеленая «Нива» и с ходу, не дав ему времени на раздумья, ударила в борт стальной рамой самодельного «кенгурятника». Удар едва не сбросил пикап с дороги; слева за частоколом хлипких бетонных столбиков ограждения туманно голубела пропасть, и тот факт, что он едва туда не спикировал, мгновенно вышиб у Жука из головы всю философию, приведя его в состояние холодного расчетливого бешенства — то самое, в котором он становился по-настоящему опасным для любого противника.

Пока Жук выравнивал машину, уводя ее подальше от обрыва, «Нива» вырвалась на полкорпуса вперед и круто вильнула влево, норовя довести начатое дело до конца. Ее водителю явно не терпелось проверить, умеет ли Жук летать самостоятельно, без крыльев, винтов и купола над головой. Жук, в свою очередь, точно знал, что летать он умеет — так же, как все, строго по вертикали, сверху вниз, — и вовсе не горел желанием демонстрировать это умение первому встречному лицу «кавказской национальности». Поэтому он резко затормозил, уходя от удара, и сразу же газанул, чувствительно наподдав бампером «лендровера» в пыльный багажник «Нивы».

Удар был рассчитан точно и пришелся в правую сторону. «Ниву» неудержимо повело влево, к обрыву; водителю пришлось довольно резко затормозить, чтобы избежать той участи, на которую он только что пытался обречь Жука. Последний взял еще правее, «лендровер» круто накренился, карабкаясь на каменистый склон обочины. В клубах белесой пыли, которыми заволокло «Ниву», забилось косматое злое пламя выстрелов; чудом уцелевшее окно слева от Жука разлетелось вдребезги, окатив его водопадом осколков; мимо лица, обдав кожу могильным сквознячком, с противным визгом пронеслась пуля. Мысленно поблагодарив господина олигарха за основательность, с которой тот подошел к вопросу экипировки, Жук правой рукой сорвал с пояса гранату. Кольцо с чекой осталось болтаться на петле брюк; Валерий разжал пальцы, отпустив рычаг, и услышал характерный металлический щелчок пружины.

— И — раз, — давясь пылью, летящей из-под колес идущей почти впритирку «Нивы», неторопливо произнес он. — И — два…

Почти не глядя, он швырнул гранату через плечо в разбитое окно. Стальное яйцо, вертясь, мелькнуло в пыли и, как в колодец, беззвучно кануло в черный оконный проем «Нивы». Жук даже не посмотрел в ту сторону — он и так знал, что не промахнется. Он вдавил педаль газа в пол, резко вырвавшись вперед, и услышал за спиной оглушительный кашляющий звук разрыва. Пикап тряхнуло, по крыше что-то полоснуло с пронзительным скрежетом, по кузову градом забарабанили мелкие осколки. Жук бросил взгляд в боковое зеркало, ничего не увидел, кроме клубящегося облака дыма и пыли, а в следующее мгновение зеркало разлетелось вдребезги, разбитое просвистевшим мимо куском дымящегося железа. Повернув голову, Жук увидел охваченный чадным пламенем остов автомобиля, который как раз в этот момент, сбив столбик ограждения, медленно, будто нехотя, перевалил через край обрыва, клюнул носом и скрылся из глаз, оставив после себя лишь тающее облако дыма да россыпь коптящих ошметков на дороге.

Жук отнесся к этому событию вполне спокойно. Минуту назад его могли убить, но противник допустил ошибку, дав ему возможность нанести ответный удар. И раз уж случилось так, исход дела можно было считать решенным: когда речь заходила о том, чтобы что-нибудь куда-нибудь бросить, равных Жуку не было. И как ни странно, этим редким умением точно бросать всевозможные снаряды в цель он был обязан не столько школе, пройденной в ВДВ под чутким руководством сначала инструкторов учебного центра, а потом незабвенного Ти-Рекса, сколько своей книжной начитанности и богатому воображению. У его бабушки, в прошлом тоже школьной учительницы, среди прочих подписных изданий на полке стоял роскошный шеститомник Фенимора Купера. Валерку Жукова приучали к чтению, что называется, с младых ногтей, и уже к девяти годам он мог часами напролет чуть ли не наизусть заливать сверстникам о приключениях Натаниэля Бампо — Кожаного Чулка, Большого Змея Чингачгука и его сына Ункаса — последнего из могикан. Он бредил индейцами и требовал, чтобы его называли Большим Змеем; он мастерил луки при помощи позаимствованного дома кухонного ножа, а потом, наскучив рукодельем, метал этот нож во что попало — в дерево так в дерево, в забор так в забор, а бывало, что и в дверь. За изуродованные двери и стены ему не раз доставалось на орехи, и любой другой пацан на его месте в два счета остыл бы к этой забаве, благо мальчишкам в этом возрасте не приходится долго ломать голову, придумывая, что бы еще учудить, — безумные затеи сами собой так и лезут из них, как дрожжевое тесто из кастрюли. Но Жук не переключился на другой предмет, неожиданно для себя обнаружив, что метать нож в цель у него получается лучше, чем у сверстников. Он стал развивать это умение, доводя его до совершенства, и со временем достиг неплохих результатов в метании чего угодно, будь то камень, перочинный нож, найденный на чердаке бабушкиного дома ржавый серп, топор или обыкновенная кривая палка. Поэтому попасть с двух метров гранатой в окно движущегося автомобиля ему было все равно что высморкаться: с одной стороны, дело нужное, приятное и для здоровья полезное, а с другой — ну чем тут хвастаться?

Разрушенный аул был уже близко. Теперь Жук отчетливо, во всех подробностях, видел похожие на обломанные гнилые зубы остатки стен уничтоженных беглым артиллерийским огнем домов и узкие, перепаханные снарядами улочки. У самой околицы стоял вросший голыми ступицами колес в каменистую почву ржавый горелый остов микроавтобуса скорой помощи. Жуку показалось, что он видит среди развалин перебегающие человеческие фигуры и бледные при дневном свете вспышки дульного пламени. Что-то снова просвистело в опасной близости от головы; Жук решил, что это прилетевшая из аула шальная пуля, но новая очередь, с лязгом пробарабанившая по заднему борту пикапа, развеяла это заблуждение. Оглянувшись, он увидел еще две машины: бежевую «шестерку» и размалеванный камуфляжными пятнами и разводами открытый джип. Уже миновав пролом в ограждении, отмечавший место последнего упокоения взорванной Жуком «Нивы», автомобили преследователей медленно, но верно догоняли покалеченный «лендровер». Противник вводил в бой свежие силы, которых, судя по интенсивности доносившейся из аула пальбы, и без того было более чем достаточно. С этим надо было срочно что-то делать, поскольку геройски погибать в этой пыльной дыре Жук вовсе не собирался.

Он резко затормозил, не дав себе труда свернуть к обочине, и подхватил норовящий соскользнуть с сиденья автомат. Возиться с задним стеклом не пришлось: стараниями земляков Магомеда Расулова оно отсутствовало так же, как и ветровое, рассыпавшись по заднему сиденью пригоршнями колючей крошки. Жук передернул затвор и, обернувшись, просунул ствол между спинками сидений. Установленный на верхней дуге джипа ручной пулемет коротко протрещал, плюясь свинцом, крутой склон справа от «лендровера» вспенился цепочкой пылевых фонтанчиков. Мелкие камешки ударили в изрешеченный борт; Жук спокойно прицелился и одну за другой дал две короткие очереди. Пулеметчик, взмахнув руками, кувыркнулся за борт, прямо под колеса «шестерки», которая, круто свернув, взлетела на обочину и замерла, задрав нос под углом сорок пять градусов и почти упершись бампером в крупный обломок скалы. На месте ветрового стекла джипа возникла черная, с неровными краями дыра; он вильнул, теряя скорость, сбил столбик ограждения и замер на краю пропасти, перегородив дорогу. Его задние двери начали открываться, и в этот момент Жук выстрелил из подствольного гранатомета.

Он отбросил автомат и тронул машину с места, повернувшись спиной к вставшей посреди дороги стене чадного, стреляющего огненными брызгами пламени. Там, за стеной, кто-то истошно вопил и бешено строчил из автомата, но это уже не имело значения — по крайней мере, на ближайшие несколько минут погоню удалось задержать.

Еще через минуту он уже гнал машину по заваленной обломками узкой улочке, ориентируясь по доносившимся откуда-то справа и сверху звукам перестрелки. Он действовал почти рефлекторно, ни о чем не думая. Голова казалась пустой и легкой, как надутый водородом шарик, и внутри нее, как горошина в свистке, скакала и перекатывалась одна-единственная мысль: что-то пошло наперекосяк, и теперь всем им придется действовать по обстановке, рассчитывая, как встарь, на слепую удачу и майора Быкова по прозвищу Ти-Рекс.

* * *

Та же самая мысль: что-то пошло не так, о тщательно разработанном в Москве плане следует забыть, и чем скорее, тем лучше — посетила Романа Даниловича Быкова примерно двумя часами раньше того момента, когда Жук повстречался на горной дороге с зеленой «Нивой».

«Языка» он взял без проблем — просто подошел сзади, приобнял рукой за шею, аккуратно придушил и, попятившись, без единого шороха скрылся в кустах, что росли вокруг скального выступа. Очутившись в относительной безопасности, он без затей взвалил обмякшее бесчувственное тело на плечо и двинулся вверх по склону, прикрываемый с тыла беззвучно скользящим на полусогнутых ногах, хищно горбящимся Бакланом. «Зачет», — раздался в наушниках уважительный комментарий Спеца. Роман Данилович не удостоил его ответом: во-первых, обстановка не располагала к праздной болтовне, а во-вторых, дагестанец ему попался крупный, упитанный, тащить его на себе в гору оказалось чертовски тяжело, и Быкову не хотелось пыхтеть и кряхтеть на весь эфир, демонстрируя, что он не железный.

Якушев пятнистой тенью выступил им навстречу из зарослей недалеко от лесистого гребня и сразу, не задавая вопросов, принял у Быкова его ношу. Взамен Роман Данилович отобрал у него бинокль и, переводя дух после нелегкого подъема, посмотрел вниз, на позиции противника. Отсюда, с высоты птичьего полета, они были видны не то чтобы как на ладони, но все-таки достаточно хорошо, и, разглядев их как следует, майор одобрительно кивнул Спецу, который аккуратно вывел их на правый фланг горцев — единственное место, где можно было захватить одного из них в плен, не потревожив остальных.

Они без приключений перевалили гребень и начали осторожно спускаться вниз. Примерно в километре от оставшейся позади дороги Быков объявил привал: нужно было допросить «языка», чтобы понять наконец, что тут происходит. Майору не давала покоя мысль, что эта теплая компания сидела в придорожных кустах, поджидая не кого попало, а его группу. Это было последнее, во что ему хотелось бы верить, но такой вариант, каким бы скверным он ни был, увы, не исключался.

Якушев с видимым облегчением свалил свою ношу на землю и сноровисто отобрал у пленного оружие — пистолет, охотничий нож и две гранаты. Автомат уже давно висел на плече у Баклана, прихваченный только затем, чтобы не оставлять следов. Теперь, пользуясь передышкой, Баклан присвоил два связанных синей изолентой магазина, а никому не нужный трофей в виде короткоствольного «калаша» аккуратно уложил в щель между камнями, присыпал сверху щебенкой и забросал сухими ветками.

С того места, где они расположились на привал, открывался отличный вид, способный вдохновить художника или поэта, но присутствующими воспринимавшийся всего-навсего как привычный, знакомый и, увы, далеко не самый удобный театр военных действий. Справа, километрах в трех или четырех, в тени скальной стены, отсюда казавшейся отвесной, виднелись руины селения, уничтоженного системами залпового огня. Когда-то аул избрали своей временной базой вторгшиеся на территорию Дагестана чеченские боевики, и он стал одной из первых мишеней стянутой в этот район в начале контртеррористической операции артиллерии. В этом ауле их должен был дожидаться Жук с машиной. Воспоминание о Жуке не прибавило майору душевного спокойствия: до условленного времени оставалось меньше двух часов, а они еще даже не приблизились к базе Исмагиловых, не говоря уже о том, чтобы ее осмотреть. Их задержала засада, появившаяся на их пути словно по воле какого-то злого волшебника. Впрочем, добро и зло, как уже не раз доводилось убеждаться Роману Даниловичу, — понятия относительные, и, с точки зрения местных жителей, этот гипотетический волшебник вряд ли был таким уж злым. Словом, все как всегда: что русскому здорово, то немцу — смерть…

Спец отстегнул от пояса дагестанца алюминиевую фляжку в брезентовом чехле, отвинтил колпачок и перевернул посудину, направив струю воды на лицо пленника. Вода с плеском потекла по смуглым щекам, тоненькими струйками побежала по густой бороде. Веки «языка» дрогнули, но глаза он открывать не спешил, решив, по всей видимости, потянуть время и разобраться в обстановке.

Быков взглянул на Якушева, и тот многообещающе усмехнулся в ответ.

— Закурим, командир? — предложил он. — А бычки будем тушить об эту толстую харю. Говорят, так человека можно даже из клинической смерти вывести, а не то что из обморока. Как ты его на гору втащил, ума не приложу. Это ж надо на здешних харчах такого борова откормить!

Мгновенно придя в себя, пленник молча вцепился ему в глотку обеими руками. Наблюдая за этой сценой, Быков без особого интереса гадал, что именно заставило его отбросить притворство: угроза пытки огнем или сравнение с боровом — то есть со свиньей, которая у мусульман считается нечистым животным. Впрочем, в данном случае, как обычно, результат казался важнее способа, которым он был достигнут.

Выбитая из рук Якушева пустая фляга, бренча, запрыгала с камня на камень вниз по склону, ударилась о ствол дерева, отскочила и застряла в ветвях какого-то куста. Якушев страшно выпучил глаза, высунул язык и захрипел, изображая удавленника, а потом сделал какое-то неуловимое движение, в результате которого пленник не только перестал его душить, но и принял довольно странную, неестественную позу, свернувшись в тугой, тихо скулящий от боли узел. Спец сидел на камешке, держа в одной руке пачку сигарет. Двумя пальцами другой он небрежно придерживал «языка» за вывернутое под немыслимым углом запястье, и Быкову опять подумалось, что, уволившись из армии, ребята не только пили и волочились за юбками, но и старались по мере сил и возможностей поддерживать себя в форме. И не просто поддерживать, а развивать свои таланты и способности: приема, которым Якушев так запросто, буквально играючи, скрутил в бараний рог здоровенного кавказца, Роман Данилович, грешным делом, не знал.

— Ты чего? — изумленно спросил у своей жертвы Спец. — Больно, что ли? Брось, что ты, ей-богу, как жук-притворяшка? Разве ж это больно? Вот если разозлишь меня, тогда — да, тогда я тебе не завидую…

С сомнением оглядев сигаретную пачку со всех сторон, он сунул ее обратно в нагрудный карман, а потом отпустил запястье кавказца и легонько ткнул его в ребра носком ботинка. Дагестанец со стоном повалился на бок, откатился в сторону и затих, баюкая под мышкой поврежденную руку. Случившийся поблизости Баклан крепко взял его за шиворот, одним мощным рывком придал пленнику сидячее положение и для окончательной ясности сунул под нос ствол автомата.

— Говори, сучонок, — посоветовал он тоном, не сулившим бедняге ничего хорошего. — Учти, контрацептив штопаный, мы — сами по себе, так что суда присяжных, как в кино, тебе не видать как своих ушей. Ну, говорить будешь?

— Буду, — слегка удивив Быкова, не ожидавшего от него такой сговорчивости, с болезненной гримасой процедил дагестанец. — Слушайте, собаки, и не говорите, что не слышали! Передайте этой старой трусливой свинье Магомеду: если он думает, что, сбежав в Москву, решил все свои проблемы, он глубоко заблуждается. Он наплевал и на честь, и на обычаи, подослав вместо себя вас, но ему это не поможет: сначала мои братья перережут глотки вам, а после доберутся и до него. И пусть он запомнит: по шинвату ему не пройти, всемогущий Аллах от него отвернулся!

— Упасть с шинвата — значит изжариться, — с глубокомысленным видом ввернул старую арабскую поговорку Быков. Для него не было секретом, что душа мусульманина после смерти отправляется в рай по узкому мосту над пропастью, на дне которой бушует адское пламя. Грешнику не пройти по этому мосту, именуемому шинватом: он непременно оступится и полетит прямиком в ад. Дагестанец глянул на него с легким изумлением, но затем, сообразив, по всей видимости, откуда у этого русского громилы такая осведомленность, горько, презрительно усмехнулся. — А скажи-ка, приятель, этот Магомед, про которого ты нам тут толкуешь, — это, случаем, не Расулов?

— Старый трусливый пес, ради лакомого куска предавший свой народ, — сообщил кавказец и для полной ясности плюнул Якушеву на ботинок. Спец замахнулся кулаком, но Быков остановил его коротким нетерпеливым жестом.

— И, по-твоему, он сейчас отсиживается в Москве, а нас нанял для того, чтобы мы разобрались с вами? — задал следующий вопрос крайне заинтригованный таким поворотом дела майор.

— Ты знаешь об этом лучше меня, — заявил дагестанец тоном, каким говорят с человеком, продолжающим изворачиваться и лгать, даже когда его приперли к стенке и уличили.

— Ну, допустим, — с сомнением произнес Быков. — Еще что-нибудь скажешь?

— Аллах акбар! — сообщил пленный.

Он наконец вынул из-под мышки травмированную Якушевым правую руку, сделав это каким-то странным, излишне резким, почти судорожным движением. Быков понял все на долю секунды раньше, чем дагестанец, разжав пальцы, уронил к его ногам металлическое кольцо, на котором болталась чека с разогнутыми усиками.

— Ложись! — скомандовал Роман Данилович и первым нырнул за ближайший камень.

Уши заложило от грохота взрыва, земля подпрыгнула, ударив снизу, ноздри забило пылью и острой тротиловой вонью. Потом с неба посыпался мусор — камни, ветки, земля и еще что-то, что при падении не постукивало и не шуршало, а издавало неприятные мокрые шлепки.

Роман Данилович сел и потряс головой, вытряхивая из волос песок, а потом встал, подобрав отлетевший в сторону автомат. В полутора метрах от него среди камней дымилась мелкая воронка. Чуть поодаль, накрыв руками голову, лицом вниз лежал Баклан. Он зашевелился, сел, выплюнул пучок сухой травы и изрек, ошалело моргая глазами:

— Вот это пукнул дядя! Говорили ему по телевизору: принимай «мезим», и желудок будет в порядке! А все-таки, Данилыч, впрок пошла твоя наука! Помнишь, по системе коммандос?

Быков помнил. Ему здорово нагорело от Логинова, когда, наведавшись в расположение группы, тот обнаружил разведчиков лежащими на земле по кругу, головами к центру. На головах были каски, а в центре круга находилась привязанная к вбитому в землю колышку граната. Быков прятался в окопчике поодаль, держа в руке бечевку, второй конец которой был прикреплен к кольцу предохранительной чеки. Так во время последней мировой войны тренировались британские коммандос, и Ти-Рекс считал, что его разведчики не хуже.

Все это помнилось ему очень живо, но сейчас было не до ностальгических воспоминаний. Роман Данилович огляделся и в два счета отыскал взглядом Якушева. Тот уже стоял, растерянно хлопая глазами.

— Данилыч, — сказал Спец, которому тоже было не до экскурсов в прошлое, поскольку он соображал быстрее Баклана и точно знал, что последует дальше. — Данилыч, я ж его обыскал!

— Вот именно, — сказал Быков и, шагнув вперед, сделал почти неуловимое для глаза движение рукой.

Тренер по восточным единоборствам, время от времени позволявший самым симпатичным своим ученицам почтительно называть себя «сенсеем», Якушев упал, как сбитая кегля, и прокатился несколько метров по склону, а потом сел, прижимая ладонь к стремительно увеличивающемуся в размерах и наливающемуся закатным багрянцем уху. Он морщился от боли, но выглядел спокойным и больше не пытался оправдаться: свято блюдя неписаный армейский закон, Быков никогда не наказывал дважды за одну провинность, и тяжесть наказания обычно соответствовала размерам проступка. Коль скоро дело ограничилось оплеухой, можно было не тратить слов и не терзаться угрызениями совести: Ти-Рекс уже вынес и привел в исполнение приговор, судя по мягкости которого, преступление Юрия не относилось к категории умышленных и особо тяжких. Спору нет, он дал-таки маху, но кто, черт возьми, мог знать, что этот болван, имея две гранаты на поясе, зачем-то прячет еще одну за пазухой?!

— Уходим, — подтверждая его догадку, коротко распорядился Быков. — Живо, живо, бойцы!

Баклан уже был готов — с рюкзаком за плечами, с автоматом в одной руке и «драгуновкой» в другой. Он протянул винтовку Якушеву; тот ухватился за приклад, рывком поднялся на ноги и, кивнув в знак благодарности, накинул на шею брезентовый ремень. Рюкзак лег на спину привычной тяжестью, и через секунду все трое уже бежали гуськом наискосок по крутому склону, держа курс на видневшиеся вдалеке развалины аула. Юрия слегка пошатывало на бегу, в голове звенело, и он не знал, вызвано ли это состояние полученной при взрыве легкой контузией, или оно стало следствием полученной от Быкова затрещины. Впрочем, что в лоб, что по лбу: оплеуха в исполнении Ти-Рекса лишь немногим уступала по силе близкому взрыву ручной гранаты, да и воздействовала, как и ударная волна, в первую очередь на головной мозг. Словом, оставалось только благодарить родителей за доставшийся от них по наследству крепкий череп…

Причина спешки, в которой они покинули место короткого привала, была Юрию понятна. Взятого ими и потерянного по его недосмотру «языка» кавказцы хватились бы в любом случае, но прогремевший за гребнем перевала взрыв, во-первых, ускорил это событие, а во-вторых, указал направление, в котором следует искать виновников таинственного исчезновения одного из участников засады. По поводу избранного Ти-Рексом маршрута тоже все было понятно. Пленный был уверен, что Расулов находится в Москве и что группа Быкова выполняет его заказ. Якушеву случалось общаться с кавказцами как в неформальной обстановке, так и во время допросов, и он был уверен: толстяк перед смертью не солгал и если и отклонился от истины, то не нарочно, а по незнанию. Таким образом, делать в ауле Исмагиловых им было ровным счетом нечего и оставалось только поскорее уносить отсюда ноги. Так что вопросов у Якушева не возникло: все было ясно и так, да и дыхание лучше было поберечь.

Баклан тоже помалкивал, не то, как и Юрий, все поняв и сообразив, не то просто положившись на командира, которому, как известно, виднее. Сказано «бегом» — значит бегом, а задавать вопросы — зачем бегом, почему не шагом и не по-пластунски — значит напрашиваться на затрещину, по сравнению с которой та, что досталась Спецу, покажется легким дружеским похлопыванием…

В камень слева от Якушева с отчетливым щелчком ударила пуля. Взвилось облачко пыли, брызнула каменная крошка, и лишь потом над каменистыми склонами раскатилось длинное эхо отдаленного выстрела.

— Спец, притормози их немного, — повернув голову, на бегу скомандовал Быков. — Только надолго не застревай!

— Есть, командир, — весьма довольный предоставленной ему возможностью реабилитироваться за недавний промах, откликнулся Юрий и лег, где стоял, повернувшись лицом к оставшемуся позади лесистому гребню и выставив перед собой винтовку.

Глава 7

Приникнув глазом к окуляру прицела, он повел стволом справа налево, отыскивая цель. Вскоре таковая обнаружилась. Она представляла собой сухопарого, как большинство кавказцев, гладко выбритого гражданина лет тридцати пяти с аккуратными усиками и зеленой повязкой на голове. Учитывая характер происходящего, повязка смотрелась не совсем уместно, но гражданину, видимо, давно уже не терпелось вынуть ее из шкафа и нацепить, вот он и не удержался, тем более что случай был вполне подходящий: как-никак, охота сегодня велась не на земляков, а на неверных.

Обладатель повязки, не скрываясь, стоял во весь рост на тропе и целился из автомата вслед уходящим Ти-Рексу и Баклану. Учитывая расстояние, попасть в цель он мог разве что случайно, но Якушев решил, что не даст ему такого шанса: это было бы непозволительной роскошью.

Во время последнего инструктажа Данилыч настоятельно рекомендовал им всем по мере возможности воздерживаться от смертоубийства. Это не зачистка, а спасательная операция, говорил он; наше дело — не истреблять всех, кто может носить оружие, а забрать нужного человека и тихо уйти, не дразня гусей и не провоцируя кавказцев на вооруженное выступление.

В данный момент, с точки зрения Якушева, гуси уже были раздразнены до предела. Но Быков все еще не отменил свой приказ, и ничто пока не мешало Юрию строго придерживаться полученных инструкций. «Без трупов так без трупов, — подумал он, плавно перемещая перекрестие прицела сверху вниз. — Пусть мои любимые грабли пока спокойно постоят в уголке… Правда, один труп уже есть, но, в конце концов, он сам наложил на себя руки. Думал небось, что в раю его примут с распростертыми объятиями, если он в качестве пропуска прихватит с собой целых трех неверных. Не выгорело! Явился с пустыми руками, и теперь Аллах небось ломает себе голову, пытаясь сообразить, что ему делать с этой кучей кровавых ошметков…»

— Чтоб я тебя видел на одной ноге, а ты меня — одним глазом, — старательно копируя одесский прононс, пробормотал Якушев и плавно потянул спусковой крючок.

Человек в зеленой повязке выронил автомат, сложился пополам, скорчился и исчез из вида, схватившись за раздробленное пулей колено.

— Без трупов так без трупов, — вслух повторил Спец, отыскивая новую мишень. По поводу раненого он не беспокоился: на ближайшие месяцы тому было гарантировано полнейшее отсутствие возможности принимать участие в боевых действиях, а в будущем подарок Юрия грозил обернуться если не протезом, то, как минимум, пожизненной хромотой.

Кавказцы залегли, открыв плотный огонь по склону. Судя по тому, куда ложились пули, снайпера они еще не обнаружили, зато Ти-Рекса и Баклана уже потеряли.

— Гут, матка, — с удовлетворением произнес Якушев.

Огонь сверху прекратился: видимо, до преследователей наконец дошло, что они только попусту расходуют патроны. Высокий бородач в армейском камуфляже без знаков различия, осторожно поднявшись из-за камней, повелительно махнул свободной от автомата рукой, подавая сигнал к возобновлению погони.

— Не так быстро, — сказал ему Юрий, тщательно прицелился и выстрелил.

Стрелять в группе майора Быкова умели все, но Якушев в первом же бою заслужил право именоваться снайпером. К этому почетному праву, как водится, прилагалась масса не особенно приятных вещей. Однажды он видел, что сделали солдаты из соседнего батальона с взятой в плен снайпершей-латышкой, и нисколько не обольщался по поводу собственной судьбы, доведись ему очутиться на ее месте. Тем большее удовлетворение он получал, нанося противнику аккуратные, хирургически точные удары, пользы от которых порой было больше, чем от масштабной войсковой операции. Правда, то, чем он занимался в данный момент, шло вразрез с его принципами.

Как и Жук, в детстве Юрий Якушев любил почитать. Его память хранила множество случайных, разрозненных цитат из книг, названий и авторов которых он не вспомнил бы даже под страхом смертной казни. Одна такая цитата гласила: хороший индеец — мертвый индеец. К индейцам Юрий относился с полным сочувствием, но, если говорить о войне, считал, что приведенное выше высказывание описывает философию снайпера самым исчерпывающим образом. Герой еще одной забытой книги говорил, что, нападая на полицейского, его надо убивать наповал — дескать, раненый полицейский опаснее раненого зверя. Под этим высказыванием Якушев тоже был готов подписаться обеими руками — разумеется, заменив для начала полицейского на исламского боевика.

Но спорить с Быковым, хотя бы и заочно, у него и в мыслях не было — особенно теперь, после досадного казуса с пропущенной при обыске гранатой. Быков, с одной стороны, не хотел убийств, а с другой — приказал Спецу, профессиональному снайперу, задержать погоню. И Якушеву казалось, что он нашел компромисс между этими двумя противоречивыми приказами и своими собственными принципами. В конце концов, отправить противника на тот свет — не самоцель, главное — нейтрализовать его как боевую единицу.

Намеренно мазать, оставляя в живых того, кого ничего не стоило уложить наповал, оказалось трудно. Но Якушев, как всякий профессионал, презирал легкие задачи и любил, чего греха таить, потешить свое профессиональное самолюбие. Выпущенная им пуля в мгновение ока покрыла отделявшее стрелка от мишени расстояние и ударила бородатого главаря преследователей в правый локоть. Дистанция была слишком велика, но Юрию показалось, что он слышит вырвавшийся из широкой груди бородача нечеловеческий вопль. Выброшенная затвором винтовки гильза еще дымилась, а Якушев уже снова нажал на спуск, и еще одна пуля клюнула боевика, кинувшегося на помощь раненому, в левую ягодицу. Бедняга выгнулся коромыслом, повернулся, заворачиваясь винтом, против часовой стрелки и бревном, не сгибая коленей, рухнул на камни.

— От-шень гут! — прокомментировал это событие весьма довольный собой Якушев.

Это действительно было «отшень гут». Там, на горе, осталось всего два боеспособных человека, остальные превратились в инвалидов — вероятнее всего, пожизненных. В данный момент они остро нуждались в срочной медицинской помощи; это да еще вполне реальная и крайне незавидная перспектива к ним присоединиться должно было начисто отбить у их товарищей охоту продолжать погоню. Боевую задачу, таким образом, можно было считать выполненной.

Сверху бросили гранату — скорее для острастки, чем в расчете его достать. Расстояние было чересчур велико, и граната безобидно взорвалась среди камней в доброй полусотне метров от места, где залег снайпер. Якушев обернулся. Данилыча и Баклана давно и след простыл. Автоматную очередь, ударившую так близко, что за шиворот ему насыпалась целая пригоршня мелких камешков, Юрий расценил как эквивалент крика «Палочка-стукалочка!». Так кричал у них во дворе старого дома на Кутузовском ведущий во время игры в прятки, обнаружив затаившегося в щели между гаражами восьмилетнего Юрку. Сейчас его тоже обнаружили, а значит, пришло время уносить ноги, тем более что делать здесь ему было уже нечего.

Якушев аккуратно зачехлил прицел, отполз, пятясь, за большой валун и, пригибаясь, пустился вдогонку за Быковым и Бакланом. Вслед ему несколько раз выстрелили, но для прицельной стрельбы из автомата дистанция была слишком велика, а вскоре тропа нырнула в ложбинку между двумя утесами, где пули горцев были ему уже не страшны. Перед тем как покинуть зону обстрела, он зачем-то оглянулся — как раз вовремя, чтобы увидеть взвившуюся над лесистым гребнем красную сигнальную ракету.

— Вот черти неугомонные, — пробормотал Якушев, поняв, что остатки потрепанной его стараниями группы вызывают подкрепление.

Своих он нагнал неожиданно быстро, впопыхах едва не споткнувшись о загорающего в тени крупного обломка скалы Баклана. Пользуясь передышкой, Баклан курил в рукав. Ти-Рекс, скорчившись за соседним камнем, разглядывал в бинокль развалины аула, до которых отсюда было с полкилометра.

— Пришел? — буркнул он, не оборачиваясь.

Тон у Романа Даниловича был такой, словно появление живого и невредимого Якушева его, мягко говоря, не обрадовало.

— Так точно, — сказал Юрий и коротко отчитался о проделанной работе, не забыв упомянуть и о выпущенной дагестанцами сигнальной ракете.

— Хреново, — выслушав его, констатировал Быков. Он по-прежнему смотрел на развалины. — Надо было валить всех до одного.

«Опять не слава богу, — подумал Юрий. — Что ж за день-то сегодня такой — что ни сделаю, все ему не в жилу!» Он почел за благо промолчать, хотя его так и подмывало возразить: дескать, если ты, командир, хотел их валить, делать это надо было сразу, как только взяли «языка». Тогда бы они, конечно, не смогли вызвать на подмогу земляков. Только не надо забывать, кто больше всех разорялся насчет спасательной операции и не велел стрелять на поражение до тех пор, пока существует хоть какой-нибудь другой выход. И потом, что, собственно, произошло? Ну, вызвали они подкрепление… Так, пока оно подойдет, нас тут и следа не останется! Через полчасика подъедет Жук, погрузимся в тачку и отвалим, а они тут пусть делают что хотят…

Якушев почесал в затылке. Вообще-то, Ти-Рекс не имел дурной привычки валить с больной головы на здоровую, обвиняя подчиненных в собственных ошибках. Значит, за время отсутствия Юрия что-то изменилось, причем существенно и явно не в лучшую сторону…

— Что это с ним? — спросил он у Баклана, присаживаясь рядом на корточки.

— Труба дело, братан, — ответил Луговой и протянул ему дымящийся окурок. — На, дерни пару раз напоследок. Там, — он кивнул подбородком в сторону разрушенного аула, — там их, как грязи.

— Да ну?! — не поверил Якушев. Он торопливо, в три жадные затяжки прикончил окурок, втоптал его в каменистую землю и расчехлил прицел «драгуновки». — А что, интересно, они там потеряли?

Этот риторический вопрос остался без ответа. Якушев поднял винтовку и заглянул в прицел.

— Левее, — посоветовал Баклан. — Ну, там, примерно, где мечеть.

Якушев на миг оторвался от прицела, отыскал взглядом торчащий над руинами обломок похожего на трубу котельной минарета, направил в ту сторону винтовку и снова приник глазом к окуляру. Первым делом он заметил машину — новенький командирский «уазик», нос которого торчал из узкой, как след сабельного удара, щели переулка. Он повел стволом и замер, заметив мелькнувшую в изгрызенном осколками, частично утратившем первоначальную прямоугольную форму оконном проеме пятнистую фигуру. Человек пропал, а в следующую секунду из окна неторопливо выдвинулся ствол винтовки — судя по внушительным размерам, дальнобойного американского «баррета» пятидесятого калибра, из которого человека можно застрелить на расстоянии двух километров сквозь кирпичную стену. При этом пуля летит быстрее звука, так что жертва умирает в тишине, даже не услышав выстрела и не успев понять, что с ней произошло.

Присмотревшись внимательнее, Якушев засек еще не менее десятка огневых точек, причем две из них были оснащены ручными пулеметами. Никто из засевших в развалинах кавказцев не отвлекался на перекуры и праздную болтовню, из чего следовало, что выпущенная с гребня ракета не осталась незамеченной.

Юрий задумчиво покусал губу. Впрочем, долго размышлять тут было не о чем: он точно знал, какое решение примет Ти-Рекс. «Хорошо все-таки, что я так и не женился», — подумал он, на ощупь расстегивая боковой карман рюкзака. Постоянной подруги у него не было, родители погибли при взрыве заложенной террористами в турецком отеле бомбы. Он был один как перст, и тот факт, что в случае чего по нему никто не заплачет, его не огорчал, а, напротив, радовал. Схватить пулю и без того не сахар, а умирать, зная, что твоя смерть станет для кого-то горем, во сто крат хуже. Мысль о тех, кто ждет тебя дома, в решающий момент может помешать сделать то, что нужно. И что в этом хорошего? Нет, лучше уж быть одиночкой, как он. Если что, ребята снимут шапки, накатят по стакану, помолчат и пойдут дальше. Ну, и еще Дашка, может быть, вздохнет и даже уронит слезинку… Хотя с чего бы вдруг? Для нее Юрий Якушев просто уволился с работы и уехал неведомо куда; она никогда не узнает, что с ним стало, а раз так, с чего ей горевать?

Мысленно прощаясь со всеми, кого знал в прошлом и настоящем, а заодно и с теми, кого мог бы узнать в будущем, Якушев не сидел без дела, и, когда Быков, опустив наконец бинокль, присоединился к ним с Бакланом, на ствол «драгуновки» уже был надет длинный глушитель заводского производства.

* * *

Выстрела Роман Данилович не слышал, но понял, что Спец вступил в бой, по тому, как дернулся и замер, бессмысленно уставившись в небо, оснащенный сошками, как у пулемета, ствол тяжелой дальнобойной винтовки. Засевший в развалинах снайпер, казалось, решил поохотиться на ангелов, но это только казалось: случаи, когда Якушев промахивался, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и владелец редкого и баснословно дорогого «баррета» сейчас наверняка обозревал свою позицию, а заодно и свое бездыханное тело, откуда-нибудь из стратосферы.

— Можно, — прошелестел в наушниках голос засевшего в паре сотен метров от крайнего дома Спеца.

Быков выскользнул из укрытия и стремительным бесшумным броском пересек открытое пространство. Селение было построено в лучших традициях местной архитектуры — ступеньками, так, что крыша одного дома служила соседнему крыльцом, а то и двором. Даже до обстрела, превратившего дома в груды поросшего бурьяном строительного мусора, передвигаться здесь было затруднительно. Теперь же аул превратился в захламленный, почти непроходимый лабиринт, где с одинаковой легкостью можно было как играть в прятки — долго, а при большом желании и бесконечно долго, — так и найти быструю смерть, случайно повернув не в ту сторону и неосторожно высунувшись из-за угла.

Осмотревшись, Роман Данилович махнул рукой. Он не видел Баклана — отвернулся всего на пару секунд и безнадежно потерял, — но знал, что Луговой где-то рядом. И верно: то, что уже с трех метров казалось просто кучкой присыпанной опавшими листьями земли, вдруг зашевелилось, приподнялось и превратилось в Баклана. Тот перебежал улицу и скрылся в пустом дверном проеме пощаженной снарядами, но уничтоженной начавшимся во время обстрела пожаром сакли — пустой каменной коробки без крыши и внутренних перекрытий. Вставленный в ухо наушник транслировал звук его ровного дыхания. Потом оно стихло, словно Баклан умер; послышалась какая-то возня, сдавленный голос выдохнул короткое «хэк!», и Роман Данилович понял, что численное превосходство противника уменьшилось еще на одного.

Даже по самым скромным и оптимистичным подсчетам оно все еще оставалось огромным, и при прочих равных условиях Быков, как подобает грамотному командиру, ни за что не повел бы своих людей на этот самоубийственный штурм. Тем более что уйти, никого особенно не потревожив, было не то чтобы совсем просто, но и не слишком сложно. Лесистый гребень, с которого они недавно спустились, охранялся всего двумя боевиками, на руках у которых осталось трое раненых товарищей. Якушев мог решить эту проблему двумя выстрелами, и путь к отступлению был бы свободен. Они ушли бы раньше, чем прибыло подкрепление, разорвав готовое замкнуться кольцо, но это означало бы бросить на произвол судьбы Жука. Тот, ничего не подозревая, должен был вот-вот прибыть на место встречи — вот в эти самые развалины, где по непонятным причинам было полным-полно вооруженных мужчин. Простая логика требовала пожертвовать одним ради спасения всех, но Роман Данилович до сих пор никогда не оставлял своих бойцов на верную смерть — такого опыта у него не было, и он вовсе не горел желанием им обзавестись.

Ситуация сложилась такая, что он был вынужден отступить от собственных правил и поставил этот вопрос на голосование. Якушев в ответ на прямо поставленный вопрос только молча пожал плечами: он уже проголосовал, надев глушитель на ствол винтовки. Баклан сказал: «Ты чего, Данилыч, там же Жучара!» И голосование, таким образом, завершилось, даже не успев толком начаться. Теперь они, все еще никем не замеченные, были уже на окраине аула. Это было хорошо, но долго так продолжаться не могло.

Где-то рядом отчетливо хрустнул под неосторожной ногой мелкий мусор. Подняв голову, Роман Данилович увидел, как над краем плоской крыши соседнего дома медленно и неотвратимо, как в страшном сне, вырастает человеческая фигура. Сначала появилась голова в армейском кепи, за ней плечи, грудь, слабо затянутый пояс с подсумками… Быков разглядел смуглое, заросшее густой недельной щетиной лицо; человек подошел к краю крыши, внимательно оглядывая горизонт, а затем начал поворачиваться к Быкову, одновременно опуская взгляд. Ти-Рекс замер, прижавшись лопатками к стене и чувствуя себя тараканом, невзначай выползшим на середину стола в разгар праздничного обеда. Он медленно поднял автомат и взял кавказца на прицел, но тот вдруг вздрогнул, словно от внезапного укуса, постоял секунду, будто в раздумье, а затем, не выпуская автомата, головой вперед кувыркнулся с крыши. «Хороший выстрел», — подумал Быков о Якушеве, и в эту секунду из окна второго этажа того же дома, по крыше которого только что прохаживался покойник, высунулся еще один кавказец.

— Э! — удивленно воскликнул он, глядя на лежащее под окном в неестественной позе тело своего земляка и, возможно, родственника. Задрав голову, боевик посмотрел наверх, ничего там не увидел, кроме зазубренного края шиферной кровли, и снова посмотрел вниз.

Их взгляды встретились.

— Э-ээ?! — протянул дагестанец, не в силах до конца осознать увиденное.

Спец его не видел, а значит, при всем своем желании был не в состоянии помочь. Быков спустил курок. Звук выстрела прокатился над мертвым аулом, как сигнал к началу апокалипсиса, стреляная гильза звякнула о булыжную мостовую. Мертвое тело повисло на подоконнике; зацепившийся ремнем за свисающую из окна руку автомат качнулся, как маятник, со скрежетом пробороздив стволом по растрескавшейся штукатурке, сорвался и с лязгом упал на землю.

В следующее мгновение тишина наполнилась встревоженными криками, топотом ног и клацаньем затворов. Быков нырнул в ближайшую дверь, вскарабкался на груду мусора, в которую превратились внутренние перекрытия, и почти столкнулся с кавказцем, вбежавшим в дом через широкий пролом в противоположной стене. Автомат в руках Романа Даниловича выстрелил дважды, и кавказец упал, сломавшись в коленях. Быков отскочил от двери, чтобы не маячить темным силуэтом на фоне освещенного проема, и короткой очередью срезал еще одного боевика, который, перепрыгнув через труп своего товарища, ворвался в дом с автоматом наперевес. Убитый опрокинулся навзничь, задрав к небу небритый подбородок и широко раскинув ноги в добротных натовских ботинках.

В ауле началась беспорядочная пальба. Стреляли со всех сторон, и сквозь этот грохот Быков каким-то чудом слышал, как коротко и зло, словно огрызаясь, бьет автомат Баклана. Кто-то дико завопил, грохнул взрыв, и из-за угла кривой, круто карабкающейся в гору улочки лениво выползло, тая на глазах, рваное облако желтовато-серого дыма. Какой-то человек, пьяно шатаясь и прижимая ладони к окровавленному лицу, выбрел оттуда на подгибающихся ногах, сделал два или три неверных, заплетающихся шага и упал на колени, а потом медленно, будто через силу, лег и замер, свернувшись калачиком.

Еще один боевик показался из-за угла. Он пятился спиной вперед, стреляя из автомата — стреляя, надо полагать, в Баклана. Роман Данилович срезал его короткой очередью, и кавказец упал посреди кривой, вымощенной камнем улочки, похожий в своем маскировочном осеннем комбинезоне на кучку сметенной дворниками мертвой листвы. Очередь завершилась коротким металлическим щелчком бойка, упавшего на пустой патронник. Быков передернул затвор, убедился, что магазин опустел, отстегнул его и вынул из подсумка новый.

В этот момент кто-то прыгнул ему на плечи, пытаясь одновременно задушить и перепилить глотку большим, устрашающего вида ножом с зазубренной спинкой. Быков бросил его через себя, отшвырнув, как котенка. Кавказец приземлился спиной на груду битого, горелого кирпича. Выскользнувший из руки нож со звоном запрыгал по камням, поблескивая, как сорвавшаяся с крючка рыба. Трясущиеся пальцы с обведенными траурной каемкой грязи ногтями торопливо заскребли по клапану висевшей на поясе кобуры, отыскивая застежку. Роман Данилович четким, отработанным до автоматизма движением вставил в гнездо магазин, оттянул затвор и выстрелил раньше, чем противник успел наполовину вытащить из кобуры тяжелый армейский «кольт» сорок пятого калибра. Сжимавшие отделанную деревом рукоять пальцы разжались, оружие скользнуло обратно в кобуру, и дагестанец откинулся на свое бугристое кирпичное ложе, устало закрыв глаза. На вид ему было не больше двадцати, и он был настоящий красавчик.

— Куда ж ты полез, дурак, — с горечью сказал ему Быков, очень не любивший такие ситуации. Парень мог жениться и обзавестись детьми — такими же, как он, смуглыми красавцами и красавицами, которые в свою очередь дали бы жизнь новому поколению. Возможно, к тому времени люди уже научились бы решать свои проблемы не за чужой счет и не ценой чужих жизней; возможно, кто-то из этих предполагаемых детей, став взрослым, изобрел бы лекарство от рака или открыл человечеству путь к звездам. Но ничего этого уже никогда не будет, потому что майор Быков одним нажатием спускового крючка отсек целую ветвь человеческого рода, отправив в небытие бесчисленное множество нерожденных детишек… А главное, чего ради он это сделал? Чего ради этот сопляк пытался его прикончить? Каждый из них думал, что делает свое дело, выполняет свой долг, а в действительности один из них погиб, а другой выжил в абсолютно бессмысленной, никому не нужной потасовке. И выжил-то только затем, чтобы погибнуть в другом месте и в другое время, сколько-то там дней, месяцев, а может быть, и секунд промучившись угрызениями совести из-за этого далеко не первого убийства…

Из-за угла выскочили сразу трое.

— Гнездо у вас там, что ли? — процедил Быков, открывая прицельный огонь.

В какой-то момент, когда огонь немного стих, рядом очутился Якушев. «Драгуновки» при нем уже не было, ее сменил короткоствольный «Калашников», явно снятый с чьего-то трупа. Левое плечо прямо поверх куртки было обмотано свежим, но уже успевшим пропитаться кровью и запылиться бинтом.

— Патроны кончились, — сообщил он то, что было очевидно и так. — Их со стороны дороги человек тридцать подходит, и двое, сука, с оптикой. Одного я успел снять, а второй чуть меня не достал.

— Ну и хорошо, что не достал, — рассеянно сказал Быков и посмотрел на часы.

Они лежали на втором этаже разрушенного дома, каждый около своего окна. Дом был угловой, и комната, в которой они заняли позицию, тоже была угловая, что позволяло контролировать весь перекресток. Над головой вместо потолка пасмурно серело перекрещенное сломанными обгорелыми балками небо, на полу было полно деревянных обломков, осыпавшейся со стен штукатурки и битой глиняной черепицы — старой, почерневшей от времени и непогоды, со следами, оставленными в податливой глине пальцами давно умершего гончара. Небо уже начало наливаться предвечерней синевой — день в низких широтах короток, особенно в эту пору года, когда осень готова уступить свои позиции зиме.

Быков выглянул наружу, убедился, что к дому никто не подкрадывается, и вызвал по рации Баклана.

— Живой? — спросил он.

— Чего и вам желаю, — бодро откликнулся Луговой.

— Жук на подходе, — сказал Быков. — Всем перейти на основную частоту. А то он, чего доброго, решит, что нас тут всех перещелкали, и отвалит.

— Или, того хуже, мстить начнет, — сказал Якушев. — Рембо в горах Кавказа…

— Да уж, Рембо, — вздохнул Быков, переключая свою рацию на частоту рации Жука.

— Ага, — хмыкнул Спец, как обычно, с полуслова понявший командира. — Спасательная операция: тихо пришли, тихо забрали нужного человека и так же тихо ушли. Без трупов.

Быков в ответ только еще раз вздохнул: все это не нравилось ему чем дальше, тем больше. Помимо всего прочего, у них кончались патроны, а это было чревато уже не провалом спасательной операции (которая и так провалилась, потому что никакого Расулова здесь, судя по всему, действительно не было), но и поголовным истреблением группы. А это было совсем не то, ради чего Роман Данилович собрал и привел сюда ребят, каждый из которых был ему дороже и ближе кровного родственника.

«Сука Шапошников, — подумал он. — Погоди, дай только выбраться из этой западни, ты у меня запоешь! Да и Логинов хорош. Секретность они обеспечили! Совсем зажрались на столичных харчах, мышей ловить перестали…»

Где-то неподалеку раскатисто хлопнул одиночный выстрел из «калаша». Послышался гневный вопль: «А, собака!», — за которым последовал шквал автоматного огня. Потом грохнул взрыв, прозвучала еще парочка выстрелов, и снова стало тихо.

— Развлекаешься, птица? — негромко сказал в микрофон Якушев.

— А пускай не лезут, — с достоинством откликнулся Баклан.

Спец усмехнулся, достал сигареты и протянул пачку Быкову. Роман Данилович отрицательно качнул головой. Тогда Якушев закурил сам, аккуратно пуская дым по стеночке в противоположную от окна сторону.

Снаружи снова началась стрельба. Стреляли довольно далеко — похоже, что на другом конце селения. Якушев удивленно приподнял брови.

— Баклан, ты обалдел? — сказал он в микрофон. — Куда тебя понесло, чумовой?

— Это не я, — раздался в наушниках озадаченный голос Баклана.

Быков снова посмотрел на часы.

— Минута в минуту, — сказал он. — Точность — вежливость королей. Кончай перекур, поехали отсюда. Жук, ты меня слышишь?

Рация захрипела и крикнула в самое ухо голосом Жука:

— Куда вы, на хрен, запропастились? Из меня сейчас решето сделают!

— Второй проулок от мечети, — скороговоркой сообщил Быков, оставив разговор на отвлеченные темы до лучших времен. — Жми!

В наушнике были слышны частые хлопки выстрелов и натужный рев автомобильного мотора. Потом Жук отключился, но рев мотора — негромкий, отдаленный, но приближающийся с каждой секундой — остался.

— Баклан, подтягивайся к нам, — скомандовал Быков.

— Не могу, — признался Баклан, — обложили, суки, как медведя в берлоге. Ты не парься, Данилыч, я по дороге подсяду.

— Подсобить? — спросил Быков.

— Не парься, говорю. — С улицы опять донесся выстрел, эхом отдавшийся в наушниках. — Все путем. Главное, сами ушами не хлопайте!

— Яйцо курицу учит, — проворчал Быков, осторожно, чтобы не заметили снаружи и не угостили пулей в спину, поднимаясь во весь рост. — Пойдем, Юра, такси вот-вот подъедет, — сказал он Якушеву.

Они вышли из комнаты, где потолком служило небо, в узкий коридор второго этажа. Ноги в тяжелых ботинках осторожно и беззвучно ступали по прогнившим, грозящим в любой момент обвалиться половицам. Коридор выходил на небольшую балюстраду со сломанными перилами. Быков вдруг застыл на месте, вскинув руку в предупреждающем жесте. Якушев тоже замер в неловкой позе, держа на весу поднятую для шага ногу. Потом он осторожно опустил ее и только тогда услышал внизу, в холле, чьи-то крадущиеся шаги. Звякнула, задев о кирпич, потревоженная консервная жестянка, под чьей-то ногой хрустнула, рассыпаясь в пыль, усеивающая пол штукатурка.

— Тут нет никого, слушай! — видимо наскучив игрой в разведчиков и следопытов, произнес мужской голос с сильным кавказским акцентом.

— Тихо! — шикнул на него другой. — Ты что, совсем глупый, а? Наверху посмотри, потом говори!

Быков снова услышал приближающийся гул мотора и редкие выстрелы, которыми сопровождалось движение машины через кишащий боевиками аул. Времени не осталось совсем, и он отцепил от пояса свою предпоследнюю гранату. Стоя в дверях, ведущих на балюстраду, он подбросил ее вверх. Граната, кувыркаясь, перелетела через перила, на мгновение словно зависла в воздухе, а потом камнем упала вниз. Оттуда послышался тревожный крик, потом в холле коротко громыхнуло. Дом содрогнулся, как при землетрясении, где-то жалобно звякнуло чудом уцелевшее до сего дня стекло, что-то посыпалось с глухим шумом. Вверх поднялось густое облако дыма и пыли; в дыму кто-то стонал и кашлял и еще кто-то непонятно ругался на местном наречии. Потом и без того державшаяся на честном слове балюстрада завалилась с громким гнилым треском, подняв новую тучу пыли и мелкой древесной трухи.

Быков прыгнул прямо туда, в клубящуюся едкую муть. Якушев отстал от командира на какую-то долю секунды; они приземлились почти одновременно и сразу открыли огонь по мелькающим в дыму, упорно лезущим во все окна и двери фигурам. Звук двигателя приближался, вырастая до высокого надсадного рева; расстреляв патроны, Роман Данилович ударил кого-то прикладом в лицо и, перепрыгнув через падающее тело, вместе с клубами дыма выскочил на улицу.

Дырявый, как дуршлаг, без единого целого стекла «лендровер» резко затормозил рядом с ним. Из кабины смотрело напряженное, лоснящееся от пота, причудливо разрисованное потеками грязи и струящейся из множества мелких порезов крови лицо Жука, имевшее какой-то неземной, фантастический вид из-за сидевших на переносице янтарных противобликовых очков. Не дожидаясь приглашения, Быков забрался на усыпанное стеклянной крошкой сиденье, выбросил в окно опустевший магазин и загнал на место новый. Рожок был последний, да и тот Роман Данилович конфисковал у убитого дагестанца.

— Пошел! — крикнул Якушев, валясь на заднее сиденье.

— Где Баклан? — спросил Жук.

Вместо ответа он услышал до отвращения знакомый лязг барабанящих по железному кузову пикапа автоматных пуль и, прервав прения, резко рванул с места.

Впереди, за поворотом кривой улочки, опять началась пальба. Жук гнал машину прямо туда — свернуть было просто некуда, да и стреляли наверняка в Баклана, так что выбирать не приходилось. Там опять громыхнул взрыв, после которого интенсивность пальбы немного упала.

