Андрей Воронин

Слепой. Смерть в подземке

Глава 1

Затяжное сумасшествие, в большинстве своих проявлений неотличимое от того, что, должно быть, творится в некоторых уголках ада, и исключительно по привычке именуемое часом пик, мало-помалу шло на убыль. Вдоль скоростных магистралей, превратив прозрачные, ласковые осенние сумерки в пропахшую выхлопными газами глубокую ночь, вспыхнули яркие, оснащенные мощными лампами повышенной интенсивности фонари, на фасадах засверкали разноцветным неоном огни реклам и вывесок. Включились галогенные прожекторы подсветки, выхватив из разом сгустившейся темноты тяжеловесные красоты имперской архитектуры, собственным мягким светом засияли рекламные тумбы на тротуарах и газонах, и полуобнаженные красотки в кружевном белье соблазнительно заулыбались с их выпуклых стеклянных поверхностей.

Над Москвой догорал закат, в ясном небе, окрашенном в нежные вечерние цвета, зажигались первые звезды, но обитатели гигантского людского муравейника могли бы насладиться созерцанием этой нерукотворной красоты лишь в случае масштабной аварии электросетей. Такое уже случалось; мутный купол электрического света, ежевечерне отгораживающий суетный город от вечного сияния звезд, исчезал, но вряд ли хоть кто-то из сидящих перед погасшим экраном телевизора обывателей удосужился подойти к окну и поднять взгляд к небу. Подумав об этом, расположившийся на заднем сиденье стремительно разрезающего море электрических огней представительского «мерседеса» немолодой человек в строгом деловом костюме немедленно припомнил старую восточную поговорку, гласящую, что свинья может увидеть звезды, только если ее хорошенько пнуть в рыло.

Навстречу машине, стремительно сменяя друг друга, неслись ярко подсвеченные рекламные растяжки. «ПОКУПАЙ! ЗВОНИ! ЗАКАЗЫВАЙ! ВКЛАДЫВАЙ! СМОТРИ! СЛУШАЙ!» — взывали они, суля райское наслаждение, фантастические проценты по вкладам, несокрушимое здоровье, идеальную фигуру, ослепительную улыбку и яркую индивидуальность по умеренной цене. Они беззастенчиво лгали, но пассажир черного «мерседеса» не испытывал по этому поводу никаких эмоций — привык, да и сам был не из тех, кто может позволить себе часто говорить правду. Ненормированный рабочий день закончился, впереди ждал тихий вечер, низкокалорийный ужин, любимая книга и навеянный дорогими, не вызывающими привыкания (если верить рекламе) таблетками сон. Так, по крайней мере, думали расположившиеся спереди водитель и охранник — крепкие, спортивные, находящиеся в расцвете сил, прошедшие специальную подготовку профессионалы, с одинаковой легкостью способные решить сложную логическую задачу, снять засевшего на крыше снайпера и в одиночку раскидать десяток морских пехотинцев. Они глубоко заблуждались, но тот, кого они охраняли, не собирался просвещать их по поводу своего дальнейшего времяпрепровождения: несмотря на свои многочисленные достоинства, к информации такого уровня секретности эти ребята просто не имели допуска.

Знакомая дорога была недолгой. Вскоре, миновав путепровод, под которым в мертвенном зеленовато-голубом свете неоновых фонарей поблескивала отполированной сталью рельсов путаница железнодорожных веток, «мерседес» съехал со скоростной шестиполосной магистрали на боковую улицу и с солидной неторопливостью свернул во двор. Свет фар заскользил по выщербленному асфальту и лакированным бортам дремлющих под хозяйскими окнами автомобилей, превратил растущие вдоль дороги кусты в сказочных лохматых зверей, затаившихся перед прыжком. В темной глубине жиденьких дворовых насаждений, при таком освещении казавшихся густыми девственными зарослями, потусторонним фосфорическим огнем сверкнули глаза застигнутой врасплох кошки и сразу же погасли, когда напуганное животное стремглав метнулось прочь, в темноту.

Машина остановилась. Охранник первым выбрался в напоенное запахами увядающей листвы и разогретого за день асфальта тепло сентябрьских сумерек. За ним, не выключая двигателя, вышел водитель и первым делом запустил правую руку за лацкан пиджака, где, прильнув к ребрам, уютно устроилась увесистая наплечная кобура. Оглядевшись по сторонам, охранник пересек подъездную дорожку, набрал, попискивая кнопками, код на цифровой панели домофона и под электронное пение сигнала скрылся в парадном. Притянутая доводчиком железная дверь деликатно лязгнула, сигнал умолк, и в стеклянном окошечке домофона замигала хорошо различимая в темноте красная горизонтальная черта.

Пассажир «мерседеса» терпеливо ждал, глядя на освещенную фарами фигуру водителя с таким же интересом, с каким смотрел бы на придорожное дерево, фонарный столб или любой другой случайно оказавшийся в поле зрения предмет. Он никогда не уделял повышенного внимания обеспечению собственной безопасности, потому что в силу своих профессиональных занятий лучше кого бы то ни было знал: если за дело берется настоящий профессионал, не говоря уже о команде профессионалов, намеченную жертву не спасет никакая охрана. Но порой даже человек, наделенный серьезными полномочиями, вынужден подыгрывать своему окружению, и сейчас был как раз такой случай.

Домофон снова противно запищал, дверь подъезда отворилась, и показавшийся на пороге охранник утвердительно кивнул головой: чисто. Водитель кивнул в ответ и, шагнув к задней дверце, распахнул ее перед пассажиром. Сдержав ворчливое замечание, пассажир выбрался из машины, выпрямился, расправил плечи и привычно провел ладонью по зачесанным назад, обильно припорошенным сединой волосам.

— Спасибо, ребята, — сказал он подчиненным. — На сегодня свободны.

— Спокойной ночи, товарищ генерал, — за двоих попрощался водитель.

Генерал рассеянно кивнул и скрылся в подъезде, держа в правой руке заметно потрепанный матерчатый портфель.

Очутившись вне поля зрения охранников, он повел себя довольно странно. Вместо того чтобы спокойно пройти к лифту и подняться на свой этаж, он остановился в тесноватом, скудно освещенном тамбуре и, пока суд да дело, вынул из кармана пиджака и, развернув обертку, сунул за щеку мятный леденец — давний, привычный, но, увы, неравноценный заменитель сигареты. Снаружи послышалось мягкое хлопанье автомобильных дверец, тихий шелест работающего на холостых оборотах двигателя перешел в сдержанный бархатистый рык; в забранном фигурной решеткой узком плексигласовом окошке промелькнули окруженные туманным ореолом рубиновые светляки задних габаритных огней, и во дворе стало темно и тихо.

Посасывая леденец, генерал подождал еще немного, а затем выглянул в окошко. Сквозь помутневший плексиглас ему был виден только небольшой пятачок освещенного фонарем асфальта перед крыльцом, парочка припаркованных автомобилей с ритмично разгорающимися и гаснущими внутри синими огоньками охранной сигнализации да черная стена кустов по ту сторону подъездной дорожки. Обзор был ограничен, но его превосходительство, хоть убей, не видел причин, в силу которых подчиненные, получив долгожданный приказ отправляться по домам, стали бы подкарауливать его где-то неподалеку.

Проглотив то, что осталось от леденца, он ткнул пальцем в обведенную светящимся розовато-оранжевым колечком кнопку электронного замка и под пискливое пение домофона вышел из подъезда. Наступающая ночь ласково сомкнула вокруг него свои бархатистые, слегка отдающие горьковатым запахом опавшей листвы объятия. По утрам стало уже по-настоящему прохладно, но сейчас асфальт и бетон еще не успели остыть, и воздух был теплым, как в разгар лета.

Перед тем как сесть за руль припаркованной в тени кустов машины, генерал поднял голову и отыскал взглядом темные окна своей квартиры. В его возрасте редкий чудак сохраняет юношескую тягу к головоломным приключениям и перемене мест. Он не был исключением из общего правила, и сейчас его помимо воли охватили тоска и раздражение: ну какого дьявола, сколько же можно? Однако уходить на пенсию было рано, а менять профессию поздно; в очередной раз напомнив себе об этом, генерал открыл дверцу своего личного автомобиля и уселся на место водителя.

В темноте вспыхнули тусклые, старомодных очертаний фары, забормотал движок, и немолодая иномарка, шурша покрышками по сухому асфальту и роняя с капота и крыши нападавшие за день сухие листья, покатилась к выезду из двора.

* * *

Марат до упора завернул оба крана, заставив смолкнуть ровный шум бьющих из никелированной воронки душа тугих горячих струй, и прислушался. Со стороны раздевалки послышался характерный металлический лязг закрывшейся дверцы жестяного шкафчика, удаляющиеся шаги, и наступила тишина, нарушаемая только звонкими шлепками падающих на кафельный пол тяжелых капель конденсата. Под потолком душевой, медленно тая, клубился сырой горячий пар, забранные водонепроницаемыми стеклянными колпаками лампы были окружены лениво шевелящимся туманным ореолом. Марат с сомнением ощупал кончиками пальцев колючий подбородок, но решил, что побреется утром: никаких светских мероприятий на сегодняшний вечер он не планировал, а щетина у него, как у всякого нормального кавказца, росла с такой скоростью, что впору было бриться хоть по четыре раза на дню.

Похлопав ладонями по заросшей густым черным волосом, выпуклой, как наковальня, груди и твердому мускулистому животу, Марат Дугоев снял с крючка махровое полотенце, обернул его вокруг бедер и вышел из душевой. Правой рукой он придерживал полотенце, а левая продолжала рассеянно поглаживать нижнюю челюсть в том месте, где под пальцами ощущалась болезненная припухлость. Этим вечером спарринг-партнер как-то ухитрился пробиться сквозь непроницаемую защиту признанной звезды ринга, и Марату только чудом удалось удержаться на ногах, не лечь носом в пол к ногам зеленого новичка, которого даже после этого удара он воспринимал всего лишь как спортивный снаряд, этакую одушевленную боксерскую грушу.