— Жми, Жучара! — прохрипел в наушниках задыхающийся голос Лугового. — Жу-жу-жу, твою мать!

Снова затрещали автоматные очереди. Почти не снижая скорости, Жук обогнул угол и погнал машину по узкой, неровной, затянутой тротиловым дымом улочке. В дыму забились вспышки дульного пламени. Быков и Якушев экономно отстреливались. В воздухе что-то мелькнуло, послышался тяжелый лязгающий удар, и машина слегка присела на амортизаторах, как будто с крыши какого-то дома в кузов на полном ходу сбросили двухсотлитровую бочку бензина.

— Общий привет! — весело поздоровалась «бочка», на поверку оказавшаяся Бакланом.

— Ты откуда свалился? — глядя на него через выбитое заднее окно, спросил Якушев.

— С небес слетает он, как ангел! — прокричал Баклан и меткой очередью заставил упасть носом в мостовую выскочившего из какой-то подворотни кавказца. — Зато дерется он, как черт, — закончил Баклан и сел на голое железо грузовой платформы, чтобы спокойно перезарядить автомат.

Машина проскочила мимо маленькой площади с развалинами мечети. «Уазик» со снятым верхом, замеченный ими еще на подходе к аулу, стоял на прежнем месте, упершись кургузой кормой в груду обломков, закупорившую узкий проулок. В него торопливо, прыгая через борта, грузились вооруженные люди. Один из них выстрелил из автомата по проезжающему мимо «лендроверу», но промахнулся. Быков прицелился, но Баклан остановил его, крикнув:

— Патроны побереги!

«Уазик» рывком тронулся с места, накренившись, когда заднее колесо наехало на крупный обломок кирпичной кладки, выполз из проулка и вдруг подпрыгнул, взбрыкнув кормой, под которой неожиданно с грохотом вспухло косматое дымное облако. Боевик, стоявший в кузове во весь рост и целившийся в улепетывающий «лендровер» из ручного пулемета, вылетел оттуда, как из катапульты; в воздух взлетело оторванное взрывом, дымящееся колесо, а в следующее мгновение взорвался бензобак, превратив машину в чадный погребальный костер, в гудящих недрах которого начали с треском и хлопками рваться боеприпасы.

Глава 8

«Лендровер» вырвался за околицу, миновал ржавый дорожный знак, которым была обозначена граница селения, и, набирая скорость, волоча за собой хвост белесой пыли, покатился под уклон.

— Твоя работа? — спросил у Баклана Якушев, глядя на поднимающийся над развалинами аула косой столб жирного черного дыма.

— Наш пострел везде поспел, — вместо Лугового ответил Быков. — Растяжка?

— Ну, Данилыч, — развел руками довольный Баклан, — ну, ты же понимаешь, что удержаться было просто невозможно. Гранату под днище, растяжку к арматурине — там, в переулке этом, чего только нет, сам черт ногу сломит, — и дело в шляпе. А красиво получилось, скажи?

Быков промолчал. С его точки зрения, ничего красивого в том, что они здесь натворили, не было, и перспективы в связи с сегодняшними событиями рисовались самые мрачные. Их послали сюда, чтобы предотвратить возможный вооруженный конфликт, а они в рамках порученной им миротворческой миссии устроили настоящую бойню.

— Красиво, — будто подслушав его мысли, откликнулся вместо Быкова Жук. — Второй раз на те же самые грабли — уж куда красивее!

— Какие еще грабли? — не понял простодушный Баклан.

— Вооруженное нападение, — пояснил, дымя сигаретой, Спец, — разжигание межнациональной и религиозной вражды, экстремизм, терроризм и массовое убийство мирных граждан Российской Федерации. Причем уже не в рамках войсковой операции, как прошлый раз, а по собственной инициативе. Да еще и за деньги. В этот раз так дешево уже не отделаешься. Тебе пожизненное светит, птица!

— А тебе? — огрызнулся помрачневший Баклан.

— И мне тоже, — миролюбиво согласился Якушев. — Все мы, пташечка, в дерьме по самые уши… Эх! Если б в одной камере отбывать — это б еще куда ни шло. Но вместе нас, конечно, не посадят. Кому охота потом новую тюрьму строить?

За машиной, застилая дорогу, клубилась поднятая колесами густая пыль, по салону беспрепятственно гулял ветер. Многочисленные сквозняки, дувшие из пулевых пробоин, по ощущению напоминали стальные прутья, такими они были твердыми и холодными.

— А ты откуда такой красивый? — спросил Быков у Жука, чтобы переключить разговор на другую тему, не столь удручающую, как та, которую затронул не в меру сообразительный Якушев. — Неужто в ауле так хорошо встретили?

— В ауле тоже, — внимательно вглядываясь в извилистую, опасную дорогу через янтарные очки, кивнул Жук. — Но там в меня всего пару раз попали. А вот по дороге — это да. Разделали под орех, изуродовали, как Бог черепаху. Жалко, хорошая была тачка. Что мы Шапошникову скажем?

— Не обеднеет, — буркнул Быков. — Ты толком объясни, что случилось?

— Засада, — лаконично ответил Жук.

— Там засада, тут засада, — задумчиво произнес Якушев. — Интересное кино, а, Данилыч?

— По ходу, нас подставили, — вслух сформулировал витавшую в воздухе догадку Жук. — Эти суки заранее знали о каждом нашем шаге. И выпускать нас живыми не собирались…

— Даже к гадалке не ходи, — подхватил Баклан. — Иначе не стянули бы сюда целое, мать его, войско! О, — добавил он уже другим, озабоченным и слегка удивленным тоном, — легки на помине. Ну, до чего же упертые твари!

Быков обернулся, а потом, чтобы лучше видеть, высунул голову в разбитое окно и посмотрел назад. За клубящейся пылью виднелся оставленный ими позади невысокий перевал. Там на фоне пасмурного неба вдруг появился силуэт машины — небольшая темная точка на фоне белесого пылевого облака, такого же, как то, что волочил за собой «лендровер». Чуть ниже по склону был виден еще один клубящийся, сносимый ветром в ущелье и тающий на лету пыльный хвост, в основании которого, подпрыгивая на ухабах и поблескивая ветровым стеклом, тоже мчался автомобиль.

— Черт, — сказал Быков, втягивая голову обратно в салон, как черепаха в панцирь. — У меня лично патронов от силы полрожка.

— А у меня и того меньше, — похвастался Якушев.

— Войско, — с горькой иронией подытожил Жук.

— Да ладно вам, пацаны, — неожиданно сказал Баклан, снова просовываясь из кузова в салон для лучшей слышимости. — Радоваться надо! Все равно другая машина нужна, на этом решете мы далеко не уедем — от силы до первого милицейского поста. Вон они, машины, целых две штуки! — Он указал большим пальцем через плечо. — Бери — не хочу. Все-таки не зря мне про кавказское гостеприимство все уши прожужжали. Я-то думал, врут, а это, оказывается, чистая правда! До чего же заботливый народ! Видят, что у гостей машина ни к черту, так не поленились догонять, бензина не пожалели — нате, гости дорогие, выбирайте, уважаемые, какая больше нравится!

— Ты что, водоплавающий, головой ударился? — заботливо осведомился Якушев, расположившийся на заднем сиденье и оттого находившийся ближе всех к Баклану. — Бензина они, конечно, не жалеют, так ведь и патронов жалеть не станут! Догонят — изрешетят, как вот этот «ленд-ровер», и вместе с ним в пропасть скинут, вот тебе и вся их забота, она же — гостеприимство… Поднажми, Жучара, на тебя вся надежда!

— Не гони, — заставив присутствующих всерьез усомниться в своем психическом здоровье, возразил Баклан. — Подпусти поближе, пусть хоть пару раз пальнут для острастки.

— Точно, контузия, — авторитетным тоном медицинского светила поставил диагноз Спец.

— Делай, как он говорит, — сказал Быков, адресуясь к Жуку.

— Кто? — счел необходимым уточнить последний.

— Сам подумай, — предложил Ти-Рекс. — Ты же у нас умный — по крайней мере, Шапошников так считает.

Подтверждая лестное для него мнение господина олигарха, Жук снял ногу с педали акселератора. Притормаживать он не стал, чтобы преследователи не насторожились, увидев рубиновые вспышки тормозных огней. Передачу он тоже не выключил: учитывая довольно крутой уклон дорожного полотна, это привело бы не к снижению, а, наоборот, к увеличению скорости.

— Вы чего нанюхались? — спросил Якушев, осознав, что машина постепенно замедляет ход.

— Баклан правильно говорит, — ответил ему Быков. — Нам от них не уйти, и ни до какого милицейского поста мы не доедем. Свяжутся со своими, те перекроют дорогу, и будет нам карачун.

— Небо в алмазах, вид сверху, — авторитетно подтвердил из кузова Баклан.

— И что теперь — последний парад наступает? — спросил Якушев тоном, ясно указывающим на то, что такая перспектива его не устраивает.

— Там поглядим, — туманно ответил Баклан.

В кузове глухо лязгнул металл, и в салоне вдруг запахло бензином. Запах усиливался с каждым мгновением; Якушев, обернувшись, посмотрел, чем занят Баклан, и торопливо вдавил окурок в пепельницу, вмонтированную в дверную панель.

— Ты совсем рехнулся? — спросил он.

Баклан деловито закрыл и поставил на место канистру. Задний борт грузовой платформы влажно поблескивал, по полу растекалась благоухающая высокооктановым горючим лужа.

— Тачке все равно кранты, — объяснил Баклан испуганно таращащемуся на него Якушеву, — так пусть хотя бы умрет красиво.

Быков повел носом, оглянулся, но промолчал. Машины преследователей приблизились, и стало видно, что это еще один «уазик» и мощный японский пикап. Пикап шел впереди; стоявший в его кузове боевик дал вдогонку «лендроверу» длинную очередь. Пули прошли почти на метр выше цели, безобидно просвистев над головой у Баклана стайкой остроносых стальных воробышков. Баклан выстрелил в ответ, а потом вынул зажигалку и, бережно прикрывая ее от ветра, высек огонь. Со стороны преследователей протрещала новая очередь, одна из пуль лязгнула о железо заднего борта. Баклан поджег бензин, и взметнувшаяся над задней частью кузова стена пламени скрыла погоню из вида. Со стороны это должно было выглядеть весьма эффектно, прямо как в голливудском боевике. Смекалистый Жук прибавил газу за мгновение до того, как прижавшийся к кабине, чтобы не изжариться заживо, Баклан крикнул:

— А теперь гони!

Дорога впереди снова круто сворачивала, огибая могучий утес.

— Приготовились, — сказал разгадавший замысел Баклана Быков, кладя ладонь на дверную ручку. — Командуй, — добавил он, обращаясь к Жуку.

Жук сосредоточенно кивнул, вписывая пылающий, похожий на подбитый бомбардировщик автомобиль в крутой поворот вьющегося вдоль края пропасти серпантина. Баклан от живота, не целясь и ничего не видя сквозь коптящее пламя, дал еще одну очередь. Ответ не заставил себя долго ждать, и единственное уцелевшее зеркало заднего вида справа от Быкова с коротким печальным звоном разлетелось на куски.

— Очень кстати, — сказал Жук. — Будем считать, что водитель убит. Давайте, граждане, освободите салон, автобус дальше не пойдет.

Каменный бок горы уже скрыл их от преследователей. Баклан встал в кузове во весь рост, поставил ногу на борт и с криком «Первый пошел!» выпрыгнул из машины. Быков и Якушев почти синхронно последовали его примеру. Якушев выпрыгнул из левой задней двери, упал, прокатился кубарем несколько шагов, вскочил и, подобрав автомат, опрометью кинулся в ближайшее укрытие. Роману Даниловичу, сидевшему рядом с водителем, пришлось прыгать справа, и он с трудом удержался на самом краю пропасти, в глубине которой поблескивала прихотливо изогнутая лента горной речки. Он сразу бросился через дорогу к противоположной обочине, поглядывая то налево, в сторону поворота, откуда вот-вот должны были вынырнуть машины преследователей, то направо, вслед горящему «лендроверу». У него на глазах охваченный пламенем пикап свернул с дороги; Жук на ходу выпрыгнул из кабины, и никем не управляемая машина, легко, как кеглю, сбив бетонный столбик ограждения, воспарила над краем ущелья.

К тому моменту, когда она с тяжелым грохотом и лязгом ударилась о камни, на дороге уже было пусто. За первым ударом из пропасти долетел второй; послышался кашляющий звук, вслед за которым над краем обрыва взлетело грибовидное облако черного, с прожилками багрового пламени, жирного дыма. После взрыва бензобака машина продолжила падение по частям; куски горящего металла, вертясь на лету, ударяясь о скалы, подскакивая и разваливаясь в падении, неслись ко дну ущелья наперегонки с потревоженными камнями.

Запыленный черный пикап «тойота» выскочил из-за поворота как раз вовремя, чтобы его пассажиры увидели медленно редеющий в чистом горном воздухе дымный гриб, непомерно длинная, колеблющаяся ножка которого скрывалась в глубине ущелья. Водитель, не дожидаясь команды, ударил по тормозам, остановив машину точно напротив того места, где оставленная колесами «лендровера» колея, пересекая обочину, уходила в пролом ограждения и обрывалась у края пропасти. Рядом, взвизгнув тормозными колодками, остановился «уазик». Вооруженные до зубов, разгоряченные погоней кавказцы высыпали из машин и сгрудились над обрывом, наслаждаясь видом догорающего на дне ущелья погребального костра и оживленно обсуждая происшествие. Слышались восторженные гортанные возгласы; кто-то от полноты чувств разрядил в небо свой автомат, и через мгновение почти все участники погони, вдохновленные этим примером, расстреливали в воздух ставший ненужным боезапас, с презрительным торжеством салютуя поверженному противнику.

В этот момент с ними ничего не стоило разделаться голыми руками, но майор Быков не любил рисовки, которая в его профессии практически всегда неотделима от неоправданного смертельного риска. Его подчиненные, напротив, были не прочь немного порисоваться, тем более что кавказцы сегодня достали их до самых печенок. Но перечить Ти-Рексу, особенно в бою, по-прежнему было опаснее, чем, взгромоздившись на минарет мечети, мочиться оттуда на собравшихся к намазу правоверных. Поэтому дело ограничилось коротким огневым шквалом, который ударил в спины стоявшим над обрывом людям, безжалостно сметая их в пропасть. Двое или трое успели обернуться и выстрелить наугад, но и они разделили общую участь, и уже через несколько секунд на обочине никого не осталось. Там лежало несколько трупов и стояли две пустые машины. Шальная пуля пробила бензобак «тойоты», и под ней уже натекла приличных размеров лужа.

Быков встал из-за камня, забросил за спину автомат с опустевшим рожком и негромко скомандовал:

— Контроль.

Он даже не поморщился, хотя это и стоило ему определенных моральных усилий: больше всего на свете Роман Данилович не любил эту часть своей работы. К счастью, подобные вещи ему приходилось проделывать крайне редко: все-таки десант — не тот род войск, которому часто поручают проведение секретных спецопераций, после которых не рекомендуется оставлять живых свидетелей. К сожалению, в последние десятилетия все на свете перемешалось, и майор почти скучал по нормальной войне, в которой ясно, кто друг, а кто враг, кто агрессор, а кто защищает отечество от вторжения извне. Нынче извне на территории недружественных государств вторгаются разве что американцы и их союзники по НАТО, да и те стыдливо прикрывают свои истинные мотивы фиговым листком борьбы с международным терроризмом. Россия после позорной афганской кампании и распада Югославии воюет с террористами исключительно на своей территории, и террористы эти почти на сто процентов являются российскими гражданами. У этой войны свои правила, и рыцарство по отношению к побежденному противнику тут не в чести. А в данном случае проявление этого самого рыцарства было бы равносильно самоубийству: даже один-единственный оставшийся в живых участник погони автоматически сделал бы бессмысленным этот жестокий расстрел на краю обрыва.

Жук, Баклан и Спец тоже не морщились, когда шли через дорогу, на ходу вынимая пистолеты. Захлопали редкие одиночные выстрелы, в пропасть одно за другим полетели тела в камуфляже. Жук подошел к кабине «тойоты» и, просунув руку в окно, взялся за руль. Остальные уперлись в задний борт, налегли, и тяжелый пикап медленно, будто нехотя, покатился к обрыву, оставляя за собой дорожку пролитого горючего.

Когда он замер в шатком равновесии над самой пропастью, Баклан снова вынул из кармана зажигалку. Бензин воспламенился, огонь затанцевал на железе заднего крыла, слизывая краску и пробуя на вкус резину колеса. Пока он не набрал настоящую силу, десантники дружно налегли на задний борт и последним усилием столкнули пикап с обрыва. Горящая машина покатилась по крутому склону, набирая скорость; потом колесо наскочило на крупный валун, пикап высоко подпрыгнул, накренился, перевернулся кверху днищем, приземлился на кабину, сминая ее в лепешку, в клубах пыли и дыма проехался по осыпи, увлекая за собой лавину щебня, снова подпрыгнул и кубарем покатился вниз, ломая кустарник и оставляя на склоне островки и лужицы огня.

Якушев пинком отправил следом валявшийся у самого края обрыва автомат и закурил.

— Вот так, — сказал он. — Думаю, теперь ни одна собака не разберется, что тут было и почему.

— Это в том случае, если никто из Исмагиловых не захочет дать подробные, а главное, правдивые показания, — заметил Жук.

— А им это надо? — отбирая у Якушева пачку, которую тот собирался засунуть в карман, и без спроса вытряхивая оттуда сигарету, усомнился Баклан. — В этой куче жмуриков как минимум половина — Исмагиловы. Все в камуфляже, все при стволах — с первого взгляда видно, что пацаны вышли на тропу войны. Незаконное вооруженное формирование, банда — вот как это называется. В такой ситуации на месте тех, кто уцелел, я бы косил под пингвина и помалкивал в тряпочку: ничего не видел, ничего не знаю, сидел дома, смотрел телевизор… Нет, об этих уродах смело можно забыть.

— Боюсь, они о нас не забудут, — сказал Жук, задумчиво глядя в пропасть.

— С чего это вдруг? — возразил Баклан. — Мы им свои документы не показывали…

— И поэтому они про нас ничего не знают, да? — сказал Жук. — А почему тогда мы угодили в этот капкан? Случайно?

— Наверное, предупредила какая-то сука, — предположил Баклан. Вид у него при этом был, как у человека, наконец-то начавшего подозревать, что друзья, с самого дня свадьбы называющие его жену гулящей, были правы на все сто процентов.

— Правильно, птица, — похвалил Жук, по-прежнему так пристально глядя вниз, в пропасть, словно рассматривал там нечто важное, видимое только ему одному. — Именно сука, и именно предупредила. А тебе не кажется, что эта сука как-то уж очень много о нас знает? Куда пойдем — знает, когда пойдем — знает… Так почему ты думаешь, что эта грамотная, осведомленная сука не знает наших имен и адресов?

— Ах, т-твою…

— Отставить пустой треп, — хмуро прервал дискуссию Быков. — По машинам. Жук, заводи.

Жук сел за руль. Остальные, в том числе и Баклан, не перестающий ворчать и возмущенно интересоваться у всех и каждого, какая гнида сдала их, как стеклотару, заняли места в открытом кузове трофейного командирского «уазика». Мотор заворчал громче, машина выплюнула из выхлопной трубы клуб сизого дыма и покатилась вниз, в сторону долины. Роман Данилович Быков сидел рядом с водителем и с хмурым видом ковырялся пальцем в клавиатуре мобильного телефона, набирая чей-то номер.

* * *

К утру погода окончательно испортилась. Небо от горизонта до горизонта затянуло плотными насморочными тучами, из которых с тупым, сводящим с ума упорством сеялась неприятная липкая морось, представлявшая собой что-то среднее между снегом и дождем. Эта неопределенная субстанция таяла, едва коснувшись земли, и рубчатый бетон взлетно-посадочной полосы мокро поблескивал, наводя на мысли об отсыревшей обуви, насморке, аспирине и прочих неприятных вещах. Вершины гор прятались в облаках, из-за чего скалистые пики казались усеченными почти у самых оснований, вода медленными извилистыми ручейками ползла по покатым бортам стоящих у края аэродрома с зачехленными двигателями вертолетов, тяжелыми каплями срываясь с лопастей и антенн.

Только что приземлившийся военно-транспортный самолет тоже поблескивал от влаги. От носа до кончика хвоста он был причудливо размалеван камуфляжными полосами и пятнами, из-за чего слегка напоминал гигантского летающего ящера с туго набитым брюхом, который присел здесь, чтобы немного передохнуть. Его винты вразнобой сделали несколько последних оборотов и замерли, почти касаясь мокрого бетона. В дальнем конце полосы показалась какая-то темная, едва различимая за серой дымкой ненастья точка. Приблизившись, она словно разделилась, оказавшись двумя едущими друг за другом автомобилями — шикарным серебристым «мерседесом» и командирским «уазиком» с мокрым брезентовым верхом и легко узнаваемой эмблемой ВДВ на дверце. Описав широкую дугу, машины остановились в десятке метров от хвоста транспортника, вблизи производившего неизгладимое, почти пугающее впечатление своими гигантскими размерами. Было невозможно понять, как такая махина ухитряется часами держаться в воздухе; впрочем, никто из людей, сидевших в машинах, подобными вопросами не задавался: особо впечатлительных среди них не было, да и привычка, как известно, может примирить человека с чем угодно, превратив любое чудо в обыденность.

Из «уазика» на бетон взлетно-посадочной полосы неторопливо выбрался хмурый Быков в пятнистом армейском бушлате без знаков различия. Воротник бушлата был поднят, козырек форменного кепи без кокарды низко надвинут. Руки Роман Данилович держал в карманах, имея вид человека, не сломленного следующими один за другим практически без перерыва ударами судьбы, но изрядно ими утомленного и раздраженного.

Из «мерседеса» вышел рослый водитель в кожаной куртке, надетой поверх делового костюма с белоснежной рубашкой и темным однотонным галстуком. В руке у него был зонт — не складной китайский, а солидная, длинная трость с удобно изогнутой рукоятью красного дерева и без намека на так называемую автоматику, которая вечно норовит выйти из строя в самый неподходящий момент, оставив хозяина с непокрытой головой под проливным дождем.

Не обращая внимания на блестевшие на бетоне мелкие лужи, водитель подошел к задней дверце «мерседеса», раскрыл зонт и только после этого потянул дверную ручку. Из полутемных недр кожаного салона выбрался, перекочевав под услужливо поднесенный зонт, человек в строгом черном полупальто и костюме того покроя, который большинство россиян могут увидеть разве что по телевизору, в программе новостей, повествующей об очередной встрече между главами государств или парламентских слушаниях в Думе. Он был среднего роста, прямой и подтянутый, со слегка тронутой сединой темной густой шевелюрой и аккуратной полоской усов, щетинившихся под крупным, украшенным характерной горбинкой носом. Угадать его возраст по лицу было сложно: сколько его ни разглядывай, оно производило двойственное впечатление, наводя на мысли то о юнце, выглядящем значительно старше своих лет, то о превосходно сохранившемся зрелом мужчине, вплотную приблизившемся к полувековому рубежу.

Сопровождаемый водителем, который по-прежнему держал над его головой зонт, он двинулся навстречу Быкову, но замедлил шаг и остановился, увидев еще один «уазик», что, разбрызгивая мелкие лужи, подкатил к самолету. Из кабины молодцевато выпрыгнул военный в полевой форме с подполковничьими звездами на погонах и с красной повязкой на рукаве. С деланым безразличием покосившись в сторону живописной парочки с зонтом, вид которой воскрешал в памяти сцены из «Крестного отца», подполковник козырнул Быкову и обменялся с ним рукопожатием.

— Ну что там слышно? — спросил Роман Данилович, отрицательным покачиванием головы отказавшись от предложенной сигареты.

— А ничего, — ответил подполковник, с легким разочарованием пряча в карман пачку. — В Багдаде все спокойно. В оперативных сводках тишь, гладь да божья благодать.

— Вот и хорошо, — сказал Быков.

Тон подполковника ясно указывал на то, что в «тишь и гладь», царящие в здешних краях, он верит не больше, чем в существование Деда Мороза, а интерес московского гостя к оперативной обстановке в дагестанском высокогорье находит, по меньшей мере, интригующим. Бушлат на подполковнике был линялый, с аккуратно заштопанной дыркой на правом плече; левая половина лба была изуродована страшным шрамом от ожога, вряд ли полученным в результате возгорания матраса, на котором он уснул по пьяному делу с зажженной сигаретой. Словом, подполковник производил впечатление боевого офицера и тертого калача; под его камуфляжным кепи сейчас наверняка роилось великое множество догадок и предположений, и многие из них были недалеки от истины. Впрочем, это не имело особого значения: во-первых, подполковник был свой, а во-вторых, Роману Даниловичу ничего от него не было нужно, помимо информации, которую он только что получил: в Багдаде все спокойно, в оперативных сводках тишь да гладь. Значит, многочисленный, хотя и сильно поредевший после вчерашних событий клан Исмагиловых не стал выносить сор из избы и давать делу официальный ход.

— Ладно, — с легким смущением произнес подполковник, верно расценив немногословность Быкова, — вы тут разгружайтесь, а у меня еще дела. Помощь нужна?

— Спасибо, — сказал Роман Данилович, — справимся. Ты, главное, летунам отмашку дай, пусть открывают коробочку.

— Ладно, — повторил подполковник. — Андрею Никитичу привет передавайте.

— Это непременно, — пожимая протянутую руку, серьезно кивнул Быков. — Еще раз спасибо за все.

— Не за что, — сказал подполковник. Он сделал шаг в сторону своей машины, а потом обернулся и, явно не удержавшись, спросил: — Слушай, земляк, а ты, случаем, не Ти-Рекс?

— Ти-Рекс, насколько мне известно, это тираннозавр, — авторитетно сообщил Быков, — такой, знаешь, вымерший плотоядный ящер. А я вымирать пока не собираюсь, и звать меня Романом.

— Ага, — удовлетворенно кивнул подполковник. — Значит, сводка все-таки врет.

— Это еще почему?

— Ну, не на экскурсию же ты сюда приезжал! Да еще с такой бригадой…

— Отмашку дай, — ровным голосом напомнил Быков.

Подполковник перестал улыбаться, коротко кивнул и скрылся в своей машине, над крышей которой, покачиваясь на ветру, торчала длинная, как удилище, гибкая антенна рации. Постояв с полминуты, «уазик» тронулся с места, коротко просигналил на прощанье и укатил. В брюхе транспортника загудели электромоторы, под хвостом возникла и начала расширяться горизонтальная щель. Терпеливо стоявший в сторонке под зонтом кавказец, похожий на вышедший прогуляться манекен из витрины дорогого московского бутика, возобновил свое неторопливое движение в сторону Быкова, на ходу с тщательно скрываемым любопытством косясь на открывающуюся грузовую аппарель.

Роман Данилович в свою очередь внимательно разглядывал его. Телефон этого человека еще в Москве дал ему Шапошников на тот случай, если ситуация вдруг потребует вмешательства влиятельных людей на месте, в Дагестане. Строго говоря, такое вмешательство Быкову не требовалось, но он не чувствовал себя вправе после всего, что случилось вчера, просто уйти по-английски, оставив родственников пропавшего Магомеда Расулова расхлебывать кашу, которую не они заварили. Тем более что методы, которыми кавказцы решают подобные проблемы, были ему хорошо известны и могли привести к тем самым последствиям, которых так старались избежать генерал Логинов и его старый армейский друг бизнесмен Шапошников.

На полпути кавказец снова замедлил шаг и что-то сказал водителю. Тот молча отдал ему зонт и, втягивая непокрытую голову в плечи, торопливо вернулся к машине. Он не сел за руль, спасаясь от ненастья, а просто достал из салона еще один зонтик — на этот раз складной китайский, — раскрыл его и утвердился на бетоне рядом со своим авто, издалека бдительно следя за хозяином, чтобы того, упаси бог, никто не обидел.

— Что он сказал? — вместо приветствия поинтересовался старший сын Расулова, которого, если верить Шапошникову, звали Ибрагимом.

Тон у него был холодный, и руки он Быкову не подал, из чего следовало, что этот Ибрагим Магомедович вовсе не торопится включить майора в обширный круг своих друзей. Его можно было понять: он беспокоился об отце, а предпринятая Быковым и его людьми попытка отыскать Расулова-старшего не принесла ему лично ничего, кроме новых забот и неприятностей.

— Он сказал, что в оперативных сводках по Северному Дагестану нет ни одного упоминания о вчерашнем происшествии, — сообщил Быков.

— Это неудивительно, — сдержанно отозвался Расулов. — Исмагиловым не с руки впутывать в это дело федералов. А трупов, как я понял, чересчур много, чтобы местной милиции доверили самостоятельное расследование. Нет, они поступят так же, как поступил бы на их месте я сам: сами найдут виновных и сами отомстят. И начнут, разумеется, с нашей семьи.

— Прости, Ибрагим, — сказал Роман Данилович. — Этого я хотел меньше всего на свете. Но нас подставили, и выбора у нас не было.

— Знаю, — кивнул собеседник. — Кстати, ты можешь звать меня Игорем. Ибрагим я только для земляков, а по паспорту я — Игорь Магомедович.

— В честь Шапошникова? — догадался Быков.

Расулов кивнул.

— Только поэтому я согласился сидеть сложа руки и ждать результатов предпринятых им поисков, — сказал он. — Теперь я начинаю сомневаться, что поступил правильно. Но я дал слово и сдержу его во имя дружбы отца с этим человеком.

Быкову подумалось, что дружба и впрямь была крепка, раз мусульманин решился дать сыну такое имя.

— У вас осталось пять дней, — напомнил Расулов. — Не советую тратить их на поиски здесь, в Дагестане. Этой ночью я встречался с Исламом Исмагиловым и имел с ним долгий разговор. Он поклялся, что ни он сам, ни кто-либо из его родственников пальцем не трогал отца. А я в свою очередь поклялся, что не нанимал вас, чтобы вы напали на их аул.

— Не хочу тебя обидеть, но, по-моему, эти клятвы друг друга стоили, — усмехнулся Быков. — С одной стороны, ни слова лжи, а с другой — чистой правдой эти взаимные заверения тоже не назовешь…

— Ты прав, — после непродолжительной паузы, потребовавшейся, чтобы подавить вызванное непочтительным тоном майора раздражение, согласился Расулов. — Но после этого разговора я окончательно уверился в том, что к исчезновению отца мои земляки непричастны. В противном случае Ислам говорил бы со мной по-другому. И потом, да простит меня всемогущий Аллах, живой Магомед Расулов им ни к чему. Отрезать ему голову — их давняя мечта, и они не стали бы медлить ни минуты, попади он в их руки. И молчать, убив его, они бы тоже не стали. Я первым узнал бы о его смерти, но…

Он развел руками.

— Будем надеяться, что ты не ошибся, — сказал Быков. — И будем надеяться, что это именно заговор, преследующий какую-то определенную цель, а не глупая, нелепая случайность. Тогда твой отец наверняка еще жив. А пока он жив, есть надежда разыскать его и выручить из беды.

Нижний край аппарели коснулся земли. Роман Данилович махнул рукой, и из «уазика», на котором он приехал, вышли его люди. Жук и Баклан резвой рысцой наперегонки взбежали по наклонному, обитому рубчатой резиной пандусу и скрылись в тускло освещенном брюхе самолета, а Спец, накинув на голову капюшон и прислонившись задом к мокрому переднему крылу машины, закурил и стал с видом праздного зеваки глазеть по сторонам, не обходя своим вниманием и собеседника Ти-Рекса. Судя по его позе, Расулов ему активно не нравился, и Быков не мог его за это осуждать. Он и сам относился к «лицам кавказской национальности» с предубеждением, которое основывалось не на предрассудках, а на богатом жизненном опыте. Он сознавал, конечно, что опыт у него, кадрового офицера ВДВ, прошедшего горнило многих войн и региональных конфликтов, весьма специфический — прямо скажем, не тот, которым станешь делиться с подрастающим поколением, если не хочешь вырастить банду оголтелых фашистов; он помнил, что все люди — братья, и не собирался с этим спорить, но кавказский акцент, явственно звучавший в речи собеседника, действовал на него так же, как, должно быть, действовали звуки немецкого языка на солдат, только что вернувшихся с германской войны. Вероятно, собеседник испытывал к нему схожие чувства, и Быков уже не впервые напомнил себе, что Расулову сейчас намного тяжелее: мало того что у него пропал отец и начались неприятности с кровниками, так его еще, будто в насмешку, и зовут Игорем. А хуже всего, что надеяться ему в данный момент не на кого, кроме иноверцев, которые у него лично не вызывают ни доверия, ни симпатии…

Откуда-то послышалось приглушенное ворчание автомобильного двигателя — судя по звуку, мощного, оборотистого. Подняв голову, Роман Данилович увидел, как на краю открытого грузового люка блеснули включенные фары. Сверкнула хромом решетка радиатора, и по аппарели на мокрый бетон взлетной полосы осторожно скатился черный «бентли-континенталь» — сияющий, манящий, как мечта, похожий не то на реактивный истребитель, не то просто на выпущенную из ствола снайперской винтовки лакированную пулю. За рулем этого бешено дорогого заграничного дива, опустив до упора тонированное стекло и глядя на Быкова с напускным пренебрежением (отойди, мужик, не видишь, человек едет!) сидел Жук. Номера на «бентли» были московские, и Роман Данилович с легким неудовольствием подумал, что в своем стремлении поскорее разыскать пропавшего Расулова господин Шапошников слегка перегибает палку. Ясно, что денег у него куры не клюют, но зачем ими так демонстративно швыряться? Когда у него попросили надежную машину, он выкатил из гаража «лендровер», а когда попросили модную — вот, извольте полюбоваться! «Хорошо, что я не сказал «дорогую», — подумал Быков, глядя, как «бентли» практически беззвучно отъезжает в сторону и паркуется рядом с «уазиком». — Или шикарную. Интересно, что бы он тогда прислал — «майбах»? Двадцатиметровый белый лимузин на базе «хаммера»?»

— Ух ты! — восторженно воскликнул Якушев и вознамерился похлопать «бентли» по капоту, но машина, как живая, резко отпрянула назад и сейчас же не менее резко прыгнула вперед, заставив Якушева испуганно отскочить. — Ты чего делаешь, насекомое?!

— А нечего руки распускать, — высунувшись в окно, наставительно сказал ему Жук. — Бабу свою лапай!

Якушев показал ему неприличный жест и снова повернулся к аппарели, по которой уже съезжала управляемая Бакланом «Лада» двенадцатой модели. Баклан вел машину, не обращая ни малейшего внимания на Якушева, который откровенно дурачился, подавая противоречивые сигналы руками и зычно выкрикивая: «Дышло влево! Дышло вправо! Майна! Вира! Ровней держи, деревня!» «Лада» была серебристая, как «мерседес» Расулова, и почти такая же сверкающая, как «бентли», за рулем которого все еще сидел, наслаждаясь доступной лишь немногим избранным роскошью, учитель труда из небогатой средней школы Валерий Жуков. Глядя на нее, Быков снова мысленно посетовал на господ олигархов, имеющих обо всем на свете свои собственные понятия, коренным образом отличающиеся от понятий, которыми оперируют простые смертные. Судя по номерному знаку, «Лада» была зарегистрирована если не сегодня спозаранку, то в самом крайнем случае вчера, сразу после звонка Быкова. Очевидно, тогда же ее и купили, причем не с рук, а в салоне — в личной конюшне «владельца заводов, газет, пароходов» такую крестьянскую лошадку днем с огнем не сыщешь. Она была новенькая, как только что отчеканенный рубль, и это бросалось в глаза буквально с первого взгляда. Видимо, именно так в представлении господина Шапошникова выглядел неприметный автомобиль, который его просили доставить. Впрочем, это было дело поправимое: Роман Данилович не сомневался, что, пройдя в такую погоду с десяток километров по российским дорогам, «двенадцатая» перестанет мозолить окружающим глаза своей вызывающей новизной, замызгавшись по самую крышу и неотличимо слившись с серой массой непрезентабельных поделок отечественного автопрома.

Еще он про себя позавидовал своим бывшим подчиненным, все еще не вышедшим из того возраста, когда короткого ночного сна вполне хватает, чтобы восстановить не только физические силы организма, но и свойственный молодости жеребячий оптимизм. Они резвились и валяли дурака так, словно вчерашнего рейда и увенчавшей его кровавой бойни в ауле не было и в помине, а впереди их поджидали не новые опасности, а приятный отдых на морском курорте в компании длинноногих девиц легкого поведения.

— Данилыч! — восторженно заорал простодушный Баклан, выбираясь из машины. — Командир, она ж новенькая! Только из салона, муха не садилась! Он что, чокнутый, этот твой Шапошников?

— А чем ты недоволен? — спросил Быков.

— Да я-то доволен, — пожал плечами Баклан. — Но жалко же, блин! У нее на одометре, считай, пусто. Это же не тачка — мечта! Мне б такую взамен моего корыта — я бы горя не знал. Всю жизнь мечтаю прийти в салон и взять машину, что называется, с нуля, да где там! А тут — на, пользуйся, убивай на здоровье. Ей бы обкатку пройти, а ее с ходу под танки…

— Фи, плебей, — послышался из открытого окна «бентли» полный деланного презрения голос Жука.

— Дуло залепи, — посоветовал Якушев.

Он стоял к Быкову и Расулову спиной, так что тем не было видно, на кого он смотрит, к кому обращается, но по тону, в котором не было даже намека на шутливые нотки, Роман Данилович догадался, что совет адресован Баклану, непозволительно, с точки зрения Спеца, распустившему язык при посторонних.

Ибрагим Расулов, которого Быкову было трудно даже в мыслях называть Игорем, видимо, тоже все отлично понял. Кашлянув в кулак, он после секундного колебания все-таки протянул Быкову руку.

— Желаю удачи.

Роман Данилович пожал протянутую руку и молча кивнул на прощание. Расулов тоже молча повернулся к нему спиной и зашагал к своему «мерседесу». Отдав водителю зонт, он забрался на заднее сиденье. Мягко стукнула дверца, двигатель чуть слышно заурчал, и машина укатила, стеля по мокрому бетону легкий, быстро тающий дымок выхлопа.

— Я, конечно, все понимаю, — громко произнес в наступившей тишине Баклан, глядя вслед уехавшему автомобилю. — Спасательная операция, благородное дело, предотвращение вооруженного конфликта и так далее… Но, ей-богу, догнал бы гада, вынул бы глаз и в задницу вставил! Принц крови, мать его за ногу и об колено! Мы для него жизнью рисковали, а он хоть бы спасибо сказал!

— Оно тебе надо? — вполголоса спросил Якушев.

Не вступая в дискуссию, Роман Данилович подошел к «бентли» и поманил пальцем Жука. Жук не без сожаления выбрался из уже успевшего прогреться уютного салона под непрекращающуюся морось, которая уже оставила попытки притвориться снегом и превратилась в обыкновенный холодный дождь. Быков взял его за рукав и отвел в сторонку.

— И эти туда же, — обиженно сказал им вслед Баклан. — У них, видишь ли, совещание!

— Дуло залепи, — повторил Якушев. — Меньше знаешь — крепче спишь, чего не слышал, того не перескажешь.

— Ну, разве что, — сказал Баклан.

Быков не обернулся.

— Вот что, Валера, — сказал он Жуку, удалившись от остальных на расстояние, гарантирующее конфиденциальность разговора. — Что-то не нравятся мне наши дела. Все кругом умные, все темнят, и верить никому нельзя, потому что…

— Потому что кто-то нас сдал, — закончил за него сообразительный Жук. — Что предлагаешь, командир?

— Даже язык не поворачивается, — признался Быков. — В общем, надо бы все-таки наведаться к Исмагиловым и убедиться своими глазами, что Расулов не сидит у них в зиндане или просто в какой-нибудь кладовке. Это надо сделать быстро, аккуратно и без шума. Никаких попыток освободить, никакой стрельбы, вообще никаких силовых контактов с местными — сходил, разведал, доложил. Не больше и не меньше. Понимаю, дело непростое, но что-то этот младший Расулов не вызывает у меня особого доверия. Мутный он какой-то, и глядит волком… Исмагилов поклялся ему, что не трогал Магомеда, а он и поверил. Или делает вид, что поверил, а сам себе на уме — только и ждет, чтоб мы отсюда свалили, чтобы устроить новую бойню. Тем более что момент уж очень подходящий: и формальный повод, вроде есть, и Исмагиловых мы прилично потрепали — приходи, бери их голыми руками и складывай в лукошко…

— Я понял, Данилыч, — прервав его вызванные неловкостью и оттого излишне многословные излияния, просто сказал Жук. — Дело пустяковое, тем более что в лицо они меня не знают. Прикинусь туристом, повешу на пузо фотоаппарат… в общем, придумаю что-нибудь.

— Потому я и обратился с этим именно к тебе, — сказал Быков. — Котелок у тебя варит как положено и даже чуточку лучше. Мне бы самому этим заняться, да время поджимает. Надо срочно возвращаться в Москву и для начала поговорить по душам с Логиновым. Не думаю, что он настолько изменился, чтобы продать нас с потрохами, но деньги — страшная сила, не говоря уже о власти. А уж Шапошникова тряхнуть хорошенько сам бог велел.

— Да, — согласился Жук, — его позиция мне сразу не понравилась. Я раскошеливаюсь, а вы будьте любезны выполнять работу и не задавать лишних вопросов… В общем, кто платит, тот и заказывает музыку. Как будто мы и в самом деле наемники… Короче, Данилыч, ты не парься. Делай, что считаешь нужным, а я не подкачаю. Конечно, вместе было бы лучше — что здесь, что там, — но я все понимаю: время. Нас мало, а поспеть надо везде.

Он с откровенным сожалением покосился на «бентли», около которого, как голодная акула возле садка с рыбой, кругами прохаживался Якушев. «Мальчишка, — подумал Быков. — Его отправляют волкам зубы заговаривать, а он жалеет, что не удалось прокатиться с ветерком на крутой тачке…»

Закончив с Жуковым, он отозвал в сторонку Якушева, а затем и Баклана, дав каждому инструкции, оставлявшие довольно большой простор для фантазии и инициативы. Исключение составил разве что Баклан, инициативу которого следовало постоянно направлять в нужное русло во избежание крайне нежелательных последствий. Впрочем, Баклан остался доволен: исполнителем он был почти идеальным, а вот по части планирования у него всегда было туговато.

Покряхтывая и потирая ладони от удовольствия, Якушев погрузился на водительское сиденье «бентли».

— Ты особенно-то не отставай, — сказал он направляющемуся к «Ладе» Баклану, — а то еще, чего доброго, потеряешься. Будешь сидеть на обочине и плакать: люди добрые, подскажите, как до Москвы добраться!

— Дело было не в бобине — раздолбай сидел в кабине, — с достоинством продекламировал Баклан и добавил в прозе: — На одних лошадиных силах далеко не уедешь, тут еще и водить надо уметь.

— Ну-ну, — сказал Якушев, — покажи-ка, дядя, что ты умеешь. Может, ты меня еще и обгонишь?

— Да раз плюнуть, — хмыкнул Баклан. — На прямой, может, и нет, а на трассе — запросто. Как ребенка на трехколесном велосипеде. Помнишь, как в песне: вот пуля пролетела, и ага…

— За руль садись, пуля, — сказал Якушев. — Постарайся хотя бы не заглохнуть, когда трогаться будешь.

— Отставить спортивные состязания, — строго приказал Быков. — Дурака валять будете, когда дело сделаем. Получите с Шапошникова, что вам причитается, купите себе по тачке и гоняйте на здоровье, пока в хлам не разобьете.

— Что я, больной — собственную машину гробить? — возмутился Баклан и, усевшись наконец за руль, запустил двигатель. — Ах ты, ласточка! Что ж ты не моя-то, а?

— Катитесь. С Богом, бойцы, — напутствовал их Быков.

Жук дал отмашку, и машины одновременно сорвались с места так, что задымилась резина.

— Вот клоуны, — сказал Жук, поплотнее натягивая кепи, с козырька которого капало, как со стрехи. — Ну, Данилыч, пора и нам по коням?

— Ни пуха, — сказал Быков, пожимая ему руку.

— К черту, — ответил Жук и, помахав на прощанье, быстрым шагом направился к скучавшему поодаль «уазику» с эмблемой ВДВ на дверце.

Роман Данилович проводил взглядом исчезающие за пеленой дождя рубиновые точки его габаритных огней и стал неторопливо подниматься по аппарели к широкому, как ворота пожарного депо, грузовому люку транспортника: настало время познакомиться с пилотами, которые должны были доставить его в Москву.

Глава 9

— Марьино, — сказал таксист.

Роман Данилович вздрогнул, открыл глаза и увидел за забрызганным окошком знакомую картину: пожелтевшие вытоптанные газоны с пересекающими их по диагонали тропинками, из-за дождей превратившимися в полоски жидкой черной грязи, стада припаркованных автомобилей у обочин, людской муравейник у распахнутых настежь дверей супермаркета и сияющие неровными россыпями освещенных окон неправдоподобно огромные, протянувшиеся на целые кварталы пластины многоэтажных домов.

— Куда тут? — спросил таксист.

— Виноват?.. — сказал Быков, зевая и протирая кулаками глаза.

— Высадить вас где? — переформулировал свой вопрос водитель.

Тон у него был вежливо-неприязненный, и Роман Данилович догадывался, в чем тут соль. Таксист ему попался разговорчивый, из тех, что обо всем на свете имеют свое собственное мнение (как правило, абсолютно безграмотное) и воспринимают пассажиров как безропотных, безответных слушателей, коим это мнение можно высказывать в широко распространенной среди профессиональных водителей категоричной, безапелляционной манере. Переубедить их в чем бы то ни было невозможно, спорить с ними бесполезно — их можно только слушать, поддакивая и кивая в знак согласия. И ничего страшного, если поддакивать вы будете невпопад, — завороженный звуками собственного уверенного голоса, оратор этого просто не заметит. Реакция слушателя его не интересует: он должен высказаться, как человек, страдающий диареей, должен как можно скорее опорожнить кишечник. Зная это, Роман Данилович вовсе не собирался вступать с водителем в пререкания, приготовившись терпеливо слушать. Но сутки у него выдались трудные, поспать почти не удалось, и его сморило, едва водитель пустился в рассуждения по поводу смещения с поста столичного мэра Лужкова. Стерпеть такое пренебрежение было нелегко, но таксист стерпел, хотя и не без труда, стимулируемый суммой, которую должен был получить в конце пути. Цену он заломил безбожную даже по московским меркам, а Быков не стал торговаться, поскольку, во-первых, спешил, а во-вторых, расплатиться намеревался деньгами Шапошникова, экономить которые не видел никакой необходимости.

— Да где угодно, — ответил Роман Данилович на вопрос о месте высадки. — Где запрещающих знаков нет, там и сойдет. Прогуляюсь немного, освежусь, а то меня что-то совсем разморило.

Одарив его полным пренебрежения взглядом, водитель резко принял к обочине и остановился. У Быкова появилось предчувствие, что, когда он распахнет дверь, под ногами окажется лужа, но этого не произошло: лужа была близко, но таксист не рискнул высадить в нее пассажира, габариты которого были способны внушить невольное уважение даже самому толстокожему и твердолобому представителю племени продавцов скорости. Копаясь в бумажнике, Роман Данилович с грустью подумал, что не совсем прав. Его гренадерский рост, армейская выправка и мощная мускулатура производили впечатление вот именно на самых тупых и твердолобых мужчин, привыкших судить о людях по себе и уважать грубую физическую силу. Ну, и еще на баб — тоже, прямо скажем, не первого сорта и далеко не семи пядей во лбу…

Он расплатился, забрал из багажника тяжелую сумку и, отказавшись от предложенной сдачи, с облегчением покинул машину. Уже начинало смеркаться, над городом неподвижно висели низкие серые облака, но дождя не было, и похолодало еще не настолько, чтобы всерьез думать о перчатках. Быков перемахнул через металлическое ограждение, что отделяло проезжую часть от газона, с усмешкой подумав, что таксист все-таки взял пусть маленький, но реванш за вынужденное молчание: не рискнув выгрузить его в лужу, он остановил машину там, где пассажиру, чтобы попасть на тротуар, нужно сперва, уподобившись горному козлу, сигать через препятствие, а потом еще месить грязь, пробираясь к асфальту через топкий, раскисший газон. И ведь не придерешься! Сказали ему: останови где угодно, лишь бы знаков не было, — он и остановил…

Очутившись наконец на тротуаре, он вынул из кармана сигареты и закурил, благо никаких активных действий пока не предвиделось, а думалось ему почему-то лучше всего именно так — на ходу и непременно с сигаретой в зубах. Пищи для размышлений у него хватало, и пищу эту, хочешь не хочешь, следовало поскорее переварить. Еще до того, как транспортный самолет поднялся в воздух, он связался с генералом Логиновым по телефону и попросил его раздобыть кое-какую дополнительную информацию, ранее казавшуюся незначительной и ненужной, но в свете последних событий ставшую жизненно необходимой.

Его превосходительство не подкачал. Он встретил Быкова на аэродроме и лично вручил ему тощую пластиковую папку, содержавшую затребованные сведения. Сведений оказалось кот наплакал; все они уместились на двух страничках компьютерной распечатки, но Быков был не в претензии: времени у генерала было всего ничего, и он совершил настоящее чудо, в такой короткий срок раздобыв хотя бы эти крохи информации.

Там же, на аэродроме, Роман Данилович ознакомился с содержимым папки и сильно помрачнел. Сведения были любопытные, но, увы, ничего не прояснили, а только еще больше запутали и без того непростую ситуацию. Поэтому сейчас, неторопливо шагая по уже успевшему просохнуть тротуару и попыхивая сигареткой, майор Быков ощущал себя так, словно шел с завязанными глазами и связанными за спиной руками по минному полю.

Навстречу ему попалась компания молодых людей призывного возраста и, судя по одежде, из семей с очень скромным достатком. Он предположил, что родители одного или двух из них, быть может, сумеют отмазать своих драгоценных чад от службы в армии, потратив на это все сбережения, но остальных в недалеком будущем наверняка ждала казарма. Логинов и Шапошников правы: если поднимется Дагестан, пламя войны в мгновение ока охватит весь Северный Кавказ, и тогда вот эти мальчишки снова пойдут умирать ни за что — за голые камни, за нефтяные трубы, за чьи-то политические амбиции и банковские счета, и без того едва не лопающиеся от наворованных денег…

Ясно, Магомед Расулов — не Аллах, не пророк и даже не единовластный хозяин Дагестана. Он один не в состоянии предотвратить новую войну, точно так же как ему не дано в одиночку ее развязать. Гибель от шальной пули генерала или даже маршала — это еще не поражение в войне, но это шаг к поражению. Если в центре убило маршала, на правом фланге противник захватил высотку, на левом уничтожил танковую колонну, а в тылу выбросил десант, фронт может сломаться. Словом, как в том старом английском стишке: не было гвоздя — подкова упала… Лошадь захромала, командир убит, конница разбита, армия бежит…

Все сводится к тому, что каждый должен держать оборону на доверенном ему участке. И майор Быков, не особенно об этом задумываясь, намеревался оборонять свой окоп до самого конца — просто потому, что служил в армии и не умел думать и поступать иначе.

Бросив сигарету в урну, он свернул на выложенную цементной плиткой дорожку, что тянулась наискосок через обширный, утыканный чахлыми прутиками каких-то саженцев пустырь к выкрашенным в приятные глазу цвета башням высотных домов в глубине микрорайона. Дом, в котором обитал Баклан, он отыскал без труда, хотя был здесь всего второй раз в жизни, — сказывалась многолетняя привычка мгновенно и безошибочно ориентироваться на любой местности, помноженная на отличную зрительную память.

Темно-серая с металлическим отливом «девятка» Лугового стояла на том же месте, где Роман Данилович видел ее последний раз. Хозяин не подходил к ней всего пару дней, но машина уже успела изрядно запылиться. Дождь, безуспешно пытавшийся смыть пыль, разрисовал ее причудливым узором: крышу и капот в желтовато-серую крапинку, а борта — в неровную полоску, как у зебры. Даже на глаз машина выглядела изрядно потрепанной, усталой и какой-то обиженной, словно отсутствие любимого хозяина глубоко ранило ее чувства.

Быков выкурил еще одну сигарету, стоя поодаль с праздным видом и исподтишка внимательно осматриваясь по сторонам. Заметить наружное наблюдение ему не удалось, но это, увы, не означало, что его действительно нет. Как бы то ни было, приходилось рисковать: дел у него хватало, а времени, напротив, было в обрез, так что общественный транспорт отпадал. Его собственное авто, мафусаилова века «уазик», остался в гарнизоне, а перемещаться по Москве на такси казалось накладным и вдобавок небезопасным: в острой ситуации таксист мог сдрейфить и дать стрекача или, наоборот, остановиться как раз тогда, когда нужно улепетывать со всей возможной скоростью.

Подойдя к машине, Быков поставил сумку на асфальт рядом с передним бампером, открыл дверцу и освободил защелку капота. Баклан не стал тратиться на охранную сигнализацию, иммобилайзер, системы спутникового обнаружения и даже вульгарные «секретки», справедливо полагая, что возраст автомобиля служит ему наилучшей защитой. Впрочем, уезжая на Кавказ, он все же принял кое-какие меры к тому, чтобы его «ласточка» не сменила хозяина, пока он выясняет отношения с горцами. Упомянутые меры сводились к тому, что Баклан, недолго думая, снял и отнес домой аккумулятор. Изначально он предлагал Быкову подняться к себе в квартиру и забрать оставленный прямо в прихожей жизненно важный агрегат, но Романа Даниловича такой вариант не устроил: а вдруг засада? Поэтому, отправляясь сюда, он приобрел новую аккумуляторную батарею в первом повстречавшемся по пути магазине запчастей. Батарея, как водится, оказалась тяжелой, зато можно было не бояться, что она подведет в самый ответственный момент.

Установив аккумулятор на место и приладив клеммы, Быков за неимением гаечного ключа зажал гайки пальцами. В надежности крепления можно было не сомневаться: еще в бытность курсантом Рязанского училища Роману Даниловичу случалось на спор скатывать в трубочку монеты.

Осмотр двигателя не принес никаких сюрпризов, уровень масла тоже был в порядке. Быков захлопнул капот и сел за руль. На передней панели стояло украшение, показавшееся ему сомнительным. Это была детская игрушка, представлявшая собой довольно реалистично выполненную фигурку тираннозавра. Словно этого было мало, чья-то преступная рука обрядила звероящера в миниатюрный, по фигуре, бело-голубой десантный тельник, а на пластиковом черепе рептилии сидел залихватски сдвинутый набок голубой берет — очень похожий на настоящий, только маленький.

Глядя на прижизненный памятник самому себе, Быков усмехнулся. Такая прямолинейная, без лишних тонкостей и интеллектуальных выкрутасов шутка была вполне в духе Баклана и прямо указывала на то, что он очень дорожит своим военным прошлым. Роман Данилович перестал улыбаться и вздохнул: эх, Баклан, Баклан…

Луговой был парень простодушный и, если называть вещи своими именами, недалекий, зато бесстрашный и без камня за пазухой. При прочих равных условиях Быкову и в голову бы не пришло в чем-то его подозревать, но папочка, переданная ему на аэродроме генералом Логиновым, помимо всего прочего, содержала один неприятный факт, напрямую касавшийся Баклана. Если верить добытой генералом информации, пару лет назад Баклан подвизался в качестве сотрудника службы безопасности крупной коммерческой структуры, которая была и по сей день оставалась прямым и самым главным конкурентом холдинга, возглавляемого Шапошниковым.

Само по себе это мало что значило, тем более что Баклан был не из тех, кто способен затеять и довести до конца двойную игру. Правда, коль скоро речь шла о большом бизнесе и политике, ему и не надо было ничего затевать самостоятельно: затейников вокруг с лихвой хватало и без него, и любому из них ничего не стоило использовать Лугового втемную. Быков вспомнил, что Жуков и Якушев, считавшиеся в отряде записными шутами, очень быстро перестали обращать острие своих не всегда безобидных проказ в сторону Баклана. Его было просто неинтересно разыгрывать, он принимал за чистую монету любую чушь, произносимую серьезным тоном, и начинал понимать, что его снова обвели вокруг пальца, только когда все вокруг уже неприкрыто покатывались со смеху.

То же самое вполне могло произойти с ним и теперь, с той лишь разницей, что никакими шутками тут и не пахло. Правда, если бы Баклан клевал с чьей-то щедрой ладони, у него просто не хватило бы ума скрывать свое так называемое богатство, продолжая ездить на том ведре с болтами, за рулем которого сейчас сидел Быков…

Чаши внутренних весов Романа Даниловича колебались из стороны в сторону, не в силах перевесить одна другую. Еще сегодня утром подозревать в чем-то своих ребят для него было так же немыслимо, как назвать родную мать шлюхой, — не обозвать сгоряча, кинув в запале ссоры первое пришедшее на ум оскорбление, а обдуманно и спокойно констатировать неоспоримый факт. Кое-какие мыслишки, разумеется, появлялись, но он гнал их прочь: думать о таких вещах всерьез было просто невозможно. Но коротенькая строчка в жизнеописании Баклана, повествующая о его недолгой карьере охранника в головном офисе солидной фирмы, мгновенно перевернула мир с ног на голову. Эта проклятая строчка означала, что Баклан хотя бы теоретически и, возможно, не вполне осознанно все-таки мог работать на противника, снабжая его информацией, которая едва не стоила им всем головы. А если Баклан, самый бесхитростный и простодушный, мог оказаться предателем, то подозревать остальных сам бог велел.

Якушев, например, давал уроки фехтования и работал инструктором по боевым единоборствам в спортивном клубе, расположенном почти в самом центре Москвы. Местечко было не из дешевых, и народ сюда ходил хоть и разный, но сплошь солидный, состоятельный. Интересы учеников Якушева вполне могли пересекаться с интересами Шапошникова. К тому же, по его собственным словам, он получал приличные деньги за то, что натаскивал охранников и бодигардов сразу нескольких фирм и охранных агентств — то есть, опять же, имел отличную возможность сообщить что угодно и кому угодно. Зачем? Да затем, что чужая душа — потемки. И в потемках этих может скрываться все что угодно, особенно если вспомнить, что не так уж давно родное отечество, за которое ребята честно проливали кровь, спокойно им в эти самые потемки наплевало. Обидели парней тогда крепко, а большая обида требует соответствующей компенсации, тоже немаленькой. Приложить руку к разжиганию еще одной кавказской войны — чем не способ разом расплатиться за все? Этот мотив присутствует у всех троих, и все трое не так богаты, чтобы отказаться от щедрого вознаграждения за труды — скорее уж наоборот…

Правда, Жук, этот перебивающийся с хлеба на воду учитель труда, как явствует все из тех же документов, что хранятся в тощей пластиковой папочке, является владельцем не только дорогих часов и зажигалки в позолоченном, а может быть, и вовсе золотом корпусе, но и недурного загородного дома, в гараже которого скучает в ожидании нечастых прогулок внедорожник престижной марки «лексус». Если разобраться, само по себе это тоже ни о чем не говорит. Кто знает, чем промышлял Жук до того, как устроился на свою теперешнюю работу, и кто возьмется предположить, чем он подрабатывает в свободное время? Да елки-палки, деньги в наши дни — не такая уж большая проблема для энергичного и неглупого парня вроде Валеры Жукова. В конце-то концов, их можно получить в наследство или просто выиграть в лотерею. Правда, насчет этого в доставленном генералом досье ничего не сказано, но и выписок из уголовных дел с номерами статей Уголовного кодекса и вынесенными судом приговорами там тоже нет. Не пойман — не вор, а нафантазировать можно чего угодно. Но это тщательно скрываемое богатство — штришок, который заставляет задуматься.

И если уж подозревать ребят, то о генерале Логинове и господине Шапошникове даже и говорить не приходится. Эти попадают под подозрение в самую первую очередь. И что с того, что ни один, ни второй не получают от исчезновения Магомеда Расулова и гибели майора Быкова с группой никакой видимой выгоды? Что с того, что Расулов — друг Шапошникова, а Быков с Логиновым съели на двоих не один пуд соли? Выгода не всегда лежит на поверхности, особенно когда речь идет о выгоде, извлекаемой такими людьми. И мотив у них общий — вернее, целых два мотива: деньги и власть. И то и другое — наркотик похлеще героина, и, как в случае с героином, подсевший на иглу нуждается в постоянном увеличении дозы. Ради власти и денег любой из них мог затеять двойную игру. И то, что эта игра смертельно опасна, ничего не меняет. Они не первые и не последние, кто пытается водить за нос Кремль. И надобно заметить, что многим это сходило с рук. Потому что чем выше занимаемое вором положение и чем больше он украл, тем меньше вероятность, что его в один прекрасный день возьмут за штаны и призовут к ответу. А что до папочки с компроматом, так ее господин генерал мог состряпать и подкинуть нарочно, чтобы перевести стрелки с себя на ребят. И, очень может статься, действуют эти старики-разбойники, эти воины-интернационалисты, ветераны афганской кампании не поодиночке, а заодно. Они ведь друзья, и, хотя друзей в бизнесе не бывает, старая дружба вполне могла стать отличным фундаментом для взаимовыгодного делового сотрудничества…

Все это было чертовски скверно, но другой реальностью, в которой можно укрыться от проблем и неурядиц, Роман Данилович не располагал, а значит, следовало довольствоваться той, что была в наличии. Он подбросил на ладони презентованный Бакланом ключ, вставил его в замок зажигания и дотронулся до тираннозавра в тельняшке с полуосознанным желанием убрать его с глаз долой в бардачок. Но тезка оказался надежно приклеенным к пластику приборной панели, и Быков решил, что так тому и быть: в конце концов, на фоне всех прочих неприятностей эта выглядела сущим пустяком.

Он уже хотел повернуть ключ, но тут ему очень кстати вспомнился вчерашний день — вернее, устроенный Бакланом фокус с гранатой, засунутой под днище автомобиля. Бормоча нехорошие слова, он выбрался из-за руля, присел на корточки и попытался заглянуть под машину. Увы, это был не грузовик и даже не «уазик», и, чтобы осмотреть днище, пришлось опуститься на одно колено и опереться рукой о грязный асфальт.

Под днищем, помимо нескольких килограммов присохшей грязи, не обнаружилось ничего лишнего. Обозвав себя старым дураком, Роман Данилович вернулся за руль, с ненужной силой хлопнул дверцей, чертыхнулся, вспомнив, что это действительно не «уазик», и запустил двигатель. Пока тот прогревался до рабочей температуры, Быков выкурил еще одну сигарету, а заодно мысленно уточнил план предстоящих действий. Сумерки сгущались, вокруг становилось все больше освещенных окон, но день еще далеко не кончился. Более того, рабочий день тоже еще продолжался, и, не дав двигателю прогреться до конца, Роман Данилович вывел машину со стоянки: нужно было успеть кое-кого навестить до того, как начнется час пик и на дорогах образуются пробки.

По дороге он часто поглядывал в зеркало заднего вида, но слежки так и не обнаружил. Дважды или трижды ему казалось, что одна из идущих в попутном направлении машин слишком долго висит у него на хвосте, но всякий раз подозрительный автомобиль куда-нибудь сворачивал и терялся из вида. Почти уверившись, что за ним никто не следит, Роман Данилович остановил «девятку» напротив спортивного зала, в котором до недавних пор работал Якушев. Мимо медленно, мигая указателем поворота и явно выискивая местечко для парковки, проехал какой-то джип. Он остановился в нескольких метрах от машины Быкова. Правая передняя дверца распахнулась, выпустив дюжего мордатого молодца в кожаной куртке. Роман Данилович слегка напрягся, но молодец, даже не глянув в его сторону, скрылся за зеркальной дверью ювелирного салона. Через пару секунд, заперев машину, за ним последовал водитель — тоже крепкий, широкий в кости, круглолицый, стриженный ежиком. С того места, где сидел Быков, было хорошо видно, что в салоне джипа больше никого нет. Вслух обозвав себя параноиком, майор выбрался из машины и вошел в спортивный клуб.

Тогда на крыльце ювелирного салона появился пассажир джипа. Он спустился по ступенькам на тротуар, вынул из кармана мобильный телефон и стал кому-то звонить, не сводя глаз с потрепанной «девятки» модного когда-то цвета «мокрый асфальт».

* * *

Лейтенант дорожно-патрульной службы ГИБДД Мальков прохаживался по обочине вдоль припаркованного под щитом дорожного указателя «форда» с радаром в одной руке и полосатым жезлом в другой. Его бессменный напарник прапорщик Романов, мутный с похмелья, мучимый неотвязной тухлой отрыжкой, сидел в машине и, воняя перегаром на весь лес, притворялся, что не спит. Никакого толку от него в его нынешнем состоянии не предвиделось, но, по мнению Малькова, хорошо было уже то, что Романов молчал, будучи просто не в силах доставать напарника нескончаемыми занудными разговорами о бабах, политике и начальстве, которое, как та старуха из «Сказки о рыбаке и рыбке», само не знает, чего ему надобно.

Погода стояла не то чтобы шикарная — прямо скажем, не май месяц, — но и не такая скверная, как можно было ожидать. Первый снег, растаяв, пока не спешил вернуться, и, хотя над шоссе неподвижной серой массой повисли сплошные низкие облака, дождя не было тоже. Температура держалась плюсовая, и Мальков в своей утепленной зимней униформе чувствовал себя вполне комфортно. Они несли службу около перекрестка — не слишком оживленного, но приносящего стабильный доход. Место было почти идеальное: тут, на пересечении пролегающих через лесной массив второстепенных трасс, водители поневоле расслаблялись и допускали массу мелких нарушений. В десятке километров отсюда располагалась придорожная закусочная, регулярно поставлявшая патрульным жирный улов в лице водителей, не сумевших во время приема пищи отказать себе в бутылочке пивка, а то и в рюмочке водки. К неоспоримым достоинствам этого места относилось еще и то, что оно практически никогда не посещалось начальством, что сводило к минимуму риск нажить неприятности из-за, мягко говоря, нерабочего состояния прапорщика Романова.

Мимо, громыхая разболтанными железными бортами, проехал трейлер, на открытой грузовой платформе которого одиноко торчал, выставив напоказ шестерни, клапаны, топливные трубки и прочие потроха, замызганный, явно неисправный дизельный мотор от большегрузного тягача. Следом протарахтела, стреляя сизым дымком, похожая на спичечный коробок с колесиками «Ока». Мальков зевнул и посмотрел на часы. До конца дежурства было еще далеко, а в кармане уже шуршал, согревая душу, неплохой улов. Немного раздражало, что придется делиться добычей с Романовым, который сегодня и пальцем не шевельнул, чтобы заработать на маслице поверх сухого казенного бутерброда, но лейтенант знал: придет день, и напарник точно так же выручит его самого.

В отдалении возник и начал быстро приближаться непривычно высокий, кажущийся злобным звук работающего на высоких оборотах мотора. Лейтенант решил, что к нему на большой скорости приближается мотоциклист верхом на одном из этих стремительных, мощных двухколесных чудищ, которых в последние годы в России развелось видимо-невидимо. Байкеров Мальков недолюбливал и как сотрудник ГИБДД, и как обычный, рядовой водитель. Носятся они как угорелые, вовремя их заметить удается далеко не всегда, на правила дорожного движения им наплевать с высокого дерева — то есть они, эти моторизованные кентавры с завышенной самооценкой, представляют собой реальную угрозу безопасности на дорогах. А бороться с этой угрозой тяжелее, чем с любой другой, — поди-ка поймай его, когда у него скорость, как у реактивного истребителя, плюс маневренность и проходимость, которые твоему «форду» и во сне не снились! Погоня на автомобиле за байкером — сплошное унижение, связанное к тому же с немалым риском того, что этот идиот расшибется в лепешку, не справившись с управлением, а вину за его безвременную кончину повесят на тебя.

Мальков прислушался. Звук мотора стал ближе, и у лейтенанта возникли сомнения в том, что производит его именно мотоцикл. Их пост расположился в ложбинке между двумя небольшими, пологими возвышенностями. Дорога отсюда просматривалась в обе стороны как минимум на километр, и, когда слева на гребне холма блеснули низко посаженные яркие фары, сомнения превратились в уверенность: да, это был вовсе не мотоцикл, а мощный спортивный автомобиль из тех, что способны летать (и летают-таки!) со скоростью около трехсот километров в час.

Мальков вскинул навстречу приближающемуся потенциальному нарушителю радар. Светящиеся цифры на дисплее сложились в неутешительный итог: девяносто три километра — норма, почти эталон соблюдения установленного скоростного режима. Мальков еще немного подержал возможную добычу на прицеле и разочарованно опустил радар: скорость машины не возросла, как он надеялся, а, наоборот, немного упала.

Впрочем, это вовсе не означало, что владелец дорогого заграничного авто проедет мимо просто так, не сделав взноса в фонд материальной помощи семьям сотрудников ГИБДД. За рулем таких вот крутых тачек сидят, как правило, сущие отморозки, уверенные, что мир вращается вокруг них и что им все на свете дозволено — пьяные, обкуренные, обколотые, с пакетиком кокаина в кармане, с незарегистрированным стволом в бардачке, с чужой бабой на соседнем сиденье или просто без документов. А на что они, документы, когда бумажник едва не лопается от зелени?

В принципе, лейтенант Мальков был готов подписаться под последним спорным утверждением обеими руками — естественно, при том условии, что упомянутой зеленью поделятся с ним. Он шагнул с обочины на асфальт шоссе, но не успел поднять жезл: будто угадав его небескорыстное намерение, дорогая иномарка замигала оранжевым огоньком указателя поворота и замедлила ход.

Обутые в новенькую низкопрофильную резину титановые колеса коротко прошуршали по каменистой земле обочины. Мальков с некоторым усилием отвел взгляд от красующейся на капоте эмблемы — осененной широко распахнутыми крыльями буквы «В». Такие пташки залетали в здешние края нечасто — во всяком случае, Мальков до этого момента видел «бентли» только по телевизору да в автомобильных журналах, которые любил полистать на досуге.

Тонированное стекло с тихим жужжанием и шорохом плавно опустилось. Мальков машинально повел носом, но из салона не пахло ни алкоголем, ни марихуаной, ни даже табачным дымом — то есть вообще ничем, кроме натуральной кожаной обивки и одеколона, которым пользовался водитель. Упомянутый субъект находился в машине один. Лет ему было где-то около тридцати или чуточку меньше; он был рослый, спортивный и выглядел абсолютно трезвым. Условия, в которых существовал лейтенант ГИБДД Мальков, не способствовали развитию способности с первого взгляда отличать фирменную вещь от копеечной китайской подделки, поэтому одежда водителя не произвела на него никакого впечатления: парень был одет аккуратно, в современном спортивном стиле, а сколько стоило надетое на него тряпье — пару тысяч рублей или несколько тысяч евро, — сказать было затруднительно.

— Здорово, командир, — блеснув широкой белозубой улыбкой, приветствовал Малькова этот тип.

— Здравствуйте, — сухо ответил лейтенант.

От его профессионально цепкого взгляда не укрылось то обстоятельство, что водитель не поленился пристегнуться ремнем безопасности, и Мальков воспринял это чуть ли не как личную обиду: ну нельзя же так, в самом-то деле! Может, у него еще и документы в порядке, и аптечка полностью укомплектована?!

Водитель щелкнул кнопкой замка, ремень беззвучно намотался на ролик. Дверца мягко распахнулась, и водитель подошел к Малькову, оказавшись действительно очень рослым, почти на голову выше лейтенанта, который тоже не был карликом. В руке этот законопослушный до отвращения тип держал своеобразный бутерброд, жизненно необходимый при общении с сотрудниками ГИБДД и состоящий из бумажника с документами и туго набитого кошелька.

— Есть одно дело, — сообщил водитель, держа свой «бутерброд» на виду, в полной боевой готовности. — Нужна помощь, командир. Сам понимаешь, в долгу я не останусь.

— Что-то случилось? — все так же сухо осведомился лейтенант.

Водитель не успел ответить. Их беседа была прервана появлением прапорщика Романова, который, углядев в паре метров от себя доселе невиданное в здешних краях диво, вышел из прострации и взбодрился настолько, что счел возможным выбраться из теплого, провонявшего перегаром салона патрульной машины и присоединиться к напарнику. Ступал он не совсем твердо, глаза заплыли и отливали красным, как у упыря, а форменная шапка сбилась набок, так что кокарда обреталась не над переносицей, как положено по уставу, а где-то в районе правого виска.

— Ух ты, «бентляк»! — не вполне членораздельно восхитился прапорщик, а потом, бросив взгляд на московский номерной знак, разочарованно добавил: — А, ну, конечно… Так какие проблемы, товарищ водитель?

Трезвый Мальков заметил, что вмешательство в разговор пьяного прапорщика вызвало у «товарища водителя» улыбку, которую тот едва сумел сдержать.

— Проблем две, — сообщил этот весельчак, — большая и маленькая.

— Всего две? — усомнился Романов. — Ничего, это дело поправимое.

— Документики предъявите, — поспешил вставить лейтенант. По сути это требование никоим образом не противоречило только что прозвучавшему заявлению, но Мальков считал, что прапорщик высказался излишне прямолинейно — как всегда, когда бывал не в себе. — Просто на всякий случай, а то мало ли что…

Романов, разумеется, не мог спокойно стоять на месте. Пробудившись от алкогольной полудремы, мало чем отличавшейся от обморока, его деятельная натура заявляла о себе все настойчивее и бестолковей. Глядя через плечо Малькова в послушно представленные на рассмотрение документы и дыша напарнику в лицо густым смешанным запахом перегара и рвоты, прапорщик разочарованно протянул:

— А-а, доверенность…

— А вы думали, это мой аппарат? — рассмеялся водитель. — Не, мужики, я до такого еще не дорос. Это моего шефа цацка. Просто дал попользоваться, чтоб скорее было.

— А что за спешка? — делая вид, что внимательно разглядывает документы, поинтересовался Мальков.

— Знакомый у него пропал. Тут, на вашей трассе. Стартовал на Москву и как в воду канул — туда не доехал, домой не вернулся…

— Может, у бабы завис? — предположил Романов.

— Может, и завис, — сказал водитель. — Мое дело маленькое. Сказали: ищи — я и ищу. Вот, гляньте — может, встречали?

Он вынул из внутреннего кармана куртки и протянул Малькову фотографию какого-то немолодого кавказца. Поверх фотографии, прижатая большим пальцем, лежала купюра достоинством в сто евро. Прежде чем Мальков успел принять фотографию с приложенным к ней скромным подарком, и то и другое очутилось в загребущих лапах Романова.

Лейтенанту показалось, что Романов как-то слишком долго смотрит на фотографию. Ему лично изображенная на снимке усатая горбоносая физиономия была незнакома, но внезапно появившееся в глазах прапорщика осмысленное, трезвое и колючее выражение Малькову не понравилось. У него даже мелькнула мысль, что Романов, вполне возможно, каким-то боком причастен к исчезновению этого кавказца, но он не стал додумывать ее до конца: если напарник провернул выгодное дельце, не поделившись выручкой с товарищем, и при этом влип в историю, это его проблема.

Заминка длилась недолго. По истечении паузы Романов спокойно убрал переданные с фотографией деньги в карман и уставился на водителя «бентли» ровным, тупым, непроницаемым, как бетонная стенка, взглядом. У Малькова немного отлегло от сердца: началась стандартная процедура развода на бабки, а значит, промелькнувший во взгляде прапорщика испуг ему просто почудился.

— Ах да, — сообразив наконец, что от него требуется, спохватился водитель, — это ж еще не все!

Он извлек из того же кармана блокнот и ручку, быстро что-то написал, небрежно вырвал страницу и протянул ее Малькову. На этот раз Романов держал руки при себе; лейтенант взял листок бумаги с неровно оборванным краем и нисколько не удивился, обнаружив, что листок, оказывается, не один — под ним скрывалась еще какая-то бумажка, меньшего размера и весьма приятная на ощупь. Ловко выдвинув ее краешек из-под листка, лейтенант установил, что это точно такой же сувенир, как тот, что полминуты назад перекочевал в бездонный карман прапорщика Романова.

Убедившись, что их с напарником интересы соблюдены, Мальков переключил свое внимание на то, что было написано на листке. Это оказался номер какого-то автомобиля, зарегистрированного в Дагестане. Что-то в сочетании цифр и букв показалось Малькову знакомым, заставив насторожиться. Потом натренированная на специальных семинарах память выдала ответ, забыв поинтересоваться, нуждается Мальков в этом ответе или нет. Лейтенанту с трудом удалось подавить волнение: он вспомнил, где и при каких обстоятельствах видел этот номер, раньше, чем водитель «бентли» снова открыл рот.

— Черный «мерин», — сказал тот. — Позавчера, в первой половине дня… Не видали?

— Нет, — твердо, с уверенностью произнес Мальков, возвращая собеседнику листок, под которым благодаря приобретенным лейтенантом за годы службы навыкам уже не осталось ничего, что напоминало бы деньги.

— Не видали, — авторитетно подтвердил Романов и, подумав, добавил: — Мы как раз в это время — позавчера, в первой половине дня, — на этом участке дежурили. Может, конечно, он мимо нас и проезжал, но разве всех упомнишь? Правила, наверное, не нарушал, прямо как ты, вот внимания и не обратили.

— Правила, — пренебрежительно хмыкнул водитель. — Закон по мелочам нарушать — последнее дело, глупость несусветная. Если уж рисковать, так за приличный куш. Это как с картами: зачем играть по маленькой, если это все равно противозаконно? Я так понимаю: или ставки без ограничений, или вообще за стол не садись.

— Это точно, — вздохнул Романов, старательно избегавший участия в азартных играх по той простой причине, что, начав играть, уже не мог остановиться. Так и играл, пока его, пьяного до безобразия, сыплющего нечленораздельными матерными угрозами, расхлюстанного и без гроша в кармане, не выкидывали вон из заведения. — А что, этот твой пропавший тоже любил играть без ограничения ставок?

— Серьезный мужик, — подтвердил водитель. — А насчет деталей — это не ко мне. Я же говорю, мое дело телячье. Да я его и видел-то всего пару раз, когда они с шефом в кабаке керосинили, сделку обмывали… М-да, дело швах… Где ж его искать-то, черта нерусского? А скажите, мужики, как тут у вас с братвой — не шалят?

Отрицать очевидное было бесполезно, поскольку информация о случаях разбоя в этом районе неоднократно всплывала не только в оперативных сводках, но и в репортажах Центрального телевидения.

— Пошаливают, — сдержанно признал Мальков, отдавая водителю документы. Это действие содержало в себе весьма прозрачный намек, но водитель не торопился оставить напарников наедине. Прогнать его лейтенант не мог: москвич был в своем праве. Он заплатил деньги, а они с Романовым эти деньги взяли и теперь были просто обязаны создать хотя бы видимость столь щедро оплаченного участия и желания помочь, дабы не уподобиться обыкновенным грабителям. У них был свой кодекс чести — очень своеобразный, но все-таки был, — и они блюли его по мере возможности, хотя порой это бывало чертовски трудно.

— Шалят, не без того, — поддакнул прапорщик. — Одних накроем, глядишь, через неделю уже другие объявились. А что ты хочешь — провинция! Колхозы развалились, фабрики стоят, а которые работают, на тех вместо людей автоматические линии. А народу куда деваться? Брюху-то не объяснишь — капитализм, мол, кризис, коррупция… Оно жрать требует, и не раз в месяц, а по три раза на день! Вот пацаны в стаи-то и сбиваются — кто с ножом, кто с обрезом, а кто и просто с куском арматуры… Эх, довели народ, начальнички!..

— Так, может, братва его прижмурила? — спросил москвич, кивая на фотографию кавказца, которую все еще держал в руке Романов.

Прапорщик, спохватившись, вернул ему снимок, а лейтенант, напустив на себя авторитетный вид серьезного, преданного своему делу профессионала, задумчиво изрек:

— Вряд ли. В сводках ничего такого не было. Во всяком случае, не в нашем районе.

— Тебе ближе к Москве надо искать, — поддержал его Романов. — Там этих отморозков как собак нерезаных. А у нас места тихие…

— Дело ясное, что дело темное, — заставив расслабившегося было лейтенанта снова насторожиться, изрек москвич. — Ладно, поищу в другом месте. Спасибо, мужики.

Несмотря на разницу в возрасте, звании, характере и взглядах на жизнь, напарники в данный момент испытывали общее, одно на двоих желание: чтобы этот тип побыстрее сел за руль и убыл к месту постоянной регистрации со всей скоростью, на которую только способен его «бентли». Желание это было настолько сильным, что даже Романов промолчал, не выдав ни одного из многочисленных афоризмов, суть которых сводится к тому, что слово «спасибо» — просто пустой звук, не имеющий никакой осязаемой материальной ценности: из спасибо шубу не сошьешь, спасибо на хлеб не намажешь, спасибо не булькает, не шуршит…

— Не за что, — оставив все эти перлы народной мудрости при себе, задушевным тоном сказал прапорщик.

— Счастливого пути, — не менее задушевно добавил лейтенант.

— Минутку, — заставив Малькова вздрогнуть, остановил этот дуэт идеальных гаишников водитель «бентли». — Еще один вопрос.

— Нам, вообще-то, работать надо, — уже не так приветливо проворчал Романов.

Мальков промолчал, почти уверенный, что под нос ему сейчас сунут удостоверение сотрудника МУРа, следственного комитета, а то, чего доброго, и ФСБ.

— Да бросьте, что вам, жалко? — сказал москвич. — Вопрос-то пустяковый! Я же сразу сказал, что их будет два. Итак, вопрос второй: где тут у вас можно червячка заморить? С шести утра за рулем, маковой росинки во рту не было. Коня бы целиком сожрал, честное слово!

— А, — с видимым облегчением сказал прапорщик, — так это не вопрос. Езжай прямо, километров через десять будет мотель — «Медвежий угол» называется. Там и кормят прилично, и все такое прочее…

Через минуту о присутствии шикарного автомобиля и его подозрительного водителя напоминали только вдавившиеся в гравийно-песчаную смесь обочины следы широких, с диагональным рисунком протектора, колес. Лейтенант Мальков озадаченно почесал затылок, не зная, как начать трудный разговор.

— Башка трещит, — хмуро пожаловался Романов. — Кум, сволочь, никакого удержу не знает, все ему мало… Чего делать-то будем? — спросил он безо всякого перехода.

Вопрос был не риторический. Позавчера, когда у них на глазах и при их непосредственном участии люди в масках захватили и увезли в направлении Москвы усатого кавказца с фотографии и его охрану, у лейтенанта сложилось впечатление, что они с напарником стали свидетелями какой-то операции спецслужб. Конечно, служебных удостоверений им никто не предъявлял, но и денег за участие в данном мероприятии они не получили. Последнее свидетельствовало о сугубо официальном, государственном характере имевших место событий: бандиты либо убирают свидетелей, либо платят им за молчание, а государство считает, что с человека в форме хватит и зарплаты — он ведь присягу давал, какие еще гонорары?! Да и ход упомянутых событий автоматически вызывал в уме вполне определенные ассоциации: спецназ, мигалки, руки за голову, ноги на ширине плеч…

Вечером того же дня, возвращаясь в город со смены, они снова увидели старый автозак. Фургон стоял на обочине, дверца кузова была приоткрыта, а в кабине никого не оказалось. Движимые любопытством, они остановились, подошли к автозаку и заглянули в кузов. Внутри тоже никого не было, а стены, пол и потолок были так густо забрызганы кровью, словно здесь недавно забили небольшое стадо крупного рогатого скота.

Это было так жутко, что до самого города напарники не обменялись и парой слов. Не сговариваясь, они решили молчать о случившемся до тех пор, пока это будет возможно. Их решимость только окрепла, когда начальство ни словечком, ни взглядом не поинтересовалось, как прошла спецоперация, в которой им довелось принять посильное участие. Начальство о ней просто не знало, и они решили: так тому и быть, меньше знаешь — крепче спишь.

Залитый кровью автозак не объявился в сводках происшествий ни утром, ни следующим вечером. Он просто исчез с лица земли, словно его и не было. Мальков, грешным делом, побаивался, что их с напарником могут отправить следом за старым фургоном. Утешало одно: если бы люди, производившие захват, хотели их ликвидировать, они бы сделали это сразу же, прямо на месте. Он очень надеялся, что эта история кончилась и больше никогда о себе не напомнит, но, как теперь выяснялось, надеждам его было не суждено стать явью.

Он не знал, чему именно стал свидетелем, и не хотел этого знать. Заказная мокруха, операция спецслужб, криминальный передел сфер влияния — что бы это ни было, законностью тут и не пахло, и они с Романовым увязли в этой поганой истории по самые уши. И кем бы ни оказался подозрительный тип на «бентли», его появление в здешних краях не сулило им ничего хорошего. Теперь, когда он разъезжал по округе и всюду совал свой любопытный нос, они уже не могли делать вид, что ничего не случилось. За ними много чего числилось, и вымогательство взяток у проезжающих мимо водителей было самым безобидным и невинным из всего, что им могли предъявить. Поэтому лейтенант Мальков никак не мог решить, кого ему больше бояться — бандитов, если его недавний собеседник принадлежит к какой-то крупной криминальной группировке, или коллег из правоохранительных органов.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец хмуро топтавшемуся рядом Романову. — Я думаю, кто-то копает под Кулика, хочет посадить свою картошку на его огороде. Москвичам, наверное, у себя дома тесно стало, вот они к нам и лезут.

— Все-таки и от высшего образования бывает польза, — подумав, сказал заметно просветлевший Романов. — Голова! Кулик — мужик конкретный, резкий, сначала мочит, а уж потом вопросы задает. И братве прибыток, тачка-то крутая, джигиты за нее такие бабки отвалят, что о-го-го!.. В общем, как он любит говорить: мертвые не кусаются.

— Это из Стивенсона, — машинально заметил лейтенант.

— Да хоть из Маркса — Энгельса! Главное, суть схвачена верно…

— Хватит болтать, звони, — перебил напарника Мальков. — А то, чего доброго, свалит, ищи его потом…

Порывшись в глубоком кармане утепленных форменных брюк, Романов извлек оттуда мобильный телефон и нажал клавишу быстрого вызова.

— Здорово, кум! — гаркнул он так громко, словно рассчитывал докричаться до абонента прямо так, без помощи технических средств. — Ну, как сам? Хвораешь? Я тоже… Вот она, жадность-то! Вчера-то небось все мало было, а нынче — ну, явный же перебор!

Мальков бросил на него свирепый взгляд и демонстративно постучал пальцем по стеклу наручных часов.

— Слушай, куманек, — уже другим тоном сказал в трубку Романов. — Надо бы с Куликом срочненько связаться… Ну да, ну да, с Юрием вашим Григорьевичем… Чего? Может, ему еще и в ножки поклониться? И тебе заодно, чего уж там… Ага, а то как же… Да хватит уже пузыриться, ты слушай, я тебе дело говорю! Нарисовался тут один умник на крутой тачке с московскими номерами. Ездит, вопросы задает… Да не знаю я! По ходу, из конкурирующей организации. Тут какие-то козлы на нашей земле свои разборки клеят, и чует мое сердце — неспроста это, кум, ох неспроста…

Мимо, шурша колесами по асфальту, проехала забрызганная дорожной грязью серебристая «Лада» двенадцатой модели. Сидящий за рулем Баклан окинул быстрым взглядом стоящего около патрульной машины и что-то орущего в трубку мобильного телефона прапорщика и усмехнулся: он хорошо изучил Якушева и знал, что тот, когда захочет, может даже покойника заставить плясать гопака.

Глава 10

Аул был небольшой, и почти в каждом его доме сегодня плакали женщины, а уцелевшие мужчины играли желваками на плохо выбритых скулах и сжимали в бессильной ярости смуглые мозолистые кулаки. Накануне многочисленный и уважаемый клан Исмагиловых понес потери, каких в здешних местах не помнили уже давно. Даже в дни первой чеченской и позже, во время так называемой контртеррористической операции, Исмагиловы не теряли зараз столько молодых, сильных, способных носить оружие мужчин.

Аул был охвачен трауром, и это было слышно даже на приличном удалении от околицы. Сидя на камешке, покуривая в ожидании сумерек и краем уха прислушиваясь к доносящимся из селения многоголосым причитаниям, Валерий Жуков не испытывал угрызений совести. Все, кто погиб вчера, все, по ком сегодня плакали похожие на ворон в своих черных одеждах женщины, были вооружены. Они имели численное и огневое преимущество, они первыми открыли огонь, а значит, пенять им не на кого, кроме самих себя. Каждый, кто берет в руки оружие и целится из него в живого человека, должен учитывать вероятность того, что его потенциальная жертва стреляет быстрее и точнее. Война, пусть даже самая крошечная, в масштабах одного отдельно взятого высокогорного селения, — это не компьютерная игра, которую можно возобновить с того места, где тебя подстрелили. Здесь все по-настоящему, все всерьез, и, если ты хочешь убивать, но не готов быть убитым, тебе следует трижды подумать, прежде чем хвататься за ружье.

Самые недальновидные из журналистов и торопящиеся поскорее сделать карьеру сотрудники прокуратуры любят потрещать о репрессиях и притеснениях, чинимых военными в отношении мирного населения на Северном Кавказе. То же говорят и об американцах: ни одно сообщение о событиях в Ираке не обходится без статистики жертв среди мирных жителей. Ясно, ничего хорошего в том, что гибнут люди, нет. Жалеть их, сидя дома, в уюте и безопасности, конечно, легко, но, попадая на театр военных действий, человек очень быстро начинает понимать, что термин «мирный житель» ничего не означает. Мирный житель взявшейся за оружие мусульманской страны — это фикция, пустой звук, мираж, который исчезает, как только вы поворачиваетесь к объекту своего сочувствия спиной, давая ему возможность выстрелить вам в затылок.

— Позвольте вам сказать, сказать, позвольте рассказать, — вполголоса пропел Жук, вспомнив подходящую к случаю старинную матросскую песенку, — как в бурю паруса вязать, как паруса вязать. Позвольте вас на салинг взять, ах, вас на салинг взять и в руки мокрый шкот вам дать, вам мокрый шкотик дать…

Звук собственного голоса, раздавшегося на фоне посвиста ветра в щелях между камнями и доносящихся из аула женских рыданий, показался ему слабым и каким-то неуместным. Мудрить, подыскивая аргументы в свое оправдание, вряд ли стоило. Баклан, например, в этой ситуации высказался бы кратко и исчерпывающе: да так им и надо, пусть не лезут! Слова другие, а суть та же, и никакие рассуждения и оправдания Баклану не нужны: для него любое преступление, совершаемое по приказу Ти-Рекса и под его чутким руководством, — святое дело, за которое его впору представлять к высокому званию Героя России. И в чем-то он, несомненно, прав: солдат должен не философствовать, а выполнять приказы — идти, куда пошлют, и стрелять, в кого скажут. Только так можно одержать победу, а победителей, как известно, не судят.

Именно так Валерий Жуков поступал до сих пор, и точно так же он намеревался поступать впредь. Отданный Ти-Рексом приказ казался ему трудновыполнимым и не особенно разумным, но это был приказ, а с приказами не спорят. Роль подчиненного хороша и удобна тем, что с него взятки гладки: он выполнял приказ, а в том, что приказ был идиотский или даже преступный, не его вина.

Кроме того, Жук допускал вероятность того, что Быков прав. Чудеса случаются, и чаще всего это чудеса поганые. Вряд ли Расулов, отправившись в Москву, мог очутиться здесь, в этом ауле, но чем черт ни шутит! Скажем, такой вариант: его здесь спрятали именно потому, что искать его тут станут в самую последнюю очередь. И это вам не парадокс, ребята, а самая обыкновенная военная хитрость. Жук, если бы кто-то поинтересовался его мнением по данному вопросу, посоветовал бы именно это. Один из героев Честертона любил повторять, что лист проще всего спрятать в лесу. А где спрятать дагестанца, если не в соплеменных горах, среди земляков?

Усмехнувшись собственным мыслям, Жук поднес к глазам бинокль и посмотрел на аул. Селение казалось бы вымершим, если бы не доносившиеся оттуда причитания женщин, оплакивающих своих мужей, сыновей и братьев. Их родственники оказались чересчур самоуверенными и недостаточно сведущими в военном деле, принеся тем самым много горя своим родным. Ветер усилился, он уже не шептал и даже не посвистывал, а басовито гудел и скулил в расселинах, забираясь под одежду и заставляя Жука зябко ежиться. Он начал дуть сразу после полудня и с тех пор не ослаб и не изменил направление. Он трепал полы бушлата и пробирал до костей, но Жук был ему рад: когда ты один как перст и перед тобой стоит сложная боевая задача, в качестве союзника сойдет и ветер.

Задача перед ним стояла действительно сложная, но Ти-Рекс, как всегда, не ошибся с выбором исполнителя. Он всегда знал, кто на что годится, и не напрасно надеялся, что Жук что-нибудь придумает.

Он мог бы провести разведку традиционными методами, день за днем сидя на этой скале, как какой-нибудь чокнутый отец Федор, и высматривая в бинокль женщину или подростка, регулярно носящего еду и питье в неприметную хозяйственную постройку. Но это отняло бы слишком много времени, как и другой план, согласно которому Жук предполагал временно поселиться в ауле под видом безобидного дурачка-побирушки, готового выполнять черную работу в обмен на скудную кормежку. Положение казалось безвыходным, но Жука, как это часто случалось, выручила начитанность.

Ветер все усиливался, гоня по небу рваные клочья туч. Здесь, в высокогорье, они были совсем близко, буквально рукой подать, и Валерий уже не впервые задумался о том, какая сила заставила людей поселиться здесь, среди голых камней, где пригодной для земледелия почвы ровно столько, сколько они собственноручно натаскали из ущелий в плетеных корзинах. Ответ представлялся очевидным: этой силой были воинственные соседи, согнавшие предков здешних обитателей с плодородных земель и оттеснившие на почти неприступные кручи, где их и оставили умирать от голода или выживать. И нет ничего удивительного в том, что за века эти люди научились нападать и защищаться не хуже, а может быть, и лучше, чем пасти скот и возделывать виноградники. А потом они почувствовали вкус к легким деньгам и подались в разбойники — не все, конечно, но многие, очень многие. Потому что воин, оставшийся не у дел, должен либо учиться пахать, либо идти грабить и убивать за деньги…

Жук посмотрел на часы, потом на небо и решил, что не станет ждать темноты. Людей в ауле мало, и все они заняты своей скорбью. А ночью, во-первых, темно, хоть глаз выколи, и в этой темноте будет чертовски трудно заметить в толпе кавказцев того единственного, ради которого он сюда явился. А во-вторых, погода — штука переменчивая, и к ночи ветер может стихнуть, оставив Жука наедине с его проблемами.

В последний раз окинув аул внимательным взглядом и не заметив ничего подозрительного, он взвалил на плечи увесистый плоский рюкзак, надел на ствол пистолета глушитель и стал осторожно, чтобы не подвернуть ногу, спускаться по крутому каменистому склону.

Через сорок минут так никем и не замеченный Жук бесшумной пятнистой тенью проскользнул во внутренний дворик крайнего в селении дома. Уже смеркалось, но в окнах не было света: видимо, во время вчерашнего побоища в заброшенном ауле никто из хозяев этого дома не погиб, и сейчас они в полном составе сидели у кого-то из соседей, исполняя древний ритуал разделения скорби по усопшим. Жук сделал шаг в направлении сарая, и тут навстречу ему из будки, гремя цепью, неторопливо выбрался здоровенный, как теленок, косматый волкодав. Черная пасть приоткрылась, обнажая устрашающего вида клыки, но гавкнуть пес не успел: пистолет в руке Валерия негромко хлопнул, и оказавшийся недостаточно проворным сторож упал с пробитым черепом. Остекленевшие глаза уставились на Жука с немым укором, мощные лапы лежали на каменистой земле, как сломанные мертвые сучья.

— Прости, собака, — вполголоса сказал Жук и снял с плеч рюкзак. — Ты же понимаешь: ничего личного.

В полумраке сарая белели торцы припасенных на зиму поленьев. Поленья были кривые, корявые, разной толщины; глядя на них, Жук вспомнил Али-Бабу, который повстречался с сорока разбойниками, как раз когда собирал в горах хворост. Дров было много, и это Жука вполне устраивало, как и ветер, задувавший через щелястые стены.

Высвобожденная из рюкзака канистра глухо булькнула. Жук осторожно, стараясь не шуметь, открыл ее, и бензин с плеском устремился наружу, распространяя характерный аромат, который ни с чем невозможно спутать. Выйдя из сарая, Валерий выплеснул остатки содержимого канистры на стену дома и чиркнул зажигалкой. Пламя взметнулось с негромким хлопком и затрещало, с аппетитом пожирая сухое дерево и сложенный под навесом старый хлам — какие-то рваные матрасы, грязные пластиковые тазики и корыта, сломанные детские игрушки, вышедшую из строя и не дождавшуюся починки мебель…

К тому времени, когда Жук вернулся на свой наблюдательный пост, в селении горело уже четыре дома и два автомобиля. Вокруг мелкими черными букашками суетились люди — поливали водой из ведер и пеной из автомобильных огнетушителей, пытались сбить пламя одеялами и даже одеждой, выгоняли из дымящихся, готовых вспыхнуть сараев скот, уносили подальше от огня детей и домашнюю утварь. Они сражались мужественно и стойко, но раздуваемое сильным ветром пламя на глазах брало верх, карабкаясь по густо застроенному тесно прилепившимися друг к другу домами склону горы и отвоевывая у людей кровлю за кровлей, стену за стеной, постройку за постройкой. Вершину горы заволокло густым дымом, снизу вместо причитаний и плача доносились встревоженные крики.

Через час, когда в селение прибыл первый пожарный расчет, оно уже пылало от края до края, как пионерский костер в ночь перед закрытием лагерной смены. Насколько мог судить Жук, спастись успели все, от столетнего аксакала до последней курицы. Он долго вглядывался через бинокль в толпу, неровным полукольцом окружившую пожарные машины, но никакого Расулова среди погорельцев, разумеется, не было. Это означало, что его там не было никогда: вряд ли кто-то стал бы похищать известного на весь Дагестан человека и расплачиваться за это такой большой кровью только затем, чтобы потом оставить ценного пленника гореть заживо.

Таким образом, задачу можно было считать выполненной, причем именно так, как хотел Быков: быстро, без лишнего шума и ненужных жертв. Насчет домов и сараев Ти-Рекс ничего не говорил, а если бы даже и сказал, что с того? Омлет не приготовишь, не разбив яйца, и ради достижения цели всегда приходится чем-то жертвовать. Зато у федерального правительства теперь есть еще один шанс пустить пыль в глаза мировой общественности и задобрить горцев, выстроив им новенький, с иголочки поселок где-нибудь в долине. Там к их услугам будут все удобства: горячая вода, канализация, теплые туалеты, электричество, связь, Интернет, а главное — круглосуточный милицейский надзор. А пожар, как водится, спишут на случайность — сигарету кто-нибудь не затушил, мусор поджег, или, скажем, дети со спичками баловались…

Жук забросил за плечо пустой рюкзак, сунул за пазуху пистолет и, повернувшись спиной к охваченному огнем аулу, зашагал прочь, держа курс на ближайший райцентр, откуда ходил рейсовый автобус до Махачкалы.

* * *

Пассажиру на вид было около сорока или, по крайней мере, хорошо за тридцать. Он был высокий, широкий в плечах, но костлявый и сутулый. Бледное лицо с впалыми щеками было побито оспинами, длинный козырек низко надвинутого кепи затенял блеклые, словно выгоревшие на солнце глаза под жидкими пшеничными бровями. Физиономия была скорее неприятная, да и весь он производил нехорошее впечатление чего-то нечистого, липкого, хотя придраться к его внешнему виду было затруднительно — парень был одет, как все, не лучше, но и не хуже, и даже обувь у него, как успел заметить Якушев, была начищена до блеска.

Попутчика Юрий подобрал в кафе мотеля «Медвежий угол», на который ему столь любезно указал страдающий могучим похмельем прапорщик. Менты, у которых он брал интервью, ему не понравились, хотя он и не мог четко сформулировать суть своих претензий. Масла в огонь подлил Баклан, сообщив по рации, что прапорщик, едва расставшись с Якушевым, стал названивать кому-то по телефону. Это была именно та реакция, на которую рассчитывал Якушев, и он не стал обманывать ожиданий стражей порядка, остановившись в названной ими точке и заказав себе плотный обед, который употреблял без недостойной спешки.

На третьей минуте приема пищи возле кафе остановилась знакомая серебристая «Лада», которая уже не выглядела такой вызывающе новой и сверкающей, как давеча на взлетно-посадочной полосе военного аэродрома. Баклан, в обязанности которого входило подстраховывать Якушева на случай дорожных приключений, уселся за столик у окна и сделал заказ. Он жадно глотал пельмени, делая вид, что незнаком с Юрием, и поглядывал в широкое, от пола до потолка окно, за которым на темном фоне хвойного леса виднелась полупустая стоянка.

В какой-то момент там, на стоянке, образовался тот самый субъект, что в данный момент сидел рядом с Якушевым на переднем пассажирском сиденье «бентли». Он был одет в прямого покроя куртку, которая издалека выглядела кожаной, и растянутые на коленях джинсы из синтетической ткани; на голове у него было поношенное кепи, на ногах — модные и притом старательно начищенные мокасины, а в руке — продолговатая спортивная сумка, с виду пустая или почти пустая. Послонявшись между припаркованными машинами и отдав неизбежную дань восхищенного любопытства украшающему собой это сборище металлолома «бентли», человек со спортивной сумкой вошел в кафе.

Здесь он повел себя примерно так же, как и снаружи, на стоянке, то есть принялся бродить от столика к столику, обращаясь к перекусывающим путникам с каким-то вопросом. Путников было раз, два и обчелся; помимо Якушева и Баклана, за столами сидели два дальнобойщика и семейная пара с двумя детьми. Дети уже успели до ушей перемазаться картофельным пюре и теперь наносили поверх этого чернового грунта слой ванильного мороженого; человек с сумкой о чем-то спросил отца семейства и получил в ответ отрицательное покачивание головы. Жена водителя в качестве главного аргумента указала на детей, и проситель, явно не прельщенный перспективой очутиться на заднем сиденье семейного автомобиля в компании этих картофельно-пломбирных монстров, немедленно дал задний ход.

Следующим на очереди был Баклан. Он отверг просьбу незнакомца коротким небрежным жестом, означавшим «отвали, мужик, и без тебя тошно», и вернулся к своим пельменям, больше не обращая на просителя внимания.

Дальнобойщики встретили человека с сумкой без особого восторга, но вполне терпимо. Они явно были не против его подвезти, но на этот раз против оказался он сам: видимо, его не устроило направление, в котором двигалась фура.

Юрий приканчивал десерт, состоявший из чашки вполне приличного кофе и сигареты, когда проситель приблизился к его столику. Просьба у него была вполне стандартная — подвезти, и высказал он ее достаточно вежливым и в меру униженным тоном. Правда, Якушеву показалось, что вежливость дается собеседнику через силу и что слова, не относящиеся к так называемой ненормативной лексике, он припоминает с трудом, но это ничего не меняло: человек нуждался в помощи, и Якушев был готов ее оказать.

Именно так все и задумывалось: ехать, никуда не торопясь, и искать приключения на то место, которое служит водителю основной точкой опоры. По дороге они с Бакланом уже успели один раз подраться с какими-то чудаками, возомнившими себя крутыми бандитами, — далеко, в трех с половиной сотнях километров от этого кафе, — и раздать гаишникам милостыньку в сумме, превышающей месячный бюджет среднестатистической провинциальной семьи. От разговоров с «продавцами полосатых палочек» Якушева уже тошнило, и он понемногу начинал завидовать Баклану, второстепенная роль которого не предусматривала близкого и продолжительного общения с этими раскормленными упырями. К тому же если это и были приключения, то совсем не те, ради которых в Дагестан из Москвы доставили по воздуху роскошный «бентли». Они ни на шаг не приблизили Якушева и Баклана к цели, а между тем Москва была уже не за горами.

Теперь, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. От человека, что делил с Якушевым пространство комфортабельного салона, так и разило приключениями именно того сорта, что искал Юрий. Впрочем, это впечатление могло быть обманчивым. Парень прожил всю жизнь в провинциальном захолустье и привык считать свое убожество нормой — как все, так и я, а что тут такого? Вышел на трассу, чтобы не ждать рейсовый автобус, и случайно сел в машину, которую до сих пор видел только по телевизору, да и то не больше двух раз. Ясно, человек стесняется, мнется, робеет — в общем, чувствует себя не в своей тарелке. А со стороны кажется, что он смотрит волком и замышляет что-то недоброе…

За окном мелькали, сливаясь в сплошную пеструю ленту, оголившиеся в ожидании зимы перелески. От сидевшего рядом провинциала крепко пахло табачным дымом, недавно выпитой водкой, кремом для обуви и одеколоном, запах которого Якушев хорошо помнил еще по армии. Радио хрипело и заикалось, глотая слова, — прием был неуверенный, мешали деревья, стеной стоявшие вдоль шоссе. Якушев подумал, не поставить ли диск, но воздержался: в конце концов, он взял попутчика не затем, чтобы наслаждаться музыкой.

— В Москву? — спросил он, чтобы завязать разговор.

— Более или менее, — уклончиво ответил попутчик.

— На заработки?

— Вроде того. А крутое у тебя точило!

— Босс дал покататься, — сказал Якушев. — Он своего кореша где-то в ваших краях потерял. Вот теперь ищет — разослал пацанов кого куда, знакомых зарядил, напряг связи… Короче, если найдет, кому-то мало не покажется. Ты, кстати, местный? Может, слышал что или видел? Вот этого орла не встречал? На черном «мерине». Он позавчера через эти места должен был проезжать. По ходу, где-то здесь и потерялся.

Пассажир бросил короткий равнодушный взгляд на протянутую водителем фотографию Расулова и отрицательно качнул головой.

— Не-а. Так ты, значит, под крутым шефом ходишь? То-то я гляжу, что не боишься по нашим дорогам на такой телеге разъезжать.

— А чего бояться? — легкомысленно пожал плечами Якушев. — Машина-то не моя, да и застрахована она, так что босс в случае чего внакладе не останется…

— А ты?

— Что — я?

— Ты-то ведь не застрахован! А если и застрахован, на кой тебе, мертвому, бабки?

— Ну ты загнул! — Якушев рассмеялся. — Я за эту консервную банку помирать не собираюсь!

— Да кто ж тебя станет спрашивать, собираешься ты помирать или не собираешься? Снесут башку, и весь разговор.

— За машину? — не поверил Якушев.

— Людей за бутылку бормотухи режут, — хмуро напомнил попутчик. — А если эту тачку удачно загнать, не один год без просыпу бухать можно.

— Так ведь и загнуться недолго, — заметил Якушев.

— Лучше с перепоя, чем с голодухи, — парировал разговорившийся попутчик.

В зеркале заднего вида блеснули фары идущей следом машины. Приглядевшись, Юрий внес поправку: машин было две. Передняя несколько раз мигнула фарами, привлекая к себе внимание.