В раздевалке, превращенной в сумрачный лабиринт параллельными рядами жестяных шкафчиков, было пусто. Электрические часы над входом показывали без четверти десять, последняя тренировка окончилась, и все уже разошлись, только со стороны прохода, ведущего в зал, доносилось размеренное мокрое шарканье швабры в руках уборщика. Где-то в углу гудела и неровно, словно передавая кому-то зашифрованное азбукой Морзе послание, моргала, готовясь перегореть, люминесцентная лампа. Шлепая задниками резиновых сланцев, Дугоев свернул в проход, где располагался его шкафчик, и замедлил шаг, увидев сидящего на гимнастической скамейке невысокого, щупловатого человека в мешковатых синтетических джинсах и светлой матерчатой курточке спортивного покроя. Коротко, по-спортивному остриженные волосы поблескивали в свете лампы, как потускневшее серебро; человек курил, и волнами расходившийся от него горький запах табачного дыма казался особенно резким и неуместным здесь, в святая святых кузницы чемпионов.

Марат подавил вздох. Он надеялся, что хотя бы на этот раз ему удастся избежать взбучки, но не тут-то было: тренер поджидал его тут, в раздевалке, явно не затем, чтобы сообщить прогноз погоды на завтра или рассказать свежий анекдот.

— А я думал, что ты нынче решил спать под душем, — ворчливо объявил тренер, дав своему питомцу подойти поближе.

— Не начинай, Ник-Ник, — открывая дверцу шкафчика, попросил Марат. — Я сегодня здорово устал.

— С чего бы вдруг? — преувеличенно изумился тренер и, глубоко затянувшись сигаретой, с силой выдул дым в сторону лампы. — Вот не знал, что спать с открытыми глазами — такое утомительное занятие!

Уходя от неприятного разговора, Марат набросил на голову полотенце и так ожесточенно заработал обеими руками, словно хотел не высушить волосы, а удалить их все до единого вместе с луковицами. Под лоснящейся мокрой кожей перекатывались могучие узлы тренированной мускулатуры, с левого плеча грозно скалил зубы черный барс — зверь, имя которого уже третий год служило Марату Дугоеву прозвищем. «В красном углу ринга Черный Барс Марат Дугоев, Россия!» — нараспев объявлял рефери, и зал взрывался приветственным ревом…

— …Баба, — вместо рева трибун услышал он, выставив из-под полотенца правое ухо. — Если будешь так же драться с техасцем, о чемпионском поясе лучше сразу забыть — тебе больше пойдет передник.

— Ты мне еще чадру предложи примерить, — буркнул из-под полотенца Марат.

— Заметь, это не я, это ты сам сказал, — фыркнул тренер. — И нечего на меня зыркать! Зыркать надо было на ринге, и не на меня, а на партнера… Ну что с тобой? Ты же был в отличной форме! Еще неделю назад тебя можно было выпускать против кого угодно, а сегодня… тьфу!

Дугоев повесил на дверцу влажное полотенце и принялся одеваться. На заросших густой колючей щетиной скулах под смуглой кожей играли желваки: Ник-Ник говорил чистую правду, но звучала она обидно, и сдерживаться, не реагировать на больно царапающие самолюбие слова было трудно.

— У меня семья, — продолжал тренер, — внук только-только ходить начал, самое время его к спорту приобщать… да и вообще мировой парень, как увижу его — душа радуется. Но еще одна такая тренировка, и мне придется переехать к тебе. Есть у меня подозрение, что ты больше думаешь о коньяке и бабах, чем о том, как побить техасца. Совсем ты, милок, зазнался, спортивный режим уже не для тебя. В результате имеем то, что имеем: мальчишка, сопляк, без году неделя на ринге, подошел и навесил тебе по сопатке, да так, что ты едва ногами не накрылся. Признавайся, опять до утра в клубе зависал? Может, ты и кокаином баловаться начал?

— Хватит, — сквозь зубы попросил Марат, резким рывком затягивая «молнию» на джинсах. — Я просто устал, при чем тут кокаин и бабы?

— Это меняет дело, — неожиданно спокойным, умиротворенным тоном произнес Ник-Ник. — Тогда я звоню в Штаты и говорю им, что мы отказываемся от участия в бое… скажем так, по состоянию здоровья. Поражение нам гарантировано так и так, зато хоть кости будут целы, да и позориться не придется.

Дугоев застыл в странной позе, с головой, просунутой в ворот майки, и одной рукой в рукаве.

— Не говори так, — медленно произнес он, — не надо.

— А то что? — пренебрежительно поинтересовался тренер. — Ударишь? Попробуй! Я старый больной человек, но ты сейчас в такой форме, что даже я могу вздуть тебя, как мальчишку. Тоже мне, чемпион! На старика в раздевалке с кулаками лезть любой дурак может. Ты на ринге себя покажи!

— Покажу, — одернув майку, пообещал Марат. — Не беспокойся, Ник-Ник, завтра я буду в норме.

Он как попало затолкал в спортивную сумку влажное от пота трико и перчатки. Наблюдая за его излишне резкими, порывистыми движениями, пожилой тренер озабоченно хмурился. Потом его вдруг осенило.

— Постой, — сказал он. — Тебе что, опять звонили?

— Не хотел тебе говорить, — застегивая сумку и глядя в сторону, проворчал Марат. — Клянусь, найду — убью, как шелудивого пса!

— А что сказали?

— Э, что сказали! Много чего сказали, не хочу повторять. В лицо такое не сказали бы, побоялись, а по телефону не страшно… Слушай, кто эту дрянь придумал, кто изобрел?