— Ну, чего тебе, болезный? — пренебрежительно пробормотал Якушев и добавил, обращаясь к попутчику: — Совсем оборзел народ! Едет на «Ниве» и требует, чтоб ему «бентли» дорогу уступил!

Забрызганная грязью белая «Нива» резко ускорилась и выехала на полосу встречного движения с явным и недвусмысленным намерением обогнать дорогую иномарку. Якушев хмыкнул и легонько притопил педаль акселератора. Мощный двигатель злобно взревел, и машина выстрелила собой в сторону горизонта. «Нива» разочарованно вернулась в свой ряд.

— Кайф, — сообщил Якушев. — Как на реактивном само… Ты чего? — умело разыгрывая изумление и испуг, спросил он, увидев у себя перед носом обрез охотничьей двустволки.

— Тормози, — лаконично потребовал пассажир.

— Зачем? — плавно увеличивая скорость, удивился Якушев.

— Я картечью не пользуюсь, — задушевным тоном признался пассажир. — Не тот, сука, эффект. Сечка лучше. Берешь гвозди — обычно сотку, — скусываешь шляпки и ими заряжаешь… Вот это, скажу тебе, вещь! Шмальну разок и от твоего кочана одна кочерыжка останется.

— Круто, — уважительно восхитился Якушев. — Сто сорок, — сообщил он, поглядев на спидометр. — Сто шестьдесят. Когда дойдет до ста восьмидесяти, стреляй. Интересно, сколько часов понадобится спасателям, чтобы потом разобраться, где ты, а где машина?

— Тормози, падло!

— Уговорил, — сказал Якушев и резко ударил по тормозам.

Еще в начале пути они с Бакланом предусмотрительно прокололи все имевшиеся в салоне подушки безопасности. Сознательно портить хорошую, дорогую вещь было жалко, но, отправляясь на поиски приключений, нужно быть готовым ко всему. Теперешняя ситуация была легко предсказуема; более того, Якушев приложил немало усилий, чтобы в ней очутиться. Подушки безопасности могли стать досадной помехой, и, будучи человеком разумным, он постарался заранее от нее избавиться.

Теперь его предусмотрительность принесла желаемые плоды. По ощущениям торможение мало чем отличалось от удара о бетонную стенку при прохождении краш-теста. Машина пошла юзом и стала как вкопанная. Налетчика, который не был готов к тому, что водитель столь энергично выполнит его требование, со страшной силой бросило вперед, и он со всего маху врезался головой в ветровое стекло. На месте удара образовался приличных размеров «паук», от которого во все стороны, змеясь, разбежались длинные кривые трещины. Выпавший из руки бандита обрез, бренча, свалился на пол; Якушев поджался, но выстрела, к счастью, не последовало.

Белая «Нива», водитель которой в стремлении настигнуть ускользающую добычу разогнал ее до самоубийственной скорости, юзом пролетела мимо, едва не задев бампером багажник «бентли». Оставив на асфальте длинные черные полосы сгоревшей резины, она косо замерла на самом краю кювета. В следующее мгновение рядом остановился пожилой «мерседес», хозяин которого явно разделял мнение отца современной автомобильной промышленности Генри Форда, однажды сказавшего, что автомобиль может быть любого цвета, если он черный.

Якушев отстегнул сослуживший ему добрую службу ремень безопасности и выбрался из машины, держа в одной руке трофейный обрез, а в другой пистолет. Он сразу же поднял руки над головой, демонстрируя отсутствие воинственных намерений, а затем медленно положил оружие на капот и дружелюбно произнес, обращаясь к бегущим навстречу вооруженным людям:

— Есть базар, пацаны.

Глава 11

— Дарья… Простите, не знаю вашего отчества.

— Алексеевна. Но лучше просто Даша. С отчеством нужно говорить Дарья, а я это имя терпеть не могу. Оно мне доярку напоминает, коровник… словом, молочную ферму.

Девушка немного смущенно улыбнулась, но Быков не заметил ее смущения, поскольку и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Отношения с женщинами у него были сложные. Период гормональных бурь, когда каждая здоровая особь мужского пола занята поисками сексуальных приключений и предпочитает общение с противоположным полом всем другим видам общения, остался в далеком прошлом. Там же, в пучине прожитых лет, бесследно затерялся краткий опыт семейной жизни, повторить который Роман Данилович не согласился бы за все сокровища мира. По части случайных связей и легкого флирта Быков был не мастак: на войне с этим туго, а в глухом захолустном гарнизоне, куда его сослали, волочиться можно было только за женами сослуживцев. Будучи принципиальным противником адюльтеров, майор годами сидел на голодном сексуальном пайке и давно перестал находить такое положение вещей странным или обременительным. Разумеется, женщины у него бывали, но назвать то, что между ними происходило, отношениями не повернулся бы язык даже у записного романтика.

К тому же коллега Якушева вызывала у него странное волнение, которого он не испытывал с тех пор, когда в последний раз влюбился, а было это уже давненько. Роман Данилович никак не мог понять, в чем тут дело. Знакомство у них было шапочное — во время первой встречи они не обменялись и парой фраз, да и сейчас недалеко ушли от стартовой линии. С чистой совестью назвать Дашу красавицей майор тоже не мог: даже среди тех немногих женщин, с которыми ему случалось иметь дело, встречались куда более яркие экземпляры. Вот разве что фигура… Фигура у девушки была знатная — ни убавить ни прибавить, крепкая и ладная, без малейшего намека на модную худобу и хрупкую изнеженность, но и без того мясистого мужеподобия, что так свойственно многим любительницам бодибилдинга. Даже сейчас, когда на Даше были джинсы и мешковатый свитер, глядеть на нее было одно удовольствие. Быков и глядел, пользуясь случаем бесплатно полюбоваться чем-то приятным глазу, но смущение его от этого только усиливалось. Он чувствовал, что почти неприлично пялится, как какой-то маньяк, подозревал, что Даша это заметила, но ничего не мог с собой поделать.

Чувствуя, что светской беседы все равно не получится, он решил перейти прямо к делу.

— У меня к вам просьба, — сказал он Даше. — Честно говоря, не хотелось бы вас затруднять, но другого выхода, похоже, нет. Понимаете…

— Да нет проблем, — перебила Даша, рывком затягивая молнию спортивной сумки. Тренировка закончилась двадцать минут назад, и пустой спортивный зал за стеклянной перегородкой потихоньку погружался в скоротечные ноябрьские сумерки. — Юрка мне звонил, мы с ним обо всем договорились.

— Ах, даже так! — со смесью облегчения и досады воскликнул Быков. — И что же он вам сказал?

— Да ничего особенного. Сказал, что вам нужно где-то переночевать. Вообще, он был какой-то странный. Обычно трещит без умолку, а тут хоть клещами из него по словечку тяни… Вы с ним ничего не натворили?

— С чего это вы взяли? — притворно возмутился Роман Данилович, отметив про себя, что девушка неглупа и, как и он сам, не склонна к дипломатическим околичностям.

— Странная просьба, — подтверждая его мнение о своей персоне, напрямик ответила Даша. — Ну, допустим, переночевать у Юрки вы не можете потому, что он привел к себе очередную бабу. Это я понять могу, потому что уснуть, когда Якушев в соседней комнате беса тешит, — дело невозможное.

— Гм, — сказал Быков. Прямота прямотой, но ему всегда казалось, что некоторые темы не предназначены для обсуждения с молодыми и едва знакомыми особами противоположного пола.

— Вы только не подумайте, что я чем-то недовольна, — торопливо добавила Даша и снова смущенно улыбнулась. Быков пошарил в памяти, пытаясь подобрать подходящее определение для этой улыбки, но на ум не пришло ничего, кроме затертого и затасканного эпитета «милая», который он смог бы произнести вслух только в ироническом смысле. — Просто все это действительно странно. Даже если у вас нет других знакомых в Москве, всегда можно пойти в гостиницу. Сейчас с этим никаких проблем, мест всегда навалом, и цены демократичные — конечно, не везде, но, если поискать, можно найти кучу подходящих вариантов. Но гостиница вас тоже не устраивает. Значит, одно из двух: либо у вас совсем нет денег, во что довольно трудно поверить…

— Либо?

— Либо вы почему-то не хотите светить свой паспорт. Вот я и спрашиваю: что вы натворили с этим балбесом?

— Еще не натворили, — солгал Роман Данилович, — но собираемся.

— А что, если не секрет?

— Не секрет. Хотим ограбить банк.

Даша рассмеялась.

— Ну-ну. Может, возьмете в долю?

— А почему вы смеетесь? — притворно возмутился Быков. Ледок первой неловкости начал понемногу таять, и он почувствовал себя чуточку свободнее. — Считаете, что такое дело нам не по зубам?

— Наоборот, — сказала Даша. — Юрка никогда не рассказывал, чем занимался раньше, до того, как стал тренером в этой шарашке. А вчера мне что-то взгрустнулось: как он там, думаю, где его носит? Села за его стол и как-то нечаянно, сама не знаю зачем, заглянула в ящик. А там фотография… Это Чечня?

Быков кивнул.

— Я так и поняла. Потому и смеюсь. Вы непохожи на грабителей банков. Даже потенциальных.

— Почему? — возразил майор. — Мало ли кто кем был раньше. Жизнь идет, люди меняются. Своих капиталов нажить не удалось, так почему бы не присвоить чужие?

Даша вздохнула.

— Юрка как-то обмолвился, что из армии — вернее, с предыдущего места работы — его выгнали. Он что-то натворил?

— Опять вы за свое… — Быков тоже вздохнул. — Он натворил, мы натворили… Это с нами натворили. Мы кому-то сильно мешали наживать на войне большие деньги, и нас подставили. Хорошо, что не посадили. В общем, это длинная история. Когда-нибудь, если захотите, я вам ее расскажу.

Он вдруг почувствовал, что это правда. Обычно Роман Данилович не любил вспоминать происшествие, в результате которого их разбросало кого куда, а уж рассказывать о нем кому-то ему даже в голову не приходило. Но почему-то казалось, что Даша все поймет и, может быть, даже сумеет подобрать какие-то особенные, волшебные слова, от которых ему наконец станет легче.

— Обязательно расскажете, — заявила Даша.

— На самом-то деле я знаю много действительно интересных историй, — сказал Быков. — А в этой, с какой стороны ни глянь, нет ничего веселого или хотя бы поучительного. Дрянь и дрянь…

— Много вы понимаете, — фыркнула девушка. — Кстати, а вас самого-то как зовут? А то Ти-Рекс — это как-то…

— Елки-палки! — Быков хлопнул себя по лбу. — Разрешите представиться…

Представиться ему не дали: где-то в глубине помещения негромко стукнула дверь. Роман Данилович насторожился. Даша повернула голову в ту сторону, откуда донесся звук, и прислушалась, хмуря выщипанные в ниточку брови.

— Коляныч, что ли? — вполголоса предположила она. — Странно, он сегодня уже приходил. Да в это время здесь уже и нет никого. Это Юркины часы, — пояснила она Быкову. — Он уволился, нового тренера на его место еще не взяли, вот зал по вечерам и пустует. Коляныч наш из-за этого прямо на стенку лезет, такие слова говорит, которых даже я не знаю…

Быков рассеянно кивал, прислушиваясь не столько к словам девушки, сколько к тому, что происходило в густеющем сумраке за стеклянной перегородкой. Там кто-то двигался, стараясь производить как можно меньше шума. Ему подумалось, что владелец спортивного зала вряд ли стал бы бродить по собственному заведению в потемках, рискуя зашибить ногу о чугунную станину какого-нибудь тренажера или покалечиться, обрушив на себя стопку чугунных блинов для штанги.

— А что касается ночевки, то тут есть два варианта, — говорила Даша, с чисто женской непоследовательностью перескочив с одной темы на другую. — Вы можете остановиться у меня…

— Не хотелось бы вас стеснять, — сказал Роман Данилович.

При этом он отметил про себя, что уже давненько ему не приходилось так много лгать в простом бытовом разговоре. Но не мог же он, в самом деле, на десятой минуте знакомства, даже не представившись толком, признаться молодой симпатичной женщине, что хочет-таки ее стеснить, причем не слегка, а весьма чувствительно!

— Правда? — сказала Даша. — Тогда вы в тяжелом положении. Кого-то потеснить вам все равно придется — если не меня, то мою подругу. Или вас не устраиваю именно я?

— А друзей мужского пола у вас нет? — спросил Быков, потихонечку дрейфуя через кабинет к двери, возле которой виднелся вмонтированный в перегородку выключатель.

— А как же! — отчего-то развеселившись, подтвердила Даша. Она взяла одну из стоявших на столике под окном бутылок минеральной воды, сорвала колпачок и сделала пару глотков. Бутылка была стеклянная, зеленого цвета и непривычной формы, с надписью латинскими буквами на этикетке. «Москва, — подумал Быков. — Даже минералка, и та французская. Столичные понты, как сказал бы Баклан». — Например, Якушев, — продолжала Даша, утерев ладонью губы. — Есть еще пара-тройка человек, но друзья — это не совсем то слово… Короче, они вряд ли правильно поймут, если я попрошу пристроить на ночку-другую такой экземпляр, как вы. Слушайте, а чем вас не устраивают женщины? Вы, случайно, не того?..

Быков выключил свет, и тренерская погрузилась в полумрак, после яркого сияния ртутных ламп казавшийся особенно густым.

— Ого, — сказала Даша. — Решили делом опровергнуть мои подозрения? Да, это по-военному. Я бы даже сказала, по-суворовски — быстрота и натиск…

— Тише, — сказал Быков. — Там кто-то есть.

Поскольку царивший в помещении сумрак благополучно скрывал мелкие детали, он вынул из-за пояса пистолет, а потом, подумав, убрал его во внутренний карман куртки. Стрелять не хотелось, и на то существовало сразу несколько причин. Все-таки это была Москва, а не высокогорное селение на Северном Кавказе. Все, что Роман Данилович Быков делал с того дня, когда принял присягу, было направлено на то, чтобы здесь, в Москве, как и в других российских городах, никто ни в кого не стрелял. К тому же он испытывал не до конца осознанное, но сильное желание произвести хорошее впечатление на Дашу и подозревал, что размахивать пистолетом на первом свидании — далеко не лучший способ этого добиться. Да и стрелять, не зная наверняка, кто перед тобой, — очень нездоровое занятие. Никакая ошибка не страшна, пока остается возможность ее исправить. Но пулю, по недоразумению вкаченную в лоб не тому человеку, уже не вернешь в обойму, и твои извинения: ах, простите, обознался — покойника не оживят…

У Даши хватило ума внять доброму совету: она умолкла на полуслове, чем лишний раз утвердила Быкова в весьма лестном мнении о своей персоне. В темноте за стеклянной перегородкой коротко и глухо брякнуло железо — как и предполагал майор, кто-то сослепу налетел на один из установленных вдоль стен тренажеров. Стараясь ступать бесшумно, Роман Данилович выскользнул из тренерской.

Он успел сделать всего два или три шага, прежде чем в затылок ему уперлось что-то твердое и холодное и хрипловатый мужской голос негромко произнес:

— На месте — стой! Раз-два! Дернешься — прострелю башку. Суши весла, майор.

* * *

На то, чтобы кратко и предельно ясно изложить суть вопроса, Юрию Якушеву понадобилось около минуты. За это время вся компания собралась вокруг, обступив его плотным кольцом. Их было восемь человек, не считая наводчика, который все еще сидел в салоне «бентли», очумело мотая головой и размазывая по физиономии сочащуюся из ссадины на лбу кровь. Остальные теснились около Якушева, обдавая его запахами сырого лука, чеснока, табачного дыма и водочного перегара. Все они были вооружены; стволов Якушев насчитал всего четыре, зато колющих, режущих, рубящих и дробящих предметов было хоть отбавляй. Публика подобралась тоже довольно пестрая — от солидных коренастых мужиков, которые уместнее смотрелись бы на стройке или за рулем хлебного фургона, до прыщавого тощего сопляка, совсем недавно покинувшего школьную скамью, и от похожего на безработного бухгалтера-очкарика до откровенного быдла, родившегося, кажется, только затем, чтобы отбыть энное количество сроков лишения свободы.

За главного был пузатый, чернявый, как грач, широколицый тип в укороченной искусственной дубленке, из-под которой выглядывали заправленные в армейские берцы камуфляжные штаны, — ни дать ни взять какой-нибудь завскладом или провинциальный предприниматель средней руки. Он слушал Якушева, засунув руки в карманы и брезгливо кривя маленький рот. Извлеченная Юрием из кармана фотография Расулова не произвела на него никакого впечатления — он на нее даже не взглянул, продолжая внимательно и вдумчиво рассматривать асфальт у себя под ногами.

— Вот такие пироги с котятами, — закончил Якушев. — Я это все к тому, что если вы его, скажем, где-то взаперти держите, то надо бы отпустить от греха подальше. А если грохнули ненароком… Ну, я не знаю. Надо как-то решать вопрос, разруливать ситуацию. Мой шеф — человек серьезный, с пониманием. Может войти в положение и списать грех. Но это если с ним по-людски. А если нет, может нехорошо получиться. Очень нехорошо.

— Он еще и пугает, — сказал «бухгалтер», характерным движением поправляя сползающие очки.

— И в мыслях не было, — заверил Якушев. — Мне с вами делить нечего, так на что мне вас пугать? Я вам добра желаю…

— Короче, — по-прежнему не глядя на него, перебил главарь. Он цедил слова лениво, будто через силу, демонстрируя собеседнику полнейшее пренебрежение. — Это не конкретный базар, а голимое гониво. Если у твоего пахана есть ко мне какие-то вопросы, пусть приезжает и говорит сам. А с тобой, шестерка, мне базарить не о чем. Вкурил?

— Честно говоря, не совсем, — с виноватой улыбкой развел руками Юрий.

Дальнейшее заняло какую-то долю секунды, в течение которой диспозиция существенным образом изменилась. Теперь мордатый предводитель местной братвы стоял к Якушеву спиной, служа ему надежной защитой от любых покушений на его жизнь и здоровье. Его рука была заломлена за спину болевым приемом, а стволы обреза, который до этого спокойно лежал на капоте, упирались в шею под подбородком.

— Всем стоять, — резко скомандовал Якушев опешившим налетчикам. — Ваш кореш сказал, что стволы заряжены сечкой. Будете плохо себя вести — устрою фейерверк из мозгов. Заодно узнаем, есть они там или вместо них сплошное сало. Продолжим? — любезно обратился он к своему пленнику, для убедительности посильнее ткнув его обрезом.

— Пусти, урод! — просипел тот сквозь стиснутые от боли зубы. — Мы твоего чурбана не трогали, не видали даже. Зато тебя, козел, потрогаем, да так, что мало не покажется. И братве своей передай: пусть только сунутся, мы им устроим Сталинград! У нас край партизанский, мужики до сих пор пулеметы под стрехами держат. А бывает, что и пушки… Так врежем, что от ваших столичных быков лохмотья полетят!

— Неубедительно, — с горечью констатировал Якушев. — Ну вот ни капельки! Смотри, что получается. Я задал простой вопрос: знакомого моего не видали? А вместо простого, однозначного ответа — либо да, либо нет — получил сомнительное удовольствие лицезреть ваше стадо. Пушками он меня пугает, партизан хренов…

— Знаем мы ваши вопросы, — заявил мордатый. — Сначала вопросы, а потом оглянуться не успеешь, а вы уже весь бизнес под себя подмяли…

— Смотри-ка, бизнес у него! — фыркнул Якушев. — Ты с чего взял-то, что мне твой вонючий бизнес нужен? Совсем тупой, что ли? Битый час тебе вдалбливаю: я человека ищу, а бизнес твой вместе с тобой мне по барабану!

— Телескоп, сука, — простонал главарь, отыскав в толпе своих притихших клевретов очкастого «бухгалтера», — урою гниду!

Мимо с гулом пронесся, хлопая мокрым тентом, большегрузный трейлер. Он шел со стороны Москвы. Якушев краем глаза заметил, что водитель смотрит прямо перед собой, делая вид, что не замечает перегородившую всю встречную полосу толпу вооруженных людей. Он даже не снизил скорость, а, наоборот, наддал, заставив двигатель тягача с рычанием выплюнуть из выхлопной трубы облако черного дыма.

— Юрий Григорьевич, меня-то за что? — прижав к груди руки, в одной из которых поблескивал охотничий нож, взмолился «бухгалтер». — Это все кум! Хлыщ московский, говорит, вынюхивает что-то, под Кулика — в смысле, под тебя — копает… Московской братве, говорит, на МКАДе тесно стало, вот они к нам наперегонки и лезут — сами друг друга мочат, а с нас потом спрашивать станут. Так и сказал: москвичи, мол, кавказца завалили, чтобы нас подставить. Типа джигиты за своего мстить станут, вырежут нас, как цыплят, а москвичам только того и надо…

— Вот это уже разговор, — одобрительно заметил Якушев и слегка ослабил давление на завернутую за спину руку Кулика. — А кум — это который: прапорщик или лейтенант?

— Кусок, — со смесью ненависти и искреннего удивления сообщил Кулик. — Вот же сука! Правильно говорят: лучше иметь дочь-проститутку, чем сына-прапорщика… Не понимаю, ему что — жить надоело? Или это ты гонишь, фраер?

— Я такой же фраер, как ты — вор в законе, — сказал ему Спец. — По фене ботать небось у дочки-старшеклассницы учился? Не умеешь — не пытайся, а то слушать срамно. Ничего, на зоне восполнишь пробелы в образовании, это я тебе гарантирую. А выяснить, кто гонит, а кто нет, проще простого. Я лично против очной ставки не возражаю. — Он отвел обрез от головы пленника. — Ну что, Кулик, будем считать это маленьким досадным недоразумением? Тебе ведь, наверное, тоже любопытно, кто на твоем участке кого завалил, а кто это видел и ничего тебе не сказал… А?

— Замазано, — мрачно произнес Кулик.

— Ты все понял? — спросил Якушев.

— Да ни хрена я не понял! — огрызнулся бандит.

Юрий промолчал, решив в интересах дела не уточнять, что разговаривает не с ним. «А что тут непонятного? Выхожу на позицию», — прозвучал из вставленного в ухо крошечного динамика спокойный голос Баклана. У Юрия немного отлегло от сердца: все это время он побаивался, что у Лугового сдадут нервы и он перестреляет здесь всех, как собак, сделав дальнейшие переговоры невозможными. Пока что Якушев не узнал почти ничего нового: то, что встреченные им неподалеку гаишники что-то знают об исчезновении Расулова, стало ясно сразу же, как только на него напали люди Кулика. Еще до начала разговора было понятно, что нападение предпринято вовсе не затем, чтобы завладеть машиной: даже такой тупой бык, как этот провинциальный Робин Гуд, вряд ли мог всерьез рассчитывать без проблем продать на автомобильном рынке краденый «бентли». Словом, Кулик знал немногим больше Юрия, но он нужен был живым для разговора с гаишниками: остатки приличного воспитания не позволяли Якушеву пытать сотрудников правоохранительных органов.

Усевшись за руль и не получив при этом пулю в спину, он вздохнул с облегчением. Справа от него хлюпал разбитым носом и что-то обиженно бормотал рябой наводчик, за спиной возился, устраиваясь на сиденье, мордатый Кулик.

— Договоримся сразу, — сказал Якушев, запуская двигатель. — Поедем быстро, местами — очень быстро. Поэтому постарайтесь обойтись без лишних телодвижений.

— Поехали уже, — проворчал Кулик, — достал ты своими разговорами.

— Поехали так поехали, — сказал Якушев и, резко тронувшись с места, круто развернул машину.

По дороге они беседовали. Отвечая на вопросы Юрия, Кулик неожиданно охотно поведал о себе много интересного: что он вдовец, живет в ближайшем райцентре и имеет легальный бизнес. «Логистика!» — изрек он таким тоном, словно это все объясняло. Как выяснилось через минуту, под логистикой подразумевалось владение средних размеров складской зоной, автомастерской и двумя шиномонтажками. Якушев заметил, что это очень удобно: в лабиринте складов и сложенных под открытым небом штабелей легко спрятать хоть дюжину краденых автомобилей, а собственная мастерская позволяет спокойно перебивать номера или разбирать машины на запчасти. Это он сказал вслух, а про себя подумал, что надо держать ухо востро: откровенность бандита, который рассказал о себе все, кроме разве что домашнего адреса и группы крови, ему очень не понравилась.

Вскоре они увидели стоящую на обочине с поднятым капотом серебристую «Ладу» двенадцатой модели. Из-под капота торчал обтянутый синими джинсами зад, на земле, свернувшись кольцами, как дохлая змея, лежал буксирный трос.

— Баклан какой-то загорает, — прокомментировал это зрелище сосед Юрия, который уже перестал хлюпать и бормотать и только изредка осторожно трогал грязными пальцами ссадину на лбу.

Якушев сдержал смешок, пообещав себе, что непременно расскажет об этом мелком казусе Баклану. Слева промелькнули украшенные резьбой бревенчатые терема мотеля «Медвежий угол». Юрий снизил скорость, чтобы не потерять маячившие на пределе видимости «Ниву» и «мерседес», и снова стал расспрашивать хмурого Кулика о нелегком житье-бытье провинциального дона Карлеоне.

Глава 12

Услышав характерный щелчок выключателя, Роман Данилович быстро зажмурил глаза, а затем, открыв их, несколько раз моргнул, чтобы зрачки поскорее привыкли к изменившемуся освещению.

После этого он осмотрелся и подвел неутешительный итог: шестеро, и все не с пустыми руками. Пятеро крепких, высоких ребят, одетых со столичным лоском, но при этом в черных трикотажных масках — ни дать ни взять компания менеджеров, решивших в обеденный перерыв развлечься игрой в казаки-разбойники, — и еще один за спиной — ровно на шесть человек больше, чем Быкову хотелось бы видеть здесь и сейчас. Подозрения, не дававшие ему покоя вторые сутки подряд, опять всколыхнулись мутной волной, грозя затопить усталый мозг, но этот попахивающий канализационными стоками прилив сразу отхлынул: в данный момент майору было не до дедуктивных выкладок.

— Вы чего, мужики? — невинным тоном поинтересовался он, прикидывая, как бы половчее переломить в свою пользу сложившуюся аховую ситуацию.

Увы, верного способа изменить расстановку сил он не видел. Ребятки, видать по всему, были тертые и знали, с кем имеют дело. Все они, за исключением того, что стоял за спиной, держались на расстоянии, исключающем возможность прямого физического контакта, и держали стволы наготове на тот случай, если Быкову вздумается затеять подвижные игры. Сравнительно небольшие размеры помещения, помноженные на плотность огня, которую могли обеспечить шесть автоматических пистолетов с емкими двухрядными магазинами, гарантировали затейнику верную смерть — ну, или инвалидность, в зависимости от полученных стрелками инструкций.

— Двигай поршнями, — вместо ответа посоветовал все тот же хрипловатый голос из-за левого плеча. — Говорить будешь в другом месте.

В это время послышался короткий треск и звон разлетевшихся осколков, мгновенно напомнивший Быкову о бутылке французской минералки, из которой Даша пила перед тем, как все это началось. «Ай да девка! — промелькнуло в мозгу. — Якушев-то не соврал: не девка — черт в юбке!»

Он испытал мимолетное сожаление об упущенных возможностях и тень надежды на то, что упущены они не до конца. Но и эти эмоции, мелькнув, исчезли без следа: пришло время действовать.

Рука у Даши была крепкая, и била она от души, но то ли удар пришелся не туда, куда следовало бы, то ли его смягчила трикотажная шапочка-маска, а может быть, просто череп у налетчика оказался на диво толстым и прочным; как бы то ни было, он даже не подумал красиво, как в кино, рухнуть на устланный мягкими матами пол тренажерного зала. Однако внезапное нападение с тыла ошеломило его и заставило на мгновение забыть о Быкове. Он начал машинально оборачиваться, и в это мгновение Ти-Рекс с разворота нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Обладатель хриплого голоса и большого никелированного пистолета с длинным заводским глушителем совершил короткий неуправляемый полет по прямолинейной траектории, с грохотом опрокинул стеллаж с гимнастическими палками и мячами и затих среди разбросанного спортивного инвентаря, отдаленно напоминая уснувшего прямо во время игры ребенка.

Он еще летел, а Быков уже втолкнул Дашу обратно в тренерскую и захлопнул стеклянную дверь. Щелкнула задвижка; Даша истерически хихикнула, мигом оценив свои шансы отсидеться за этой чисто символической преградой.

Не тратя времени на разговоры, Быков рывком распахнул окно и застонал от разочарования: выходивший на задний двор проем был забран прочной стальной решеткой. Он рванул шершавые, тронутые ржавчиной прутья, потом напрягся, пытаясь их раздвинуть. Прутья начали поддаваться, медленно расходясь в стороны, но тут у него за спиной с грохотом и звоном обрушилась стеклянная перегородка. Вместе с кусками стекла и обломками пластикового переплета в тренерскую влетел двадцатикилограммовый блин от штанги, а следом, хрустя стеклом и пинками отшвыривая подворачивающуюся под ноги мебель, в пролом ворвались преследователи.

Быков видел, как стоявшая в непосредственной близости от пролома Даша встретила неприятеля. В волосах у нее блестели мелкие стеклянные брызги, на щеке виднелся небольшой порез; она была бледна и выглядела напуганной, но это не помешало ей доказать, что Якушев не напрасно тратил время, обучая ее кое-чему из того, что знал сам.

Передний головорез, получив дополнительное ускорение и вряд ли успев сообразить, что происходит, головой вперед пролетел через комнату, наткнулся на стол, проехался по нему животом и, прихватив по дороге монитор компьютера, с шумом скрылся из глаз в углу. Следующий получил удар ногой в пах, но успел увернуться, подставив бедро, и повел себя крайне невежливо, опрокинув Дашу резким и точным прямым в челюсть. Девушка упала на спину, болезненно охнув, когда ее лопатки коснулись пола, и из этого положения сбила обидчика с ног короткой, мастерски проведенной подсечкой. Падая, он ударился лицом о перевернутый стул, отреагировав на это неприятное событие громким матерным воплем. Даша начала подниматься, и в это время ее с расчетливой жестокостью ударили по лицу ногой. Девушка опрокинулась навзничь и осталась лежать неподвижно, отвернув к стене милосердно прикрытое темной волной рассыпавшихся волос лицо.

Тот, кто нанес удар, не успел об этом пожалеть. Кулак майора Быкова, которым тот, бывало, на спор выбивал кирпичи из печки и ломал дубовые доски дюймовой толщины, врезался в его физиономию, как мчащийся на всех парах курьерский поезд в застрявший на железнодорожном переезде грузовик. Тело, в мгновение ока ставшее бесчувственным, спиной вперед вылетело из тренерской, снеся по дороге то, что осталось от перегородки.

Теперь их стало четверо, считая того, что возился позади стола в паутине компьютерных проводов, пытаясь разобраться, где у него руки, где ноги, а где ножки перевернутого стула. Роман Данилович отметил про себя, что до сих пор не прозвучало ни единого выстрела: убедившись, что в качестве средства запугивания пистолеты оказались неэффективными, нападавшие использовали их как кастеты, демонстрируя при этом недурной уровень физической и специальной подготовки. Проделать с ними то, что Баклан называл «поймать на кулак», оказалось непросто — они довольно ловко увертывались и все время норовили дать сдачи, иной раз достигая цели. Один из них, потеряв пистолет, подхватил с пола чугунный блин и замахнулся этой увесистой штуковиной на Быкова. Роман Данилович ткнул его в солнечное сплетение, ударил коленом в лицо, а когда оно запрокинулось, добавил крюком под нижнюю челюсть. Не выпуская из рук свое импровизированное оружие, человек в маске с грохотом влетел в душевую, увлекая за собой сорванную с петель дверь. Окрашенный в веселенький канареечный цвет чугунный диск лежал у него на груди, как щит, из-за чего бедняга немного смахивал на высеченного из мрамора павшего греческого воина.

Удар тяжелым ботинком в промежность вывел из строя еще одного налетчика, заставив его мучительно скорчиться и опуститься на колени. Быков уклонился от страшного удара, нанесенного тридцатикилограммовым металлическим грифом штанги, и рубанул «штангиста» ребром ладони по кадыку. Гриф с дребезгом упал на пол и откатился в сторону, а «штангист» с мучительным хрипом съехал по стене, прижав ладони к горлу и утратив остатки боевого пыла. Роман Данилович резко обернулся и с легким недоумением обнаружил, что поле боя очистилось. Один из нападавших — тот, что ударил Дашу ногой в лицо, — не подавал видимых признаков жизни. Остальные слабо шевелились на замусоренном, забрызганном кровью полу. Из душевой послышался мелодичный металлический звон упавшего на кафельный пол чугунного блина, глухая возня и болезненный стон. Быков медленно повернулся к последнему из противников, который все еще обретался в углу, отгороженный от Романа Даниловича столом. Направленный на Быкова пистолет прыгал в дрожащей руке, дуло ходило ходуном.

— Потанцуем? — с ласковой, проникновенной интонацией предложил Ти-Рекс. — Не хочешь? Тогда пой. Кто такие, от кого пришли, зачем — короче, все как есть.

— Не шути, майор, — послышался из-под маски хриплый от волнения голос. — Ты не знаешь, с кем связался.

— Сейчас узнаю, — пообещал Быков и сделал шаг в направлении стола.

— Стоять! — почти взвизгнул собеседник, которому посчастливилось избежать знакомства с майорским кулаком и который вовсе не стремился исправить это досадное упущение. — Завалю, как кабана!

— Убери свою пукалку, щенок, — посоветовал Быков. — Только попробуй выстрелить! Я тебе твои побрякушки оторву и на уши вместо сережек повешу. Ну?!

Он сделал шаг, потом еще один, и тут в разгромленной тренерской прозвучал резкий хлопок выстрела. Стреляная гильза беззвучно упала на синтетический ворс коврового покрытия, выплавив себе в нем уютное обугленное гнездышко. У Быкова подломились колени, и он тяжело рухнул навзничь, задрав к потолку тяжелый, уже нуждающийся в бритье подбородок.

В дверях душевой показалась скрюченная, с трудом передвигающаяся на подгибающихся ногах фигура. Человек немного постоял, переводя взгляд с распростертого посреди тренерской Ти-Рекса на стрелка, который все еще стоял с дымящимся пистолетом в вытянутой руке, а потом сдавленным от болевых ощущений голосом уныло констатировал:

— Прямо в сердце. Как в тире — щелк, и в десятку. Слышал, что он тебе обещал? Так теперь за него это сделает Курбаши. Сказано же было: доставить живым!

— Не гони волну, Сивый, — все еще держась обеими руками за горло и болезненно морщась при каждом слове, с трудом выговорил «штангист». — Еще немного, и он бы просто размазал нас всех по стенам. Это была самозащита, понял? А Курбаши перетопчется. Насколько я понимаю, говорить им не о чем, а без драматической сцены в подвале, без этих его цепей, клещей и всего прочего вполне можно обойтись.

Он встал, наклонился, кряхтя от боли, и подобрал лежащий у стены пистолет. Затвор коротко клацнул, дослав в ствол патрон, дуло нацелилось Быкову в голову для контрольного выстрела.

— Что там за шум? — послышался за открытым настежь окном женский голос, принадлежавший, судя по тембру и интонации, энергичной даме пенсионного возраста, любительнице качать права и воевать со всеми подряд, начиная с соседских кошек и кончая чиновниками из городской мэрии. — Стреляли или это мне послышалось? Надо вызвать милицию!

— Колянычу надо позвонить, — авторитетно возразил пропитой мужской голос. — Он мне сто раз говорил: ежели чего, звони, говорит, Андреич, прямо мне на трубу. Хозяин — барин, надо ему сообщить, а он пущай решает, вызывать ментов или не надо… Может, это он сам в своем помещении гуляет, празднует что-нибудь, а мы ему такой подарочек — наряд с собакой, а то еще и ОМОН…

— Так ведь стреляли… — уже без прежней уверенности напомнил женский голос. Чувствовалось, что воинственному нраву его обладательницы уже случалось склонять голову перед подкрепленной большими деньгами наглостью упомянутого Коляныча и что снова связываться с ним она не испытывает ни малейшего желания.

— Так шампанское, наверное, открыли, — с откровенной завистью предположил мужчина.

«Штангист» аккуратно спустил большим пальцем курок пистолета, поставил оружие на предохранитель и убрал его в наплечную кобуру.

— Валим, — одними губами скомандовал он своим коллегам.

Отступление оказалось далеко не простым делом, привести в чувство и поставить на ноги бойцов потрепанного в стычке с Ти-Рексом отряда удалось далеко не с первой попытки. Один из них — тот, что ударил Дашу, — так и не очнулся, и его пришлось нести, как неживой предмет.

Помещение очистилось. Через полторы минуты в разгромленном спортзале, где среди обломков мебели и перевернутого, разбросанного оборудования беспрепятственно гулял холодный сквозняк, слышалось только доносящееся снаружи через открытое окно ворчание грузовика, доставившего продукты в расположенный по соседству магазин, да тихие рыдания сидящей над телом майора Быкова Даши.

* * *

— В чем дело? — холодно осведомился лейтенант дорожно-патрульной службы ГИБДД Мальков, исподлобья глядя на вышедшего из подкатившего со стороны Москвы «бентли» хмурого Кулика.

В силу множества весьма уважительных причин лейтенант Мальков не был лично знаком с самым богатым человеком своего родного города Юрием Григорьевичем Куликовым. Для такого знакомства он был слишком мелкой фигурой, да и некоторые аспекты их заочного сотрудничества исключали личные контакты. Ибо сотрудничество это, при всей его выгодности для обеих сторон, разумнее было не афишировать во избежание крайне нежелательных последствий в будущем.

Сводилось оно в основном к тому, что напарник Малькова, прапорщик Романов, периодически через своего кума сливал Кулику ценную информацию. Чаще всего упомянутая информация касалась проезжающих по трассе автомобилей, в том числе и тех, что везли ценные грузы; кроме того, экипаж Малькова служил уважаемому бизнесмену одним из источников сведений о планирующихся милицейских операциях и ходе расследования уголовных дел, возбужденных по фактам разбоя на здешнем участке трассы.

До сих пор все это выглядело очень просто и почти невинно: с молчаливого согласия лейтенанта Романов держал своего кума в курсе дела, время от времени по-родственному беспокоя его звонками по мобильному телефону, после чего передавал напарнику деньги. Размер суммы всякий раз менялся в зависимости от ценности переданной информации; Мальков очень скоро сообразил, что просто-напросто получает процент от реализации захваченной в ходе разбойных нападений добычи, но постарался выбросить это из головы: деньги не пахнут. Выдумать можно что угодно, но на самом-то деле никто, даже Романов, не говорил ему напрямик, в лицо, что эти деньги кровавые. Своими руками лейтенант Мальков никого не убивал и даже ни разу при этом не присутствовал, а значит, никакой особенной вины за ним не числится. Так человек, которого постоянно беспокоят отдающие в левую руку боли в груди, медлит обращаться к врачу: пока неутешительный диагноз не поставлен, можно считать себя здоровым и продолжать вести привычный образ жизни — с пивком, кофейком, сигаретами и водкой.

Кулика в городе знала каждая собака; Кулик, разумеется, тоже был в курсе, кто такой лейтенант ДПС Мальков и какую роль этот офицер милиции играет в его бизнесе. Но, как уже было сказано, личное знакомство противоречило их интересам. То есть Мальков, конечно, был бы не прочь посидеть с Куликом в его сауне и вволю попировать с девочками за его счет, но он еще не настолько выжил из ума, чтобы выставлять напоказ подобные связи. Что же до самого Кулика, то на такую мелкую сошку, как лейтенант ГИБДД, ему было наплевать с высокого дерева; Мальков продавал информацию, Кулик ее покупал, и до сих пор нужды в непосредственном общении у них не возникало.

Лейтенанта это вполне устраивало. Легкие деньги попадали в карман как бы сами собой, без достойных упоминания усилий с его стороны, а в случае чего уличить его в сотрудничестве с местным криминалом было бы весьма затруднительно. Да, он знал, что его напарник состоит в родственных отношениях с бухгалтером фирмы Куликова Ананьевым, по кличке Телескоп. Ну и что с того? Мало ли кто кому приходится кумом! Откуда Малькову было знать, что Кулик и Телескоп, прикрываясь ширмой легального бизнеса, крутят какие-то темные делишки, а Романов им в этом помогает?

Словом, лейтенант являлся мелкой деталью неплохо отлаженной машины по добыванию денег и был вполне этим доволен. Начальство относилось к нему довольно благосклонно, водители перед ним трепетали, Кулик исправно пополнял его бюджет кругленькими суммами. За два с половиной года такой жизни свойственная большинству людей наивная вера в свою исключительность окрепла и видоизменилась, превратившись уже не в веру, а в знание, такое же твердое, как дважды два — четыре. Ангел-хранитель прочно, на веки вечные, утвердился на правом погоне лейтенанта Малькова, надежно оберегая его от всех мыслимых и немыслимых невзгод. В свои двадцать шесть лет Мальков заканчивал перестройку доставшегося по наследству от бабки по материнской линии дома и планировал к весне сменить машину, пожилую капризную «девятку», приобретя вместо нее скромный японский внедорожник.

Поэтому внезапное появление Кулика во плоти, да еще в такой компании и при таких обстоятельствах, Малькова, мягко говоря, не обрадовало. Уважаемый в городе бизнесмен явился со всей своей шайкой, на целых трех машинах. Одна из них была тем самым «бентли», водитель которого доставил напарникам столько неприятных переживаний. За время его отсутствия ветровое стекло со стороны пассажира украсилось гигантских размеров «пауком», выглядевшим весьма красноречиво; Мальков многое бы отдал за то, чтобы никогда больше не видеть эту машину, и тем более при таких обстоятельствах.

Устоявшийся, уютный, кажущийся незыблемым и неуязвимым для приходящих извне бурь и катаклизмов мирок буквально на глазах начал трещать по швам, покрываясь сеткой трещин и грозя в любую секунду разлететься на куски. Наблюдая эту неприятную картину, лейтенант Мальков испытывал примерно те же чувства, что и Дон Жуан, когда во время веселой пирушки услышал за дверью гулкую поступь каменного Командора.

Поэтому на появление здесь, на его рабочем месте, Кулика со всей честной компанией лейтенант отреагировал со сдержанным хамством, свойственным мелкому чиновнику, которого грубо оторвали от важных государственных дел какие-то праздношатающиеся обормоты — жалобщики, просители и прочий вольноопределяющийся, надоевший хуже горькой редьки электорат.

— В чем дело? — спросил он, маскируя неприязненно-официальным тоном откровенный испуг, от которого знакомо похолодело в животе и захотелось бежать куда глаза глядят.

— Он не в курсе, — констатировал Кулик тоном человека, которому нахально пытаются доказать, что черное — это белое, а земля плоская и держится на спинах трех розовых слонов в голубую крапинку. — Телескоп, просвети.

— Что ж ты, кум, — выдвинувшись из-за его плеча и обращаясь к Романову, укоризненно произнес очкастый бухгалтер. — Солидных, уважаемых людей подставляешь, туфту гонишь… Нехорошо! Разве ж так мы договаривались?

— Кулик! — в свою очередь, игнорируя собеседника, взмолился прапорщик. — То есть я хотел сказать Юрий Григорьевич… Ну, мы ж как лучше хотели!

— Хавальник прикрой, — посоветовал ему один из подпиравших Кулика с тыла бойцов — тот самый прыщавый юнец, на которого давеча обратил внимание Якушев. В руке у него был большой самодельный нож с наборной плексигласовой рукояткой, и он все время вертел этот нож так и эдак, словно ему не терпелось пустить свое оружие в ход или он просто от волнения не знал, куда его девать.

— Что вы себе позволяете?! Мы при исполнении! — попытался вернуть разговор в более привычное русло бледный, но все еще продолжающий хорохориться Мальков.

— Да замолчи ты, в самом деле! — с огромной досадой бросил ему прапорщик. — Совсем дурак, что ли?

— Хоть один соображает, — заметил Кулик и, повернувшись к своим людям, распорядился: — Отведите его в сторонку, чтоб с дороги не видно было, и растолкуйте, что к чему, чтоб в другой раз знал, как себя вести.

Два бандита, не уточняя, о ком идет речь, и не вступая в переговоры, шагнули вперед, взяли оторопевшего лейтенанта под руки и спиной вперед поволокли его, упирающегося и ошалело вертящего головой, в придорожный лесок. Со стриженой макушки лейтенанта свалилась шапка; один из бандитов на ходу наклонился, подобрал ее и криво нахлобучил обратно.

Якушев, стоявший около своей машины с чужим пистолетом у виска и автоматным дулом, упирающимся в спину между лопатками, проводил эту процессию полным презрительного сочувствия взглядом. В целом картина вырисовывалась ясная, но это был тот случай, когда детали представлялись важнее общего впечатления. Судя по всему, гаишники присутствовали при захвате Расулова и по каким-то причинам никому об этом не рассказали. Стерпеть подобное поведение Кулик, разумеется, не мог, поскольку давно привык считать себя единоличным владельцем этого участка трассы. Но тонкости здешних разборок и границы сфер чьего-то влияния Якушева не интересовали: ему была нужна только информация о похитителях.

Прапорщик, который, в отличие от своего напарника, очень хорошо представлял, с кем имеет дело и каким боком оно ему может вылезти, уже вовсю давал показания, делая это сбивчиво и довольно бестолково, но с большой охотой. Энтузиазм его в значительной мере подогревался доносящимися из-за придорожных кустов звуками — какой-то глухой возней, ударами и невнятным мычаньем, словно там, в лесу, парочка глухонемых выбивала большой, тяжелый ковер. Сквозь оголившиеся ветви можно было разглядеть некоторые детали этого процесса, но Якушев не испытывал ни малейшего желания это видеть.

Со слов Романова выходило, что в день, о котором шла речь, они с Мальковым дежурили здесь же, на трассе. Где-то через час после начала дежурства по рации поступил приказ задержать «мерседес» черного цвета, госномер такой-то, двигающийся в направлении Москвы. Приказ был передан на милицейской волне; правда, голос показался прапорщику незнакомым, но он списал это на помехи, которыми вечно забит эфир.

Через некоторое время рядом с их машиной остановился автофургон, оборудованный для перевозки заключенных. Прапорщик на всякий случай решил проверить у водителя документы. Ему предъявили украшенную золотым двуглавым орлом книжицу в красном коленкоровом переплете. Что именно было написано на обложке, Романов прочесть не смог, поскольку надпись была закрыта пальцами владельца упомянутого документа. Ознакомиться с его содержанием тоже не вышло: вместе с книжицей прапорщику предъявили пистолет системы Стечкина, каковой пистолет, будучи нацеленным прямо ему в лоб с расстояния в каких-нибудь десять сантиметров, начисто отбил у него охоту к продолжению знакомства.

Далее последовал захват, проведенный со сноровкой, которая говорила об отличной спецподготовке и немалом опыте в проведении таких операций. А вечером, возвращаясь с дежурства, они обнаружили на обочине пустой, забрызганный изнутри кровью автозак, который впоследствии исчез, как в воду канул.

— Сам суди: ну что нам было делать? — закончив рассказ, проникновенно обратился прапорщик к Кулику.

— Да что угодно, — без промедления ответил Кулик, — только не то, что вы, менты поганые, сделали. Стрелки на меня решили перевести? Сами влипли по уши в дерьмо, а за меня спрятаться хотите? Повесить вот этого, — он ткнул пальцем в сторону Якушева, — на мою шею, чтоб его хозяева с меня за всю эту гнилую бодягу ответа требовали?! Хрен вы угадали, мусора.

Где-то неподалеку опять возникло басовитое гудение мощного дизельного мотора. Вскоре на гребне ближнего холма показался «КамАЗ», волочивший за собой громыхающую фуру. Вздохнув пневматическими тормозами, тягач остановился прямо на проезжей части рядом со стоящими в ряд машинами, как забором, отгородив их от посторонних взглядов грязным бортом трейлера. Водитель заглушил мотор и включил аварийную сигнализацию, но из кабины не вышел, из чего следовало, что это та самая машина, которую Кулик вызвал по телефону еще полчаса назад, по дороге сюда. Ее организованное загодя появление означало, что местный Аль Капоне вынес приговор еще до начала следствия и что приговор этот вот-вот будет оглашен, а затем и приведен в исполнение.

Якушев беспокойно огляделся, постаравшись сделать это незаметно. Баклан слышал если не все, что говорилось здесь, то, по крайней мере, достаточно, чтобы сделать правильные выводы. Но его по-прежнему нигде не было видно, и Якушев понемногу начал волноваться: уж не случилось ли чего? А вдруг Баклан рылся под капотом не для маскировки, а потому, что заглох мотор? Машина-то хоть и новая, но, как ни крути, отечественная, а детища «АвтоВАЗа» и сатанинские отродья — это, считай, синонимы… Вот это будет номер, подумал Якушев, прикидывая, с чего начать, если его догадка, не дай бог, окажется верной.

По знаку Кулика к нему подвели Малькова. Якушев невольно отдал должное мастерству тех, кто его обрабатывал. Урок хороших манер длился не меньше пяти минут, причем, судя по доносившимся из кустов звукам, преподавание велось весьма интенсивными методами. За это время два дюжих мужика, что поддерживали Малькова под руки, могли превратить его в сочащуюся кровью отбивную, а при желании и забить до смерти. Тем не менее воспитательная беседа не оставила на лице и одежде воспитуемого каких-либо видимых следов — к удивлению Юрия, лейтенант даже не очень испачкался.

— Расслабились вы, ребятки, — обращаясь к милиционерам, сказал Кулик. — Совсем нюх потеряли, а на вашей работе это непозволительная роскошь. Что ж вы натворили-то, дурьи головы? Сами подставились, меня подставили… Короче, сами должны понимать, чем такие вещи пахнут.

Прапорщик Романов вдруг упал на колени.

— Юрий Григорьевич! Христом Богом…

— Вам это даром не пройдет, — дрожащим голосом пообещал Мальков.

Один из тех, кто держал его под руки, сделал короткое движение, и лейтенант, задохнувшись, сложился в поясе. Его отпустили, и он упал на колени рядом с Романовым, почти касаясь лбом земли, как истово верующий перед лицом святыни.

— Короче, Телескоп, твой кум — тебе и разбираться, — заключил Кулик, рукояткой вперед протягивая бухгалтеру обшарпанный ТТ. — И вообще, пора уже и тебе чуток размочиться. Не дело это — одному из всех чистеньким ходить.

Телескоп боязливо, как кусачее животное, взял пистолет и дрожащей рукой направил его на Романова.

— Кум, ты чего? — изумился тот. — Ты одумайся, кум!

— И что дальше? — уныло и безнадежно спросил бухгалтер.

Романов опустил голову: крыть было нечем. Вняв его предложению и одумавшись, Телескоп неминуемо разделил бы его участь, что, естественно, не входило в его планы.

— Мы сотрудники милиции! — неожиданно для всех взвизгнул отдышавшийся Мальков. Он попытался вскочить, одновременно рванув клапан кобуры, в которой все еще лежал никем не отобранный пистолет. — Бросьте оружие, Ананьев, вы аресто…

Телескоп навел на него пистолет и спустил курок. Якушев отчетливо видел, что в момент выстрела бухгалтер крепко зажмурил глаза за стеклами очков, но это не спасло лейтенанта: благодаря скорее слепой случайности, чем искусству стрелка, пуля со снайперской точностью поразила цель. Мальков упал, как подрубленный, пару раз перебрал ногами и затих, уронив голову на откинутую руку.

Романов, не поднимая головы, покосился на труп.

— Семью не бросай, — тихонько попросил он. — Верку, пацана…

Телескоп снова зажмурился. Пистолет в его руке затрясся пуще прежнего, костяшки пальцев побелели от напряжения, и Якушев с брезгливым удивлением увидел мутную слезинку, скатившуюся из-под оправы очков на нуждающуюся в бритье впалую щеку бухгалтера.

Эти мелодраматические детали не укрылись от внимания Кулика.

— Да ладно уж, ладно, — проворчал он, отбирая у Телескопа ТТ. — Эк тебя разобрало, никогда бы не подумал… Ну, да впервой оно всегда нелегко, тем более — кум…

Похлопав бухгалтера по плечу, он поднял ствол и не целясь, почти не глядя, выстрелил в Романова. Убитый наповал прапорщик упал, как сноп. Якушев огляделся. Шоссе оставалось пустынным, вокруг стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь негромким тиканьем, которое издавал остывающий двигатель «КамАЗа». Дело близилось к развязке, а Баклана все не было.

— Правильное решение, — вслух одобрил он некрасивый поступок Кулика. — Хотя мочить мусоров — занятие нездоровое. Не знаю, как тут, у вас, а наши менты таких вещей не прощают.

— Наши тоже, — согласился Кулик. — А только при чем тут мы? Мы их пальцем не трогали, в глаза не видели. Хочешь, скажу, кто их завалил?

— Сам догадаюсь, — с кислой миной сказал Якушев. — Наверное, я?

— А больше просто некому, — кивком отдав должное его догадливости, сказал Кулик. — Когда их найдут, ты будешь лежать рядышком с вот этим стволом в руке. — Он показал Якушеву TT, из которого были застрелены милиционеры, а затем, с кряхтением наклонившись, вынул из кобуры на поясе лейтенанта табельный «Макаров». — Тебя остановили для проверки документов, ты напал на сотрудников милиции, и в перестрелке все трое погибли…

Он перебросил пистолет Малькова одному из своих людей, и тот с готовностью оттянул затвор, дослав в ствол патрон.

— Ну, конечно, — пренебрежительно усмехнулся Якушев. — Сам бы ты своей тупой башкой вряд ли до этого додумался. Спасибо телевизору, теперь любой дурак знает, как обставить мокруху так, чтоб его никто ни в чем не заподозрил. А тебе не приходил в голову простой вопрос: почему то, что всем известно, получается у считаных единиц? Чудак-человек! Неужели ты думаешь, что это фуфло прокатит? Согласен, здешние следаки эту тухлятину проглотят за милую душу, но мой шеф ее и в рот не возьмет. Разбираться, что к чему, он начнет с тебя, а у него и не такие, как ты, соловьем заливались!

— Не такая ты большая птица, чтоб из-за тебя носом землю рыть, — заметил Кулик.

— Я-то, может, и небольшая, но вот дагестанец, который тут пропал, — другое дело. За него тебя на лоскуты порежут. А тебе это надо? Я-то знаю, что ты тут не при делах, и пока что — подчеркиваю: пока — у меня к тебе никаких претензий. А грохнешь меня — автоматом повесишь на себя сразу два трупа — и мой и его.

— Много болтаешь, — после недолгого раздумья заключил Кулик. — Слишком много для делового человека, за которым хоть какая-то сила. Сдается мне, приятель, что ты — самый обыкновенный мент. Если это не так, то, пришив тебя, я действительно рискую. Но и в живых тебя оставлять мне не резон. А вдруг твой шеф, про которого ты мне тут все уши прожужжал, прокурорский китель носит? Того, что ты тут видел, мне на три пожизненных хватит, а я по нарам не скучаю.

— Подумай, — настойчиво предложил Якушев.

При этом он отлично понимал, что впустую тратит слова. Решение было принято, и даже Юрию оно представлялось единственно верным. Мертвый член организованной преступной группировки, пусть даже самой мощной и не прощающей обид, в любом случае лучше живого оперативника, который, как верно подметил Кулик, успел слишком многое увидеть и услышать на протяжении последнего часа. Уважаемый Юрий Григорьевич мог рассчитывать как-то уладить разногласия со своими коллегами по ремеслу, а вот против следственной бригады из Москвы он со всеми своими связями и капиталами был жидковат. Поэтому, против собственной воли очутившись между молотом и наковальней, он прибег к старому испытанному методу, суть которого сводится к крылатой фразе: «Нет человека — нет проблемы».

— Уже подумал, — сказал Кулик. — Вали его, Дохлый, чего ждешь?

Заморенный, болезненного вида мужик с вислыми рыжеватыми усами, к которому была обращена эта фраза, с готовностью поднял пистолет лейтенанта Малькова и прицелился в Якушева. Его худая унылая физиономия при этом сохранила свойственное ей тупое, апатичное выражение. Оно не изменилось, даже когда над шоссе прокатился звук выстрела и Дохлый с простреленным черепом упал в мокрую серо-желтую траву, такую же мертвую, каким мгновение назад стал он сам.

Глава 13

Старая береза за большим панорамным окном с затейливым переплетом уже сбросила последние листья, и ее красноватые мокрые ветки мерзли на пронзительном ветру, что уже без малого сутки порывами задувал с северо-востока. Береза была высоченная, в полтора раза выше дома, толстая и раскидистая; она частично закрывала открывавшийся из окна мансарды вид на озеро и к тому же грозила однажды не выдержать напора ветра и упасть на крышу. Но у хозяина дома все никак не поднималась рука ее спилить: с этим деревом у него было связано множество светлых, приятных воспоминаний. Повалить эту березу было все равно что пустить на дрова старого друга — единственного из живущих, кто помнит, каким ты был когда-то, и согласится при случае замолвить за тебя словечко.

Береза росла здесь задолго до того, как дом перешел в руки своего нынешнего хозяина, а случилось это добрую четверть века назад. Дом с тех пор преобразился до неузнаваемости — вырос вширь и ввысь, оделся в кирпич, гранит и черепицу, засиял широкими, герметично закрывающимися окнами, заиграл многоцветьем витражей и сложным металлическим кружевом флюгеров и решеток. Береза же все эти годы и десятилетия оставалась на прежнем месте, беспристрастно отсчитывая сезон за сезоном и меняя наряд в соответствии со сменой времен года. Она помнила жену хозяина молодой, счастливой, уверенной в себе и смешливой, как девчонка; она помнила рождение сына и то, как хозяин уезжал отсюда в свои частые длительные командировки. Помнила она и то, как, возвращаясь, он заставал жену все менее веселой и молодой, а сына — все более взрослым, угрюмым и скрытным. А однажды, вернувшись, нашел коротенькую, всего из одного слова, записку. Там было написано: «Ненавижу». Соседи рассказали, что «скорая» увезла его жену в больницу, но так и не довезла: женщина умерла от передозировки героина. Героин она взяла в комнате сына, который за три дня до этого был найден мертвым в какой-то грязной подворотне. Сына зарезали дешевым складным ножом, а он, муж и отец, ничего обо всем этом не знал, поскольку был занят важными — действительно, по-настоящему важными! — делами за тысячу километров отсюда…

Это грустное происшествие повредило его карьере, но не особенно сильно: уже тогда о том, чего он стоит, на что способен и какую может принести пользу, знал не только он сам, но и его начальство. Поначалу ему было тяжело, но потом он привык и даже начал находить в своем положении определенные плюсы. Теперь ему не нужно было что-то скрывать, оправдываться, выслушивать слезливые жалобы на одиночество, опровергать обвинения и рассеивать подозрения. Он был умным, деятельным, деловым человеком в самом расцвете сил и влияния на окружающих; у него всегда находилось какое-нибудь полезное занятие и на тоску по поводу своего одиночества просто не оставалось времени.

За окном быстро смеркалось. Охранник включил наружное освещение. Луч установленного на фронтоне под самым коньком крыши галогенного прожектора упал на крону березы, и мокрые ветки засверкали, как полированное серебро. Виталий Адамович Курбанов, всю жизнь, сколько себя помнил, отзывавшийся на кличку Курбаши, с сомнением покосился на мобильный телефон, что лежал у него под рукой на краешке письменного стола. Прямо перед ним тихонько шелестел вентилятором включенный ноутбук. Виталий Адамович с некоторых пор обзавелся хобби, которое сам в шутку называл стариковским, — он писал мемуары, с каким-то непонятным ему самому удовольствием излагая факты, которые, будучи обнародованными, могли наделать немало шума. Впрочем, это было не просто хобби, порожденное наконец-то прорвавшейся наружу застарелой графоманией: мемуары Виталия Адамовича могли послужить и уже пару раз служили ему недурной страховкой. Обстановка в стране все время менялась, политики сменяли друг друга так часто, что за рокировками в верхах порой было нелегко уследить. У каждого из них были свои интересы и свои протеже; не имея против этого каких-либо принципиальных возражений, Курбанов тем не менее старался по-прежнему блюсти свой собственный интерес. И когда кто-то начинал слишком уж крепко наступать ему на ноги, просто давал обидчику для ознакомления пару-тройку страничек своих мемуаров. Как уже было сказано, такое случалось всего дважды, и оба раза оппоненты Виталия Адамовича, ознакомившись с описанием эпизодов своей биографии, которые считали никому не известными и надежно похороненными в далеком прошлом, безропотно уходили с его пути, благоразумно предпочитая синицу в руках камере следственного изолятора.

Эти мемуары были любимым детищем Курбанова, но сегодня работа продвигалась плохо — вернее, совсем не продвигалась. Рассеянно скользя глазами по строчкам, он перечел те несколько абзацев, которые сумел выжать из себя за два с половиной часа, попытался исправить несколько вопиющих стилистических ошибок (попутно ломая голову над тем, какая дьявольская сила водила его рукой, когда он писал этот бред), напортачил еще сильнее, запутался в причастных оборотах и, окончательно взбесившись, выделил неудачный кусок и уничтожил его целиком одним нажатием клавиши. Работа не клеилась, и Курбанов знал, в чем тут дело.

Он снова посмотрел на телефон, но звонить не стал. В общем-то, все разумные сроки уже истекли, но Курбаши обычно старался не беспокоить исполнителей звонками во время выполнения задания. Он всей душой ненавидел такие звонки еще с тех пор, когда сам был исполнителем, а главное, не понимал, на кой ляд они вообще нужны. О том, что твой не вовремя раздавшийся звонок может только навредить делу, а то и стоить исполнителю жизни, даже говорить нечего — это очевидно. Но зачем контролировать по мелочам тех, кому доверяешь? А если полного доверия к своим людям у тебя нет, вряд ли стоит поручать им проведение ответственной операции — все равно завалят дело, контролируй ты их хоть все двадцать четыре часа в сутки…

За воротами дважды просигналила машина. Встрепенувшись, Курбанов машинально посмотрел в окно, но окно выходило на озеро, и сейчас за ним не было видно ничего, кроме ветвей березы, сверкавших в темноте, как серебряное кружево, травянистого заднего двора с клумбами и площадкой для барбекю да высокого кирпичного забора, на гребне которого через равные промежутки тоже были установлены сияющие мягким светом фонари. Въезд во двор находился с другой стороны дома, и, чтобы взглянуть, кто там пожаловал, следовало предпринять кое-какие действия, что и было незамедлительно сделано. Курбаши протянул руку и включил установленный на специальной подставке ниже уровня стола монитор, принимавший изображение с установленных во дворе и доме камер наблюдения. Нужная ему в данный момент картинка располагалась в левом верхнем углу экрана. Там виднелся знакомый микроавтобус — тот самый, ожидание которого сегодня не давало Виталию Адамовичу сосредоточиться на мемуарах.

Рядом с надежно упрятанным от посторонних глаз монитором беззвучно зажегся оранжевый огонек интеркома. Курбанов снял трубку.

— Говорит первый, — услышал он слегка искаженный помехами мужской голос. — Прибыл Сивый.

— Очень хорошо, — ответил Виталий Адамович. — Пусть ведут в подвал, я сейчас спущусь.

— Прошу прощения, — сказал охранник за мгновение до того, как он отнял трубку от уха, — Сивый прибыл один.

— Один? — Настроение начало стремительно портиться. — То есть как это «один»?

— Совсем один, — бесстрастно подтвердил охранник.

— Ладно, — подумав секунду, изменил решение Курбанов, — пусть поднимается в кабинет.

— Принял, — сказал охранник, после чего в трубке послышался шорох, громыхание и щелчок прерванного соединения.

Виталий Адамович повесил трубку, скопировал весь набранный за день текст на миниатюрный дисковый накопитель, удалил его из памяти компьютера и спрятал накопитель в тайничок под крышкой стола. Выдвинув верхний ящик, достал оттуда пистолет — любимый, тщательно ухоженный, холимый и лелеемый, пребывающий в отменном состоянии десятизарядный прадедовский маузер, — поставил на боевой взвод и положил на колени.

Маузер был именной, с врезанной в крышку деревянной кобуры медной пластинкой, на которой красовалась выгравированная дарственная надпись от самого Буденного — в ту пору еще не маршала, а командарма легендарной Первой Конной. Таким вещам, если их удалось сохранить, пронеся через все бури и невзгоды двадцатого столетия, полагается украшать собой стену на самом видном месте — на память, для гордости и чтоб завидовали гости. Но Курбанов, как и те, кто изредка заглядывал к нему на огонек, считал, что оружию не место на пыльном ковре. Превращенное в музейный экспонат, оно чахнет и умирает от тоски; оружие должно стрелять, и старый маузер все еще время от времени постреливал — в основном по бутылкам, — благо патроны к нему Виталию Адамовичу все еще удавалось доставать без труда. Он всегда был под рукой — тут, в верхнем ящике письменного стола, — и, принимая редких посетителей, Курбаши считал небесполезным держать палец на спусковом крючке. Он доверял своим коллегам и подчиненным, но это доверие не имело ничего общего со слепой верой и не становилось меньше оттого, что было подкреплено лежащим на коленях пистолетом.

Он как раз закончил приготовления, опустив напоследок крышку ноутбука, когда в дверь постучали.

— Войдите, — разрешил Курбанов, привычно просовывая указательный палец под предохранительную скобу маузера и касаясь им гладкого железа спускового крючка.

Дверь отворилась, и через порог шагнул Сивый. Кабинет освещался только настольной лампой, укрепленная на гибкой ножке змеиная головка которой была пригнута почти к самой крышке стола, чтобы свет не бил в глаза и падал только на клавиатуру ноутбука. Поэтому в просторной комнате царил полумрак, до поры милосердно скрывавший некоторые детали.

— Я слушаю, — произнес Виталий Адамович тоном, ясно указывавшим на то, что он очень недоволен своим подчиненным.

— Он убит, — сказал Сивый.

Он стоял у порога, и его странно скособоченный силуэт четко выделялся на светлом фоне закрытой двери. Курбанов пригляделся и пришел к выводу, что в позе Сивого действительно есть что-то неестественное, словно он испытывает довольно сильную боль или прячет под полой пиджака что-то большое, увесистое, так и норовящее выскользнуть, например автомат. Дуло лежащего на коленях маузера шевельнулось, поточнее нацеливаясь на посетителя, палец на спусковом крючке слегка напрягся.

— Так, — тяжело уронил Виталий Адамович. — Надеюсь, ты объяснишь, в силу каких — не сомневаюсь, что весьма уважительных! — причин вы нарушили приказ. И, если тебя не очень затруднит, начни с того, почему докладываешь ты, а не старший группы.

— Налим в больнице, — нехотя признался Сивый. — Как это там… Множественные переломы лицевых костей черепа, вот. Врач сказал: не физиономия, а вылитый пазл. Они там до сих пор, наверное, это пазл собирают. Мы в больнице сказали, что он попал под грузовик. Так нам, знаете ли, поверили…

— А на самом деле? — терпеливо спросил Курбанов, заранее зная ответ.

— А на самом деле, Виталий Адамович, это не человек, а какой-то бешеный носорог. На самом деле, если хотите знать, он просто сунул Налиму один раз кулаком в физиономию, и тот теперь до конца жизни будет пластических хирургов кормить. Если выживет, конечно.

— Я предупреждал, что он опасен, — напомнил Курбаши.

— Опасность опасности рознь, — угрюмо сообщил Сивый. — Таких, как он, надо уничтожать путем массированных бомбардировок с воздуха. А еще лучше — ракетой откуда-нибудь из-за горизонта. Баллистической, с ядерной боеголовкой.

Курбанов снова выдвинул ящик стола, бросил туда пистолет и направил свет настольной лампы на стоящего у двери человека. Сивый зажмурился, прикрыв ладонью глаза. Это не помешало Виталию Адамовичу рассмотреть, что лицо его странным образом видоизменилось, сделавшись почти неузнаваемым. Виной тому, несомненно, служил подбородок, который отчего-то увеличился более чем вдвое против обычного размера и приобрел несвойственный ему цвет спелой сливы.

— Что у тебя с боком? — спросил Курбаши, поскольку с подбородком все было ясно и так.

— Ребро, наверное, сломано, — равнодушно ответил Сивый. — Вы поймите, Виталий Адамович: если бы Шугай его не завалил, то не вы его, а он бы нас допрашивал. Сначала нас, а потом и…

Он осекся, сообразив, что едва не сказал лишнее, но Курбанов его понял.

— А потом и меня, да?

Сивый пожал плечами и зашипел от боли, схватившись за поврежденный бок.

— Бешеный носорог, — повторил он.

— Динозавр, — поправил Курбанов. — Тираннозаурус рекс.

— Похож, — сказал Сивый.

— Не похож, а он самый и есть. Ладно, свободен. Отдыхайте, лечитесь, подсчитывайте убытки. Это я к тому, что премии в этом месяце вам не видать как своих ушей… ворошиловские стрелки, мать вашу!

Сивый молча скрылся за дверью. Кажется, он был доволен, что так легко отделался. Курбанов мысленно пожал плечами: все правильно, боятся — значит, уважают. На самом-то деле он вовсе не был по-настоящему сердит. Спору нет, ему хотелось напоследок потешиться над старым заклятым врагом, посмотреть ему в глаза, убедиться, что тот понял, кто и почему лишает его жизни. Но, если разобраться, это были просто эмоции, которые, как известно, сплошь и рядом наносят делу вред, часто оказывающийся непоправимым. Сивый — не мыслитель и не стратег, а простая пешка, но он прав: таких, как этот субъект, надо уничтожать издалека, не давая шанса вступить в ближний бой. И кто знает, что еще мог бы выкинуть этот идеально натасканный убийца, очутившись здесь, в этом доме?

Теперь он умер, и о нем можно с чистой совестью забыть. Туда ему и дорога! Больше он никогда не встанет Виталию Адамовичу поперек пути, не спутает тщательно продуманные планы. Его больше нет, и, о господи, какое это облегчение!

Курбанов аккуратно, обеими руками сдвинул в сторону ноутбук. Стол был по старинке накрыт стеклом, прямо как на вахте в каком-нибудь занюханном студенческом общежитии. Там, под стеклом, прежде закрытая ноутбуком, лежала вырванная из какой-то старинной энциклопедии гравюра, изображавшая тираннозавра. Двуногий звероящер был нарисован вполоборота, оглядывающимся через плечо, как будто только что заметил добычу в лице Виталия Адамовича и на краткий миг замер в раздумье: сожрать этого типа в пиджаке или пусть поживет до следующего раза? Острые, как сабли, клыки скалились в многообещающей ухмылке, утонувшие в роговых наростах маленькие бессмысленные глазки не выражали ничего, кроме холодной, как текущая под бронированной шкурой кровь, жажды убийства. Для особо одаренных внизу имелась надпись: «Tyrannosaurus rex».

Ловко поддев ухоженными ногтями, Курбаши приподнял стекло и вынул из-под него гравюру. Да, подумал он, глядя на нарисованного ящера, динозавр. Мощный, свирепый, непобедимый в рукопашной схватке один на один, тупой, практически безмозглый, не рассуждающий убийца. Всего-то и разницы, что этот, на гравюре, руководствовался инстинктами, а тот, которого пару часов назад застрелили, как бешеного пса, — скудным набором усвоенных на политзанятиях в военном училище прописных истин, нарочито простеньких, почти односложных, чтобы их мог переварить даже самый примитивный, неспособный к абстрактному мышлению мозг. Прощай, Ти-Рекс, подумал Виталий Адамович и аккуратно разорвал гравюру пополам. Был бы чуточку умнее, глядишь, и избежал бы судьбы своего тезки из юрского периода — выжил бы, не вымер и, вполне возможно, со временем даже дал бы потомство. Но закон эволюции неумолим: выживает сильнейший. Только главная сила нынче — как, впрочем, и во времена динозавров — заключена не в стальных костях и каменных мышцах, а в уме и способности приспосабливаться к стремительно меняющимся условиям окружающей среды. Тираннозавр этого не умел и потому вымер, как и некий майор Быков, — упокой, Господь, его грешную душу, аминь.

Мелкие клочки, в которые превратилась гравюра, беззвучно и неторопливо, как снежные хлопья, посыпались в мусорную корзину. Это тоже было проявление эмоций — впрочем, вполне безвредное и потому позволительное, как и сама гравюра, все эти годы лежавшая под стеклом посреди письменного стола. Теперь, пожалуй, можно было наконец избавиться и от смертельно надоевшего стекла, но прежде следовало поделиться кое с кем хорошей новостью.

Курбаши поднялся из-за стола, вышел из кабинета и спустился сначала на первый этаж, а затем и в подвал, где располагалась пусть не самая комфортабельная и любимая, зато приносящая большую, ощутимую пользу часть его холостяцкого жилища.

* * *

Баклан вышел из кустов и направился к дороге, стреляя с обеих рук. Он шагал широко и быстро, а стрелял еще быстрее, опустошая магазины с бездумной щедростью киногероя, у которого стараниями голливудских реквизиторов никогда не кончаются патроны. Дымящиеся латунные цилиндрики гильз веерами разлетались в стороны, как зерно из ладони сеятеля, хлопки выстрелов слились в частую дробь, выбиваемую безумным барабанщиком на донышке жестяной кастрюли, которую он украл из пищеблока психиатрической больницы.

Как только прозвучал первый выстрел, Юрий пружинисто развернулся в смертоносной вертушке, расшвыряв двоих бандитов, до сих пор наивно полагавших, что держат его на мушке. Пистолет одного из них упал на землю в пределах досягаемости; его владелец и Якушев одновременно потянулись за ним, но весьма пристрастный арбитр в лице Баклана решил их спор в пользу Юрия, подстрелив местечкового мафиози на лету, как утку.

Люди Кулика валились на землю, как трава под косой, по одному и парами, прямо как в кино. Кто-то все-таки успел выстрелить — судя по звуку, из того самого, знаменитого, заряженного крупной сечкой обреза, который сегодня то и дело переходил из рук в руки. Якушев, словно в замедленной съемке, отчетливо увидел, как от куртки Баклана полетели клочья и в ее развевающейся, будто полковое знамя, поле возникла здоровенная, хоть ты голову в нее просовывай, дыра.

Все кончилось буквально в два счета, едва успев начаться. К тому времени, когда Баклан начал спускаться в неглубокий кювет, воевать было уже не с кем. На ногах остался только водитель «КамАЗа», который опрометчиво вылез из кабины покурить и размять ноги и не был застрелен только потому, что оставил свое оружие в кабине. Едва Якушев успел это осознать, как водитель допустил новую ошибку, сунувшись в кабину и с лязгом выхватив оттуда обрез трехлинейной винтовки. Баклан остановился, спокойно подождал, пока водитель повернется к нему лицом и передернет тугой затвор, и выстрелил в самый последний момент. Убитый еще падал, перед смертью конвульсивно цепляясь руками сначала за дверцу, а потом за ведущие в кабину ступеньки, а Баклан уже, сунув один из своих пистолетов под мышку, прикуривал сигарету от раскаленного ствола другого.

«Отморозок», — подумал Якушев, созерцая эту картину, и впрямь будто выхваченную из какого-то состряпанного на колене отечественного телевизионного боевика. Впрочем, на самом-то деле Баклан был никакой не отморозок, а просто чудак. Чудачество за ним числилось всего одно, но зато такое, что у тех, кто сталкивался с его проявлениями в первый раз, становились дыбом волосы по всему телу.

Перед отправкой в Чечню им дали краткосрочный отпуск. Быстренько наведавшись к родным пенатам, Баклан, не будь дурак, провел остаток отпуска в Москве, у тетки, которая тогда еще была жива, но уже составила завещание в его пользу. Там, в Москве, его каким-то непостижимым образом занесло в музей внутренних войск МВД. Поскольку дело происходило зимой, Якушев предполагал, что Баклан просто заскочил туда погреться. В музее, со слов Баклана, смотреть было особенно не на что, но один из выставленных там экспонатов привлек-таки его внимание. Он представлял собой пластину из солдатского бронежилета, пробитую автоматной пулей калибра 5,45.

Сам по себе бронежилет, простреленный навылет из «Калашникова», — вещь вполне обыкновенная, остановить автоматную пулю эта громоздкая хламида может, только если та уже на излете. Удивительно было другое: пройдя насквозь, пуля застряла, пришпилив к внутренней поверхности жилета бумажную иконку преподобного Сергия Радонежского. Так они и лежали втроем на витрине — пластина из бронежилета, бумажный образок и пуля, выставившая острый, без малейших следов деформации нос из правого нижнего уголка иконы.

Экскурсовод утверждал, что это чудо, и Баклан, уже успевший поэкспериментировать с АК-74, бронежилетом, каской и даже дубовой шпалой, не стал спорить. Увиденное впечатлило его настолько, что он буквально на следующий день смотался электричкой в Сергиев Посад, наведался в лавру и приобрел точь-в-точь такую же иконку, как та, что остановила пулю.

Никаких других проявлений набожности за ним не замечалось, но иконку он с тех пор постоянно носил во внутреннем кармане вместе с военным билетом и свято верил, что, пока образ святого Сергия при нем, с ним, Бакланом, ничего плохого не случится. Первое время он еще осторожничал, а затем, пообвыкнув, начал откровенно лезть на рожон, ведя себя в бою примерно так же, как сейчас. После первой же подобной выходки Ти-Рекс устроил ему капитальную выволочку с элементами рукоприкладства, но вера Баклана в покровительство святого была так велика и непоколебима, что одной воспитательной беседы ему оказалось мало — потребовалась вторая, после которой он несколько дней болезненно покряхтывал при каждом движении.

С тех пор в присутствии Быкова Баклан уже не вел себя так, словно сидел за танковой броней, но, когда Ти-Рекс не видел, порой выкидывал фокусы а-ля Супермен. Ему сто раз говорили, что он ведет себя крайне неразумно, испытывая судьбу, но Баклан только отмахивался: а, да что вы понимаете! Случайно затесавшийся в их компанию православный священник (его освободили из плена вместе с десятком других заложников и в ожидании транспорта на Большую землю несколько часов кряду кормили, отпаивали чаем и развлекали разговорами), выслушав историю о Баклане и святом Сергии Радонежском, заметил, что если раб божий Георгий не перестанет искушать своего небесного покровителя и не начнет хоть чуточку заботиться о себе сам, то у святого может просто лопнуть терпение. «Тогда, — сказал батюшка, — святой лишит тебя своего покровительства, и ты, сын мой, очень быстро это почувствуешь». На что Баклан со всем уважением ответил, что ему виднее: в конце-то концов, чудо произошло и продолжает происходить с ним, а не с кем-то еще. «Суха теория, мой друг, а древо жизни зеленеет!» — с видом победителя добавил он и очень удивился, когда узнал, что только что при всех цитировал Гёте…

— Ты псих, — сказал Якушев, когда Баклан, попыхивая дымком, выбрался из кювета. — Совершенно отмороженный. Пора бы тебе поумнеть…

— Пора бы тебе помереть, — спокойно парировал Баклан.

Это снова была цитата, на этот раз из Хемингуэя, но Юрий промолчал, не будучи уверенным, что Баклану доводилось хотя бы слышать эту фамилию.

Лежавший на земле в позе зародыша Кулик слабо пошевелился. Окровавленная пятерня поползла по сырой песчано-гравийной смеси обочины, похожая на бледного раздавленного паука, и замерла, наткнувшись на рукоятку TT, из которого были застрелены гаишники. Пальцы заскребли по земле, обхватили рукоятку; указательный скользнул под предохранительную скобу и обвил спусковой крючок. Якушев открыл рот, но было поздно: Баклан небрежно, не целясь выстрелил в лежащего, лишив Юрия возможности взять у Кулика прощальное интервью.

— И куда ты вечно торопишься? — с досадой спросил Якушев. — Когда надо, тебя не дождешься, а когда не надо — пожалуйста…

— Чего это «не дождешься»? — удивился Баклан. Он обтер о рукав разряженный пистолет и выбросил его в кювет. — А-а, — сообразил он, — наложил в штаны, десантура?

— Свои проверь, — посоветовал Юрий. — Не зря же ты по кустам отирался.

Оглядевшись напоследок, он направился к машине.

— Тактический маневр, — пояснил ему в спину Баклан. — Машина могла привлечь их внимание, а так получился сюрприз…

— Сюрприз мог получиться, если бы тот урод, что в тебя стрелял, взял чуточку левее, — проворчал Якушев, садясь за руль. — Все-таки ты, Гога, больной на всю голову. Даже если эта твоя иконка и впрямь может остановить пулю, что с того? Ты ее на сердце носишь, а попасть могут куда угодно — в башку, в брюхо… Что ж ты теперь, с головы до ног образками обвешаешься?

Баклан, уже просунувший одну ногу в салон, задержался чтобы осмотреть дыру в куртке. Дыра была вполне ничего себе; у Юрия по спине побежали мурашки, когда он представил, что было бы, окажись прицел верным, но Баклан лишь невозмутимо пожал плечами.

— А ты думаешь, почему он не попал? То-то же! Чудотворный образ — не кусок железа, понял? Он если уж защищает, так на все сто, со всех сторон! И вообще, я заговоренный.

Последнее заявление представляло собой что-то новенькое, доселе неслыханное, да и вся реплика насчет небесного покровительства прозвучала как-то странно, не так самоуверенно, как всегда, но Якушев решил не вдаваться в детали: в конце концов, Баклан мог просто хорохориться, в то время как дыра в куртке напугала его до полусмерти. И было-таки отчего напугаться!

Он плавно отпустил сцепление и, почти не прикасаясь к педали газа, повел машину по обочине, пока трейлер, скрывавший картину устроенного Бакланом побоища от водителей проезжающих мимо автомобилей, не остался позади. Тогда он дисциплинированно включил указатель левого поворота и аккуратно вывел машину на шоссе.

— Водишь, как чайник, — констатировал Баклан.

Он как раз возился, пытаясь затолкать пистолет во внутренний карман куртки, который явно был для этого мелковат. Юрий утопил педаль; Баклана отбросило назад, вдавив в спинку сиденья, и он от неожиданности ударил себя по носу запястьем.

— Вот урод, — сказал он и добавил, потирая ушибленный нос: — Немножко горбато вышло.

— Что именно? — глядя на дорогу, поинтересовался Юрий.

— Да вот это все… — Баклан неопределенно мотнул подбородком куда-то назад. — Много их чересчур. А так могло бы получиться как по писаному. Точно, как этот Кулик задумал: ты ментов, менты тебя…

— Спасибо, — сдержанно произнес Юрий.

— Да я не в том смысле! Наоборот же! То есть не совсем, а… Ну, как будто гаишники погибли в перестрелке с бандой. Только какой дурак поверит, что эти два увальня могли перебить восьмерых вооруженных братков?

— Девять, — поправил Якушев. — С тем, что приехал на «КамАЗе», получается девять.

— Тем более, — сказал Баклан. — Да еще неизвестно чем. Обоймы-то у обоих целехоньки! Да хоть бы и нет, все равно пули в трупах не из тех стволов…

Юрий вздохнул, прикидывая, как бы помягче сформулировать ответ.

— Все-таки хорошо ты стреляешь, — сказал он. — Никто, считай, и пикнуть не успел.

Баклан насторожился, хотя обычно переключить его с одной темы на другую было ненамного сложнее, чем трехлетнего ребенка.

— Стреляю я хорошо, — напряженным тоном повторил он. — А что плохо?..

— Реже смотри телевизор, — посоветовал Якушев. — Особенно когда там показывают детективы. Пули у него не те… Вот же чудак-человек! Определить, те пули или не те, может только баллистическая экспертиза. Экспертизу должен назначить следователь прокуратуры. А ему это надо? Ты же сам слышал: Кулик у себя в городе был уважаемым человеком, самым крупным бизнесменом, с мэром за руку здоровался, на рыбалку ездил… Ты думаешь, мэр не в курсе, что у него за бизнес? Да они все тут повязаны сверху донизу! Сидят и трясутся: а ну как Юрия нашего Григорьевича за жабры возьмут? Все ведь сядем, потому что молчать никто не станет. Наоборот, все начнут друг друга топить, себя выгораживать…

— Ну? — спросил Баклан.

— До сих пор не понял? Да ты им такой подарок сделал, что впору памятник тебе ставить! Нет Кулика с его бандой, и слава богу. А кто его завалил, за что и чем — дело десятое. Есть два погибших при исполнении мента — отлично! Наградить героев посмертно, назвать их именами какие-нибудь переулки подальше от центра, семьям — материальную помощь, пенсию, похороны за счет городского бюджета… А могли они вдвоем со всей бандой управиться или не могли, никого не волнует. Местные власти не заинтересованы в том, чтобы кто-то копал это дело чересчур глубоко — а вдруг ненароком выкопают что-нибудь не то? Поэтому все факты, которые не укладываются в картину геройского подвига наших гаишников, просто не попадут в протокол. А если попадут, очень скоро будут оттуда изъяты. Все вещественные доказательства потеряются, и в итоге окажется, что менты битый час вели неравный бой, истекая кровью. Сначала перестреляли всю банду, а потом скончались до приезда «скорой»…

— И откуда ты такой умный? — язвительно осведомился впечатленный его речью Баклан. — И гдэ такой умный дэлают, дорогой, скажи, пожалюйста, э?

— На истфаке МГУ, — не удержавшись, зачем-то брякнул Юрий.

— Ва-а-ай! — продолжая дурачиться, изумился Баклан. — Правду говоришь, э? Я думал, как у нас, на Кавказе, — малчик, дэвочка, шпили-вили, живот вырастает — во-о-от такой, слушай! Погоди, — неожиданно перебил он себя уже совсем другим тоном, — где, ты сказал?!

— В Караганде, — буркнул Якушев, коря себя за длинный язык.

Ничего зазорного в том, что учился на историческом факультете, он не видел. Плохо было другое: Баклан слышал об этом впервые и теперь мог заподозрить его в злонамеренной скрытности. Тот, кто скрыл от товарищей свое прошлое, может скрывать и что-то еще, в том числе и предательство…

Судя по тому, как помрачнел и притих Баклан, Юрию удалось довольно точно угадать его мысли. Впрочем, Баклан оставался Бакланом: он жил в черно-белом мире, четко делил людей на своих и чужих и думал, наверное, что у человека, совершившего предательство, на лбу моментально вырастают рога, а то и что-нибудь похуже.

— Так ты у нас, выходит, ученый, — хмыкнул он, вынырнув из пучины мрачных раздумий, которая в его случае вряд ли была намного глубже чайного блюдца. — Ученый — за что-то там кручёный… А скажите, профессор, кто, по-вашему, все время на нас стучит?

Впереди показалась серебристая «Лада», которая, сиротливо стоя на обочине, размеренно моргала включенной аварийной сигнализацией. Баклан не поленился выставить на положенном расстоянии от нее знак аварийной остановки — красный равносторонний прямоугольник из светоотражающего пластика. Якушев остановил машину в метре от него и повернулся к Баклану.

— Этого я тебе не скажу, — произнес он, — но могу дать дельный совет. На твоем месте, птица, я бы в дальнейшем воздержался от разговоров на эту тему.

— А на своем? — агрессивно спросил задетый снисходительным, как ему показалось, тоном Спеца Баклан.

— И на своем тоже, — сказал Юрий. — Потому что возможны всего два варианта: либо никакого стукача нет вообще, и тогда, высказывая вслух какие-то свои подозрения, мы рискуем оказаться в очень неловкой ситуации…

— Либо?..

— Либо это кто-то из нас. Кто угодно — ты, я, Логинов, Ти-Рекс, Жук или этот наш олигарх, месье Шапошников.

— Че-го?! — вполне предсказуемо взвился Баклан. — Данилыч?! Да он… Да это просто не он! Он не мог!..

— А кто мог? Перечислить кандидатуры еще раз или ты их и так помнишь? Ну, кто? Все течет, птица, все изменяется, и нельзя дважды вступить в одну и ту же реку. Это сказал древний философ, и он…

— Забыл, что у человека две ноги, — закончил за него Баклан.

Юрий покачал головой. Из Лугового порой неожиданно для всех, в том числе и для него самого, выскакивали фразы, которым в его голове просто неоткуда было взяться. Придумать их самостоятельно он не мог, и прочесть где-то не мог тоже по той простой причине, что принципиально не читал ничего, кроме инструкций к бытовым приборам, — даже газет, и тех не читал. Последнее, впрочем, было вполне простительно и даже похвально: Якушев тоже давно забросил это губительное для нервной системы и способствующее разжижению мозга занятие. Удовольствия от него не получишь, а правдивой, объективной информации в газетах столько же, сколько и в фантастическом романе о полете к далеким мирам.

— Не спеши с выводами и держи язык за зубами, — посоветовал Юрий. — Это как в американской юриспруденции: все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя.

— Да пошел ты! — огрызнулся Баклан. — С чего, собственно, я должен тебе доверять?

— Вот то-то и оно, — сказал Якушев. — Я ж тебе, чудак, об этом и толкую!

Бормоча ругательства, Баклан выбрался наружу и зашагал к своей машине. Он сел за руль и запустил двигатель. Юрий посигналил; Баклан высунулся в окошко, оглянулся, хлопнул себя по лбу, снова вылез из машины и трусцой побежал забирать забытый знак аварийной остановки. Дверцу он оставил открытой, и было слышно, что в салоне уже на всю катушку играет музыка. «Земля, небо. Между землей и небом война…» — пел Виктор Цой.

Баклан забросил знак в багажник, плюхнулся за руль и захлопнул дверцу. Песня, однако, не прервалась. «И где бы ты ни был, чтоб ты ни делал, между землей и небом — война», — как из запечатанного подвала, глухо доносилось из глубин памяти. «Может быть, все дело как раз в этом, — подумал Юрий, вслед за Бакланом трогаясь с места. — Может, с этой войны нельзя ни дезертировать, ни быть демобилизованным, и именно поэтому никак не удается зашвырнуть оружие достаточно далеко — так, чтобы оно уже не вернулось и само собой не запрыгнуло в руки…»

Становилось все темнее. Юрий включил фары и увидел, как, словно в ответ, вспыхнули рубиновым светом задние габаритные огни «Лады». Скорость плавно росла, мимо неслись кусты, похожие в свете фар на сказочных косматых чудовищ, белесыми призраками мелькали стволы берез и бетонные столбики километровых знаков. Если верить укрепленным на них табличкам, до Москвы было уже не очень далеко, и Юрий опять задумался: как там Данилыч?

Глава 14

В подвале царила глубокая ватная тишина, нарушаемая лишь тихим, на пределе слышимости, жужжанием готовящейся перегореть лампочки. Так было здесь не всегда; случалось, бетонные стены и своды оглашались истошными воплями, рыданиями и проклятиями тех, кого нанятые хозяином этого гостеприимного дома высокооплачиваемые специалисты уговаривали поделиться информацией, которую они по недомыслию хотели оставить при себе.

Спустившись по крутой узкой лестнице с бетонными ступеньками и неоштукатуренными кирпичными стенами, Виталий Адамович Курбанов остановился, чтобы пропустить вперед топающего за ним по пятам охранника. Охранник прошел мимо него плечом вперед, стараясь не задеть хозяина и в то же время не испачкать пиджак о пыльную стену. Задача была не из легких, но он справился, потому что еще не утратил юношеской гибкости и не перебарщивал со стероидами и анаболиками. Он был коротко, почти наголо острижен, и кончики срезанных под корень темно-русых волос вспыхивали в свете лампы, как острия крошечных игл. Слева под мышкой виднелось характерное вздутие, обозначавшее кое-что не столь легендарное и дорогостоящее, но зато куда более современное, скорострельное и эффективное, чем хранящийся наверху в ящике письменного стола именной маузер.

Набрав код на кнопочной панели электрического замка, охранник отпер дверь в конце коридора. Для начала заглянув в глазок, он с усилием потянул на себя тяжелую стальную пластину и скрылся в помещении. Курбаши стоял в коридоре, терпеливо дожидаясь окончания стандартной, установленной им самим процедуры. Из-за открытой двери послышалось короткое звяканье металлической цепочки и характерный щелчок замкнувшихся наручников. В следующую секунду охранник снова появился в коридоре и стал у двери, раздвинув ноги и сложив руки поверх причинного места.

Пройдя мимо него, Курбанов переступил высокий порог и оказался в небольшой прямоугольной камере с выложенным шероховатой метлахской плиткой полом и низким потолком. Помещение изначально задумывалось и строилось именно как тюремная камера и не давало своему обитателю ни малейшего шанса на побег. Здесь не было даже кирпичной кладки, которую хотя бы теоретически можно разобрать: ее заменял прочный железобетон, усиленный вмурованной в его толщу стальной арматурой. В дальнем углу стояла кровать — дешевая, собранная из древесно-стружечной плиты и особенно удобная тем, что, разобрав ее на составные части, было невозможно получить что-либо даже с большой натяжкой способное сойти за оружие.

На кровати сидел Магомед Расулов. Он был без пиджака и галстука, щеки и подбородок заросли густой, черной с проседью щетиной, грозившей вскоре превратиться в настоящую бороду. Правое запястье пленника было приковано к предусмотрительно вмурованному в стену над кроватью железному кольцу. На привинченной к полу тумбочке стояли две тарелки и стакан. Вся посуда была пластмассовая, как и торчащая из стакана ложка. В пластиковой бутылке, что стояла на полу у кровати, осталось еще примерно два стакана воды, а вот еда, как с удовлетворением подметил Курбанов, исчезла до последней крошки. Что ж, он и не ожидал, что такой человек, как Расулов, станет закатывать истерики и морить себя голодом в знак протеста против незаконного лишения свободы.

Охранник вкатил в камеру офисный стул на роликах, забрал грязную посуду и вышел, деликатно прикрыв за собой дверь. Курбанов уселся, поддернув на коленях брюки, расправил полы пиджака и положил ногу на ногу.

— Есть новости, — сообщил он.

— У меня тоже, — спокойно откликнулся Расулов. — Скоро ты умрешь.

— Все мы когда-нибудь умрем, — не моргнув глазом, парировал Курбаши. — Но мне почему-то кажется, что, если не перестанешь валять дурака, я тебя переживу. Причем надолго. Теперь выслушай меня. Ты напрасно рассчитываешь, что за тобой придут. Твои друзья не придумали ничего умнее, как послать на твои поиски компанию каких-то неудачников — разжалованного из подполковников майора, преподавателя фехтования, учителя труда и охранника из ночного клуба. Ей-богу, если бы кто-то сколотил такую компанию, чтобы спасти меня, я бы решил, что надо мной просто издеваются. Видимо, Шапошников не очень-то заинтересован в том, чтобы тебя нашли.

— Полагаю, у него были основания поступить именно так, а не иначе, — невозмутимо заметил Расулов.

— Очевидно. Причем надо отдать им должное: за пару суток эти ребята многое успели. Они не смогли бы эффективнее действовать в моих интересах, даже если бы я им за это платил. Половина мужчин из хорошо известного тебе клана Исмагиловых перебита, их аул сожжен дотла, причем Исмагиловы уверены, что все это — твоих рук дело, уважаемый. Думаю, сейчас они собирают силы для ответного удара. Не знаю, кто в конечном итоге возьмет верх, да это и неважно. Главное, что резня получится знатная. В нее неминуемо встрянут местные силовики, а за ними, вполне возможно, и федералы. Это, без сомнения, доставит местному населению массу неудобств и усилит его недовольство. А потом — одно из двух: либо ты, чудом совершив побег из ловушки, в которую тебя заманил Шапошников, призовешь земляков к новой войне за веру и независимость, либо это сделают твои сыновья, чтобы заодно отомстить за отца, зверски замученного российскими спецслужбами.

— И тогда ты снова станешь эшелонами продавать им украденное с армейских складов оружие, — добавил Расулов.

— Тише, тише, что ты такое говоришь?! — в притворном испуге замахал на него руками Курбанов. — Генералы ФСБ не воруют казенное имущество, они его только перераспределяют. В соответствии с оперативной необходимостью и, сам понимаешь, исключительно в интересах родного государства.

— А главный интерес государства заключается в том, чтобы генерал Курбанов потуже набил карман, — предположил Расулов.

— А ты как думал? Двадцать пять лет беспорочной службы, а на горизонте ничего, кроме пенсии, — это, по-твоему, то, ради чего стоило жить и работать?! Думаешь, мне охота сидеть на кефире и наблюдать, как твои земляки швыряются миллионами направо и налево и ведут себя в моем городе как законные хозяева?! Вас давно пора собрать в кучу, загнать обратно на ваш Кавказ и обнести колючей проволокой в шесть рядов, чтоб ни одна небритая собака наружу не просочилась. А еще лучше — сровнять с землей и заасфальтировать. И чем раньше вы снова возьметесь за оружие, тем скорее это случится. Но прежде чем вас, наконец, научат знать свое место, вы успеете пополнить мой бюджет. Существенно пополнить! Это произойдет в любом случае, Магомед, и я предлагаю тебе заранее принять мою сторону — сторону победителя. Тем более что тебе к этому не привыкать, твое сотрудничество с федералами — главное, за что тебя так ненавидят Исмагиловы, да и не они одни. Ну, сам подумай, на кой ляд тебе сдался этот заводишко в Махачкале? От него же ничего, кроме проблем, не дождешься. А доля в моем бизнесе — это миллионы евро. Десятки миллионов! Твои внуки и правнуки станут всегда признательны тебе за мудрость, благодаря которой ты обеспечил им безбедное существование. Подумай хорошенько, Магомед! В конце концов, хочешь построить с Шапошниковым этот свой завод — стройте на здоровье. Будет, по крайней мере, что со вкусом взорвать, когда придет время. Это все детали, которые можно менять хоть так, хоть этак. Главное для меня сейчас — твое принципиальное согласие.

— Ты ошибаешься, — возразил Расулов. Он заметно помрачнел, но говорил по-прежнему спокойно и рассудительно, как будто не сидел прикованный наручниками к стене в подвале генеральской дачи под Москвой, а пил чай на веранде собственного дома в Махачкале. — Мое согласие или несогласие ничего для тебя не меняет. Может быть, все будет так, как ты говоришь, а может быть, и нет, но ты этого уже не узнаешь. Ты — покойник, Курбаши, а я не заключаю сделок с мертвецами.

— Ах да, я же не все сказал, — спохватился Курбанов. — Совсем из головы вылетело. Человек, который возглавлял отправленную за тобой группу, убит пару часов назад. Он был единственный из них, кто хоть чего-то стоил, остальные — просто пушечное мясо, более или менее квалифицированные исполнители. Теперь они просто разбредутся по домам, будут пить водку до полного посинения, рвать на себе рубахи и грозиться, что отомстят за командира. Так и будут грозиться, пока не сдохнут от белой горячки. А если все-таки попробуют что-то предпринять, пусть пеняют на себя. Тебе не на что надеяться, старый глупый пес, и твои угрозы в мой адрес — пустой звук, безобидное сотрясение воздуха. Твой Шапошников уже просто не успеет ничего для тебя сделать. Его единственный козырь бит, действовать по официальным каналам он не может, потому что это почти неминуемо приведет к взрыву, которого его кремлевские покровители так стремятся избежать. Так что выбор у тебя невелик: либо принять мое предложение, либо сдохнуть. Черт, я вообще не понимаю, зачем с тобой вожусь! Шлепнуть тебя, свалить это на Шапошникова, потом шлепнуть его, свалить это на твоих родственников, и пошло и поехало — кошка за Жучку, Жучка за внучку… А? Что скажешь, уважаемый Магомед?

— Да, это меняет дело, — помолчав, неохотно признал Расулов. — Мне надо подумать.

— Думай, Магомед. Даю тебе ровно сутки. Завтра вечером в это же время ты станешь либо моим компаньоном, либо куском мертвечины в придорожной канаве. Думаю, бродячие собаки успеют хорошенько полакомиться тобой, прежде чем кто-нибудь найдет твое тело. И моли своего Аллаха, чтобы это были именно собаки, а не свиньи! Хорош конец для правоверного мусульманина, не правда ли?

Он встал и, посмеиваясь над собственной шуткой, вышел из камеры. Явившийся вместо него охранник вынес стул, освободил пленника от наручников и вышел. Щелкнул электрический замок, из коридора послышались удаляющиеся шаги и глухой лязг стальной решетки, преграждавшей выход из подвала. Когда в камере снова воцарилась тишина, Магомед Расулов лег на кровать и, глядя в потолок, стал мысленно прощаться со всеми, кого знал и любил.

* * *

Когда Жук выгрузился из пропахшего потом, чесноком и несвежими носками салона, была уже глубокая ночь. Несмотря на это, на заставленной потрепанными рейсовыми автобусами парковке около рынка яблоку негде было упасть. Яркие ртутные фонари заливали все вокруг своим мертвенным зеленовато-голубым светом, скверно одетые люди, почти сплошь мусульмане, суетились вокруг, как обитатели разворошенного муравейника, — волочили куда-то неподъемные клетчатые баулы, катили тележки, нагруженные все теми же баулами, толкались, ссорились, пили чай из пластиковых стаканчиков, курили или, собравшись кучками, что-то обсуждали. Слышались гортанные оклики, повсюду звучала чужая речь; табачный дым, смешиваясь с гарью дизельных выхлопов, поднимался к мутному небу и плавал под фонарями рваными сизыми космами. Все это немного напоминало плацдарм, захваченный вторгшимся на территорию России агрессором, в ночь накануне большого наступления.

Придерживая на плече лямки полупустого рюкзака, Жук протолкался через это столпотворение и остановился на бровке тротуара, чтобы закурить сигарету. Его чувствительно толкнули в спину, едва не сбив с ног, и везущий перед собой тяжелую тележку кавказец, варварски коверкая русские слова, посоветовал ему перед выходом из дома надевать глаза. Он сделал это на ходу; Жук проводил его тяжелым, многообещающим взглядом, которого кавказец, на свое счастье, не заметил.

Все-таки закурив, Валерий посмотрел на часы. Неглубокий, то и дело прерывающийся сон внутри трясущейся жестяной коробки автобуса не принес облегчения. Голова была тяжелая, как с похмелья, все тело затекло от долгого сидения; Жук чувствовал себя до неприличия мятым, грязным, ни на что не годным да вдобавок ко всему еще и чертовски голодным.

Последнее, к счастью, было несложно поправить. Отыскав взглядом вывеску круглосуточного кафе, Валерий взял курс на его грязноватую освещенную витрину с рекламой восточной — а то какой же еще! — кухни. В кафе, как и на парковке, оказалось людно. Здесь было накурено, хоть топор вешай, но спиртным не пахло, что нисколько не удивило Жука: здешний контингент считал употребление крепких напитков тяжким грехом, хотя не имел ничего против наркотиков.

Он заказал чебуреки и чай, отыскал в углу свободный столик и, усевшись, закурил новую сигарету в ожидании своего заказа. Сморщенный рюкзак лежал на соседнем стуле. Жук заметил застрявшую в застежке клапана жухлую травинку и подумал, что она проделала чертовски длинный путь от трещины в скале, где росла, вцепившись корешками в скудную почву, до этого вот стула в дешевой московской забегаловке. Он украдкой понюхал свою одежду, но почудившийся ему запах гари исходил не от нее, а из кухни.

Жук знал, что до ангела ему далеко, и давно перестал переживать по этому поводу. На его счету было много всякой всячины, о которой не станешь рассказывать знакомым за кружкой пива; теперь к длинному списку его прегрешений добавилось несколько новых строчек, но что с того? Если кто-то хотел, чтобы Валерий Жуков жил, как святой, зачем было обучать его дьявольскому ремеслу убийцы? Война — наркотик посильнее героина, это давно доказано учеными, и психологическая зависимость тут ни при чем. Острые ощущения способствуют вырабатыванию организмом веществ, которые ничем не отличаются от наиболее распространенных в наше время наркотиков. Точно так же действует механизм любой зависимости — пищевой, никотиновой, алкогольной. Получение удовольствия — сугубо химический процесс; у каждого из нас свой наркотик, и разница между людьми заключается лишь в том, кто на какой игле сидит. И именно этим, а не какими-то высокими соображениями объясняется то, что на заброшенную Ти-Рексом приманку клюнули все, даже Спец, который, помнится, во всеуслышание клялся, что больше никогда не возьмет в руки оружие. Можно сколько угодно отрицать очевидное, но все они просто-напросто наркоманы, не мыслящие существования без все увеличивающихся доз опасности и насилия. И пусть в них бросит камень тот, кто действительно считает, что мир в его нынешнем состоянии может просуществовать без профессиональных солдат хотя бы неделю!

Немолодая некрасивая таджичка поставила перед ним тарелку с чебуреками и стакан мутноватого зеленого чая. Чебуреки оказались основательно пережаренными и наводили на мысль о незавидной судьбе бродячих животных, но Жук, во-первых, был голоден, а во-вторых, умел, когда хотел, не обращать внимания на происхождение и качество пищи. На войне, да и позже, на гражданке, ему не раз доводилось питаться подножным кормом и спать где придется. Но, как ни странно, все случаи бессонницы и расстройства желудка, которые он мог припомнить, почему-то случались с ним не в поле, где он спал в грязи и ею же питался, а дома, в уютном загородном особнячке, где к его услугам было все, чего душа пожелает, от самых свежих продуктов и дорогих напитков до чистой мягкой постели и суперсовременной ванны со всеми мыслимыми наворотами.

Кусая брызгающий мясным соком чебурек, он подумал, что по поводу дома и всего прочего вскоре, наверное, придется объясняться с Быковым. При всей своей прямолинейности и житейской наивности Ти-Рекс далеко не дурак и, если не навел справки о своих бывших подчиненных заблаговременно, к этому времени наверняка исправил ошибку. Если он знает о доме и машине, у него не мог не возникнуть простой вопрос: откуда все это у скромного учителя труда? Вопрос-то простой, а вот ответить на него, да так, чтобы поверили, будет нелегко. Наверное, придется, как встарь, резануть правду-матку: так и так, Данилыч, имущество мое взялось оттуда же, откуда любое другое, — пошел и купил. А деньги на покупку заработал своим трудом, этими вот руками… Чего делал? Да ничего особенного. Что лучше всего умею, то и делал — уродов отстреливал, очищал планету от швали. В общем, занимался тем же, чем и в армии, только намного эффективнее и за пристойные деньги. Вот тебе вся правда, как на духу. А дальше — по тексту бородатого анекдота: не нравится — не ешь…

Заморив червячка, он покинул заведение. Чтобы поймать такси, пришлось отмахать несколько кварталов пешком. Около рынка машин было навалом, но все они ждали совсем других пассажиров, а те водители, что соглашались ехать, заламывали суммы, расставаться с которыми Жук не желал из чисто принципиальных соображений: деньги любят уважительное отношение, и, сколько бы их у тебя ни было, швыряться ими в первого попавшегося наглеца, которому не лень их подобрать, — значит кликать нищету.

— Куда поедем, командир? — спросил таксист.

В машине было темно, но, судя по акценту, Жуку опять подвернулся кавказец. «За город, на свалку. Убивать тебя буду»; — захотелось ответить Валерию, но он сдержался. Помедлив с ответом, поскольку все еще не решил до конца, хочет ли и дальше участвовать в этой безумной затее, он все-таки назвал адрес спортивного клуба, в котором работал Спец. Такая у них была договоренность; правда, до условленного времени оставалось еще несколько часов, но Жук считал небесполезным прибыть на место встречи пораньше и на всякий случай осмотреться: мало ли что! Никогда не следует недооценивать противника, да и союзники в наше время могут-таки поднести неприятный сюрприз — как, впрочем, и во все времена с тех пор, как было совершено самое первое в истории человечества предательство.