— Какую дрянь?

— Телефон, слушай, какую же еще?!

Ник-Ник вздохнул.

— Белл, — сказал он. — Был в Америке такой инженер.

— Конечно, — с горечью кивнул головой Дугоев, — конечно, в Америке, где же еще! Все зло в мире оттуда. Телефон, Интернет, атомная бомба…

— В Интернете тоже? — мигом вычленил главное бывалый и неглупый Ник-Ник.

— Конечно, а ты как думал? Ненавижу эту информационную помойку! Раньше гадости писали на заборе, теперь в Сети… Это даже удобнее: можно не бояться, что поймает случайный прохожий или милиционер.

Ник-Ник рассеянно растер окурок по полу подошвой и сейчас же закурил снова, вряд ли осознавая, что делает и какой пример подает своему воспитаннику. Впрочем, думать о дурных или, напротив, благих примерах в данном случае было, пожалуй, поздновато: претенденту на звание чемпиона мира по боям без правил Марату Дугоеву по кличке Черный Барс шел уже тридцатый год, и он не хуже своего наставника знал, откуда берутся дети.

— Опять угрожали? — спросил тренер.

— В общем, да, — неохотно признался Дугоев. — Спросили, готов ли я к встрече с Аллахом. И напомнили, что упасть с шинвата — значит изжариться. Какая просвещенная сволочь, слушай! Знает, что такое шинват!

— Это даже я в общих чертах знаю, — заявил Ник-Ник. Дугоев с лязгом захлопнул и запер шкафчик, и тренер легко, как молодой, поднялся с низкой гимнастической скамейки. — Это такой мост, верно? Когда правоверный умирает, его душа идет в рай по этому мосту. Грешник непременно сорвется и упадет вниз, в пропасть, на дне которой находится ад… Правильно?

— Более или менее, — подхватывая с пола сумку, признал Дугоев. — Как ты сам сказал, в общих чертах. Откуда знаешь, э?

— Рассказывал один начитанный человек, — сказал тренер. — Это я к тому говорю, что совсем необязательно быть знатоком Корана, чтобы нахвататься разных словечек и поговорок. Упасть с шинвата… Интересно, на что это он намекал? На какие такие грехи?

— Знал бы — сказал, — буркнул Марат. Он забросил ремень сумки на плечо и бок о бок с тренером двинулся к выходу. В коридоре гремел ведром уборщик, из душевой все еще слышался редкий стук капель. Снаружи донесся приглушенный мяукающий вой сирены «скорой помощи». — Да и кто из смертных может похвастать тем, что ни разу не согрешил?

— Ты все-таки подумай, — настойчиво произнес Ник-Ник. — Мне твоя исповедь нужна, как белке калькулятор, но дыма без огня не бывает. Так настойчиво донимать человека угрозами может либо враг, либо какой-нибудь псих. Враги сами собой, ниоткуда, не появляются, для ненависти должна быть причина, и, если это враг, ты можешь его вычислить, просто подробно припомнив, кому, когда и чем насолил.

— А если это псих?

— С психом сложнее, — признал тренер, — его просто так, на пальцах, не вычислишь. Но и психа можно отловить. Тебе сейчас надо думать только о тренировках… ну и быть осторожным, конечно. А после прохождения паспортного контроля в аэропорту об этих звонках можно будет хотя бы на время забыть: редкий враг, не говоря уже о чокнутом охотнике на знаменитостей, может позволить себе поехать за тобой в Америку. А когда вернешься оттуда чемпионом, все будет уже по-другому. В первую очередь это касается размеров твоего банковского счета. С чемпионскими гонорарами ты сможешь позволить себе нанять хоть роту охранников, и никакой псих тебя не достанет — руки коротки.

Оснащенные фотоэлементами стеклянные двери вестибюля почти беззвучно разъехались в стороны, выпустив их на ярко освещенное крыльцо спортивно-развлекательного центра. Вокруг стеной стояла рано сгустившаяся темнота, по контрасту с сиянием мощных ламп казавшаяся непроницаемо-плотной, как тяжелый бархатный занавес, расшитый множеством блесток: неровными цепочками освещенных окон, яркими точками фонарей и слепящими, движущимися пятнами света автомобильных фар.

— Я не привык бегать от врага, — продолжая начатый разговор, упрямо произнес Дугоев. — Врага надо встречать лицом к лицу, с гордо поднятой головой!

— Это если враг такой же чудило, как ты, — слегка остудил воинственный пыл гордого кавказца повидавший виды тренер, — и захочет встретиться с тобой лицом к лицу. Если б было так, вы бы уже давным-давно разобрались, кто из вас круче: он не стал бы доставать тебя звонками и электронными посланиями, а просто подошел бы и дал в табло. Он тебе, ты ему, и разошлись бы полюбовно: один на больничную койку, другой на нары… Ладно, тут ничего не попишешь, придется разбираться. Я поговорю с нужными людьми, а ты перестань забивать себе голову ерундой и сосредоточься на тренировках. У тебя квалификационные бои на носу, тебе некогда на телефонных хулиганов злиться. Ты меня понял? Услышал?