По пути, прикрыв усталые глаза набрякшими веками, он думал о предательстве — вернее, о предателе, поскольку сам факт измены был очевиден даже для такого тугодума, как Баклан. Если бы джигиты там, на горной тропе, и позже, в ауле, оказались хоть чуточку более расторопными и везучими, думать сейчас было бы уже не о чем. Но Аллах от них отвернулся; группе Быкова, напротив, посчастливилось уцелеть, и вместе с ней продолжал здравствовать предатель, которым мог оказаться любой из ее членов. «Любой ли? — мысленно спросил Жук и с твердой уверенностью ответил: — Да, любой».

В силу специфики своей основной профессии Валерий общался с разными людьми, которые в большинстве своем имели более или менее серьезные разногласия с законом. В кругу этих темных личностей с некоторых пор, то затухая, то разгораясь с новой силой, циркулировали слухи о человеке по кличке Спец — странном одиночке, который время от времени без видимых причин, даже не по чьему-то заказу, вдруг пробуждался к активности и начинал весьма профессионально мочить авторитетных, уважаемых людей. Супергероям, которые карают злодеев бескорыстно, из чистого человеколюбия, место на страницах комиксов; в реальной жизни ничто не происходит без причины и ни одна сила надолго не остается бесхозной. Жук предполагал, что легендарный Спец, если он и впрямь существует, а не является мифическим персонажем, приходится ему коллегой и работает либо на спецслужбы, либо на того, кто больше заплатит.

Конечно, кличка — не отпечатки пальцев, она не уникальна и, как любое имя, может одновременно принадлежать множеству незнакомых друг с другом людей. Не факт, что Юрий Якушев по кличке Спец и герой мрачных городских легенд — одно и то же лицо. Но он таки может оказаться тем самым Спецом: подготовка ему это позволяет, прошлое его туманно, и говорит он о себе мало и крайне неохотно. И, независимо от того, тот это Спец или не тот, заработать на предательстве ему не мешает ничто, кроме совести. А совесть в этом деле в расчет принимать не следует, потому что, как ни крути, один из них через нее спокойно перешагнул. Так почему бы не Спец?

Баклан, простая душа, тоже хорош. В одном из недавних разговоров он обмолвился, что пару лет назад служил охранником в офисе главного конкурента Шапошникова. Самому признаться в том, что все равно рано или поздно вылезет наружу, как шило из мешка, — значит снять с себя половину подозрений. Самостоятельно Баклан бы до этого не додумался и за год, но ему могли подсказать те, на кого он работает. Сюда же клади его ярко выраженную неприязнь к мусульманам вообще и в особенности к исповедующим ислам кавказцам, которую он не считает нужным скрывать. Вчерашний десантник, ненавидящий кавказцев, остро нуждающийся в деньгах и при этом не семи пядей во лбу — идеальный объект для вербовки. Как в песне поется: «На дурака не нужен нож, ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь»…

Быков, несокрушимый и легендарный Ти-Рекс… А что, собственно, Быков? Что все они о нем знают, кроме того, что он бесстрашный, умелый боец и хороший командир? Идеальный кадровый офицер — отличная маска, бравая скорлупа, внутри которой может скрываться кто угодно — стяжатель, карьерист, маньяк-убийца, нашедший местечко в жизни, где его наклонности, если проявлять их обдуманно и направлять в нужное русло, не порицаются и не наказываются, а, напротив, всячески поощряются. К тому же для него, как, кстати, и для генерала Логинова, это предательство — вовсе не предательство. Потому что сознательно посылать людей на смерть ради достижения поставленной цели — неотъемлемая часть их профессиональной деятельности. Цель оправдывает средства, а какая там у них цель — кто ж их, начальников, знает, кто разберет…

Снова обдумывать доводы против собственной персоны Жук не стал, поскольку и без обдумывания знал о себе все. Он был таким же мутным, подозрительным типом, как и все остальные; это следовало иметь в виду, и с этим надо было как-то жить дальше.

Он вышел из такси за два квартала от клуба и пошел дальше пешком. В ночном воздухе уже попахивало морозцем, над головой кружились и таяли, касаясь влажного асфальта, пока еще робкие белые мухи. Центр сверкал и переливался бессонными огнями реклам и иллюминаций, мимо с шелестом и гулом проносились автомобили. Холодок забирался под одежду, прогоняя остатки сонной одури, и к тому времени, когда впереди замаячила светящаяся вывеска спортивного клуба, Жук чувствовал себя уже вполне сносно. Самочувствие обещало еще улучшиться, если он побреется и примет душ, и он решил, что, если не обнаружит в условленном месте встречи ничего подозрительного, снимет номер в гостинице и до появления остальных приведет себя в порядок.

Он остановился и медленно убрал в карман сигарету, которую собирался, но так и не успел зажечь. Дверь расположенного на первом этаже большого жилого дома спортивного зала была чуть приоткрыта, и в свете уличного фонаря Жук разглядел темневшие на мраморных плитках крыльца влажные пятна. При таком освещении они казались черными, как отработанное моторное масло, но Валерий очень сомневался, что какой-то автомобиль вскарабкался по ступенькам, чтобы оставить здесь свой автограф. Форма и расположение пятен, протянувшихся через все крыльцо неровным пунктиром, наводили на мысль о чьем-то расквашенном вдрызг носе, а приоткрытая дверь прозрачно намекала на то, откуда этот нос вынесли.

«Боевые единоборства, — не без иронии подумал Жук, вспомнив о нынешней профессии Спеца. — Ученики в отсутствие сенсея тренировались самостоятельно и так увлеклись, что свернули кому-то шнобель. Обыкновеннейшее дело, особенно ночью…»

Памятуя о том, что дело происходит в Москве, которая никогда не спит, он задрал голову и посмотрел на окна, которые сплошной узкой полосой тянулись вдоль фасада под самым потолком спортзала, обеспечивая внутри нормальное дневное освещение и в то же время не позволяя зевакам с улицы совать в дела адептов боевых искусств Востока свои любопытные носы. Свет в окнах не горел, в сочетании с чем открытая дверь смотрелась весьма красноречиво и многозначительно.

Жук пожалел, что поленился тащиться через весь город на съемную квартиру, где у него был оборудован тайник с оружием. Полученные от Шапошникова стволы пришлось сбросить, чтобы их не обнаружили при более чем вероятном осмотре автобуса, следующего в Москву из такого беспокойного места, как Дагестан. Теперь в карманах у Валерия не было ничего смертоноснее перочинного ножа и зажигалки с вмонтированным в нее миниатюрным фонариком, и полагаться оставалось только на то оружие, которое представлял собой он сам.

Оглядевшись и не обнаружив вблизи ничего подозрительного — естественно, кроме крови на крыльце и открытой двери, — Жук мысленно перекрестился и вошел в вестибюль. Пустая стойка администратора была частично освещена уличным фонарем; полоса света из двери наискосок пересекала вестибюль, и Жук не удивился, разглядев на светлых керамических плитках дорожку уже знакомых темных пятен, отличавшихся от тех, что на крыльце, только тем, что они были крупнее и располагались гуще. Оставленный чьим-то текущим, как сломанный кран, носом след тянулся через весь вестибюль и скрывался в темной глубине неосвещенного коридора.

Жук вынул зажигалку и большим пальцем сдвинул вперед кнопку фонарика. Крошечная галогенная лампочка выстрелила в темноту узким лучом яркого голубого света. Щупая в кармане ножик — скорее для успокоения нервов, чем в расчете действительно воспользоваться этой игрушкой, — Валерий осторожно двинулся вперед, ориентируясь по цепочке кровавых пятен.

След привел его к распашным дверям спортзала. Правая створка криво висела на одной петле, на стекле виднелся смазанный кровавый след чьей-то пятерни. Хмыкнув, Жук переступил порог и погасил фонарик: проникавшего через окна света было вполне достаточно, чтобы оценить масштабы разрушений.

Ему подумалось, что если тут и впрямь проходила тренировка, то ее участники, должно быть, предварительно наглотались наркотиков и крушили все без разбора под воздействием психотропных веществ. Оборудование было перевернуто, разбросано и частично переломано, от стеклянной перегородки в глубине помещения мало что осталось. Повсюду блестело битое стекло, на кремовых стенах темнели брызги крови. В целом это напоминало декорацию к какому-то фильму ужасов, не хватало только замерших в неестественных позах, с головы до ног перемазанных кетчупом статистов да валяющихся в лужах крови бутафорских конечностей, якобы оторванных кровожадным монстром.

«Например, тираннозавром, — подумал Жук. — Ти-Рекс вылетел из Махачкалы самолетом, времени у него было вагон и маленькая тележка, так что этот погром, вполне возможно, его рук дело. Елки-палки! Двадцать первый век, Москва! В центре города устроили настоящую бойню, а ментов ни слуху ни духу…»

В это время в поясницу ему уперлось что-то твердое, показавшееся по ощущению весьма и весьма знакомым, и странный искаженный голос, похожий на голос персонажа из детского мультфильма, произнес:

— Дернешься — пристрелю. А ну, выкладывай, что там у тебя в карманах!

Глава 15

Когда стрелка спидометра перевалила за двухсоткилометровую отметку, а вопли Баклана в наушнике стали напоминать птичий базар, Якушев выключил рацию. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он, как и ожидал, не обнаружил там даже намека на безнадежно отставшую серебристую «Ладу».

Тогда он чуточку снизил скорость, чтобы ненароком не вылететь с дороги, нащупал в кармане мобильный телефон и набрал номер Быкова. Нарочито обезличенный голос телефонной барышни любезно сообщил ему, что абонент недоступен. Это сообщение Юрий слышал уже трижды на протяжении последнего часа, и, как это всегда бывает, оно его порядком разозлило, ибо ничего не объясняло и не содержало никакой информации, помимо того, что было ясно и так: до Ти-Рекса не дозвониться и означать это может все что угодно.

Стоило прервать соединение, как телефон зазвонил сам. На дисплее высветился номер Лугового.

— До чего же упорная птица, — сквозь зубы процедил Юрий, тыча пальцем в кнопку стеклоподъемника. — Долбит и долбит! Не баклан, а прямо дятел какой-то…

Стекло справа от него опустилось, и он, прицелившись, метнул продолжающий надоедливо пищать аппарат в окно. Описав в воздухе баллистическую кривую, телефон упал в жухлую траву на дне кювета. При падении у него отскочила задняя крышка, но батарея не выпала, и, лежа в канаве, он продолжал звонить, честно выполняя работу, для которой был предназначен.

Якушев его, разумеется, уже не слышал. Когда оконное стекло стало на место, будто ножом, обрезав шум врывающегося в салон встречного воздушного потока, в машине наступила полная благодать, заключавшаяся в отсутствии посторонних раздражителей. С этого мгновения Юрий был предоставлен самому себе и был волен действовать или бездействовать по своему усмотрению, без оглядки на коллег. Было немного совестно и тревожно оставлять без присмотра не блещущего сообразительностью Баклана, но этого настоятельно требовали интересы дела. Юрий до смерти устал играть по написанному кем-то другим, непонятному сценарию, да и доставшуюся ему роль дурака трудно было назвать завидной. То обстоятельство, что в этой роли оказались как минимум трое из четверых, если не все четверо, его ни капельки не утешало. Ситуацию нужно было как-то ломать, и ему казалось, что сейчас настал самый подходящий для этого момент.

Москва встретила его снегом. Редкие сырые хлопья, кружа, вываливались из темноты, светящимися ночными мотыльками неслись навстречу в лучах фар и разбивались о ветровое стекло, сползая по нему капельками талой воды. Около Трех Вокзалов Якушев угодил в небольшую пробку. Ломая голову над тем, как прояснить запутанную ситуацию, он терпеливо, по метру зараз, полз к далекому светофору. Чужой сценарий было просто необходимо переписать на свой лад, поскольку его первоначальный вариант предусматривал в финале не аплодисменты и смех зрительного зала, а безвременную насильственную кончину всех второстепенных персонажей. Это было ясно как день; все они были одиночки, которых в случае чего никто не хватится, и их смерть была не только весьма удобна для анонимного драматурга, но еще и ничем ему не грозила.

Его размышления неожиданно и грубо прервала порция мыльной воды, которой кто-то с силой плеснул в треснувшее ветровое стекло. Подскочивший мальчишка в большой не по размеру оранжевой куртке начал сноровисто собирать пену резиновой щеткой. «Это судьба», — подумал Якушев и опустил стекло слева от себя.

— Эй, пацан, иди сюда, — позвал он. — Есть одна работенка. Давай-ка садись.

— Я не по этому делу, — набычился подросток. — Я, дяденька, убежденный гетеросексуал.

Якушев фыркнул, отметив про себя, что молодежь нынче пошла совсем не та, что прежде: развитая, раскрепощенная, с богатым словарным запасом и без комплексов, что так осложняли его собственную жизнь в период полового созревания. Впрочем, вполне возможно, что в проблемах, которые испытывал Юрий Якушев в упомянутый период, было виновато не время, а он сам.

— Я тоже, — сказал он. — Не волнуйся, цела будет твоя правильная ориентация. Быстро бегать умеешь? Тогда с ней точно ничего не случится.

— Цена вопроса? — деловито спросил прагматичный юнец.

— Полста зеленых за то, чтобы испачкать стенку, — предложил Юрий.

— Сто, — азартно шмыгнув носом, объявил мальчишка.

— А ты не облезешь?

Сзади раздраженно заныл клаксон, к нему присоединился второй, третий… Впереди на светофоре зажегся зеленый, между радиатором «бентли» и багажником шедшей впереди машины образовался широкий просвет, и кто-то уже создавал аварийную ситуацию, пытаясь перестроиться в забитый транспортом левый ряд, чтобы объехать машину Юрия.

— Черт с тобой, вымогатель, садись, — сказал Якушев. — А ведро свое оставь, мне здесь только потопа не хватало…

…Головной офис компании, возглавляемой небезызвестным Игорем Шапошниковым, был погружен во тьму. Горели только дежурные лампы в коридорах и на лестничных площадках, да тускло, вполсилы, светился стеклянный куб вестибюля, где, как в большом аквариуме, сонно двигался дежурный охранник. Впрочем, при взгляде с улицы он больше напоминал обряженный в униформу манекен, чем живого человека: его двигательная активность в данный момент сводилась к манипуляциям с компьютерной мышью, при помощи которой доблестный страж чужого имущества перекладывал карты на мониторе.

Пульт, за которым он сидел, светился цепочкой экранов, каждый из которых передавал изображение с нескольких следящих видеокамер. Картинки на большинстве экранов были скучные, статичные — пустые коридоры, лестницы, рекреации, подземный гараж… Уличные камеры изредка фиксировали проезжающий мимо офиса автомобиль; один раз охранник слегка напрягся, заметив въехавший на служебную стоянку грузовой микроавтобус, но тот, поерзав взад-вперед, развернулся и укатил восвояси. Номер у него был рязанский, из чего охранник сделал вполне логичный вывод, что водитель просто заблудился.

Через некоторое время его внимание опять привлекло какое-то замеченное краем глаза движение на одном из мониторов. Вглядевшись, охранник возмущенно ахнул: появившийся неведомо откуда сопляк в мешковатой, чересчур для него широкой и длинной куртке и лыжной шапочке, сноровисто орудуя аэрозольным баллончиком, неторопливо выводил на пластинчатых металлических воротах подземного гаража какую-то надпись. Полуметровой высоты буква «Б» уже была готова; на глазах у охранника рядом с ней появились «У» и «Р». Досматривать это кино до конца охранник не стал: пришло время внести в сюжет некоторое разнообразие.

— Ах ты, щенок непотребный! — поднимаясь из-за пульта и нащупывая рукоятку висящей на поясе резиновой дубинки, зловещим тоном произнес он. — Ты у меня свою писанину языком вылижешь!

Время было дорого, но, выйдя из теплого вестибюля на пронизывающий до костей ветер, охранник не забыл запереть за собой дверь. Ежась от холода, втянув голову в плечи и растопырив руки, чтобы мгновенно остывшая одежда как можно меньше прикасалась к телу, на ходу вынимая из ременной петли дубинку, он рысцой обогнул угол здания и остановился перед наклонным пандусом, что вел к воротам гаража.

В неглубоком приямке у ворот уже никого не было. Наглого сопляка и след простыл, после него осталась только пара использованных баллончиков на асфальте да кривая, с потеками надпись на воротах. «БУРЖУИ КАЗЛЫ!!!» — гласила она, и, как всегда, было непонятно, что стало причиной грамматической ошибки: безграмотность автора или намеренное искажение правописания для усиления эмоционального эффекта.

Ясно было другое: вылизывать языком лозунг, с которым охранник где-то в глубине души был целиком и полностью согласен, теперь предстояло ему самому. Упомянутое вылизывание на деле обещало обернуться приличных размеров штрафом, который был ему нужен как прострел в пояснице. И ведь ничего не возразишь: что виноват, то виноват! Если бы не хлопал ушами на посту и вовремя заметил этого сопливого вандала, успел бы его поймать…

Он спустился в приямок и стал, уныло вздыхая, разглядывать надпись, как будто она от этого могла сама собой исчезнуть. Неожиданно кто-то схватил его за шиворот, мощным толчком припечатал к ледяному железу ворот, сунул в одно ухо холодный ствол пистолета, а в другое прошептал с интимным придыханием:

— Тихо, родной, все будет путем. Ответь всего на один вопрос: как мне найти твоего начальника?

…Начальник личной охраны Игоря Михайловича Шапошникова Виктор Александрович Саблин обычно добирался до своей кровати далеко за полночь. Но к тому времени, когда Спец, попутно побеспокоив еще двоих сотрудников службы безопасности холдинга и оставив у обоих весьма неприятные воспоминания об этой встрече, по взятому из машины буксирному тросу спустился с крыши на балкон его расположенной на шестнадцатом этаже квартиры, он уже забылся крепким сном намаявшегося за день делового человека.

Виктора Александровича разбудил негромкий, но настойчивый стук в стекло. Поначалу он решил, что это ему снится, но стук повторился, прогнав остатки сна. «Старая сука», — невнятно пробормотал Саблин, имея в виду одинокую старуху соседку, которая уже несколько лет подряд подкармливала у себя на балконе голубей. Пернатые обитатели скверов и помоек, падкие на дармовое угощение, слетались на ее зов огромными, увеличивающимися день ото дня стаями. Некоторые, и таких было немало, предпочитали вообще никуда не улетать. На старухином балконе все они просто не помещались, и те, кому не хватило места, искали пристанища по соседству. Днем спасу от них не было никакого, а вот теперь, судя по доносившимся со стороны балкона звукам, эти сатанинские отродья решили донимать трудящийся народ еще и по ночам.

Рожденная законным раздражением человека, разбуженного через полчаса после того, как уснул, идея выйти на балкон с пистолетом и устроить этим пернатым мешкам с пометом Варфоломеевскую ночь, при всей своей заманчивости выглядела не особенно конструктивной. Стук прекратился, и Саблин с облегчением решил, что на этом концерт окончен. Наверное, одна из птиц во сне сверзилась с ненадежного насеста и спросонья, в потемках наделала шума, панически мечась по всей лоджии…

В стекло опять постучали. Вспыхнувшее с новой силой раздражение прогнало остатки сна, и до Саблина наконец дошло, что голуби таких звуков не производят. Это больше напоминало какого-то полоумного дятла, решившего поискать жучков и личинок не под корой дерева, а внутри оконного стекла. А поскольку таких дятлов на свете не бывает, природа разбудившего Виктора Александровича звука представлялась весьма загадочной. Откровенно говоря, больше всего этот звук напоминал самый обыкновенный стук в окошко — не клювом, а просто костяшками пальцев. Так частенько поступают в деревнях, чтобы не отшибать кулаки о запертую дверь, которую никто не потрудился оснастить электрическим звонком. Но тут не деревня — Москва, да и этаж, елки-палки, далеко не первый, а как раз таки шестнадцатый…

«Карлсон, — неохотно вылезая из-под теплого одеяла, подумал Саблин, — который живет на крыше… Сейчас я этому Карлсону пропеллер-то пообломаю!»

Он встал, прихватил из тумбочки фонарик, на ощупь подошел к окну и резким рывком отдернул штору. Луч голубоватого света выхватил из темноты за балконной дверью бледный нелепый призрак — какой-то голый, посиневший от холода бедолага стоял, приплясывая, на цементном полу и, обхватив себя одной рукой, сунув кисть под мышку, чтобы хоть чуточку согреться, другой настойчиво барабанил в стекло. Зажмурившись от ударившего в глаза света, он перестал стучать и начал совершать разнообразные телодвижения, смысл которых, очевидно, сводился к просьбе поскорее открыть дверь и впустить его, недотыкомку, в тепло и уют, пока он совсем не околел на ледяном ветру.

Картина была ясная и могла послужить иллюстрацией к анекдоту из серии «Возвращается муж из командировки…». Если бы незадачливый любовничек торчал под входной дверью, а не в лоджии на шестнадцатом этаже, Виктор Александрович со спокойной душой и чистой совестью послал бы его ко всем чертям: ступай, поищи сердобольных дураков в другом месте, а что голый, так это ничего — стыд не дым, глаза не выест. Но было ясно, что идти замерзающему в лоджии человеку некуда — шутки шутками, а штанишек с пропеллером у него нет, — что хозяина он в покое не оставит, потому что хочет жить, и что единственный способ ликвидировать эту нелепую чрезвычайную ситуацию заключается в том, чтобы открыть дверь и, пропустив голого дурака транзитом через квартиру, выставить его на лестничную площадку. Ну, в самом крайнем случае дать ему пару старых тряпок, чтобы прикрыл срам…

Он уже взялся за ручку, чтобы открыть дверь, и тут луч фонарика снова упал на лицо того, кто стоял в лоджии. Неожиданно Виктор Александрович будто прозрел; осознание того, что этот человек ему знаком, пришло одновременно с пониманием цели его визита, нанесенного столь оригинальным способом. Что ж, задумано было недурно, и дело почти выгорело, но «почти» не считается…

Саблин отпрянул от окна и метнулся к прикроватной тумбочке, остро сожалея о том, что заодно с фонариком не прихватил оттуда пистолет. Он был на полпути к цели, когда незваный гость, поняв, что его военную хитрость раскусили, со страшной силой ударил по балконной двери ногой. Голый или не голый, обуться он явно не забыл, и здоровьем его не обделили: пластиковая дверь с треском прогнулась, не рассчитанный на такое обращение запор вылетел вон, герметичный стеклопакет вывалился и, ударившись об угол комода, разлетелся вдребезги. Дверь распахнулась, вместе с порывом холодного ветра впустив в спальню голого демона мщения с невесть откуда появившимся пистолетом в руке. Виктор Александрович успел выдвинуть ящик и даже коснуться кончиками пальцев рубчатой пластмассы рукоятки, но голый призрак настиг его и со страшной силой оттолкнул от спасительной тумбочки. Упав, Саблин попытался вскочить и получил сокрушительный удар в лицо, после которого временно перестал реагировать на происходящее.

Юрий Якушев присел на корточки над распростертым посреди ковра телом и пощупал пульс. Пульс был ровный; держа лежащего на мушке во избежание сюрпризов, Спец подобрал откатившийся в угол фонарик, продолжавший бессмысленно освещать кусок плинтуса и часть стены, и проверил реакцию зрачков. Придя к выводу, что Саблин не симулирует обморок, а честно валяется в нокауте, Юрий забрал из лоджии свои вещи, оделся, включил висевшее над кроватью бра и, принеся из кухни стакан холодной воды, аккуратно вылил его на голову Виктора Александровича.

* * *

Усталый, обозленный сверх всякой меры и пребывающий в тягостном недоумении Баклан резко затормозил напротив входа в спортивный клуб, едва не въехав в багажник брошенной кем-то у бровки тротуара пожилой «девятки». Он был настолько выбит из колеи странным поступком Спеца, что не сразу сообразил, отчего это ярко освещенный фарами номер старого тарантаса кажется ему таким знакомым. Потом его наконец осенило: перед ним стояла его собственная машина, его ненаглядная ласточка, ключи от которой он лично отдал майору Быкову. С тех пор прошло меньше суток, но Баклану казалось, что миновала целая вечность, на протяжении которой он, похоже, только и делал, что с риском для жизни валял дурака на потеху хитроумному Спецу. Ишь ты, профессор кислых щей, историк недоделанный! Я тебе покажу историю, дай только срок!

При виде знакомого транспортного средства у него немного отлегло от сердца. Машина была здесь, а значит, и Данилыч обретался где-то поблизости — вероятнее всего, тут же, в клубе, где работал Якушев.

— Приятно сознавать, что на свете существуют вечные ценности, — с удовольствием изрек Баклан.

Он любил при случае ввернуть в разговор подслушанную где-нибудь умную, красивую фразу. В данный момент блистать эрудицией было не перед кем, но Луговой не смог отказать себе в маленьком удовольствии, которое послужило приятным дополнением к основному блюду: Быков был здесь, целый и невредимый, а это означало конец зыбкой неопределенности и тягостной необходимости самостоятельно принимать непростые решения, от которых так много зависело. Теперь все встанет на свои места: Данилыч будет отдавать приказы, а сержант Луговой — беспрекословно и точно их выполнять. Быков редко ошибается, принимая решение, а Баклан еще реже допускает ошибки, претворяя его замыслы в жизнь. А значит, теперь у них все будет просто расчудесно, потому что пара, состоящая из грамотного командира и идеального исполнителя, может свернуть горы.

Он вдруг сообразил, что попусту теряет время, которого, вполне возможно, у них осталось буквально с гулькин нос. Спец повел себя очень странно и подозрительно, резко уйдя в отрыв на своем быстром, как реактивный самолет, «бентли» и перестав отвечать на вызовы. С психикой у него был полный порядок, а значит, этот дикий поступок не являлся проявлением нервного срыва. На дезертирство это тоже не походило: Якушев — парень неробкого десятка, да и какой смысл рвать когти, если нет непосредственной угрозы? А вот если вспомнить затеянный им скользкий разговор о том, что доверять нельзя никому и что предателем может оказаться любой из них, — о, тогда получается совсем другой коленкор! Дескать, меня, конечно, можно подозревать, но ты же понимаешь: если я сам тебе об этом говорю, значит, никакой вины за мной не числится…

— Сука, — сказал Баклан и почувствовал короткий укол совести: катить бочки на товарища, который в силу своего отсутствия не может оправдаться, было неприятно.

А с другой стороны, его оправдания были нужны Луговому как прошлогодний снег. Язык у Спеца подвешен, как у профессионального шоумена, на выдумку он горазд, и Баклан, сколько его помнил, вечно ходил у них с Жуком в дурачках. Так что в одном, по крайней мере, Спец был прав: слова в этом деле ни черта не значили, а вот его внезапное исчезновение говорило само за себя. Оно произошло как раз тогда, когда стало ясно, что искать Расулова следует в Москве, и Спец, возможно, так поспешно ретировался с вполне конкретной целью: предупредить своего неизвестного хозяина о том, что круг сужается, замести следы или просто получше спрятаться от своих вчерашних товарищей по оружию…

Вообще-то, Спец всегда был парнем непростым, с тараканами в башке, и его выходка могла иметь сотню вполне уважительных (естественно, с его хитро закрученной точки зрения) причин. Но сбрасывать со счетов версию предательства все-таки было нельзя, и разволновался Баклан не напрасно. Потому что если предатель — Спец, то более опасного места, чем этот спортзал, им сейчас не найти во всей Москве. Потому что это рабочее место Якушева, его место, и точкой сбора это место определили по настоянию все того же Спеца. И, если он продался, остается только удивляться тому, что здесь еще нет засады. А может, и есть, просто противник выжидает, пока все птички слетятся в гнездышко и все яйца соберутся в одной корзинке. А потом — хлоп! И только брызги на стенах…

От стены дома напротив вдруг отделились две сгорбленные тени и стремительно, наискосок бросились через дорогу, направляясь к машине. Заметив их краешком глаза в боковом зеркале, Баклан рванул из-за пазухи пистолет и полез из машины, чтобы встретить врага лицом к лицу на оперативном просторе. Одна из теней неожиданно очутилась совсем близко, схватила его за запястье сжимающей пистолет руки, толкнула обратно в машину и сказала голосом Жука:

— Тихо ты, баран, свои!

Баклан плюхнулся на сиденье. Жук уселся рядом с ним, а на заднем диванчике устроилась девушка — вполне симпатичная и с отменной фигурой, за которую Луговой с удовольствием подержался бы, если б не крайняя занятость и не выражение девичьего лица, при одном взгляде на которое почему-то пропадала всякая охота с нею заигрывать.

— Где Спец? — спросил Жук.

— Да хрен его знает! — с досадой ответил Луговой. — Вдавил педаль в пол, и поминай как звали! Где ж мне за ним угнаться…

Он коротко описал Жуку недавние события. Тот задумчиво покивал и сказал:

— Все правильно. В ауле Расулова тоже нет. Значит, надо искать в Москве. Вернее, даже не знаю…

— Данилыч решит, что делать, — уверенно объявил Баклан. — У него котелок варит — о-го-го, да и с генералом он на короткой ноге…

— Данилыч ничего не решит, — огорошил его Жук. — За него уже все решили. Даже не знаю, как тебе сказать… В общем, птица, нет больше нашего Данилыча. Убили его. Вот в этом самом спортзале.

— Что ты гонишь, урод?! — взвился Луговой. — Кого убили — Ти-Рекса?! Да пошел ты на…! Ты видел, как его убивали?

— Она видела, — кивнул в сторону притихшей на заднем сиденье девушки Жук. — Она работала со Спецом…

— Сука твой Спец! Так я и знал, так и знал… Сука! Эх, Данилыч, Данилыч… Как же так, а? Да нет, не может быть! Я же сам… Да невозможно это! Бред собачий, вранье… Кому ты поверил — этой подстилке?!

В машине воцарилось нехорошее, натянутое молчание. Первым его нарушил Жук, сказав:

— Надеюсь, истерика кончилась? Тогда поехали, пока и нас тут не накрыли.

Баклан запустил двигатель.

— Ладно, — кое-как преодолев неловкость, буркнул он. — Извиняюсь, барышня. Ляпнул не подумавши. Со мной это бывает — вон Валера не даст соврать…

— Поехали, поехали, — поторопил его Жук. — Самобичеванием займешься потом, а сейчас валим отсюда!

Девушка холодно промолчала. Баклан тронул машину с места и только после этого спросил:

— Куда?

Жук обернулся и поверх спинки сиденья молча посмотрел на свою спутницу. Та, упорно глядя в окно, сквозь зубы назвала адрес. Прикинув самый короткий маршрут, Луговой погнал машину по пустынным ночным улицам в старый спальный район, расположенный на приемлемом удалении от центра, а не в одном из тех непрерывно разрастающихся, почти недосягаемых метастазов, которые считаются Москвой лишь официально, на бумаге. Он ехал, что называется, на автопилоте, почти не видя дороги и чисто рефлекторно реагируя на немногочисленные ввиду ночного времени мелкие дорожные неожиданности. Его мысли были заняты Быковым; он пытался привыкнуть к тому, что Ти-Рекса больше нет и, значит, никто уже не станет принимать за него решения и брать на себя всю полноту ответственности за его, Георгия Лугового, дела и поступки. Теперь он остался с этой историей один на один, и выпутываться из нее придется самостоятельно, на свой страх и риск и по своему разумению. По части мыслительных способностей он, чего греха таить, сильно уступает и Жуку, и Якушеву, и, следовательно, шансов уцелеть в этой мясорубке, где каждый за себя и все против всех, — раз, два и обчелся…

Отыскав нужный адрес, он загнал машину во двор старой, чуть ли не семидесятых годов прошлого века, шестнадцатиэтажной башни и с грехом пополам втиснул ее на стоянку перед единственным подъездом. Ежась от пронизывающего до костей ветра, они выбрались из теплого прокуренного салона. Баклан запирал дверцу, когда девушка, всю дорогу молчавшая, как неживой балласт, окликнула его.

— Один момент, — сказала она, деликатно трогая его за рукав, и, когда Баклан обернулся, неожиданно нанесла удар по физиономии.

Это была не пощечина и даже не оплеуха, а именно удар — классический хук справа, проведенный к тому же с большим знанием дела и удивительной, если учесть особенности строения женского организма, силой. Не ожидавший нападения Баклан взмахнул руками и приземлился задом на мокрый асфальт.

— Извинения приняты, — сказала Даша, потирая ушибленный кулак. Она вынула из кармана бренчащую связку ключей и кивнула в сторону подъезда: — Милости прошу.

Жук молча протянул Баклану руку, помогая встать, и он, время от времени ошалело встряхивая головой и трогая челюсть, последовал за девушкой, привычно отдавшись на волю того, кто говорил приказным тоном.

Глава 16

После третьего стакана холодной воды, вылитого на голову, Саблин наконец-то открыл глаза. Он попытался шевельнуться, но не тут-то было: в перерывах между водными процедурами Юрий благоразумно подстраховался, связав его по рукам и ногам. Хозяйство господина Саблина было хозяйством холостяка, не склонного к рукоделию и неблагодарному домашнему труду; в нем не нашлось ни провода, ни бельевой веревки, так что руки ему пришлось связать поясом от банного халата, а ноги — брючным ремнем. Упакованный таким манером, он лежал на ковре посреди собственной спальни. Якушев склонился над ним, держа в правой руке пистолет, а в левой махровое полотенце, приготовленное на тот случай, если Виктору Александровичу вздумается звать на помощь соседей.

— Доброе утро, соня, — приветствовал его Спец. — Я бы с удовольствием позволил тебе поспать подольше. Прямо скажем, я бы не возражал, даже если бы ты уснул вечным сном. Но у меня есть к тебе пара вопросов, поэтому придется еще пожить. Сколько именно, зависит, как ты понимаешь, исключительно от тебя.

По полу тянуло ледяным сквозняком из выбитой балконной двери, и обильно увлажненный стараниями незваного гостя Саблин начал понемногу понимать, что чувствовал перед смертью генерал Карбышев, которого фашисты заморозили насмерть, поливая водой на морозе.

— Судя по твоему поведению, ты меня узнал, — сказал Якушев. — Значит, сам знаешь, что меня интересует.

— Никого я не узнал, — огрызнулся Саблин. — Просто испугался от неожиданности. Шестнадцатый этаж, и вдруг голый мужик на балконе!

— Что ж ты с такими слабыми нервами в телохранители-то полез? — сочувственно вздохнул Спец. — Небось и болевой порог низкий… Проверим?

С этими словами он затолкал полотенце в рот пленника, сдернул с постели подушку, положил Саблину на колени и упер в нее ствол пистолета. Виктор Александрович ощутил, как стальное дуло давит на коленную чашечку сквозь толстый слой синтетического наполнителя, и замычал, отчаянно мотая головой, в предчувствии нестерпимой, невообразимой, убийственной боли.

— Грамотный, — с одобрением констатировал Спец и отнял пистолет от импровизированного глушителя. — Тогда послушай — просто для ясности, чтобы не отвлекаться на посторонние предметы. Слушай внимательно, повторять я не стану. Так вот, приятель, ты знаешь, кто я и чем занимался последние три дня, по одной простой причине: ты меня видел на даче генерала Логинова. Это ведь ты тогда принес сумку с оружием, верно? Я-то думал, это простой охранник, а это, оказывается, был сам начальник личной гвардии господина Шапошникова! Если б знал, не стал бы, как дурак, торчать на балконе в чем мать родила, а сразу бы вломился сюда, как Дракула… Я ведь пришел к тебе, чтобы узнать координаты того охранника, а тут — такой сюрприз. Глупо вышло, но все хорошо, что хорошо кончается, верно?

Саблин почел за благо оставить этот вопрос без ответа, тем более что он лично не видел в сложившейся ситуации ничего хорошего.

— Ты, единственный из всей охраны, во время нашего разговора неотлучно торчал под дверью, — продолжал Юрий. — Таким образом, только ты, помимо генерала, своего хозяина и нас, знал время высадки, цель и маршрут группы. Никто из нас дагестанцев предупредить не мог: мы все время были друг у друга на глазах, и никто даже в руки не брал ничего, что хотя бы отдаленно напоминало телефонную трубку. Значит, подозреваемых остается всего трое…

— Вот у тех двоих и спрашивай, — буркнул Саблин, воспользовавшись тем, что Спец вынул у него изо рта полотенце.

Разочарованно вздохнув, Юрий вернул полотенце на место, вдавив поглубже, чтобы пленник его не выплюнул.

— Спрошу, — пообещал он. — Большого смысла я в этом не вижу, но спрошу — просто так, для порядка, чтобы соблюсти формальности. Ответ известен нам обоим, но, если ты настаиваешь, придется побеспокоить уважаемых людей, которым, согласись, совершенно незачем стучать на себя самих. Но — спрошу, спрошу… А пока я буду спрашивать, ты полежишь здесь, на холодке, и подождешь моего возвращения. За это время ситуация почти наверняка усугубится, и мое настроение, соответственно, ухудшится, причем значительно. Поэтому, когда вернусь, я уже не буду таким нежным и обходительным… А?

Он вынул кляп. Саблин с хлюпаньем втянул в себя воздух.

— Я не понимаю, о чем…

Уже порядком обслюнявленный кляп на полуслове прервал его реплику.

— Ответ неверный, — сообщил Спец. — Даю тебе ровно минуту. Когда она истечет, ты начнешь говорить. Ответы типа «не знаю», «не понимаю» и «не помню» не принимаются, попытки компостировать мне мозги будут караться по всей строгости закона, путем причинения сильных болевых ощущений. Ты все равно расколешься, чудак, вопрос только в том, сколько ты перед этим промучаешься и останешься ли в живых по окончании интервью. Если ты читал мое личное дело, тебе должно быть известно, что я успел повоевать не только в ВДВ, но и в спецназе ГРУ. Знаешь, что это такое — допрос в полевых условиях? Поверь, лучше тебе этого не знать. У самого мурашки по коже, как вспомню. Какая там Лубянка, какое к черту гестапо! Так что думай. Время пошло.

Он демонстративно посмотрел на часы и присел на краешек кровати. В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь доносившимися снаружи отдаленными звуками уличного движения да хриплым дыханием Саблина. Он лежал на ковре в одних пижамных штанах, понемногу коченел и мучительно пытался найти выход из положения, в которое его угораздило попасть из-за нерасторопности каких-то криворуких горцев. Увы, с какой стороны ни глянь, положение представлялось безвыходным.

Так он и сказал, когда отведенная на размышление минута истекла и кляп снова извлекли у него изо рта.

— А мне какой резон? — сказал он. — Если я сдам того человека, нам обоим крышка.

— Ты сейчас за кого волнуешься — за меня или за себя? — устало поинтересовался Спец. — Вряд ли тебя заботит моя судьба, я тебе никто, и ты был бы только рад, если б меня тихо размазали по стенке. А за себя волноваться тебе поздно. Не скажешь, чья это затея, — тебя грохну я прямо здесь и сейчас, без вариантов. А скажешь — одно из двух: либо я его, либо он нас. Все-таки не сплошной мрак, что-то такое впереди все-таки брезжит, а? В общем, как знаешь.

Он снова взялся за кляп, одновременно вернув пистолет в исходное положение — стволом в лежащую у Саблина на коленях подушку.

— Курбаши, — торопливо выговорил Виктор Александрович, испытав при этом странное облегчение, сродни тому, которое испытывает человек, после долгих трусливых колебаний шагнувший навстречу далекой водной глади с десятиметрового трамплина.

Кляп нерешительно завис в воздухе, а потом исчез из поля зрения.

— Что?

— Это кличка — Курбаши. Генерал ФСБ Курбанов, сука, крокодил в костюме… Думал, я его не вычислю!

— Ша, — сказал Якушев. — Подробности вербовки меня не интересуют, ими поделишься со своим боссом. Ясно ведь, что все так или иначе сводится к деньгам. Ну, и еще, может быть, шантажу какими-то старыми делишками. Они там, в ФСБ, по этой части настоящие мастаки… Зачем ему понадобился Расулов?

— Понятия не имею, — пожал плечами Саблин. — Я слышал краем уха, что Курбанова будто бы подозревали в причастности к нелегальной торговле оружием — сам понимаешь, с боевиками, не с неграми же… Хотя где одни, там и другие, деньги-то не пахнут… А Расулов — это если не весь Дагестан, так, по крайней мере, половина. Может, он ему каким-то боком поперек дороги встал?

— Логично, — задумчиво кивнул головой Спец. — А ты, как я погляжу, свое дело знаешь. Вычислить генерала ФСБ — это не фунт изюму! Получается, если ты им так плотно интересовался, на уме у тебя было что-то конкретное, какой-то план освобождения из-под его контроля… Ты ведь про него, наверное, много чего сумел разузнать!

— Куда там, — уныло произнес Саблин. — Это все-таки генерал ФСБ, а не торговка пирожками. Так, крохи…

— Но адрес-то, адрес! Где, по-твоему, он может держать Расулова?

Саблин коротко пожал плечами.

— В земле, — сказал он. — На глубине два метра.

— Вряд ли, — возразил Спец. — Хотел бы убить, убил бы на месте. На кой ляд было возиться с захватом? Нанял бы хорошего стрелка, и дело в шляпе. Все подумали бы на его кровников. Нет, думаю, он жив — по крайней мере, пока. Так где?..

— У Курбаши за городом есть дом, — сказал Саблин с видом человека, подписывающего себе смертный приговор. — По слухам, он оборудовал в подвале что-то вроде персональной тюрьмы и иногда привозит туда разных людей — обсудить финансовые вопросы, расспросить, склонить к сотрудничеству… ну, ты понимаешь. Говорят, из этого подвала выходят не все, а те, кто выходит, становятся тише воды, ниже травы.

— Пожалуй, это то, что надо, — сказал Якушев. — Придется туда наведаться.

— Ага, давай, — саркастически поддержал его идею Саблин. — Там охраны человек десять, не меньше, и все такие же головорезы, как ты, если не хлеще. Сунься туда, — и ты покойник.

— Ох, куда я только в своей жизни не совался! — вздохнул Юрий. — Чего там, семь бед — один ответ. Давай говори адрес.

— Они тебя убьют, — неожиданно заартачился Саблин. — А потом меня.

— Опять двадцать пять за рыбу деньги, — огорчился Спец.

Совершенно неожиданно для слегка расслабившегося пленника он спустил курок. Пистолет сдавленно хлопнул в подушку, в воздух взлетели клочья синтетической ваты, запахло паленой пластмассой. Виктор Александрович тоненько, по-женски вскрикнул и почувствовал, как по ногам, пропитывая ковер, обильно заструилось что-то горячее. Он решил, что истекает кровью, но боли почему-то не было, да и «кровотечение» прекратилось так же внезапно, как началось. Тогда Саблин снова застонал, на этот раз от стыда и унижения.

— Кто ж виноват, что ты такой дурак? — сочувственно и вместе с тем брезгливо поморщившись, сказал Якушев. — Адрес говори, дубина, в следующий раз я не промахнусь!

Через минуту гость собрался уходить. Виктор Александрович лежал на ковре заботливо укрытый взятым с кровати одеялом, с простреленной подушкой под головой и кляпом во рту. Якушев стиснул кулак; послышался хруст, и, когда Юрий разжал ладонь, на ковер посыпались пластмассовые обломки — все, что осталось от купленного Саблиным неделю назад дорогого мобильного телефона.

— Извини, — сказал Спец хозяину, наблюдавшему за гибелью своего имущества слезящимся взглядом несправедливо побитой собаки. — Понимаю, что предупреждать Курбаши не в твоих интересах, но инстинкт самосохранения вечно не в ладах со здравым смыслом. Поэтому, как говорится, береженого Бог бережет.

Он взял с комода трубку беспроводного квартирного телефона, вышел, хрустя битым стеклом, в лоджию и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз.

— Никого, — послышалось оттуда. — Любимый город может спать спокойно… что он и делает. Приготовиться к бомбометанию! Внимание… сброс!

Со дна шестнадцатиэтажной пропасти долетел короткий треск. Якушев вернулся в комнату, пряча за пазуху пистолет. Телефона при нем не было.

— Это все, конечно, ерунда, — доверительно сказал он, обращаясь к Саблину. — Кто захочет настучать — настучит хоть с Луны, хоть со дна Тихого океана. Но ты ведь не захочешь, верно? Курбаши тебя неправильно поймет, да и я тогда обязательно вернусь. Даже с того света — отпрошусь на часок и приду. Ну, пока, стукачок. Ты, главное, лежи спокойно, не дергайся. Одеяло свалится, а по полу дует. Застудишь почки, а у тебя и так недержание…

* * *

— Тело увезли в морг, — слабым, болезненным голосом рассказывала Даша. — Коляныч — это наш хозяин — сам вызвал милицию и сам давал показания, а мне велел помалкивать. Не знаю, чего он им наплел, но меня даже не забрали для первичного допроса или как это там у них называется…

— Может, на лапу сунул? — предположил Жук.

Даша метнула в его сторону быстрый взгляд исподлобья и снова опустила глаза.

— Коляныч? — переспросила она, с сомнением качая головой. — Нет, не думаю. Он за копейку удавится. Эти, когда ломились в зал, дверной замок испортили, а менты за то, чтобы до утра покараулить, денег попросили. Так он не дал. Оставил меня вместо сторожа: ты, говорит, виновата, тебе и караулить. И за ущерб обещал с меня вычесть…

— Ого, — сказал Жук, который, в отличие от Баклана, побывал в зале и мог приблизительно оценить сумму упомянутого ущерба. — Пожизненное рабство, вот как это называется.

— Да ну, — вяло отмахнулась Даша, — какое там еще рабство! Где сядет, там и слезет, да и не так уж много они наломали. Не из золота же у него эти тренажеры! Короче, было бы о чем говорить…

— Вот именно, — подал голос сгорбившийся над рюмкой Баклан. — Нашли тему — ущерб… Эх, Данилыч!..

Жук, стоявший у окна и куривший в форточку, посмотрел на него долгим пристальным взглядом, но промолчал. Даша вышла на кухню и вскоре вернулась, неся перед собой скворчащую сковороду с новой порцией яичницы и жареной колбасы. По комнате, перебивая запахи табачного дыма и алкоголя, поплыл чарующий аромат еды. Унюхав его, пьяный вдребезги Баклан поднял было голову, но тут же снова уронил ее на грудь, уткнувшись носом в рюмку. Даша поставила перед ним сковороду и сунула в мосластый кулак вилку. Не поднимая головы, Баклан начал вяло ковыряться вилкой в яичнице, попытался донести до рта приличный кусок, но тот соскользнул с зубьев и шлепнулся на скатерть.

— Сука, — сказал ему Баклан, иногда бывавший до ужаса однообразным. — Эх, Данилыч!

— Слушай, — чтобы отвлечь внимание хозяйки от печального зрелища, которое являл собой сержант запаса Луговой, сказал Жук, — а откуда у тебя пистолет?

— Какой пистолет? — удивилась Даша.

— Да тот, которым ты мне в спину тыкала!

Даша невесело усмехнулась.

— Испугался, воин? Это был просто маркер. Красный. Мы им в календаре дни индивидуальных занятий помечаем… А скажи, ты тоже думаешь, что Юрка… ну, что он вас предал?

Последнее слово далось ей с явным трудом, поскольку, во-первых, отдавало дешевой мелодрамой, а во-вторых, плохо соотносилось с тем, что она знала о Якушеве.

— Думать так я не хочу, — сказал Жук, — но факты — упрямая вещь. Вот где он, спрашивается, твой Юрка?

— Сука он, — заплетающимся языком сообщил Баклан. — Я ж вам битый час толкую: су-ка! Эх, Да…

В дверь позвонили. Баклан отшатнулся от стола, сбив сковороду с керамической подставки и едва не сверзившись со стула, и выхватил откуда-то пистолет.

— Отойди, — пьяно покачиваясь, потребовал он у сделавшей шаг в сторону прихожей Даши. — Сейчас я его, суку… р-раз!

Жук выбросил в форточку окурок, шагнул к столу и коротко рубанул Баклана по запястью ребром ладони. Пистолет с глухим лязгом упал на пол.

— Виноват, обосрался, — сказал Баклан, кажется так и не понявший, что уронил оружие не без посторонней помощи, и нырнул под скатерть. — Ну, где ты тут? — послышалось оттуда. — Цыпа-цыпа-цыпа…

— Эк тебя развезло, — сказал Жук, вынимая пистолет. В отличие от него, Баклан заявился в столицу, имея при себе целых два ствола, один из которых Жуков успел у него выцыганить раньше, чем он напился.

В дверь снова позвонили. Жук прижался к стене рядом с ней, держа пистолет стволом вверх у плеча. Даша отперла замок. За дверью стоял Якушев.

— Привет, — сказал Спец, перешагивая порог. — Вы что тут затеяли? — спросил он, аккуратно отводя указательным пальцем почти упершееся в переносицу дуло пистолета.

— Легок на помине, — внимательно разглядывая его и не спеша убирать оружие, протянул Жук. — Честно говоря, мы тебя уже не ждали.

— Неправда, — сказала Даша. — Я ждала.

— Вижу, что не ждали, — заглянув в комнату, заметил Спец. Он снял и пристроил на вешалку куртку. — Пир горой, дым коромыслом… Что празднуете, товарищи военнослужащие?

— А-а-а!!! — с нехорошим оживлением приветствовал его появление выбравшийся из-под стола Баклан. — Явился — не запылился! Ну, сучара…

Каким-то необъяснимым образом очутившийся рядом с ним Жук перехватил его руку и, кряхтя от прилагаемых усилий, выкрутил из цепких пальцев пистолет.

— Усохни, — сказал он, и Баклан усох — по крайней мере, на какое-то время.

— Что это с ним? — удивленно спросил Якушев. — Нашел время надираться до белых лошадей…

— Ти-Рекс убит, — поднес ему подарочек Жук.

Якушев вздрогнул.

— Что?!

— У меня на глазах, — подтвердила Даша.

Спец внимательно всмотрелся в ее бледное лицо и перевел взгляд на Жука.

— Так, — сказал он.

— В спортзале, — пьяным обиженным голосом сообщил Баклан. — В твоем трахнутом спортзале, куда ты его послал…

— И куда он приехал на твоей развалюхе, — хладнокровно добавил Юрий.

— Че-го-о?! — взбеленился Луговой.

— Ну, допустим, тут вы квиты, — взял на себя роль арбитра рассудительный и почти трезвый Жук. — Но это ведь не он тебя на дороге бросил, а ты его. А теперь пришел сюда — уж не затем ли, чтобы все объяснить?

— Есть охота, — сказал Спец и, пройдя в комнату, утвердился за столом. Даша поставила перед ним чистую тарелку, и он благодарно кивнул. — Так вот, объясняю для особо одаренных. Там, на дороге, у меня возникли кое-какие мысли. Их надо было проверить. В свете известных вам обстоятельств я решил, что это лучше сделать в одиночку, без помощников. Вот, собственно, и все.

— Это называется: объяснил, — пуще прежнего обиделся Баклан.

Якушев эту реплику с места проигнорировал — он ел, сноровисто орудуя вилкой и помогая себе краюхой хлеба. Тарелка перед ним опустела в два счета, и он, без церемоний отобрав у Баклана сковороду, продолжил процесс насыщения организма калориями. Даша протянула руку через стол и, слегка приподняв бутылку, которую тоже как-то незаметно приватизировал Луговой, качнула горлышком в сторону Юрия.

— Налить?

Якушев отрицательно помотал головой.

— Ммм, вкусно! Молодец, Дашка! Надо же, сколько я о тебе не знал, — сказал он, проглотив последний кусок. — Ты у нас, оказывается, хозяюшка. Гостей принять, яичницу сварганить…

— И приласкать, если что, — вставил Баклан, трогая челюсть, на которой красовался приличных размеров кровоподтек.

— Моя школа, — усмехнулся Спец.

— А тебе, я смотрю, все как с гуся вода, — нехорошо щурясь, сказал Баклан. — Ты что, не слышал: Быкова убили! А ты даже помянуть его не хочешь, опрокинуть соточку за светлую память…

— Не хочу, — разминая сигарету, спокойно подтвердил Якушев. — И тебе не советую продолжать поминки. Гулять будем, когда дело сделаем.

— Какое еще дело, — пренебрежительно отмахнулся Луговой. — Куда мы без командира? Разве что как в той поговорке: он на тот свет, и мы вслед… — Он пьяно хихикнул и потянулся за бутылкой, но Даша, уже успевшая неплохо освоиться в новой компании, непринужденно отставила ее на противоположный край стола. — Интересная получается картина, братан! — продолжал Баклан, адресуясь к Юрию. — Что-то много ты темнишь! И даже не удивился, когда про Быкова узнал… Может, это ты его, а? Ну, или по твоей наводке, так это ж, считай, одно и то же. А теперь приходишь сюда и флагом машешь: вперед, мать вашу, за Родину, за Сталина! Чтобы, значит, и нас угомонили — где-нибудь там, куда ты нас пытаешься заманить…

Юрий закурил и посмотрел на часы. Даша поставила перед ним пепельницу, он снова кивнул в знак благодарности и на мгновение задержал на лице девушки внимательный, изучающий взгляд.

— Светать скоро начнет, — сказал он. — У нас дел вагон, а некоторые воины лыка не вяжут.

— Нет, ты мне сначала ответь! — приподнимаясь с места, с угрозой в голосе потребовал Баклан.

Юрий вздохнул.

— Отвечаю, — сказал он. — Как положено, по порядку. Сначала про Быкова. — Он опять взглянул на Дашу, но та, отвернувшись, смотрела в окно, за которым в темноте падал красиво подсвеченный уличным фонарем мокрый снег. — Сколько бы мы ни рвали на себе волосы, Данилыча не вернешь. Не удивился, говоришь? А скажи-ка, мудрая птица, чему тут удивляться? Он — военный, кадровый офицер спецназа, профессиональный солдат…

— Был, — с горечью вставил Баклан.

— Да, был. И всегда знал, что живет в долг, что рано или поздно долг придется вернуть и все кончится именно так, как кончилось. Думаю, если бы его спросили, он бы ответил, что предпочитает такую смерть нищей старости с овсянкой на воде и бесплатной медициной. Я бы лично предпочел. Поэтому причин удивляться, ужасаться, уходить с горя в запой и так далее я не вижу. Извини, птица, если я раню твои тонкие чувства, но — не вижу, хоть ты меня убей!

— Не вопрос, — заплетающимся языком выговорил Баклан. — Всегда к твоим услугам. Обращайся, братан!

— Я и обращаюсь. Не думаю, что Ти-Рекс был бы доволен способом, которым ты его поминаешь. Если боевая задача не выполнена, значит, он погиб зря. Надо закончить работу, и я, кажется, знаю, как это сделать.

— Ну да, конечно! — саркастически подхватил Луговой. — Ты, Спец, тоже меня извини, но я, сука, не умею ходить в атаку, не зная, кто из своих же пацанов всадит мне пулю между лопаток. И с пацанами, которые мне не доверяют, тоже не умею, понял?

Юрий покосился на Жука. Учитель труда Валерий Павлович Жуков слушал внимательно, сосредоточенно, хотя ничего умного в их с Бакланом разговоре пока что не прозвучало. Губы его были поджаты, как будто он хотел что-то сказать, но пока воздерживался в надежде, что беседа рано или поздно примет более конструктивный характер. Даша по-прежнему смотрела в окно; сигарета в ее тонких пальцах слегка подрагивала, и струйка дыма, что, поднимаясь с ее кончика, утекала в открытую форточку, завивалась неровной, ломаной спиралью.

— Об этом я тебе и толкую, — сказал Юрий и, повернувшись к Жуку, добавил: — И тебе тоже. Вы же мне рта не даете открыть!

— Да ты его, по-моему, и не закрываешь, — проворчал Баклан. — Как вошел, так и трещишь без умолку, у меня от твоего треска уже башка раскалывается. Мелешь, мелешь языком, а ничего умного до сих пор не сказал.

— Я просто хотел сообщить, что причин не доверять друг другу у нас больше нет, — сказал Юрий.

— Как это? — вскинулся Баклан, слегка протрезвев от изумления.

— Пока вы тут водку жрали, я узнал, кто накапал на нас Исмагиловым, — сообщил Спец. — Это начальник личной охраны Шапошникова, тот самый тип, что все время терся поблизости на даче Логинова.

Он коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал о своем визите к Саблину.

— Так это ж другое дело! — просиял Луговой. — Ты ему башку открутил? — спросил он деловито.

— Что я — больной? — оскорбился Спец. — А если он мне насвистел, с кого я тогда спрошу — с трупа?

— Тоже правильно, — согласился Баклан. — Погоди, а чего спрашивать-то? Чего насвистел — что сдал нас джигитам? Типа сам на себя наклепал, напраслину возвел?

— Он сказал, где искать Расулова, — ответил Спец. — Если соврал — вот тогда я ему башку и оторву.

Баклан снова поскучнел.

— Расулова, Расулова… На кой он нам сдался, этот абрек? Если хочешь знать, — продолжал он, понемногу взвинчиваясь, — если б не Данилыч, я бы ради этого горного козла пальцем о палец не ударил! Что он за фигура, чтоб мы из-за него под пули лезли? Данилыч из-за него погиб, а он, гад носатый, мизинца его не стоит! Фабрики какие-то, мир на Кавказе… Да не будет там никакого мира! Никогда, понял?! И не надо. Давить их, сволочей, до последнего человека давить — вот что надо! Будет война — отлично! Я первый на нее пойду, добровольцем, а не возьмут — сам туда поеду, один. Зубами буду грызть, на куски рвать, чтоб клочья в стороны летели!

— Ого, — уважительно сказал Жук. — Гляди, какие мы воинственные! Свят Георгий во бое, на лихом сидит коне. Держит в руце копие, тычет змия в жопие… Ты чего взъелся, служивый? Моча в голову ударила? Что они тебе сделали, твои кавказцы?

— Мои?! — окончательно взбеленился Баклан. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул, и, перебирая руками по скатерти, двинулся в обход стола к спокойно развалившемуся на своем стуле Жуку. — Что сделали?! А тебе они ничего не сделали? А остальным?! Они же все террористы, все до одного! Ты чего, сука, их защищаешь? Ты с ними заодно, а?! Может, ты тоже террорист?

— Я киллер, — хладнокровно возразил Жук.

Это заявление заставило Дашу вздрогнуть и испуганно обернуться. Якушев лишь слегка приподнял брови: не зная, правда это или нет, он не находил в словах Жука ничего шокирующего. Война, особенно та, что годами ведется внутри живущего повседневной мирной жизнью государства, меняет человека раз и навсегда. Он по себе знал, как это непросто — перестать быть солдатом, и, не особенно одобряя выбор Жукова, осуждать его тоже не мог, потому что — пусть бросит камень, кто без греха…

— Сука ты, а не киллер! — включил любимую пластинку Баклан. — Я тебя, гниду, научу Родину любить!

Он оттолкнулся обеими руками от стола, как большая злобная обезьяна, и бросился в атаку. Якушев, который сидел у него на пути, не вставая, ударил его кулаком в челюсть. Размахивая руками, как ветряная мельница, и все сильнее клонясь вперед, потерявший равновесие Баклан пролетел через комнату и обрушился на тахту. Одна из ножек подломилась, и угол тахты со стуком опустился на пол.

— Что ж вы сегодня — сговорились, что ли? Все по морде да по морде… — неожиданно ясным голосом обиженно произнес Баклан и громко захрапел.

— Вот урод, — сказал Жук.

Даша испуганно смотрела на спящего Баклана. Тот лежал на сломанной тахте наискосок, лицом вниз, раскинув руки крестом, со свисающими ногами и мирно храпел.

— За тахту извини, — сказал ей Якушев. — Я компенсирую.

— Да пошел ты, — рассеянно отмахнулась Даша. — Да, мальчики, высокие у вас отношения… Может, не стоило так?.. Видно же, что человек расстроился, переживает… А его — по морде…

— Ты просто не знаешь, как он умеет переживать, — успокоил ее Якушев. — Еще немного, и ему понадобилась бы смирительная рубашка, а твоей берлоге — капитальный ремонт. А так он полежит немножко, отдохнет и будет в полном порядке.

— Полчаса, — авторитетно подтвердил Жук. — И — как огурчик. Хоть в бой, хоть на танцы, хоть на строевой смотр. Такая вот особенность организма.

— Это у него после контузии, — добавил Юрий. — Раньше ведрами пил, и хоть бы что, а теперь после первого стакана башню сносит. Зря ты его поил, Жучара. Не ко времени.

— Ага, поил… — Жук криво усмехнулся. — Я ему не указ. Ты хоть раз пробовал его удержать, когда он на водопой нацелился? То-то… Да я и сам, честно говоря, как-то растерялся…

— Растерялся… — с сомнением повторил Юрий. — А ты правда киллер?

Жуков выразительно покосился на Дашу.

— Ничего-ничего, — поспешно сказала та, — все в порядке. Я уже почти привыкла. И потом, у меня еще ни разу не было знакомого киллера. Даже лестно. Тем более что киллер, как я понимаю, классный.

— Экстра, — с самым серьезным видом подтвердил Жук. — Люкс. Если что, обращайтесь.

— Спасибо, я уж как-нибудь так… — Даша сделала неопределенное движение рукой. — Может, его укрыть? — кивнула она в сторону храпящего Баклана. — Или хотя бы подушку…

— Перебьется, — сказал Якушев. — За полчаса с ним и так ничего не сделается. А потом холодный душ и — вперед со строевой песней.

— А стоит ли? — задумчиво кроша хлебную корку, усомнился Жук.

Якушев пожал плечами и тяжело вздохнул.

— И ты туда же… Ну да, мне лично этот Расулов тоже глубоко безразличен. Как и проблемы, которые возникнут у господина Шапошникова, если его драгоценного Душмана найдут в канаве с перерезанной глоткой. Новые рабочие места в Дагестане, сохранение мира и согласия — это все игрушки политиков и генералов, они не для нас, и смысла во всем этом я, честно говоря, не вижу. Мир в представлении воинствующего мусульманина — это всепланетный халифат, а мы, неверные, должны либо принять ислам, либо умереть. Это не я придумал, это сказал герой одного американского фильма, и, по-моему, это чистая правда, даром что из уст америкоса. Так что рано или поздно войны не миновать, тем более что на Кавказе они бьются за свою землю и свою веру, а мы — за чьи-то министерские портфели и нефтяные вышки. И никакие Шапошниковы со своими высосанными из пальца проектами не могут существенно повлиять на положение вещей. И вообще, все это не моего ума дело. Чтобы о чем-то уверенно судить, надо располагать всей полнотой информации, а кто мне ее даст — телевизор? Я, Валера, твердо знаю одно: найдем Расулова — найдем и того, кто убил Данилыча. И мне этого вот так хватит!

Он чиркнул ребром ладони по горлу.

— Вот это правильно, — заставив всех вздрогнуть от неожиданности, одобрительно произнес с тахты Баклан и снова захрапел, как танковый двигатель на холостом ходу.

— Вот урод, — глядя на него, с оттенком восхищения повторил Жук и снова повернулся к Юрию: — Уговорил, я в деле. — Он сгреб со стола сигареты и зажигалку и встал. — Пойду курну на свежем воздухе.

— Курите здесь, — возразила Даша, — чего уж теперь…

— Вот именно, — усмехнулся Жук, — чего уж, когда и так накурено, хоть топор вешай. Нет, я все-таки, с вашего позволения, на балкон. Заодно и проветрюсь, а то глаза уже не смотрят.

— Может, кофе сварить?

— Святая, — восторженно объявил Жук и вышел.

Даша собрала грязную посуду и двинулась в сторону кухни.

— Погоди, — остановил ее Якушев. — Слушай, дай телефон, а то я свой… гм… потерял.

— Зачем? — удивилась Даша.

— Гвоздь из подошвы вылез, — пожаловался Юрий, — надо забить. Ну, что это за вопрос — зачем телефон? Звонить! Хочу кое с кем переговорить, пока есть время.

— Посреди ночи?

Якушев вздохнул.

— Посреди ночи, — подтвердил он. — Потому что днем такой возможности может просто не быть.

— Сумасшедшие, — сказала Даша. — И что вам все неймется? Неужели без вас не обойдутся?

Она поставила на стол стопку грязной посуды и, вынув из заднего кармана джинсов, протянула Юрию телефон. Телефон был модный, расписанный от руки каким-то замысловатым узором.

— На, пользуйся. — Она почему-то замялась, смущенно отведя глаза. — Послушай, я…

— Тсс! — Спец прижал к губам указательный палец. — Лучше не надо. Иди вари кофе.

— Хорошо. Только имей в виду, я поеду с вами.

— Кто бы сомневался, — буркнул Спец. — Глупо, конечно, и абсолютно никому не нужно, но мы тебе не указ. Как и ему, — добавил он, кивнув в сторону храпящего Баклана.

— Дурак, — сказала Даша и вышла, хлопнув дверью.

— И я того же мнения, — рассеянно пробормотал Спец, набирая чей-то номер.

Глава 17

Виталий Адамович проснулся оттого, что кто-то деликатно тряс его за плечо, вполголоса приговаривая:

— Товарищ генерал, проснитесь! Проснитесь, товарищ генерал!

Он с трудом разлепил веки и увидел в мягком свете ночника склонившееся над кроватью знакомое лицо.

— Что, тревога? — хриплым спросонья голосом спросил он. — Отставить, — добавил он сейчас же, придя в себя, и крепко потер ладонью лицо. — Черт, приснилось что-то, наверное… Померещилось, что я опять там…

Дежурный офицер промолчал, поскольку ответа на этот сонный лепет высокого начальства от него явно не требовалось. Он стоял у кровати навытяжку, терпеливо дожидаясь, когда его превосходительство наконец проснется до конца и сможет воспринимать информацию.

Долго ждать ему не пришлось: процесс пробуждения никогда не отнимал у генерала Курбанова слишком много времени. Его превосходительство сел на кровати, взял с тумбочки швейцарский хронометр в золоченом корпусе и, близоруко щурясь, вгляделся в циферблат. Было без трех минут четыре. Курбанов зевнул, прикрыв рот ладонью, и ворчливо осведомился:

— В чем дело, капитан?

— Две минуты назад на связь вышел Данаец, — доложил дежурный.

Остатки сна мигом улетучились: Данаец никогда не звонил по пустякам, тем более — ночью.

— Почему не разбудили сразу?

— Не успели, товарищ генерал, — едва заметно развел руками дежурный. — Он передал сообщение и сразу отключился. По-моему, ему было неудобно говорить.

— Конечно, неудобно. Ему всегда неудобно говорить, потому что… потому что неудобно. Что он сказал?

— Я записал, — сказал дежурный и протянул Курбанову листок бумаги. — Вот.

Генерал принял у него листок и немного подвигал им взад-вперед, экспериментируя с фокусным расстоянием. Как обычно спросонья и в конце дня, взгляд никак не хотел фокусироваться, буквы расплывались и путались, словно играя в прятки. Виталий Адамович недовольно покосился на дежурного, и тот, все поняв без слов, мигом подал ему лежавшие на столе очки.

— Мартышка к старости слаба глазами стала, — ворчливо процитировал Курбанов, водружая их на переносицу. — Нуте-с, что у нас тут?

«Они все знают. Выдвигаемся через час. Штурм на рассвете», — было написано на листке аккуратным почерком дежурного.

— Надо же, — равнодушно сказал генерал, кладя листок на тумбочку и снимая очки. — Решительный молодняк. А главное, смекалистый. Как же они пронюхали-то, а? Ничего, с этим мы разберемся. А сейчас — вот что…

Задумчиво почесывая дужкой очков переносицу, он посмотрел на дежурного, который, похоже, с трудом сдерживал дрожь азарта. Пареньку не было еще и тридцати, повоевать он не успел, и в нем до сих пор бурлила, требуя выхода, кипучая, деятельная энергия. Записанное его же собственной рукой под диктовку Данайца слово «штурм», конечно же, мигом вызвало в его воображении картины кровопролитного и, естественно, победоносного сражения, могущие показаться заманчивыми только тому, кто ни разу не видел их наяву.

— Сейчас — вот что, Николай, — повторил он, припомнив имя дежурного. — Для начала организуйте-ка мне чашечку кофе, да покрепче, будьте так любезны. Все остальное — потом. Светает нынче поздно, так что часа два — два с половиной у нас в запасе есть. Да, можете сделать чашечку и себе — посидим вдвоем по-семейному…

Последнее заявление прозвучало сомнительно и странно, чтобы не сказать двусмысленно, и наверняка озадачило дежурного — что, собственно, и требовалось доказать. Обычно Курбаши предпочитал общаться с подчиненными в мягкой, чуть ли не в ласковой манере, но они боялись его как огня именно из-за этой привычки то и дело огорошивать собеседника вот такими дикими, не поддающимися однозначному истолкованию заявлениями: давайте мы с вами, генерал с капитаном, посидим по-семейному за чашечкой кофе… Подчиненный после этого впадал в задумчивость и начинал втрое внимательнее обычного следить как за собой, так и за окружающими, опасаясь подвоха. То есть, если бы не то, что время от времени происходило в подвале генеральской дачи, эти его странные высказывания наверняка воспринимались бы как безобидное чудачество, маленький простительный недостаток добродушного мешка с трухой, который мечтает только о том, чтобы худо-бедно доскрипеть до пенсии. Но генерал Курбанов не был мешком с трухой, и его ласковые оговорки лишний раз напоминали об этом окружающим, держа их в постоянном тонусе.

— Разрешите выполнять? — спросил дежурный.

— Выполняйте, Коля, выполняйте, — ласково улыбнулся Курбанов. Ему хотелось добавить: «Да, и не забудьте подмыться», но это было бы уже чересчур: он вовсе не хотел провоцировать случаи дезертирства в своем маленьком гарнизоне.

Дежурный вышел. Генерал встал с постели, накинул халат и, прихватив одежду, отправился в ванную. Непродолжительный контрастный душ вернул ему привычную бодрость; Виталий Адамович оделся, пригладил массажной щеткой остатки волос над висками и направился прямиком в кабинет, прихватив с тумбочки доставленную дежурным телефонограмму. Идя по коридору, он задумчиво рвал ее на мелкие клочки и, войдя в кабинет, первым делом вытряхнул образовавшееся конфетти из ладони в мусорную корзину.

Дежурный уже был здесь. Он стоял сбоку от стола, на котором в свете настольной лампы благородно поблескивал слегка потускневшими боками серебряный кофейник. К кофейнику прилагались две изящные чашки тончайшего фарфора, прозрачные, как лепестки белой розы; сахарница и сливочник отсутствовали, поскольку Курбанов предпочитал чистый продукт.

— Присаживайтесь, Николай, — указал на кресло для посетителей генерал и тоже уселся. — Посты проверили?

— Четверть часа назад, — ответил дежурный. — Все в порядке, товарищ генерал.

Виталий Адамович не напрасно думал об обитателях своей дачи как о гарнизоне. Это и был гарнизон, поскольку с той минуты, как в подвале поселился его теперешний постоялец, численность охраны была увеличена с трех до двенадцати человек. Они круглосуточно контролировали все входы в дом, периметр забора и прилегающую территорию, с тем чтобы к охраняемому объекту не смогла незаметно подобраться даже мелкая лесная козявка.

Генерал разлил кофе и благосклонным кивком предложил дежурному взять чашку.

— Нуте-с, Николай, и как вы намерены отражать штурм, о котором нас так своевременно известили? — осведомился Курбанов, осторожно пригубливая горячий напиток.

Дежурный, едва успевший сделать микроскопический деликатный глоток, поставил чашку на блюдце и сел прямо, будто аршин проглотил.

— Жду ваших приказаний, товарищ генерал, — браво отрапортовал он.

— Никаких особенных приказаний не будет, — сообщил Курбаши, — поскольку в них нет необходимости. Враг нам противостоит малочисленный, хотя и отменно обученный…

— Физрук, трудовик и ресторанный вышибала, — осмелился блеснуть осведомленностью капитан.

— Так точно, — кивнул Курбанов. — Мастер боевых единоборств, фехтовальщик, боец спецназа ГРУ, позднее — ВДВ, человек, за которым числится целый ворох недоказанных эпизодов, каждый из которых достоин стать сюжетом для героической саги — это физрук. Трудовик — десантник, виртуоз ножа, ныне подвизающийся на почве заказного отстрела влиятельных персон. Ну, и вышибала… Вышибала — он вышибала и есть. Просто машина для вышибания мозгов, но при этом очень эффективная. Все они, повторяю, прошли отличную школу, каждый стоит целого взвода. Поэтому распоряжения будут следующие: наблюдение вести скрытно, в окнах не торчать, вдоль периметра с автоматом поперек живота не прогуливаться. Создать впечатление, что дом практически не охраняется, подпустить вплотную и бить наверняка.

— А Данаец? — спросил капитан.

— А чем Данаец лучше других? Он свою работу сделал, мне от него больше ничего не нужно. А пуля — это по делам его самое мягкое наказание, на которое он может рассчитывать.

— Разрешите вопрос, товарищ генерал? А почему Данаец?

— Потому что Троянский Конь — слишком длинно, а просто Конь — грубо и вдобавок непонятно. На самом-то деле данаец не он, а я. Я его смастерил и оставил у ворот Трои. Теперь моя Троя в лице майора Быкова разрушена и сожжена, и нужда в деревянном коне отпала. И вообще, он мне не нравится. Все предатели отвратительны, а этот к тому же еще и дурак. И, как всякий дурак, считает себя умнее всех на свете. Если оставить его и дальше пастись на воле, он может попытаться извлечь выгоду из того, что успел узнать о нас и о наших делах… Что?

Поняв, что ему предлагают поддержать беседу, капитан откашлялся в кулак и осторожно произнес:

— Ну, предатель… Предатель — понятие растяжимое. В конце концов, каждого завербованного внешней разведкой агента тоже можно назвать предателем…

— И это будет целиком и полностью соответствовать действительности. И в то же время не соответствовать. Никакого парадокса тут нет, на самом деле предатель — понятие не растяжимое, как вы изволили выразиться, а просто субъективное. С точки зрения государства гражданин, торгующий стратегическими секретами, — предатель, а сам он себя предателем не считает: он просто зарабатывает на хлеб с маслом и не понимает, с какого перепуга ему ограничивать себя в простых житейских радостях ради процветания людей, которым на него наплевать. То же самое и с дружбой: она крепка и нерушима, пока друзьям нечего делить. А когда встает вопрос о том, чья рубашка ближе к телу, всегда выясняется, что — своя… Именно это и произошло с нашим Данайцем. В разгар контртеррористической операции у меня возникла острая необходимость найти подход к Быкову — вы себе представить не можете, Николай, как мне мешал этот динозавр! А у Данайца, который служил под его началом, в это самое время возникла не менее острая потребность в денежных знаках — мать у него заболела, видите ли, и срочно требовалась операция в заграничной клинике. Поскольку я в ту пору внимательнейшим образом изучал все, что было связано с группой Быкова, этот фактик не ускользнул от моего внимания. Один из наших людей вышел на Данайца и сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться. По словам моего агента, он колебался минуты полторы, от силы две. Не так уж много, согласитесь, чтобы выбрать между крепкой мужской дружбой и здоровьем матери! Он уже тогда понимал, что без жертв не обойтись, но его немного утешило мое обещание свести их к минимуму. И, заметьте, я вовсе не кривил душой! Трупы как таковые интересуют меня лишь постольку, поскольку бывают необходимы для пользы дела. Мне было нужно, чтобы Быков со своей бандой перестал путаться у меня под ногами, и только. В ближайшем же бою Данаец его подстрелил, отправив в госпиталь. Без Быкова группа утратила добрых пятьдесят процентов боеспособности, и дальнейшее стало просто делом техники. При непосредственном участии Данайца была вырезана чеченская семья. Затем — ложный донос, выход группы на боевое задание, взрыв заминированной двери, неизбежная пальба — спецназ, знаете ли, в подобных ситуациях всегда реагирует одинаково, — и дело сделано: Быков разжалован и переведен в захолустье муштровать новобранцев, остальные с позором уволены из армии… Данайцу тоже досталось во время разбирательства, но он получил с этого дела двести тысяч евро и был доволен… вернее, не имел объективных причин для недовольства. Правда, операция не спасла его мать, но я-то здесь ни при чем, верно?

— Так точно, — согласился капитан тоном, выражавшим сдержанное преклонение перед стратегическим гением руководства.

— Данаец думал, что на этом все кончилось, — продолжал Курбанов. — На самом-то деле это было только начало. Вам это должно быть известно, Николай, это ведь азы: заставьте человека совершить всего один неблаговидный поступок — и он ваш на веки вечные. На нем ошейник, поводок у вас в руке, и умный человек может удерживать контроль бесконечно долго, пока самому не надоест. И тогда — оп-ля! — поводок превращается в удавку…

Курбанов резко сжал кулак и сделал вращательное движение кистью, как бы наматывая на нее воображаемый поводок.

— Попробуйте как-нибудь, — посоветовал он, — поэкспериментируйте, потренируйтесь. Уверен, это пригодится вам не только по службе, но и в личной жизни. Только, чур, не пытайтесь использовать в качестве поводка мою сегодняшнюю откровенность!

— Что вы, товарищ генерал! Разве можно?..

— Правильно, нельзя. Потому что небезопасно. Вот вам еще один совет: перед тем как набросить петлю на чью-то шею, убедитесь сперва, что жертва не порвет вас на куски вместе с вашим поводком. Вообще, воспринимайте эту беседу как лекцию. В конце концов, я как начальник обязан заботиться о вашем профессиональном росте, а не только отдавать приказы, распоряжаться и гонять вас за кофе.

— Благодарю вас, товарищ генерал. Ваш опыт…

— Мой опыт подсказывает мне, что я уже успел изрядно утомить вас своей болтовней. Отставить пререкаться со старшим по званию! Не хитрите, Николай, я вижу вас насквозь. Думаю, вам не надо объяснять, что моя лекция, помимо чисто познавательной, имеет и другие цели. И главная из них — чтобы вы поняли, насколько важна эта операция, как глубоко она уходит корнями в прошлое, какая сила нам противостоит и как много в исходе всего дела сегодня зависит от вас и ваших людей. Настал ключевой момент, пик противостояния, и пусть малочисленность противника не вводит вас в заблуждение — то, что задумали эти люди, им по плечу, они вполне способны пустить насмарку все наши труды. Поэтому повторяю: не светиться, не ослаблять бдительность, выжидать до последней секунды, подпускать вплотную и бить на поражение. И чтобы никакой пальбы! Незачем пугать соседей, они уважаемые, немолодые люди и не любят просыпаться под звуки перестрелки. Оружие малошумное, лучше всего — с оптикой… ну, не мне вас учить, это азы. И чтобы никто не ушел. Да, и последнее. Если вдруг что-то пойдет не так, не по-нашему… В общем, этот, в подвале, не должен выйти оттуда живым. Все, капитан, я вас не задерживаю. Еще раз проверьте посты, если надо — усильте. А за час до рассвета, скажем, — он посмотрел на часы, — ну, скажем, в пять тридцать весь личный состав до последнего человека должен быть на местах и в полной боевой готовности. Возможно, это лишнее, но объявите людям, что каждое смертельное попадание будет поощрено премией в размере двух месячных окладов.

— Есть, товарищ генерал! — вскочив, вытянулся в струнку дежурный.

— Я имею в виду, конечно же, попадание в противника, а не в сослуживца, который вчера обыграл вас в карты, — счел возможным сдобрить жесткий приказ сомнительной шуткой Виталий Адамович.

— Так точно. Разрешите идти?

— Ступайте…

Капитан забрал свою чашку и вышел, деликатно стуча каблуками. Наблюдать за тем, как высокий и широкоплечий человек в приличном цивильном костюме пытается идти строевым шагом и при этом не топать, как на плацу, было довольно забавно. Курбаши подождал, пока за дежурным закроется дверь кабинета, и только потом позволил себе улыбнуться. Он потянулся за кофейником, но тут из коридора послышался какой-то глухой шум, короткий треск и печальный звон разлетевшихся осколков.

«Сто раз собирался убрать любимый сервиз подальше от этих криворуких орангутангов, — с досадой подумал генерал. — Физрук, трудовик и вышибала… Кто бы говорил! Сам пустую чашку в руках удержать не может, а туда же…»

Он подождал, прислушиваясь, но в коридоре было тихо. Никто не звенел осколками, собирая их в ладошку, никто не матерился сквозь зубы и даже не топал по коридору в сторону лестницы, рассудив, что боевой приказ важнее разбитой фарфоровой чашки. Можно было подумать, что растяпа-дежурный так и стоит там, за дверью, замерев от ужаса на одной ноге, над лужицей кофейной гущи, поблескивающей среди тонких полупрозрачных черепков.

Кадровый офицер ФСБ с приличным опытом оперативной работы, оцепеневший от ужаса при виде разбившейся чашки, пусть себе и генеральской… В нарисованной воображением картинке — как он стоит в нелепой позе посреди пустого, ярко освещенного коридора в своем цивильном костюме, с кобурой под левой полой пиджака, неподвижный, словно изваяние из музея восковых фигур, — было что-то до того неестественное, что на генерала повеяло ледяным сквознячком мистической жути. Бред, сказал он себе, глупая нелепица. Ну споткнулся, ну разбил чашку… Тихонько собрал осколки и так же тихонько, на цыпочках, ушел по своим делам. Это все-таки оперативник, а не парнокопытное, с чего ему шуметь?

Рука сама собой протянулась к ящику стола, выдвинула его и бесшумно достала лежащий поверх бумаг маузер. Затвор негромко клацнул, дослав в ствол патрон, длинное тонкое дуло привычно нацелилось из-под стола на дверь. Секунды бежали вприпрыжку, торопя тонкую, как паутинка, стрелку на циферблате дорогого швейцарского хронометра. Когда она обежала полный круг и пошла на второй, Виталий Адамович понял, что ведет себя смешно и нелепо — так, что подчиненные, узнай они об этом, долго покатывались бы со смеху и, чего доброго, утратили бы весьма значительную часть испытываемого к нему пиетета.

Увы, сколько он себя ни стыдил, ощущение, что там, в коридоре, что-то не так, не проходило. Как всякий человек, образ жизни которого заключается в постоянном балансировании на острие ножа, генерал Курбанов привык внимательно прислушиваться к малейшему шепоту, долетающему из темных атавистических глубин подсознания. Сейчас этот шепот был чересчур громким и настойчивым, чтобы его игнорировать. После секундного колебания свободная от пистолета рука протянулась к лежащему на краю стола телефону и по памяти набрала номер аппарата, который каждый начальник караула, принимая дежурство, получал из рук своего предшественника и был обязан постоянно носить при себе.

Вместе с первым раздавшимся в трубке гудком Виталий Адамович услышал где-то в коридоре знакомый переливчатый трезвон. Телефон звонил приглушенно, но находился, без сомнения, где-то недалеко — здесь же, на втором этаже, за одной из немногочисленных дверей, что выходили в коридор. После третьего звонка он замолчал, а в трубке зачастили короткие гудки отбоя.

— Эт-т-то что еще такое?! — угрожающе протянул Курбаши, медленно поднимаясь из-за стола. — Это что за фокусы, Николаша, сынок?

Впрочем, несмотря на угрожающий тон, генерал испытывал не гнев начальника, подчиненный которого внезапно и необъяснимо обнаглел сверх допустимого предела, а неприятное чувство, подозрительно похожее на самый обыкновенный испуг. Его дом был его крепостью; его задумывали и строили как крепость, и порядок, установленный в нем раз и навсегда железной рукой Виталия Адамовича, был сродни порядку, царящему на действующем оборонном объекте. Неожиданности происходили снаружи, за забором, а здесь, внутри охраняемого периметра, для них не было и не могло быть места. И вот теперь это…

Что, собственно, «это» собой представляет, Курбанов не знал, но намеревался выяснить — прямо сейчас, сию минуту. Он подошел к двери, испытывая легкий стыд оттого, что передвигается в святая святых собственного дома крадучись, как воришка, осторожно повернул ручку и выглянул в коридор.

Коридор, как обычно, когда хозяин бодрствовал, был ярко освещен скрытыми лампами дневного света. В нем было пусто, если не считать разбитой чашки, которая лежала примерно там, где Виталий Адамович ожидал ее увидеть — в шаге от двери ванной для гостей. Это помещение использовалось крайне редко, но сейчас дверь его была слегка приоткрыта, а внутри, как ясно видел Курбанов, тоже горел свет.

Это, по крайней мере, хоть что-то объясняло. Человек порезался осколком, а может быть, просто нужда подперла. Зашел в очень кстати случившийся поблизости сортир, стал делать там свои дела, а тут звонок, а руки заняты, да и вообще в такие минуты человеку не до разговоров, хотя бы и с начальством…

В пользу этой догадки говорил и звук льющейся в раковину воды, что доносился из-за приоткрытой двери. Курбанов мимолетно удивился тому, как многого, оказывается, не знает о своих подчиненных. Кто бы мог подумать, что вот этот капитан, к примеру, имеет странную привычку не закрывать за собой дверь туалета? Кряхтеть и тужиться, разговаривая с начальством по телефону, он стесняется, а то, что дверь при этом открыта чуть ли не настежь, его не смущает…

В это время из-за двери послышалось пение.

— На Кавказе есть гора, самая большая, — вполголоса с кавказским акцентом напевал кто-то на мотив лезгинки, — а под ней течет Кура, мутная такая… Если влезть на тот гора и с него бросаться, очень много шансов есть с жизнью распрощаться!

Виталий Адамович улыбнулся — снисходительно, с оттенком сожаления. Эх, молодо-зелено, подумал он. Не та нынче пошла молодежь — ненадежная, слабая, с какими-то странными вывертами, с тараканами в башке… Ведь отбирают, кажется, лучших из лучших, и поначалу вроде бы все идет как надо — служит человек, повышает профессиональный уровень, делает карьеру… И силен, и ловок, и неглуп, а потом — щелк, и оказывается, что он ни на что не годен. Один доверительный разговор с начальником, и он уже возомнил, что ему все можно, — гадит в двух шагах от генеральского кабинета, даже не закрыв за собой дверь, и распевает дурацкие песенки, вместо того чтобы сломя голову бежать, куда велено, и делать, что приказано…

Он был уже у двери.

— Все мы, народ кавказский, любим любовь и ласки, если обманут глазки — вах, вах, вах, вах! — доносилось оттуда. Певец явно разошелся, голос его понемногу креп; чувствовалось, что еще немного, и он начнет от полноты чувств горланить на весь дом. — Будем всю ночь ходить и точить кинжалы, а потом невест стеречь, чтоб не убежали…

Надо делать оргвыводы, понял Курбанов. Убрать идиота с глаз долой, куда Макар телят не гонял, и где-то там, за далеким горизонтом, организовать несчастный случай или какой-нибудь теракт, чтобы этот клоун сдуру не сболтнул лишнего. А лучше просто шлепнуть по дороге домой и обставить все под нападение кавказцев. Ясно, ощутимой пользы для дела из этой мелочи не выйдет, волны насилия и беспорядков данная единичная мокруха не вызовет, но курочка по зернышку клюет, а капля камень точит…

Он толкнул дверь и оцепенел, до глубины души потрясенный открывшимся его взору невообразимым, немыслимым зрелищем.

Делать оргвыводы в отношении дежурного офицера было поздно. Капитан Николаша при полном параде, в костюме и обуви, лежал в пустой ванне, задрав на ее край правую ногу и неестественно вывернув шею. Его открытые глаза смотрели в потолок пустым, ничего не выражающим взглядом, отражая свет лампы, как пара стеклянных шариков. Пиджак распахнулся, позволяя видеть наплечную кобуру с торчащей оттуда рукояткой пистолета, трубка беспроводного телефона лежала на животе убитого, явно брошенная туда чьей-то небрежной рукой.

Убийца обретался тут же. Он стоял спиной к двери перед раковиной и, судя по некоторым признакам, брился. На нем были мятые брюки и несвежая белая рубашка с засученными, чтобы не замочить, рукавами. В раковину, курясь паром, била струя горячей воды, зеркало запотело снизу, но это не помешало Виталию Адамовичу разглядеть в нем смуглую горбоносую физиономию, из-за покрывавшей ее нижнюю часть пены немного похожую на мусульманского Деда Мороза.

— В чем дело, уважаемый? — прервав пение и недовольно воззрившись на отражение Курбанова в зеркале, осведомился этот тип голосом Магомеда Расулова. — Тебя в дверь стучаться не учили?

Все это было до невозможности дико. Курбанову подумалось, что это, должно быть, сон. Наверное, организм ближе к старости начал выкидывать фортели — встал, принял душ, выпил кофе и тут же, прямо в кресле, уснул. А может, и не вставал, и кофе не пил, а лежит там, куда улегся с вечера, в своей постели, и продуцирует цветные приключенческие ролики, так сказать, на злобу дня…

Поверить в это было куда легче, чем в то, что надежно запертый и бдительно охраняемый пленник каким-то чудом выбрался из своей темницы и, перебив голыми руками вооруженную охрану, явился сюда только затем, чтобы побриться.

Все эти мысли и ощущения пронеслись в голове за какую-то мизерную долю секунды. Генерал стряхнул с себя оцепенение и крепче сжал рукоятку маузера: неважно, сон это или явь, потому что с пробравшимся в сердце твоей крепости врагом и во сне и наяву поступать надлежит одинаково. Если это сон, маузер непременно превратится в какую-нибудь дрянную пластмассовую игрушку или просто в гнилой сучок, а дагестанский Санта-Клаус с бородой из мыльной пены — в большую обезьяну, каковой он, несомненно, и является на самом деле — где-то там, в глубине своей мусульманской души…

Оружие в его руке даже не подумало во что-то превращаться. Оно оставалось тяжелым, твердым и надежным. Вышедший из сборочного цеха Маузерверке в далеком тысяча девятьсот шестнадцатом году, но и спустя почти столетие не утративший своей убойной мощи антикварный пистолет плавно поднялся на уровень глаз, почти коснувшись длинным стволом затылка Расулова.

В это время картинка в зеркале, вот именно как во сне, неожиданно и зловеще переменилась. В туманной глубине запотевшего стекла над левым плечом Виталия Адамовича неторопливо, как луна над горизонтом, взошла еще одна физиономия. Физиономия эта была ему, увы, хорошо знакома, и ее появление, хоть во сне, хоть наяву, не предвещало ничего хорошего. Курбаши понял, что погиб, за мгновение до того, как сильная рука, протянувшись из-за спины, мертвой хваткой вцепилась в запястье и вывернула его под немыслимым углом, заставив генерала охнуть от боли и разжать пальцы.

* * *

Лес стоял по обеим сторонам дороги стеной непроницаемого мрака, иззубренный край которой уже был отчетливо виден на фоне наливающегося сереньким предутренним светом неба. Летящий свет фар скользил по обочине, выхватывая из темноты медные стволы сосен, растопыренные корявые пальцы оголившихся ветвей и инкрустированные монетками опавших листьев опахала еловых лап. Периодически то справа, то слева мелькали асфальтированные боковые съезды, кое-где сквозь гущу древесных крон короткими вспышками яркого света мелькали горящие фонари, а может быть, чьи-то бессонные окна. То, что с дороги, да еще в темноте, представлялось дремучим лесом, на самом деле было поселком, обитатели которого дорого ценили свое уединение и строились так, чтобы даже издалека не видеть соседей.

Юрий Якушев вел машину медленно, до боли в глазах всматриваясь в освещенную фарами обочину, чтобы не пропустить описанные Саблиным приметы — старый дуб и километровый столбик с отметкой «48». Рядом посапывал носом и вонял перегаром задремавший Баклан. Сетка трещин на ветровом стекле напротив его лица то и дело наливалась светом, вспыхивая затейливым электрическим узором, как новогодняя гирлянда в витрине магазина. Это происходило, когда свет фар едущей следом «Лады», пронзив салон «бентли» навылет, как пуля, попадал на многочисленные грани разбитого триплекса, заставляя их вспыхивать и переливаться. Данное явление, при всей его неоспоримой красоте, слегка раздражало Спеца, поскольку существенно ухудшало обзор.

Сразу за поворотом справа от дороги над спутанной гущей подлеска воздвигся дуб — древнее могучее растение, из-за своей чудовищной толщины казавшееся приземистым. Мощные корявые ветви распростерлись далеко в стороны почти параллельно земле, похожие в свете фар на щупальца окаменевшего гигантского спрута, густая крона все еще была рыжей от мертвых листьев, которые упорно не желали опадать. Юрию подумалось, что Саблин не соврал: ошибиться и впрямь было невозможно. Он поехал еще медленнее, а когда впереди показался белый столбик с табличкой, на которой поблескивали нанесенные световозвращающей краской цифры четыре и восемь, съехал на обочину и остановил машину.

— Подъем, птица, — сказал он вполголоса, — приехали.

— Да я и не сплю, — тоном оскорбленной невинности заявил Луговой.

Это живо напомнило Юрию случай, когда во время занятий по радиообмену в учебном центре спецназа ГРУ один из курсантов задремал под пение морзянки в наушниках, да так крепко, что буквально сложился пополам, свесив голову под стол. Рука его при этом осталась на столе и не только не выпустила карандаш, но и продолжала конвульсивно подергиваться, как будто ее владелец даже во сне не перестал принимать бесконечную учебную радиограмму. Будучи уличенным в том, что беззастенчиво дрыхнет, и поставленным по стойке «смирно», бедняга под хохот присутствующих почти так же возмущенно, как это только что сделал Баклан, объявил: «Я не спал».

Якушев подавил вздох. С тех пор утекло так много воды, что те дни вспоминались с трудом, а то, что вспоминалось, виделось неясно, как сквозь запотевшее стекло. Да и стоило ли вспоминать? Зеленый книжный мальчик, живший на три четверти придуманной жизнью в воспринимаемом сквозь призму мировой художественной литературы мире, давно перестал существовать. А мужчина, в которого этот мальчик превратился, напоминал его разве что внешне, да и то, прямо скажем, не очень — все течет, все изменяется…

Рядом, коротко прошуршав покрышками по утрамбованной песчано-гравийной смеси обочины, остановилась серебристая «Лада». Из-за руля выбрался Жук; правая передняя дверь тоже открылась, и оттуда вышла Даша. В мрачноватых багровых отсветах собственных стояночных огней Юрий увидел, как она, что-то коротко сказав Жуку, обошла машину спереди и села за руль. Якушев опустил стекло, и подошедший Жук, склонившись к открытому окну, вполголоса спросил:

— Тут?

— Если этот слизняк не соврал, то тут, — слегка пожав плечами, ответил Юрий. — Шлагбаум найдешь — считай, что на месте.

— Не факт, — проворчал в уютном полумраке пропахшего водочным перегаром салона хмурый спросонья Баклан. — Мало ли в России шлагбаумов!

— Напьемся — разберемся, — пообещал Жук. — Пера нормального нет, пацаны?

— Нет, — с сожалением сказал Юрий.

— У сороки из хвоста выдерни, — посоветовал Баклан, хотя знал, конечно же, что речь идет о ноже. — Она сейчас спит, так что сопротивляться не станет — даже ты справишься.

— Что ж, как сумеем, так и сыграем, — выдал очередной афоризм Жук и взвесил на руке прихваченную из «Лады» монтировку. — Пока, служивые. Значит, десять минут, а дальше — по обстановке: либо так, либо эдак…

Не дожидаясь ответа, он ровной походной рысцой побежал по обочине, а потом, одним прыжком перемахнув кювет, скрылся в лесу. Юрий выключил зажигание и погасил фары. Мгновением позже освещавшие салон «бентли» фары серебристой «Лады» тоже погасли, и стало понятно, что рассвет уже не за горами: вместо ожидаемой кромешной тьмы в салоне наступил полумрак, в котором уже можно было с грехом пополам различить очертания предметов. Баклан завозился на сиденье; Юрий услышал мягкий щелчок дверного замка, и в прогретый салон потянуло холодком.

— Ты куда? — спросил он.

— Отлить, — лаконично и исчерпывающе ответил Луговой.

— Нашел время, — проворчал Спец. — Погоди, я с тобой, а то после, глядишь, некогда будет.

— Правильно, — хрустя хворостом в кювете, одобрил его решение Баклан. — На задание надо идти с пустым пузырем, а то и до греха недалеко.

— Ну, на это мокрое дело у организма всегда резерв найдется, — хмыкнул Юрий.

…Узкий и прямой, как стрела, асфальтированный проезд перегораживал полосатый красно-белый шлагбаум с круглым светоотражателем на одном конце и противовесом на другом. Рядом со шлагбаумом стояла небольшая утепленная сторожка с окнами на все четыре стороны света. Установленный на ее плоской крыше прожектор ярко освещал участок дороги по обе стороны от шлагбаума, из жестяной трубы лениво выбивался легкий белесый дымок. Внутри горел свет, через закрытые окна слышалась приглушенная болтовня радиоприемника. Охранник в теплой камуфляжной куртке вышел на крыльцо, придерживая висящий на плече дулом вниз автомат, закурил, с силой выдул из легких густую струю дыма и, натягивая перчатки, направился к сложенной за углом сторожки поленнице. Остановившись возле нее, он начал по одному брать и складывать на сгиб левой руки звонкие березовые поленья.

Послышался негромкий звук, похожий на тот, что издают крылья испуганно вспорхнувшей из-под ног лесной пичуги. Какой-то темный предмет, бешено вращаясь в вертикальной плоскости, вылетел из темноты и с тупым коротким стуком вонзился заостренным концом в спину охранника точно между лопаток. Охранник вздрогнул и прогнулся; выпавшие из рук поленья со стуком посыпались на землю, ремень автомата соскользнул с плеча, и укороченный АКС, глухо брякнув, упал в сырую, слегка припорошенную тающим снегом мертвую траву. Охранник издал негромкий стон и лицом вперед упал на поленницу. Глубоко вошедшая в тело монтировка торчала из его спины, как толстая арбалетная стрела.

Из темноты за пределами освещенного прожектором пространства бесшумно появился Жук. Приблизившись скользящей походкой опытного разведчика и профессионального головореза, он подобрал и забросил за спину автомат, а потом подхватил охранника под мышки и поволок в лес. Охранник застонал.

— А ты как думал? На войне как на войне, — сказал ему Жук.

Обхватив одной рукой затылок, другой он взял раненого за подбородок и сделал короткое резкое движение. Послышался негромкий хруст шейных позвонков, тело охранника конвульсивно дернулось и обмякло. Жук деловито, как муравей дохлую гусеницу, поволок его в темноту. Затрещал ломающийся хворост, и снова наступила тишина.

Жук вернулся к сторожке и, пользуясь выпавшей передышкой, закурил. Он знал, что передышка продлится недолго и что после ее окончания обратной дороги уже не будет. Он еще мог выйти из игры, просто растворившись в этом мокром, замершем в ожидании зимних холодов лесу. Но бежать было некуда и незачем; кроме того, Валерий вовсе не испытывал желания куда-то бежать. Все шло так, как должно было идти, и он спокойно курил в ожидании дальнейших событий.

События не заставили себя долго ждать. Время не стояло на месте, и по истечении оговоренной паузы он услышал приближающийся звук мотора. Деревья у поворота осветились, потом прямо в глаза ему блеснули яркие фары. Жук выбросил окурок, поднял шлагбаум и вытянулся по стойке «смирно», дурашливо отдавая честь подъехавшим машинам. «Бентли» с разбитым ветровым стеклом, а за ним и серебристая «Лада» двенадцатой модели миновали шлагбаум и остановились, свернув на обочину. Жук опустил шлагбаум и, поправляя на плече ремень автомата, подошел к машинам.

Участники отчаянного штурма вышли ему навстречу — невозмутимый Спец, по лицу которого, как обычно, ничего нельзя было прочесть, заспанный Баклан, как филин, щурящийся на свет прожектора, и девушка, которая, имей она хоть капельку ума, осталась бы дома со своими кастрюлями, телевизором и мягкими игрушками. Ах да, и еще со сломанной тахтой, которую Баклан, проснувшись, клятвенно обещал починить…

— Живут же люди, — с хрустом потянувшись всем телом и с любопытством озираясь по сторонам, с завистью произнес Баклан. — Хотел бы я иметь загородный дом, на подъезде к которому стоит шлагбаум и охранник с автоматом!

— Не вопрос, — сказал Спец. — Когда нас после этого дела повинтят, будет у тебя все — и большой дом за городом, и шлагбаум, и колючая проволока, и вертухаи с автоматами…

— Не каркай, — сказал Баклан.

— Что, птичка, сдрейфил? — подлил масла в огонь Жук. — Иконку-то не потерял? Она тебе сегодня ох как пригодится!

— Не твоего ума дело, — величественно огрызнулся Баклан и повернулся к Даше: — Ну, барышня, не поминайте лихом. Извините, если что не так… — Он уже привычно потрогал челюсть, усмехнулся при воспоминании о том, как его одним ударом сбила с ног девчонка, и, не найдя других слов, повторил: — Не поминайте лихом.

— Прощаться — плохая примета, — напомнил Якушев, плечом оттирая его в сторону. — Дашка, у тебя полчаса. Если через полчаса мы не вернемся и не позвоним, бери ноги в руки и мотай отсюда на всех парусах. «Бентли» оставь, слишком приметный, езжай на этой.

Он похлопал ладонью в перчатке по теплому капоту «Лады» и посмотрел на Дашу, ожидая возражений, которые, с учетом характера девушки, представлялись почти неизбежными. Но в данном случае «почти» почему-то пошло в зачет: Даша в ответ лишь кивнула и ровным голосом произнесла:

— Удачи, мальчики.

Якушев не удивился, остальным было все равно: они уже перестали реагировать на все, что не имело отношения к предстоящему делу.

— Советую выключить эту иллюминацию, — обращаясь к Даше, кивнул в сторону прожектора Жук. — Да, и, если что, туда, — он показал рукой куда-то в лес, — туда не ходите. Там… ну, в общем, не надо.

Даша снова кивнула в знак того, что все поняла, и зябко поежилась: после теплого салона машины на улице было, мягко говоря, прохладно.

— Ну что, клоуны, — поворачиваясь к товарищам, сказал Жук, — наш выход?

— На манеж так на манеж, — сказал Баклан.

Якушев промолчал. В последний раз посмотрев на Дашу, он непонятно усмехнулся и сделал ей ручкой: пока-пока!

Глава 18

Они сидели за сиреневым кустом, что рос у самого забора на участке генерала Курбанова. Вокруг царила мертвая предрассветная тишина, нарушаемая лишь шорохом срывающихся с ветвей тяжелых ледяных капель. С занятой ими позиции были отлично видны и дом, и ворота с застекленной будкой охранника. Свет в будке не горел, но сиявший на коньке крыши прожектор давал превосходную возможность разглядеть, что внутри никого нет. В доме светилось окно на первом этаже, и наверху, в мансарде, тоже неярко сиял ровный оранжеватый прямоугольник. Галогенный прожектор слепил глаза, но, если отвернуться от него и посмотреть вдаль, было видно, что небо светлеет все больше, предвещая скорое наступление дня.

— А хозяин-то ранняя пташка, — прошептал Баклан, кивая на освещенное окно второго этажа. — Ох, не нравится мне этот прожектор! Так бы и шмальнул…

— Я тебе шмальну, — прошипел Жуков. — Тогда уж лучше встать во весь рост и, как положено, с криком «ура»… Не чуди, птица, ты меня пугаешь. У нас-то со Спецом пуленепробиваемых иконок нет!

— Далась тебе эта иконка, — проворчал Баклан. — Чего делать-то будем, славяне?

— Значит, так, — после короткого раздумья прошептал Якушев. — Мы с тобой, птица, попробуем с главного входа. Как войдем, разделимся. Я направо — вон туда, где окошко светится, это у них, скорее всего, помещение охраны. Попробую с ними разобраться или хотя бы отвлечь на себя. Ты, Баклан, дуй наверх и бери хозяина живьем — в крайнем случае, обменяем на Расулова или прикроемся этой генеральской задницей, если придется рвать когти. А ты, Жук, зайди с тыла и попытайся проникнуть в подвал. Работаем тихо, их тут, наверное, как тараканов за печкой…

Спорить никто не стал. Несмотря на свойственное многим десантникам нарочитое, показное пренебрежение к представителям других родов войск, даже упрямый Баклан признавал, что спецназ ГРУ — фирма солидная и плохому там не научат. Жук придерживался того же мнения; он всегда предпочитал действовать самостоятельно, ни за кого не отвечая, и не лез в командиры. Оттого-то, наверное, на гражданке он и стал киллером, что более свободной профессии ему с его навыками и наклонностями было просто не найти. Спец был из них троих самым старшим и опытным, в прошлом ему уже не раз приходилось брать на себя командование группой, и сейчас никто не видел причины менять давно установившийся, устоявшийся порядок. Кроме того, предложенный Якушевым план всем казался вполне разумным: скрытно, до поры не поднимая шума, проникнуть в это осиное гнездо и ударить одновременно с трех сторон, лишив противника руководства и посеяв в его рядах панику и неразбериху. Судя по выражению лица, Баклана так и подмывало затянуть старую песенку о своей любви к кавказцам вообще и Магомеду Расулову в частности, но он сдержался: сейчас для сольных выступлений было не время и не место, да и деньги, обещанные Шапошниковым за освобождение Душмана, явно не казались экс-сержанту Луговому лишними.

Они врассыпную, короткими перебежками пересекли открытое, ярко освещенное прожектором пространство. Судя по тому, что в доме по-прежнему было тихо, их появления здесь никто не ждал. Охрана, если таковая имелась, мирно дремала на постах; это выглядело довольно странно, но никому не пришло в голову сетовать на благосклонность судьбы. Разве лучше было бы, не сделав и трех шагов, напороться на плотный автоматный огонь?

Прижавшись лопатками к стене рядом с входной дверью, Юрий подождал, пока скрюченный, крадущийся на полусогнутых, похожий издалека на уродливого малорослого горбуна Жук скроется за углом дома, и кивнул Баклану. Луговой примерился садануть по двери ногой, но потом вдруг передумал, взялся за дверную ручку и деликатно на нее нажал. Дверь беззвучно открылась, из темной прихожей потянуло теплом и странной смесью запахов, наводившей на мысль о фешенебельной пятизвездочной казарме. Юрий боком скользнул в темноту и сразу включил фонарик.

И вовремя: сделав еще один шаг, он бы неминуемо споткнулся о лежащее на вымощенном искусственным камнем полу тело в темном деловом костюме.

Откуда-то — кажется, со стороны караульного помещения — неразборчиво доносилось приглушенное бормотание включенного телевизора, из приоткрытой двери по правую руку на пол падал косой лучик неяркого света.

— Это что за хрень? — прошептал, останавливаясь рядом с Юрием, Баклан. — Тут что, всегда так? Может, он того… декоративный? Ну, вроде шкуры на полу — медвежьей или там тигриной…

— Вместо коврика для ног, — предложил свой вариант Юрий и отвел взгляд от блестящих в голубоватом свете фонаря мертвых глаз. — Что-то мне все это не нравится, птица. Ладно, пока будем действовать, как договорились.