— Конечно, Ник-Ник, уважаемый, — рассеянно, не то думая о чем-то своем, не то к чему-то прислушиваясь, откликнулся кавказец. — Все слышал, все понял, не буду злиться, буду работать, клянусь! Мы этого техасца сделаем, отвечаю! Вылечится — поедет обратно в свои прерии коров пасти. Что еще делать инвалиду на пенсии?

— Ну-ну, — одобрительно, но с легким оттенком сомнения произнес тренер, и в эту секунду из-за угла с ревом выскочила и, пронзительно взвизгнув покрышками, остановилась напротив крыльца белая «шестерка».

— Вот, пожалуйста: самый натуральный псих, — убежденно прокомментировал свойственную водителю данного транспортного средства манеру езды Ник-Ник. — И кто таким права выдает?

Пока он говорил, тонированное заднее окно пожилого «жигуленка» открылось, из погруженного в темноту салона высунулась рука, в которой блеснул вороненым металлом какой-то продолговатый предмет. Сверкнула короткая оранжевая вспышка, хлестко ударил выстрел, и поляризованное дверное стекло за их спинами с ужасающим грохотом и звоном разлетелось на куски.

Стоявшие на крыльце инстинктивно присели; пистолет выстрелил снова, пуля разбила одну из вмонтированных в бетонный козырек крыльца галогенных ламп, осыпав их головы мелкой стеклянной трухой, и «шестерка», дико взревев слабосильным изношенным двигателем, сорвалась с места.

— Стой! Стой, дурак, куда тебя несет?! — закричал Ник-Ник, хватая за куртку бросившегося в погоню Дугоева.

Марат не ответил — он только рычал, как настоящий хищник, и удерживать его было все равно что пытаться остановить самосвал, вцепившись руками в задний борт. Высвободившись из захвата, он в два прыжка слетел по ступенькам крыльца, на бегу нажал кнопку на брелоке, разблокировав центральный замок своей машины, и рывком распахнул дверцу. Черный Барс ездил на спортивном «ниссане» — автомобиле не самом модном, престижном и дорогом, но достаточно быстром, чтобы догнать кого угодно, если только этот кто-то не является профессиональным автогонщиком.

О том, что будет, когда погоня завершится, оставалось только гадать; приходившие в голову догадки все, как одна, носили самый мрачный характер. Старый тренер тихо взялся руками за голову и зажмурился изо всех сил: то, что еще минуту назад обещало стать наивысшим пиком его профессиональной карьеры, прямо на глазах превращалась в глубоченную яму с дерьмом. Когда стремительный, как управляемый ракетный снаряд, «ниссан» настигнет вазовскую телегу (а он настигнет, потому что тонированные стекла и титановые колесные диски, установленные на упомянутый инженерно-технический раритет, никоим образом не влияют на скорость движения), без пяти минут чемпион мира превратится либо в труп, либо в калеку, либо в фигуранта уголовного дела о нанесении тяжких телесных повреждений, а может быть, и об убийстве.

— А, чтоб вы сдохли, шакалы! — донесся с автомобильной стоянки полный бессильной ярости вопль Дугоева. — Я вас найду, клянусь!

Ник-Ник осторожно открыл глаза и отыскал взглядом своего подопечного. Марат Дугоев стоял около открытой дверцы «ниссана», грозя кулаком вслед уехавшей «шестерке». Приземистый спортивный автомобиль показался тренеру каким-то уж чересчур приземистым, и, приглядевшись, он понял, в чем дело: низкопрофильные бескамерные покрышки колес были проколоты все до единой, и машина почти касалась днищем асфальта. Погоня, таким образом, отменилась сама собой, и у Ник-Ника немного отлегло от сердца.

Переведя дух, он вытряхнул из заменяющей прическу коротенькой седой стерни стеклянный мусор, закурил новую сигарету и стал спускаться с крыльца, слыша, как позади, в вестибюле, орет в телефонную трубку, вызывая полицию, перепуганный до полусмерти охранник.

Глава 2

Ведя машину по полупустому в этот час Кутузовскому проспекту, пожилой генерал вдруг ощутил мальчишеское, давно забытое желание вдавить педаль газа в пол и посмотреть, что будет. Он без особого труда справился с собой, потому что точно знал: ничего хорошего из этого не выйдет. Рефлексы у него уже не те, что прежде, зрение потеряло остроту, сердчишко пошаливает, да и к чему эти детские игры в ночных гонщиков, если адреналина ему хватает и без них? При своей работе он может, даже не вставая из-за письменного стола, испытать ощущения, острота которых даже не снилась любителям экстремальных видов спорта. Да и сейчас он, прямо скажем, не в бирюльки играет и не вышивает крестиком картину Шишкина «Утро в сосновом лесу», и какой-нибудь покоритель горных вершин или попрыгун с парашютом на его месте давно навалил бы полные штаны и запросился домой, к маме. А он — ничего, едет себе как ни в чем не бывало и даже, видите ли, испытывает желание ехать чуточку быстрее. Как будто и впрямь боится опоздать…

Поймав себя на этих хвастливых размышлениях, генерал сердито фыркнул, нашарил в кармане еще один леденец, развернул, сунул скомканную бумажку в пепельницу под приборным щитком и, причмокивая, попытался сосредоточиться на деле. Это у него получилось не так чтобы очень. В последнее время на него все чаще накатывали мутные волны сомнений в правильности избранного пути, в том, что из дела всей его жизни когда-либо выйдет хоть какой-нибудь толк. Дурные люди — как сорная трава: сколько ни рви, меньше все равно не становится, и последнее слово в конечном итоге всегда остается за ней.