Баклан щелкнул кнопкой своего фонаря. Узкий голубоватый луч обежал просторный холл с камином, беззвучно скользя по предметам обстановки, и остановился, упершись в нижнюю ступеньку ведущей на второй этаж лестницы. На ступеньке, поблескивая, лежал большой серебристый пистолет — никелированный, а может быть, просто сделанный из нержавеющей стали. На ствол был навинчен длинный глушитель явно фабричной выделки. Луч фонаря скользнул вверх и снова остановился, осветив еще одно тело, лежащее на лестнице лицом вниз, в такой позе, будто его обладатель пытался съехать по ступенькам на животе, как с ледяной горки. И он бы, наверное, съехал, если бы не застрявшая между балясинами перил ступня в дорогом, начищенном до антрацитового блеска ботинке. Из-под головы мертвеца, оставив на двух ступеньках лаково поблескивающую дорожку, натекла небольшая лужица крови.

— Чем дальше, тем смешнее, — пробормотал Баклан. — Что за чертовщина, Спец?

У Юрия имелись кое-какие предположения на этот счет, но он лишь повелительно махнул рукой в сторону лестницы, и Баклан, пригнувшись, беззвучной поступью готовящегося к атаке хищника двинулся в указанном направлении. Когда он стал подниматься, держась у самой стены, чтобы не скрипели ступеньки, Юрий взвел курок пистолета и, светя под ноги фонариком, пошел на виднеющийся в темноте лучик света.

За дверью, из которой он падал, перед Якушевым открылся короткий, скудно освещенный неярким потолочным светильником коридор. В его противоположном конце виднелась еще одна дверь, подле которой, широко разбросав ноги и привалившись лопатками к стене, сидел очередной покойник. Голова его свесилась на грудь, и издалека он напоминал пьяного, который уснул в не самом подходящем для этого месте, но расплывшаяся по кафельному полу темно-красная лужа свидетельствовала об обратном. Куцый МР-5 с откидным прикладом, длинным глушителем и рожком на двадцать пять пистолетных патронов лежал у него на коленях, глядя в пол; мертвая рука все еще цеплялась за рукоятку, указательный палец сполз со спускового крючка. Под пиджаком на убитом была красная рубашка, но, подойдя ближе, Юрий понял, что ошибся: рубашка покраснела от пропитавшей ее крови, судя по обилию которой у покойника было перерезано горло. Якушев не стал проверять это предположение; наклонившись, он завладел автоматом и, держа его перед собой, толкнул дверь.

Та распахнулась, открыв его взору картину, которую он в глубине души уже приготовился увидеть. Небольшой портативный телевизор по-прежнему бормотал и гукал на столике в углу — по ночному каналу показывали какой-то боевик, и создавалось странное впечатление, как будто незадолго до прихода Юрия действие кровавой драмы на какое-то время переместилось с экрана сюда, в эту комнату. Словно какой-то кровожадный монстр, обитающий в стеклянной тюрьме кинескопа, нашел путь на свободу, вдоволь покуролесил тут, забрызгав все стены красным и разбросав по углам неестественно изломанные, похожие на тряпичные куклы тела, а потом, сыто облизываясь, вернулся обратно в клетку: а я что, я ничего, я — просто кино… Смотрите и наслаждайтесь!

Обведя заваленное трупами помещение долгим пристальным взглядом, Юрий не без труда установил, что перед началом бойни здесь было шестеро охранников. Мягкие диваны и пульт с мониторами следящих камер прямо указывали на то, что это была комната охраны. Узкая дверь в дальнем углу, наверное, вела в туалет; она была изрешечена пулями, из-под нее, пропитав ковровое покрытие пола, натекла кровавая лужа. Автомат, такой же, как и тот, что Юрий подобрал в коридоре, МР-5 с глушителем, валялся на полу напротив этой расстрелянной двери посреди россыпи поблескивающих латунными боками гильз. Якушев взвесил свой трофей на руке и равнодушно уронил его под ноги: вряд ли в этом доме остался хоть кто-то, ради кого стоило бы таскать на себе это бесполезное железо.

— Я милого узнаю по походке, — почти в полный голос произнес Юрий и вышел из караулки.

Вернувшись в холл, он отыскал выключатель и зажег свет. Спрятав в карман ненужный фонарик, Спец обошел просторное, дорого и со вкусом обставленное помещение. Дверь, ведущая в подвал, обнаружилась в неприметном тупичке за сорванной портьерой. Здесь, накрытый складками тяжелой ткани, как погибший военнослужащий США национальным флагом, лежал еще один убитый охранник. В груди у него торчал вогнанный по самую рукоятку спецназовский нож, на сером от потери крови лице застыло испуганное, изумленное выражение. Оснащенная кодовым электрическим замком дверь была распахнута настежь; внизу горел свет, но Юрий не стал туда спускаться: это явно было ни к чему.

Откуда-то сверху вдруг донесся нечеловеческий торжествующий вопль. Якушеву показалось, что он узнал голос Баклана, но ситуация по-прежнему оставалась очень острой, и любая догадка подлежала тщательной проверке. Беззвучно шагая через две ступеньки, он взлетел на второй этаж и очутился в ярко освещенном коридоре, в который выходило всего четыре двери: две по левую руку, одна по правую и еще одна — в торце. Вторая слева была приоткрыта, как и та, что виднелась в дальнем конце коридора. Последняя, в отличие от остальных, была сработана из настоящего красного дерева и имела солидный, монументальный, внушающий уважение вид. За ней горел свет, бубнили что-то неразборчивое знакомые голоса, и привлекший внимание Якушева боевой клич, несомненно, донесся именно оттуда.

Юрий на цыпочках двинулся по коридору. По дороге он заглянул в приоткрытую дверь слева, возле которой на полу в лужице кофейной гущи лежала расколовшаяся надвое фарфоровая чашка с отбитой ручкой. За дверью обнаружилось то, что на жаргоне советских архитекторов было принято именовать совмещенным санузлом. Здесь пахло пеной для бритья и одеколоном; в сухой ванне кто-то лежал, задрав на борт ногу в лакированном ботинке и под неестественным углом пригнув к правому плечу коротко остриженную и аккуратно прилизанную голову. Прямо на полу, привалившись к ванне спиной и запрокинув назад облысевшую голову, сидел немолодой мужчина в темных брюках, мягких туфлях и вельветовой домашней куртке с пояском, как у халата. Под сердцем у него торчал нож, ладонь с поблескивающим на безымянном пальце массивным золотым перстнем лежала на рукоятке ископаемого девятимиллиметрового маузера С96. Не ко времени проснувшийся в Юрии мальчишка заставил его наклониться и подобрать этот трофей — столь же бесценный, сколь и бесполезный в наше высокотехнологичное время. Засовывая громоздкий пистолет за пояс сзади, Якушев подумал, что лысый тип, одетый, как барин на отдыхе, верно, и есть пресловутый Курбаши — генерал ФСБ Курбанов. Оставив позади эту находку, ровным счетом ничего не добавившую к увиденному внизу, Юрий приблизился к двери кабинета и осторожно заглянул в узкую щель между дверным полотном и косяком.

Он увидел человека, фотографию которого показывал им Шапошников во время разговора на даче генерала Логинова. Магомед Расулов в помятом костюме, заметно осунувшийся, но гладко выбритый, сидел в глубоком кресле у окна и курил, с улыбкой поглядывая на Баклана. Баклан стоял посреди кабинета и, размахивая пистолетом, азартно восклицал:

— Я же им говорил: быть этого не может! Я же сам, своими руками… Э, да что там! Сказано: не может быть значит, не может, и точка!

— Да ты не маши руками-то, а то и впрямь взлетишь. Одно слово — птица, — насмешливо произнес тот, к кому он обращался.

Этот человек не попадал в поле зрения притаившегося за дверью Юрия, но ошибиться было невозможно. «Ну, конспиратор», — подумал он о Даше, поймав себя на том, что улыбается.

— Вот пацаны удивятся! — захлебывался от восторга простодушный Баклан.

Ему что-то ответили, но Якушев уже перестал слушать. Улыбка сползла с его лица, уступив место выражению хмурой сосредоточенности. Баклан сказал: «пацаны» — именно так, во множественном числе, — и это означало, что еще ничего не кончилось.

Окончательно задавив в себе естественный порыв войти в комнату и поздравить кое-кого с возвращением из страны мертвых, Якушев попятился, повернулся спиной к двери, за которой все было хорошо и без него, и, все ускоряя шаг, двинулся по коридору. В холле он уже бежал, а во дворе — мчался во весь дух, так, что ветер свистел в ушах. С разбега перемахнув высокий забор, он мягко приземлился в траву и со всей скоростью, на которую был способен, устремился к месту, где остались машины.

* * *

— Вот пацаны удивятся! — воскликнул Баклан, который все никак не мог прийти в себя от радости. — Будут знать, как со мной спорить. Я им сто раз говорил: не мог Данилыч умереть. Пока, говорю, своими глазами не увижу, нипочем не поверю!

— Да хватит уже, — снисходительно отмахнулся Быков. Он сидел в хозяйском кресле и слушал Баклана вполуха, попутно пытаясь разобраться, как включается монитор, зачем-то спрятанный под столом. У него было подозрение, что эта штуковина обретается здесь неспроста и может оказаться небесполезной. — Кстати, о пацанах. Где они бродят, эти бездельники? Воевать здесь уже не с кем. Пора трубить отбой и делать ноги, пока сюда кто-нибудь не нагрянул.

— Да, — подал голос Магомед Расулов, — это верно. ФСБ не станет разбираться, кто прав, кто виноват. То есть станет, конечно, но только после того, как отомстит за своих и раструбит на весь свет о том, что ликвидировала в нашем лице группу матерых террористов.

Баклан, отношение которого к мусульманам кавказского происхождения балансировало на тонкой грани между обычной неприязнью и ярой ксенофобией, покосился на него с явным неудовольствием, но промолчал, опасаясь реакции командира. Быков, конечно, был не настолько старомоден и глуп, чтобы до сих пор размахивать полинявшим от частых стирок флагом «нерушимой дружбы народов братских республик», но ему не нравилось, когда его подчиненные выбирали себе врагов по национальным или религиозным признакам. «Враг — это тот, кто проявил себя как враг, — любил повторять он, — тот, кто стреляет в тебя и твоих друзей, тот, кто сидит в окопе по ту сторону нейтральной полосы, тот, в конце концов, кого назвало врагом командование. Но ни в коем случае не тот, кто имеет отличный от твоего цвет кожи, говорит на другом языке и молится Богу не так, как это делала твоя прабабка, — сам-то ты, хоть и кричишь, что православный, толком, поди, и перекреститься не умеешь…»

К тому же до Лугового вдруг дошло, что вопрос о том, имеет или не имеет носатый дагестанец по прозвищу Душман право высказывать свое никому не интересное мнение, в данный момент является второстепенным. Гораздо важнее было другое: где, в самом деле, пацаны? На то, чтобы убедиться, что в этом доме воевать уже не с кем, много времени не требуется, а их нет как нет… Или дом только кажется пустым?

Быков наконец нашел нужную кнопку, и видный только ему одному монитор включился, бросив на его лицо характерный голубоватый отсвет.

— О, — сказал Ти-Рекс, вглядевшись в россыпь черно-белых картинок, — один легок на помине. Куда это он так нарезал?

На одной из картинок была видна фигура высокого человека в джинсах и камуфляжной куртке, который, стремительным броском преодолев ярко освещенное прожектором пространство двора, птичкой перемахнул через высокий забор и исчез в темноте.

— Кто? — хищно подавшись вперед, спросил Баклан.

— По-моему, Спец, — с сомнением произнес Быков. — Джинсы, армейский бушлат…

— Спец, — уверенно подтвердил Баклан. — И что он?..

— Да ничего, — сказал Быков. Он уже стоял, деловито проверяя обойму захваченного в качестве трофея штурмового пистолета «аграм». — Рванул куда-то так, что пятки засверкали. Махнул через забор, и поминай как звали.

— Вот сука, — мгновенно утратив остатки эйфории, скрипнул зубами Луговой. — Я же говорил!.. Сказочник хренов, профессор кислых щей…

— Ты много чего говоришь, — сквозь зубы заметил Быков. — Это потому, что думаешь мало. Ну, что стал? Дуй за ним! Я поищу Жука и догоню. Машину где оставили — у шлагбаума?

— Машины, — машинально поправил Баклан. — Да, там.

— Дуй! — повторил Быков, и Баклан дунул, поскольку, когда Ти-Рекс разговаривал таким тоном, медлить было небезопасно: существовал риск получить дополнительное ускорение, сопряженное с чувствительными болевыми ощущениями.

— Не доверяешь своим людям, э? — нарочито нейтральным тоном осведомился Расулов, гася окурок в чашке, из которой пару часов назад пил кофе покойный Курбаши.

Окурок коротко зашипел. Быков со щелчком загнал на место магазин и передернул затвор.

— Тебе я тоже не доверяю, уважаемый. В любом случае не тебе их судить. Они за тебя жизнями рисковали.

— Прости, не хотел обидеть. Я вам благодарен — и им, и тебе. Тебе — особенно. Спасибо, что отдал мне Курбаши.

— Охота была мараться, — отмахнулся от благодарности Ти-Рекс. — Ты хотя бы удовольствие получил. Да и оружие в руках способствует взаимному доверию. А то ведь у меня на лбу не написано, что я именно от Шапошникова.

— Верно, — усмехнулся Расулов, дотронувшись до ствола стоящего рядом с креслом автомата примерно таким же жестом, каким хозяин рассеянно треплет за ушами примостившуюся рядом собаку. — Если позволишь, я пойду с тобой.

— Ну а то как же, — усмехнулся Быков. — На твоем месте я бы тут и минуты лишней не остался. Да и что ты тут высидишь, кроме новых неприятностей?

— Верно, — повторил Расулов.

Он встал и привычным движением подхватил автомат. Несмотря на мятый цивильный костюм с выглядывающей из-под пиджака несвежей белой рубашкой и торчащий из бокового кармана галстук, оружие в руках у дагестанца смотрелось так, словно он с ним родился. Быкову пришлось напомнить себе, что этот человек — бывший десантник, ветеран афганской кампании, чтобы подавить инстинктивное желание спустить курок, всякий раз возникавшее у него при виде вооруженного кавказца. В этом плане он не так уж сильно отличался от Баклана, разве что лучше умел держать себя в руках, тщательно скрывая мысли и чувства, не делавшие ему чести.

Вдвоем они бегло осмотрели сначала дом, а затем и двор. Замеченные Быковым изменения сводились к тому, что в холле первого этажа кто-то включил свет, а из гостевой ванной, где бесславно завершилась блестящая карьера генерала ФСБ Курбанова, бесследно пропал его маузер. Роман Данилович видел кобуру от этого пистолета — она висела на стене в спальне, куда он давеча заглянул в поисках затаившихся охранников. На деревянной крышке поблескивала потускневшей медью табличка с именной гравировкой: «Комэску Петру Курбанову за храбрость в боях с контрой. Семен Буденный. 20 сент. 1919 г.». «Мародеры», — проворчал Быков, обнаружив пропажу маузера из ванной.

Помимо всего прочего, исчезновение пистолета указывало на то, что кто-то из его подчиненных побывал на втором этаже. У Баклана при себе маузера не было — такую игрушку не так-то просто спрятать на теле, да Луговой и не стал бы этого делать, поскольку был начисто лишен свойственной большинству мужчин нездоровой, уходящей корнями в далекое прошлое тяги к оружию. Для него оружие было просто оружием — инструментом для насильственного прекращения жизни, таким же обыденным, хотя и необходимым, как для плотника — пила или топор. А зачем плотнику во время работы вторая пила, да еще и антикварная?

Значит, кто-то — либо Жук, либо Спец — поднимался наверх, но не счел нужным поприветствовать восставшего из мертвых командира. Это было странно, как и увиденное на мониторе стремительное бегство Якушева. Картинка получалась красноречивая и довольно неприятная: пришел вместе со всеми, неизвестно на что рассчитывая, подкрался, увидел командира, которого считал убитым, и, вместо того чтобы обрадоваться, почему-то задал стрекача. Ответ на вопрос «почему?», увы, представлялся очевидным, и Роман Данилович с облегчением перевел дух, не найдя ни в доме, ни во дворе убитого ножом в спину или пулей в затылок Жука.

Глава 19

Генерал Курбанов выдавал желаемое за действительное, называя своего осведомителя дураком. Если агент, работавший на него под оперативным псевдонимом Данаец, и был глуп, то не настолько, чтобы очертя голову лезть прямиком в расставленный его превосходительством примитивный медвежий капкан. Едва получив сообщение о гибели Ти-Рекса, Данаец понял, что, независимо от дальнейшей судьбы остальных участников событий, следующий на очереди он. Курбаши больше не нуждался в Данайце; он мог пригодиться для нанесения пары-тройки легких завершающих штрихов, и не более того. При этом знал он слишком много, чтобы его превосходительство с легким сердцем позволил ему и дальше коптить небо. Сам не зная зачем, Данаец все еще хотел жить и потому считал, что внутри генеральской дачи, представляющей собой готовую захлопнуться смертельную ловушку, ему лично делать нечего.

Он рос безотцовщиной, и, сколько себя помнил, главным человеком в его жизни была мама. Даже в сложный период полового созревания, когда бурлящие в крови гормоны превращают подростков в настоящие исчадия ада, его отношения с мамой испортились далеко не так сильно, как у большинства сверстников. Разумеется, он принес ей немало огорчений, но она не стала меньше его любить, и он об этом отлично знал.

Богато они не жили никогда; честно говоря, их семейный бюджет не дотягивал даже до уровня так называемого среднего достатка. Поэтому ни о каком высшем образовании не могло быть и речи, так же как и о том, чтобы откупиться от службы в армии. Он честно отмотал срочную, а потом подписал контракт и подал рапорт о переводе на Кавказ: участникам боевых действий платили приличные деньги, а мама к тому времени уже начала болеть и больше не могла зарабатывать на жизнь самостоятельно, без помощи сына. Какое-то время все было нормально: мама переживала, а он слал ей бодрые письма и денежные переводы, гордый тем, что наконец-то может ей помочь — помочь по-настоящему, а не просто подмести пол в квартире и вымыть после ужина посуду.

Позже ему часто приходило в голову, что все это стряслось именно из-за его дурацкого самодовольства. Он возомнил, что все плохое позади и теперь в его силах сделать так, чтобы мама жила до ста лет, ни в чем не нуждаясь. Видимо, кому-то там, на самом верху, сильно не понравилось его самомнение, и он был жестоко наказан: у мамы обнаружили рак, химиотерапия не помогла, и спасти ее могла только сложная дорогостоящая операция в заграничной клинике. То, что он мог заработать, было каплей в море; время шло, вместе с ним, как вода в песок, уходила мамина жизнь, а он все так же ходил в рейды, кусая по ночам кулаки от сознания своего полного бессилия.

А потом появился человек Курбаши, предложивший приличную сумму за пустяковую, по его словам, работу. Для того, кто позже стал зваться Данайцем, этот пустячок вовсе таковым не являлся, но Курбаши не солгал, пересказывая эту историю капитану Николаше: он действительно колебался не дольше полутора минут, выбирая между жизнью матери и тем, что принято называть воинским долгом. Тем более что ничего особенно страшного от него не требовалось: Ти-Рексу было не привыкать латать дырки в шкуре, и подстрелил его Данаец аккуратно, не нанеся драгоценному здоровью командира ощутимого вреда.

Правда, потом от него потребовали дополнительных услуг, но и это он пережил довольно легко, поскольку, как и многие его коллеги, считал, что хороший мусульманин — мертвый мусульманин. Это была просто еще одна зачистка, в ходе которой, как это частенько случается, пострадали мирные жители. В доме, обитателей которого они с человеком Курбаши перестреляли, как бешеных собак, не оказалось ни одного взрослого, способного держать оружие мужчины. Можно было с большой вероятностью предположить, что упомянутые мужчины ушли воевать — ясно, что не под российским флагом, — а раз так, пенять им и их близким не на кого: на войне как на войне.

Жаль, что все это было напрасно. Заработанные предательством деньги не спасли маму, она все равно умерла, но Данаец пережил и это. Война научила его строить в сознании защитные барьеры, за которыми скреблись и бились, не в силах вырваться на волю, и горе, и стыд, и страх перед расплатой. Он жил, как получалось; Курбаши держал его на коротком поводке, время от времени напоминая о себе разовыми поручениями, которые, надо отдать ему должное, всегда щедро оплачивал. Потом возникло это дело, и он согласился, неожиданно для себя испытав искреннюю радость от встречи с теми, кого когда-то предал и теперь должен был предать вторично. Тренированное сознание и теперь ухитрилось найти спасительную кучу песка, чтобы спрятать в нее голову: будь что будет, авось все как-нибудь само обойдется. Ти-Рекс тоже не лыком шит; может быть, Курбаши сильно переоценил свои возможности, затеяв эту авантюру, и она станет для него последней. А если нет… Что ж, тогда Данаец не потеряет ничего и никого, кроме людей, которые для него и так давным-давно умерли.

Дело вплотную приблизилось к развязке. Ти-Рекс на поверку оказался не так хорош, как о нем говорили: он позволил себя убить, бросив дурачье, молившееся на него, как на чудотворную икону, на произвол судьбы. И дурачье, пренебрежительно отринув призрачный шанс спасти свои шкуры, отправилось прямиком в логово непобедимого Курбаши, чтобы свести счеты с человеком, который мог стереть их всех с лица земли одним движением мизинца. Они вошли в дом, из которого могли выйти только вперед ногами, и Жук, притаившись за углом, мысленно послал ко всем чертям обоих — и смертельно надоевшего своей непроходимой, крикливой тупостью Баклана, и хитрого, непредсказуемого Спеца, у которого хватило ума на то, чтобы вычислить Курбаши, но не хватило на то, чтобы оставить его в покое. Он не испытывал ни малейших сожалений по поводу того, что прямо сейчас происходило с ними там, в доме. Да, когда-то они воевали рука об руку, ели из одного котелка и делили поровну все — и последнюю краюху хлеба, и последний автоматный рожок, и глоток спирта, и жизнь, и смерть. Но с тех пор утекло много воды, и, если разобраться, эти двое никогда не были ему по-настоящему близки. И черт с ними, в конце-то концов! Что сделано, то сделано; прошлого не вернешь, и, пустившись бежать под гору, надо просто перебирать ногами, иначе непременно свернешь шею…

Перебегая от куста к кусту и от клумбы к клумбе, он пересек двор и без проблем перебрался через забор. Это полное отсутствие проблем показалось ему странным и настораживающим: он ожидал, что попрятавшаяся по щелям охрана попытается его подстрелить. Наверное, они были слишком заняты Спецом и Бакланом; что ж, подумал Жук, должна же от этих двоих быть хоть какая-то польза!

За низкими тучами все ярче разгорался рассвет. По лесу уже можно было передвигаться без фонаря, не рискуя при этом переломать себе ноги и выколоть глаза. Пользуясь этим, Жук пустился бежать ровной рысью, которой был способен покрыть хоть полсотни километров зараз. Работа киллера хорошо кормила, но она же заставляла поддерживать себя в форме, и сейчас это ему пригодилось.

Срезав угол лесом, он вышел к дороге как раз там, где рассчитывал, рядом со сторожкой и шлагбаумом. Прожектор на крыше сторожки не горел, машины стояли на прежнем месте, мокро поблескивая в неярком утреннем свете. Где-то здесь, то ли в одной из машин, то ли в натопленной сторожке, осталась так некстати увязавшаяся за ними подружка Спеца. По поводу нее Жук не волновался: спору нет, Спец многому успел ее научить, и в морду она могла закатать так, что залюбуешься, но это была всего лишь безоружная баба, заведомо неспособная оказать ему, профессиональному солдату, достойное упоминания сопротивление.

Присев за можжевеловым кустом, который нахально зеленел посреди всеобщего увядания, он огляделся, отыскивая глазами Дашу. Девушки нигде не было; то есть она, разумеется, околачивалась где-то поблизости (не пешком же ушла, в самом-то деле!), но Жук ее не видел. Его это вполне устраивало, поскольку избавляло от необходимости брать на душу лишний грех.

Засунув руку в карман, он поставил на боевой взвод пистолет и покинул укрытие. С низкого неба опять начал сеяться косой мокрый снег; он таял, едва коснувшись земли, и лес снова начал наполняться шорохом срывающихся с ветвей тяжелых капель талой воды.

Презрев скоростной, но вызывающе броский, привлекающий к себе чересчур много внимания «бентли», Жук подошел к «Ладе». Машина так и стояла незапертая; он уселся за руль, привычно протянул руку и чертыхнулся сквозь зубы: вместо головки ключа, оставленного в замке зажигания, пальцы нащупали пустоту. Понимая, что валяет дурака и попусту тратит время, он осмотрел коврик у себя под ногами, проверил противосолнечные козырьки и бардачок. Ключа не было: очевидно, его машинально прихватила с собой эта дуреха, когда отправилась в лес по каким-то своим бабским делам.

Почти физически ощущая, как одна за другой утекают секунды, он вышел из машины и заглянул в салон «бентли». Здесь наблюдалась та же картина, и это уже было скверно: можно по рассеянности вынуть ключ из замка зажигания машины, в которой сидишь, спасаясь от непогоды, но, когда ключи пропали сразу из двух машин, о рассеянности говорить не приходится — тут налицо прямой умысел. Конечно, Даша могла забрать ключи просто затем, чтобы предотвратить угон, для москвички это вполне естественно, даже если вокруг на сто километров не найдешь живой души. Но Жук всегда действовал по пословице, рекомендующей, надеясь на лучшее, готовиться к худшему, и до сих пор она его ни разу не подводила.

— Хреново, — пробормотал он и рысцой вернулся к «Ладе».

Исчезновение ключей автоматически определило окончательный выбор. В принципе, Жук, как и всякий боец спецназа, мог завести без ключа любое транспортное средство, от трактора до вертолета. Но профессиональным угонщиком это его не делало, и напичканный противоугонными системами «бентли» заведомо был ему не по зубам. Чтобы без ведома владельца стронуть с места это корыто, необходимо, как минимум, иметь при себе ноутбук с соответствующей программой и кое-какие электронные примочки, а главное, уметь всем этим правильно пользоваться. Познания в данной области у Жука были чисто теоретические и весьма поверхностные, а из оборудования наличествовал только пистолет. Поэтому о «бентли» следовало просто забыть, что и было сделано незамедлительно и без малейшего сожаления.

Снова усевшись за руль «Лады», он запустил руку под приборную панель и, нащупав собранные в пучок провода, рывком выволок их на свет божий. Без труда отыскав среди этих перепутанных цветных спагетти нужные, он соединил оголенные концы.

И ничего не произошло. Жук проверил себя и повторил попытку — увы, с прежним результатом. Провода были те, даже к гадалке не ходи, и действовал он правильно, но эффект от его действий был нулевой — ни искры, ни ворчания стартера, ничего…

Аккумулятор новенькой машины просто не мог разрядиться за мизерное время нахождения в эксплуатации. Значит, налицо было повреждение цепи, и Жук подозревал, что природа этого повреждения ему известна: перерезанный провод, а то и просто снятая с аккумулятора клемма — вот тебе и все повреждения.

— Что ж ты делаешь-то, сучка? — пробормотал он, поднимая голову.

Возня с проводами отвлекла его внимание, и только этим можно было объяснить то, что Даше удалось незаметно приблизиться к машине. Жук неожиданно увидел ее прямо перед собой, у самого радиатора. Девушка стояла, преграждая дорогу машине, которая и без того никуда не собиралась ехать, и целилась в Валерия через ветровое стекло из большого черного пистолета. Она держала оружие обеими руками, но «стечкин» в девичьих ладонях все равно выглядел чересчур громоздким. Жук с первого взгляда определил, что это именно «стечкин», а не муляж, не зажигалка и не какой-нибудь газовый или пневматический пугач. Впрочем, ошибиться, глядя прямо в дуло, было бы невозможно, даже если бы Жук не являлся экспертом по части огнестрельного оружия.

— Ну-ну, — произнес он тем тоном, которым разговаривают с кусачей дворнягой, которая еще не решила, стоит ли переходить к активным боевым действиям, — что это ты выдумала?

Даша его, разумеется, не услышала, но ему было на это наплевать. Затеяв свою непонятную игру, она автоматически перестала восприниматься как живой человек, превратившись в очередное препятствие, которое следовало поскорее устранить. Жук потянулся к карману, в котором лежал пистолет, и сейчас же «стечкин» в Дашиных руках коротко, зло бабахнул. Ствол высоко подпрыгнул, Даша закусила губу от боли в ушибленных отдачей ладонях, а Жук замер, не донеся руку до кармана и уставившись на пулевое отверстие в ветровом стекле, из которого ощутимо тянуло холодным сквознячком. Напротив этой дырки, в спинке пассажирского сиденья, темнела еще одна, и, зная, на что способен проверенный временем спецназовский пистолет, можно было с большой долей уверенности предположить, что точно такая же отметина может обнаружиться в спинке заднего диванчика.

«Чертова дуреха, — подумал Жук, демонстрируя Даше пустые ладони и нарочито медленно кладя их на баранку. — Совсем ополоумела от страха. Обидно будет, уйдя от Курбаши, сдохнуть тут от руки этой истерички».

Он снял левую руку с руля, снова показал ее Даше и медленно, аккуратно взялся за ручку стеклоподъемника. Оконное стекло рывками поползло вниз; как только оно опустилось до конца, Даша сменила позицию, став слева от машины и направив пахнущее пороховой гарью дуло Валерию в лицо.

— Тише, тише, — сказал он, — легче на поворотах. Я же свой! Совсем обалдела с перепугу?

— Ни капельки, — сквозь зубы ответила девушка. — Просто действую по инструкции: без разговоров брать на мушку того, кто вернется один.

— И чья же это такая умная инструкция? — насмешливо поинтересовался Жук.

— Быкова. Романа Даниловича. Слыхал про такого?

Жук вздохнул.

— Ти-Рекс умер, — напомнил он, — так что его приказы и инструкции больше не имеют законной силы. Остальные тоже убиты. С минуты на минуту здесь будут люди Курбаши, а их ты своим пистолетом не напугаешь.

Слова не имели значения, как и то, что ответит Даша. «Дура, — подумал он снова. — Ведь могла бы жить!»

— Быков жив и здоров, — поднесла ему сюрприз Даша. — Думаю, с минуты на минуту здесь будет он, а не твой Курбаши. Так что сиди спокойно. Скоро ты все расскажешь ему, и он, конечно, отберет у меня пистолет, а тебя погладит по головке и выдаст орден за личную храбрость. А пока — извини, придется подождать.

— Ты бредишь, — стараясь не обращать внимания на внезапно возникшее ощущение стремительного свободного падения в никуда, сказал Жук. — Ты сама говорила, что он убит пулей в сердце…

— Пулей в нагрудный карман, — уточнила Даша. — А в кармане лежал пистолет. Вот этот самый.

В подтверждение своих слов она на мгновение показала Валерию рукоять «стечкина». Пластмассовая накладка на ней была расколота, примерно посередине зияло отверстие с неровными краями, в глубине которого тускло отсвечивал вороненый металл обоймы.

— А говорила — маркер… — сказал Жук, осторожно снимая с руля правую руку.

— Достань пистолет, — оставив без внимания упрек, скомандовала Даша. — Медленно, рукояткой вперед, чтобы я, чего доброго, и впрямь не испугалась. И брось на землю. Только глупостей не надо. Испорченную обойму Быков выбросил, это новая, так что осечки не будет, не надейся.

Жук послушно вынул из кармана пистолет. Держа его за ствол, выставил руку в окно и разжал пальцы. Пистолет упал на землю с тупым, мягким стуком. Даша наклонилась, чтобы его подобрать, и тогда Жук, моливший Бога, чтобы она поступила именно так, а не как-то иначе, потянул на себя ручку замка и с силой ударил в дверцу плечом.

Удар пришелся Даше в голову и сбил ее с ног. Рука, сжимавшая пистолет, в рефлекторной попытке удержать равновесие описала в воздухе широкую дугу, и выскользнувший из пальцев «стечкин», кувыркаясь, отлетел далеко в сторону. У девчонки оказалась неожиданно крепкая голова и отменная реакция: она попыталась схватить лежащий в траве около машины пистолет Жука, но Валерий пресек эту попытку, отбросив его подальше носком ботинка. Лежа на боку, Даша попробовала провести подсечку, но в этот раз она не на того напала: Жук просто шагнул в сторону, а потом ударил ее ногой, целясь в висок. При этом ему вспомнился красочный рассказ о побоище в спортивном зале, во время которого один из людей Курбаши, Налим (Жук встречался с ним пару раз по работе), проделал с Дашей ту же операцию. По словам участников того сражения, разъяренный Ти-Рекс после этого одним ударом отправил Налима в больницу, где врачи до сих пор боролись за его жизнь. На Налима Валерию было наплевать — как, впрочем, и на Дашу, и на Ти-Рекса, и на всех остальных. Он не считал их своими врагами; они просто были ему безразличны до тех пор, пока не мешали жить.

Сейчас ситуация переменилась: они начали-таки мешать, причем весьма активно, и пришло время устранять помехи. Одна из них в лице Даши уже была ликвидирована. Осталось только довести дело до конца, чтобы глупая девчонка никому и ничего не смогла рассказать.

Жук шагнул к девушке и замер, услышав быстро приближающийся топот ног по асфальтовому покрытию ведущего к дому Курбаши проезда. Он обернулся к своему пистолету, но удар, которым он его отбросил, получился чересчур энергичным, и пистолет отлетел на добрых пять метров от места схватки. «Не успею», — понял Жук и тенью скользнул за багажник «Лады». В следующую секунду в поле его зрения показался несущийся во весь опор Спец, и Валерий понял: Даша не лгала, с Курбаши покончено и, очевидно, личность агента по кличке Данаец уже ни для кого не является секретом. Бежать было поздно, и Жук со свойственным каждому настоящему солдату фатализмом решил, что примет бой.

* * *

Услышав прозвучавший в отдалении выстрел, Якушев наддал, хотя это и казалось невозможным. Стреляли около шлагбаума, где остались машины; не подозревая о том, что Даша вооружена, Юрий решил, что стреляли в нее, и торопился из последних сил, уверенный, что уже безнадежно опоздал.

Он не знал, каким образом Ти-Рексу удалось уцелеть, при этом заставив Курбаши поверить в свою смерть. Он и сам в нее почти поверил — поверил бы наверняка, если бы не Даша. Рассказывая о смерти Быкова, она была чересчур спокойна. Жук и Баклан проглотили ее ложь, не поперхнувшись: для них она была просто посторонним человеком с крепкими нервами, рассказывающим о том, как на его глазах застрелили другого постороннего человека — случайного знакомого, с которым он не успел даже толком поговорить. Но Юрий видел, какими глазами Даша смотрела на Быкова при первой встрече, и, хорошо зная ее взрывной, открытый характер, усомнился в правдивости услышанной истории. Еще большие сомнения у него вызвал рассказ о владельце спортивного клуба, который добровольно поехал вместо Даши в милицию давать показания, оставив ее присматривать за своей разоренной, разгромленной собственностью. Причина была та же: Жук и Баклан не знали Коляныча, а Юрий знал (хотя, если честно, предпочел бы не знать). Да и менты, оставившие без охраны место преступления и прихватившие с собой не всех, кто подвернулся под руку, а только добровольно изъявившего желание поехать с ними Коляныча, больше напоминали сказочных персонажей, чем московских ментов. Гораздо легче было предположить, что ни трупа Романа Даниловича, ни приехавших по вызову ментов просто не существовало в природе. Коляныч, если и принимал участие в этой темной истории, скорее всего, фигурировал в роли невинной жертвы обстоятельств: приехал, ужаснулся, получил по голове и мирно заснул в кладовке для инвентаря. Представив себе эту картину, Юрий решил, когда все благополучно закончится, непременно выяснить у Даши, насколько близка к истине его догадка.

О причинах, в силу которых Ти-Рекс решил временно уйти в мир иной, долго гадать не приходилось. Он спрятался не только от врагов, но и от друзей, и этому существовало только одно объяснение: как и сам Юрий, Быков подозревал, что в их маленькой дружной компании завелся крот.

Подозрение, возникшее после оказанного им в Дагестане излишне горячего приема, не развеялось после интервью с начальником личной охраны Шапошникова Саблиным, а, наоборот, усилилось. Из всего, что случилось за эти несколько дней, следовал неутешительный вывод: Курбаши и его кавказские партнеры знали о группе Ти-Рекса намного больше того, что мог рассказать Саблин. Ему были известны только время и цель предстоящей операции; о мелких деталях наподобие того, что Жук поедет на машине один и другой дорогой, были осведомлены только члены группы. Быков и Баклан все время были у Юрия на глазах, а значит, навести боевиков на Жука мог только сам Жук.

Конечно, нападение на него могло стать результатом случайного стечения обстоятельств, но, судя по тому, что, улетая в Москву, Ти-Рекс оставил Жука в Дагестане, поручив ему заведомо бесполезные поиски Расулова в родовом гнезде Исмагиловых, мысли командира двигались в том же направлении, что и у Юрия. Устраивать разбирательство в духе Агаты Кристи было некогда; к тому же в отсутствие прямых улик и свидетельских показаний все логические умозаключения наверняка были бы разбиты вдребезги оскорбленным: «Да пошел ты! Мы ж вместе воевали, как у тебя язык повернулся такое сказать?!» А шлепать людей на основании одних только недоказанных подозрений Ти-Рекс, несмотря на свое грозное прозвище, видимо, не привык. Точно зная про себя, что никого не предавал, но не будучи до конца уверенным в остальных, он воспользовался случаем и отошел в сторонку, дав кроту возможность себя проявить.

Осознав это, Юрий почувствовал себя задетым. Проявить себя крот мог только одним способом, заключавшимся в поголовном истреблении уцелевших членов группы. Но Ти-Рекс оставался Ти-Рексом во всем; Юрий понял это, когда едва не споткнулся о труп охранника в темном холле генеральской дачи. Быков подстраховал своих людей, обезвредив расставленную на них ловушку; фактически, он один сделал всю работу, хотя оставалось только гадать, каким образом ему удалось выйти на Курбаши.

Все окончательно встало на свои места именно там, в доме Курбанова. Отыскивая вход в подвал, куда должен был, по идее, направляться, Жук неминуемо столкнулся бы с Юрием в холле. Баклан обнаружился там, куда его послали, — в кабинете, где его дожидался очень довольный как собой, так и произведенным на Баклана впечатлением Ти-Рекс. А вот Жук в доме так и не появился, и объяснить его исчезновение было проще простого. Окажись Юрий на его месте, он поступил бы точно так же. Судя по количеству убитых Быковым охранников и надетым на все без исключения стволы глушителям, Курбаши был заранее извещен о готовящемся нападении и постарался превратить свой дом в настоящее осиное гнездо. Зная об этом, Жук почел за благо проводить своих товарищей до порога и тихо испариться, предоставив им незавидное право послужить живыми мишенями для упражняющихся в стрельбе охранников. Он всегда отличался сообразительностью и понимал, конечно же, что делать для него исключение из общего правила никто не станет. Тот, кто предал однажды, предаст снова, и Курбаши наверняка постарался лишить своего осведомителя такой возможности…

…Впереди сквозь частую сетку голых мокрых ветвей мелькнуло что-то грязно-белое. Поняв, что видит стену сторожки, Юрий прыжком ушел с асфальта в лес и, крадучись, заскользил среди блестящих от влаги стволов, бесшумно ступая по пружинящему одеялу сырого мха и опавшей листвы. Под ногой чуть слышно треснул притаившийся во мху гнилой сучок; Юрий замер, но вокруг по-прежнему было тихо. Впавший в предзимнюю кому лес казался вымершим, напоминая искусно изготовленную театральную декорацию, и сочащийся сквозь тучи серенький полусвет зарождающегося пасмурного дня только усиливал сходство с закрытой пыльным занавесом пустой сценой.

Сделав еще два шага, Юрий увидел машины. Левая передняя дверца «Лады» была открыта, а в двух шагах от нее на земле лежала Даша. Она не шевелилась, и Якушев похолодел, издалека разглядев у нее на лице кровь. Доигралась дура, подумал он с чувством, близким к отчаянию. Данилычу понадобился свой человек в нашей подозрительной компании, а она, дура, и рада стараться. Вот и допрыгалась, и даже думать не хочется, как Ти-Рекс станет с этим жить…

А славная могла получиться пара, думал он, выходя с пистолетом в руке на открытое место и инстинктивно пригибаясь в ожидании выстрела. И детишки у них рождались бы славные — здоровые, красивые, умные… Вот только воспитывать их было бы сущее наказание: отпрыска таких родителей даже по мягкому месту не шлепнешь, не рискуя получить сдачи. Да и какой смысл его шлепать, когда об носителя таких наследственных признаков можно лом погнуть, а он и не почувствует…

Выстрела все не было. Ну, правильно, подумал Юрий, с какой стати он будет меня дожидаться? Сделал дело и рванул через лес к шоссе. Поймает попутку, и поминай как звали…

«Найду, — пообещал он себе, опускаясь на одно колено рядом с Дашей. — Слышишь, Дашка, найду обязательно и выверну наизнанку. Потому что я ему верил, потому что до сих пор не могу взять в толк, как он мог, почему… А впрочем, чему тут удивляться? Курбаши — это ФСБ, а эти, когда хотят, могут буквально все на свете. Особенно если речь идет о том, чтобы превратить хорошего человека в подонка, морального урода. Обратный процесс им дается тяжелее, тут у них кишка тонка, а это — сколько угодно…»

Он с облегчением убедился, что Даша дышит, и отвел с ее лица волосы, чтобы осмотреть рану. В самое последнее мгновение он что-то почуял и начал оборачиваться, но было поздно: подкравшийся сзади Жук что было сил ударил его по шее сцепленными в замок руками, ногой выбил пистолет и повалил мощным пинком в ребра.

От следующего пинка, нацеленного в лицо, Юрию удалось увернуться; еще один он блокировал скрещенными руками, до поры заботясь только о том, чтобы уберечь голову и удержать при себе так и норовящее ускользнуть сознание. Ему почти удалось встать, но новый удар ногой опрокинул его навзничь. Потом ему попало по почкам, и на какое-то время он перестал сопротивляться, превратившись в двуногий эквивалент боксерской груши. Сквозь заволакивающую мир багровую мглу он едва разглядел тусклый блеск лежащего в траве пистолета и потянулся за ним, но Жук сгреб его за грудки, мощным рывком поставил на ноги и отшвырнул прочь сильным ударом в лицо.

Якушев упал спиной на поленницу, наполовину ее развалив. Жук уже был тут как тут — свеженький как огурчик, невредимый и с занесенным для нового удара кулаком. Беспомощно шарящая в поисках опоры рука рефлекторно сжала суковатое полено; Юрий врезал наотмашь по плавающей в багровом тумане физиономии, оттолкнулся всем телом и встал. Шатаясь как пьяный, он направился к упавшему Жуку и отлетел обратно, наткнувшись на резко выброшенную ему навстречу ногу в тяжелом армейском ботинке.

Жук снова стоял над ним, сжимая в руке выдернутый из щербатой дубовой колоды топор.

— Ничего личного, — скаля в жутковатой улыбке окровавленный рот, заверил он Юрия и поднял свое примитивное, но оттого не менее смертоносное оружие.

В уши хлестнул сухой щелчок пистолетного выстрела.

— Отставить неуставные взаимоотношения! — скомандовал появившийся со стороны дома Баклан.

Он держал пистолет стволом кверху, явно до сих пор не уяснив, кто из дерущихся ангел, а кто черт. Похоже, этот чудак вознамерился выступить в роли арбитра; до него все еще не дошло, что время словесных дебатов миновало и нынче в ходу совсем другие аргументы. Он хотел наконец выяснить, кто прав, кто виноват, и он это выяснил — правда, слишком поздно и совсем не так, как ему бы хотелось, но зато наверняка.

Обернувшийся на окрик Жук без малейшего промедления метнул занесенный для удара топор — как всегда, не целясь и, как всегда, точно. Зазубренное лезвие ударило Лугового в середину лица, разрубив его пополам и по самый обух погрузившись в череп. Баклан уронил пистолет, медленно, будто через силу, опустился на колени, а потом упал ничком.

Продолжая скалиться, как маньяк, Жук повернулся к Юрию и замер, заглянув в дуло старинного маузера. Улыбка медленно сползла с его лица, плечи опустились, руки повисли плетьми. Потом что-то неуловимо, но резко изменилось; поза осталась прежней, но от нее так и веяло смертельной угрозой.

Якушев не стал дожидаться продолжения, чтобы выяснить, что именно Жук намерен противопоставить убойной мощи легендарного детища немецких оружейников.

— На, сука! — сказал он, поймав себя на том, что цитирует покойного Баклана, и спустил курок.

У него было сильное опасение, что подобранный в доме Курбанова сувенир годен лишь на то, чтобы украшать собой ковер в гостиной и пугать особо нервных штатских, избежавших службы в армии по состоянию здоровья. Но помнивший октябрьские события далекого семнадцатого года раритет не подкачал. На срезе длинного тонкого ствола на мгновение расцвел огненный цветок, маузер мощно толкнулся в ладонь, задирая ствол, и учитель труда Валерий Павлович Жуков рухнул навзничь, ударившись о землю простреленной навылет головой.

…Шикарный «майбах» укатил, увозя в своем роскошном кожаном салоне Шапошникова и Расулова. Когда он окончательно затерялся в бешеном потоке уличного движения, Юрий повернулся к Быкову. Полученный минуту назад пухлый конверт жег руки, и, поборов искушение выбросить его в ближайшую мусорную урну, Якушев сунул деньги за пазуху.

— Куда ты теперь? — спросил он.

— На наш аэродром, — хмуро ответил Быков. — Прослежу, чтобы Жорку погрузили как надо. Генерал обещал похоронить по-человечески, с воинскими почестями, а главное — без ментов, как погибшего при исполнении.

— Это дело, — сказал Якушев. — Да, не помогла Баклану его иконка…

— Это как сказать, — неожиданно возразил Быков. Запустив руку за пазуху, он порылся во внутреннем кармане и, к изумлению Юрия, вынул оттуда бумажный образок святого Сергия Радонежского — изрядно потертый, засаленный, с лохматыми краями, сто раз пропотевший насквозь, с едва различимым, наполовину стершимся ликом. — Ума не приложу, когда он ухитрился мне его в карман засунуть. Наверное, там, в горах, а может, еще в Москве, у Логинова на даче… Я его, грешным делом, только полчаса назад обнаружил — гаишник документы спросил, я сунулся в карман, а там — это…

— Да, дела, — сказал Юрий, глядя на образок. Бумага была ветхая, но целая, без дырок.

— Он у меня в правом кармане лежал, — правильно истолковав его взгляд, сказал Ти-Рекс. — А пистолет — в левом, где сердце. Я, вообще-то, его там никогда не ношу, внутренний карман для «стечкина» не самое подходящее место. А тут почему-то засунул именно туда…

— Баклан бы сейчас непременно сказал, что это святой тебя надоумил, — невесело усмехнулся Спец. — А заодно, для верности, и пулю отвел, направил не правее и не левее, а точнехонько в рукоятку.

— Ты, Юрик, прежде чем дальше станешь шутить, вот о чем подумай, — хмуро, без улыбки произнес Быков. — Иконка — вот она, при мне, я — вот он, весь тут, не поцарапался даже. А Жорка где? А? Молчишь?

Из кафе, напротив которого они стояли, вышла Даша. Жуя на ходу и вытирая губы платком, она почти бегом приблизилась к ним и сразу же, как будто в поисках опоры, прислонилась к Быкову. Якушев отвел глаза, чтобы не видеть улыбки, придававшей твердому, будто высеченному из камня, лицу командира глупое, какое-то по-щенячьи радостное выражение. Впрочем, счастливые люди всегда выглядят немного глупо — просто потому, что резко выделяются из серой массы хмурых, озабоченных, одолеваемых будничными проблемами и дрязгами сограждан.

— Какие планы, товарищ Спец? — отвлекла его от размышлений о природе человеческого счастья Даша.

— Домой, наверное, поеду, — пожав плечами, ответил он.

— Лучше к Людке иди, — тоном эксперта посоветовала Даша. — Я заметила, она у тебя вместо валерьянки — лучше всех стресс снимает. И вообще, она нормальная тетка. Взял бы да и женился…

— Не хочу, — легкомысленно отказался от предложенного ему варианта семейной идиллии Юрий. — И потом, мы с ней уже расплевались. Помнишь, я у тебя телефон просил? Просто подумалось: а вдруг не удастся попрощаться? Убьют, думаю, а бабе одно расстройство…

— Вот кретин, — сказала Даша. — Дальше можешь не рассказывать. Звонишь ты ей, стало быть, посреди ночи и говоришь: знаешь, я тут подумал-подумал и понял, что нам пора расстаться. У тебя ноги толстые — раз, короткие — два, грудь без лупы не найдешь — три, и готовить ты ни хрена не умеешь…

— Неужели я выгляжу таким грубияном? — делано возмутился Юрий. Он был смущен и слегка обеспокоен, поскольку никогда не думал, что его слова и поступки так легко предугадать.

— Не спрыгивай с темы, — деловито сказала Даша. — По форме это могло выглядеть иначе, но суть-то я угадала, правда? Ну и правильно, — добавила она неожиданно, не дождавшись ответа, в котором явно не видела необходимости. — Корова твоя Людка. И сука, каких мало. Хочешь, угадаю, что она тебе ответила? Что давно мечтала от тебя избавиться. А на заднем плане мужик храпел… Было?

— Если бы ты еще добавила про импотента, я бы точно решил, что ты подслушивала, — хмыкнул Юрий.

— Не добавила, потому что не вижу смысла повторять пустые оскорбления, — заявила Даша. — Я-то знаю, что у тебя все в порядке!

Быков с подчеркнутым удивлением приподнял брови.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Юрий. — Эх, Дашка, Дашка! Хочешь стать гарнизонной дамой — научись держать язык за зубами.

— Но-но, полегче! Тоже мне, сваха, — нахмурился Ти-Рекс.

— Глупо отрицать очевидное, Данилыч. Ты же сам нас учил: не плюй против ветра, — с притворным сочувствием вздохнул Спец, из деликатности умолчав о том, что в интерпретации Быкова старая поговорка звучала чуточку иначе и упоминались в ней не плевки, а совсем другой способ выведения из организма излишков влаги. — А направление этого ветра, — он кивнул в сторону Даши, — легко определить без помощи флюгера. От этого противника гранатами не отобьешься, так что мой тебе совет: капитулируй сразу. Ей-богу, не пожалеешь!

— Дурак, — зардевшись, как девочка, надулась Даша.

— Шел бы ты, в самом деле, от греха, — смущенно буркнул Ти-Рекс.

— Я вам уже полчаса про это толкую, — сказал Якушев. — Только один вопрос напоследок: скажи, Данилыч, а ты-то как вышел на Курбанова?

— Военная хитрость, — горделиво напыжился Ти-Рекс. — Лежу это я в спортзале — ну, сам понимаешь, убитый наповал, — а они надо мной ползают и переговариваются: Курбаши, мол, кой-кому за такую меткую стрельбу кой-чего с корнем выдернет и обратно вставит, только уже другим концом и в другое место… Ну, неважно, — засмущался он, бросив короткий взгляд на Дашу. — Главное, что они Курбаши помянули. Людей с такой кличкой на свете, наверное, хватает, но я знаю только одного, у которого на меня с давних пор имеется большой зуб. Он, гад, «чехам» оружие вагонами загонял. В общем, парень из той самой поговорки: кому война, а кому мать родна. Я б его давно прищучил, да сперва доказательств не было, а потом… ну, сам знаешь, что потом было. А тут слышу: Курбаши. Ага, думаю, ясно, кому этот Расулов понадобился! И даже ясно, зачем — чтоб его родня Дагестан в ружье подняла, а за ним и весь Кавказ…

Даша зябко передернула плечами.

— Не надо про спортзал, — попросила она. — Как вспомню, так вздрогну. Сижу это я на полу, из окошка дует, физиономия разбита, и этот… покойник прямо передо мной…

— Плакала, — с гордостью вставил Быков. — Сроду по мне никто так не убивался, как она в тот раз!

— Скажи спасибо, что я тебя прямо там на месте не добила, — сказала Даша. — Представляешь, стемнело уже, я реву в три ручья, а этот липовый покойник берет меня за руку и ласково так говорит: ну что, говорит, не передумала ко мне в долю идти? Думала, сама коньки отброшу…

Отсмеявшись, они обнялись — как обычно, с риском для здоровья и жизни. Потом настала очередь Даши, которая сочно чмокнула его в губы и строго-настрого наказала не пропадать. Юрий молча кивнул, торопливо нахлобучил шлем и оседлал мотоцикл. Тонированный пластик забрала надежно скрыл лицо; двигатель завелся с полоборота, и мощный «кавасаки», стеля по мостовой сизый дымок из выхлопной трубы, унес седока куда-то в сторону Нового Арбата.

Глядя ему вслед, майор Быков выпрямился, расправил плечи и четко, как на плацу, взял под козырек. Проходившая мимо пожилая дама в облезлом кроличьем манто и с сантиметровым слоем штукатурки на обрюзгшем, размалеванном, как клоунская маска, лице визгливым голосом профессиональной склочницы помянула проклятущую пьянь, которая, спозаранку залив глаза, хулиганит в общественных местах. Роман Данилович опустил руку и неохотно обернулся. Старуха осеклась на полуслове, как будто в рот ей с размаху загнали тугой кляп, и, зачем-то втянув голову в плечи, торопливо засеменила своей дорогой.

Забыв о ней, Быков снова посмотрел вслед мотоциклу Спеца, но тот давно исчез из вида. Даша осторожно, как больного, взяла его под руку, и они медленно пошли вдоль улицы навстречу косо летящему с низкого неба мокрому снегу.

Content

Андрей Воронин
Спецназовец. Точка дислокации

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19