Вот сейчас, например, он с риском для карьеры и жизни пытается перекрыть канал контрабандных поставок якутских алмазов за границу. Спрашивается: зачем? Чтобы изловить шайку воров и контрабандистов? Так ведь то, что не успел стащить один ворюга, уже назавтра стибрит другой. Стибрит и даже спасибо не скажет дорогому товарищу генералу, который дал ему такую отличную возможность набить мошну за казенный счет. Риск для карьеры и жизни — ерунда, потому что рисковать-то особо и нечем. Жить ему осталось не так долго, чтобы из-за этого куцего остатка стоило сильно волноваться, а в карьере, учитывая возраст и репутацию упрямца и смутьяна, он уже давно достиг потолка, выше которого путь заказан. Денег ему эта авантюра не сулит — он по инерции хранит верность устаревшему принципу: «Я мзду не беру, мне за державу обидно»; новые ордена ему не нужны, да и не будет их, орденов, потому что державе в лице тех, кто ею управляет — вернее сказать, заправляет, — наплевать с высокого дерева и на его старания, и на результат этих стараний, и на него самого. Так на кой ляд он этим занимается, чего, кроме неприятностей, рассчитывает добиться?

Он с невеселой усмешкой покачал головой. Старость — не самое подходящее время для поисков смысла жизни. В его возрасте люди живут по инерции — не живут, а доживают, кое-как продолжая делать то, что делали всю жизнь. Что-то менять в этом возрасте поздно; это время потерь и вынужденного отказа от большинства привычных удовольствий, а не приобретений и новых начинаний. «Вот и живи по инерции, — мысленно сказал он себе, — делай то, что умеешь, и старайся не напортачить. А был в этом смысл или нет, рассудит история. Кабы все так рассуждали: дескать, да какой в этом смысл, чего ради я стану корячиться, — мы б до сих пор на деревьях жили…»

Он знал, что ни с кем и никогда не поделится этими мыслями. Наверное, нечто подобное рано или поздно приходит в голову каждому, кто вообще способен думать на отвлеченные темы, но все помалкивают: что толку попусту молоть языком? Бессмысленно обсуждать и тем более осуждать то, чего не можешь изменить. Но поделиться с кем-нибудь хочется, и чем дальше, тем сильнее. Наверное, именно поэтому раньше люди вели дневниковые записи и корпели над мемуарами, а нынче, спрятавшись за бессмысленными никами, несут разнузданную чушь на интернет-форумах…

Задумавшись о вещах, не имеющих прямого отношения к интересующему его делу, генерал едва не проехал нужный поворот. Спохватившись в последнее мгновение, он резко вывернул руль, опасно подрезав шедший за ним в крайнем правом ряду микроавтобус. Возмущенный гудок клаксона засвидетельствовал тот факт, что водитель микроавтобуса по достоинству оценил этот смелый маневр.

— Сам ты би-би, — смущенно проворчал генерал, немного чересчур быстро загоняя машину в узкий сводчатый тоннель арки, что, пронзая толщу старого, сталинских времен, восьмиэтажного дома, вела в заросший высокими липами и оттого кажущийся особенно темным двор.

Он медленно повел ее по разлинованному полосами света и тени, пятнистому от влаги асфальту, высматривая место для парковки. Мест не было, машины стояли бампер к бамперу по обеим сторонам проезда, забравшись на бордюры, так что, проезжая между ними, слегка отвыкший от самостоятельного вождения генерал побаивался зацепиться боковыми зеркалами. Он поравнялся с нужным подъездом, выжал сцепление и притормозил, в нерешительности глядя перед собой. Вереницы припаркованных справа и слева от проезда автомобилей неровными сплошными цепочками уходили вдаль, теряясь в темноте.

— Вам же хуже, — бросил понятную ему одному реплику его превосходительство, заглушил двигатель и дисциплинированно затянул ручной тормоз.

Подумав, он заодно для надежности воткнул первую передачу, спохватившись, погасил фары и вышел из машины. Снаружи все еще было тепло, но воздух уже начал остывать. Откуда-то налетел легкий ветерок, забрался холодными пальцами под одежду, пощекотал бока, заставив кожу покрыться зябкими мурашками. Генерал поежился, запер машину, опустил ключ в карман пиджака и направился к подъезду, неся в левой руке портфель, а правой шаря по карманам в поисках ключей от входа.

Тощая связка обнаружилась в кармане брюк. Генерал отпер железную дверь подъезда, приложив чип-ключ к контакту электронного замка, и вошел в пахнущий чьим-то подгоревшим ужином полумрак. Из-за дверей квартир доносились мирные вечерние звуки: бормотание телевизора, музыка, людские голоса, детский плач. Где-то наверху лаяла собака — судя по противному визгливому голосу, мелкая, комнатная, из тех, от кого больше хлопот и неприятностей, чем удовольствия, не говоря уже о пользе. Кнопка вызова лифта не горела, на дверях висело отпечатанное на принтере объявление: «Извините, лифт временно не работает». Мысленно отдав должное непривычной вежливости варваров, оставивших восьмиэтажный жилой дом без лифта, генерал начал неторопливое восхождение по лестнице.

Однокомнатная конспиративная квартира, где он изредка встречался с агентами, располагалась на шестом этаже. Там же в тщательно замаскированном сейфе его превосходительство время от времени хранил материалы по текущим делам — не все, а только самые важные, не предназначенные для посторонних глаз. Паранойя — друг чекиста, любил повторять один его хороший знакомый. В этой горькой шутке содержалась изрядная доля правды, но соль тут была не в одной только мании преследования. За долгие годы службы генерал частенько сталкивался с предательством, а в последние десятилетия предательство ради денег из позорного исключения превратилось едва ли не в норму. В данном конкретном случае речь шла о крупномасштабной контрабанде алмазов — то есть об огромных деньгах. Стало быть, и вероятность предательства была чересчур велика, чтобы хранить материалы по этому делу в своем служебном кабинете. Береженого Бог бережет; когда придет время, эти материалы, надлежащим образом оформленные, лягут на широкий, как летное поле военного аэродрома, письменный стол из ценных пород дерева — чей именно, станет ясно, когда клубок размотается до конца. А пока что пусть полежат тут, в норе, о которой не знает ни одна живая душа, кроме особо доверенных, не раз доказавших свою преданность делу лиц…

Поскольку дом строился во времена, когда архитекторы еще не научились экономить на высоте потолков, лестницы тут были достаточно крутые, чтобы вызвать одышку даже у более молодого человека, чем давно перешагнувший порог пенсионного возраста генерал. На площадке между четвертым и пятым этажом он остановился, чтобы отдохнуть и восстановить дыхание. Мысли об алмазах, деньгах и предательстве вызвали вполне прогнозируемую реакцию: переложив портфель в левую руку, генерал запустил правую за лацкан пиджака и привычным движением пальцев отстегнул язычок наплечной кобуры. Прикосновение к теплому от соседства с телом гладкому металлу и ребристой пластмассе удобно изогнутой рукоятки, как обычно, помогло успокоиться, хотя он отлично понимал, что скакать через три ступеньки, паля из пистолета, ему, генералу и, в конце-то концов, пожилому человеку, смешно, глупо и где-то даже неприлично.

Передохнув, он продолжил восхождение, утешая себя тем, что осталось совсем немного. Увы, путь оказался еще более коротким, чем предполагал его превосходительство: едва он миновал пятый этаж и начал штурм последнего лестничного марша, дорогу ему неожиданно преградил какой-то человек, одетый и экипированный, как персонаж шпионского боевика или псевдофантастического сериала наподобие «Секретных материалов». Такое впечатление он производил с первого взгляда; присмотревшись, генерал понял, что вызвано оно миниатюрной видеокамерой, с помощью эластичного ремня укрепленной на голове данного персонажа чуть повыше правого виска. Вмонтированный в камеру светодиодный фонарик был включен, слепя глаза нестерпимо ярким, узким белым лучом. В остальном повстречавшийся его превосходительству человек был одет вполне обыкновенно, а именно в мотоциклетную кожаную куртку, изобилующую металлическими пряжками, заклепками и застежками-«молниями», и черные джинсы, заправленные в высокие ботинки натовского военного образца. На руках у человека были тонкие кожаные перчатки, а на переносице, скрывая глаза и пребывая в явном противоречии с включенным фонариком камеры, поблескивали темные солнцезащитные очки.

Но самой примечательной деталью его гардероба были даже не они, а большой черный пистолет с длинным глушителем, который человек держал стволом вниз в правой руке. Генерал машинально отметил, что это «стечкин»; его рука, действуя как бы по собственной воле, метнулась к левому лацкану пиджака, хотя было без дополнительных разъяснений понятно, что он не успеет — просто не может успеть.

Но он успел — ну, или почти успел. Пистолет, вопреки его опасениям, ни за что не зацепился там, за пазухой, и вышел из кобуры как по маслу. Поднимая его на уровень глаз, генерал большим пальцем сдвинул кнопку предохранителя и взвел курок. Выстрел, которого он ждал все эти мучительно долгие доли секунды, почему-то задерживался; наемный убийца медлил, сверху вниз тараща на генерала темные линзы очков.

— Ишь ты, — насмешливо произнес он, увидев, как поднимается, нацеливаясь ему в лицо, ствол генеральского пистолета, и только после этого наконец вскинул «стечкин» и спустил курок, проделав это с быстротой и точностью, свидетельствовавшими об очень богатом опыте.

Раздался негромкий хлопок, по ступенькам, курясь кислым пороховым дымком, с дребезжащим звоном запрыгала стреляная гильза. Генерал пошатнулся, теряя равновесие, выронил портфель и, чтобы не упасть, навалился всем телом на перила, вцепившись в них обеими руками. Он попытался снова поднять пистолет, но убийца еще трижды выстрелил в него с расстояния, исключающего возможность промаха.

Выпавший из разжавшихся пальцев СПС глухо лязгнул о бетон, руки убитого соскользнули с перил, генерал сполз на ступеньки, медленно, будто нехотя, скатился по ним и замер на выложенной шероховатой метлахской плиткой лестничной площадке.

* * *

Мент был болезненно худой, с бледной костистой физиономией, к которой словно прикипело выражение терпеливой, скучающей скорби. Он сидел за перегородкой из толстого стекла, на вид казавшегося пуленепробиваемым, и со сводящей с ума медлительностью карябал шариковой ручкой по бумаге, время от времени прерывая это важное занятие, чтобы ответить на телефонный звонок. На стекле было написано: «Дежурная часть»; внутри отгороженного барьером обширного помещения, заставленного электронной аппаратурой, которая вряд ли казалась чудом современной техники даже в начале восьмидесятых годов прошлого века, лениво, как сонные рыбы в аквариуме, передвигались, зевая и почесываясь, другие менты — когда два, когда три, а порой и ни одного.

За спиной у Николая Николаевича, как тигр в клетке, расхаживал из угла в угол Марат Дугоев — целый, невредимый, без единой царапины, но раздраженный и злой как черт — вернее, как соплеменный ему шайтан. Было уже полпервого ночи, спортивный режим летел вверх тормашками прямо в тартарары, и, вспоминая состоявшуюся непосредственно перед неудачным покушением воспитательную беседу в раздевалке, Ник-Ник думал, что в смысле сохранения спортивной формы ночной клуб, пожалуй, был бы предпочтительнее. Пусть бы парень не спал до самого утра, пил, курил, выкладывался на танцполе, а потом кувыркался с бабой — да хоть бы и с двумя, если здоровья хватает! Ощутимой пользы ему это не принесло бы, но вреда точно причинило бы куда меньше, чем вся эта бодяга. После такой встряски об утренней тренировке лучше забыть, да и о вечерней, наверное, тоже. Загнать парня в зал — не вопрос, сам пойдет как миленький, но какой от него в таком состоянии будет толк? То-то, что никакого; он сам это понимает, и оттого-то, наверное, больше всего и бесится…

Дописав последнюю строчку, он перечитал заявление, сделал пару мелких исправлений, а потом поставил число и подпись.

— Написали? — не поднимая головы и продолжая что-то выводить ручкой по невидимой из-за барьера бумаге, хмуро и безразлично осведомился мент. На погонах у него виднелись облезлые до тусклого алюминия майорские звезды, и у Николая Николаевича вдруг возникла труднообъяснимая, но твердая уверенность, что этот хмырь ничего там не пишет, а просто разгадывает кроссворд или водит ручкой по воздуху, имитируя бурную трудовую деятельность. — Давайте сюда. — Он принял просунутый Ник-Ником в окошко листок заявления, бегло его просмотрел и поднял на заявителя сонный, недовольный взгляд. — А почему не указали номер машины, из которой стреляли?

— А паспортные данные того, кто стрелял, тебе не нужны, уважаемый? — внезапно подскочив к барьеру, с едва сдерживаемой яростью поинтересовался Дугоев. — Не было на ней номера, слушай! Совсем не было. Вы милиция…

— Полиция, — невозмутимо поправил майор.

— Да хоть гестапо! — окончательно распоясался вспыльчивый кавказец. — Номера машины вам напиши, бандита сам поймай… только не помни нечаянно, а то сам вместо него сядешь!

— Это непременно, — подтвердил майор. — За дебош в дежурной части и оскорбление сотрудника при исполнении тоже, между прочим, на нары можно загреметь.

Хорошо зная своего подопечного, опытный тренер без труда представил, что может произойти дальше. Слово за слово, и майор от угроз перейдет к действиям, здесь появится парочка сержантов, и вот тогда-то Черный Барс, который, похоже, только того и ждет, покажет себя во всей красе, заработав уже не десять суток, а сколько-то лет — сколько именно, зависит от того, как быстро менты сообразят, что надо уносить ноги.

В любом случае о поездке в Соединенные Штаты и схватке за чемпионский титул придется забыть; это будет крах — не только карьерный, но и финансовый, поскольку в этого кавказского забияку Николай Николаевич вложил практически все, что у него было.

— Тихо, тихо, — беря Марата за рукав и почти силой оттаскивая от пуленепробиваемой стеклянной клетки, в которой в данный момент находились целых четыре заинтересованно наблюдающих за происходящим мента, сказал он, — успокойся, не кипятись. Извините, — с просительной улыбкой обратился он к майору, — парень перенервничал. У него чемпионат мира на носу, тренироваться надо днем и ночью, напряжение, сами понимаете какое, а тут еще и это…

— Спортсмен, что ли? — поверх головы низкорослого тренера разглядывая Черного Барса, который, повернувшись к нему спиной и засунув руки в карманы, набычившись, сверлил яростным взглядом выкрашенную масляной краской стену, спросил майор. — Борец, наверное?

— Боями без правил не интересуетесь? — сказал Ник-Ник. — Это же Марат Дугоев — Черный Барс!

— Да ладно! — изумился мент. — Погодите, погодите… — Он снова заглянул в составленное Николаем Николаевичем заявление. — А вы, стало быть, его тренер? Николай Безродный? Так я ж вас помню! Вы у нас занятия по рукопашному бою проводили! Самбо там, дзюдо…

— Было дело, — сдержанно кивнул Ник-Ник.

Он не очень любил вспоминать тот период своей жизни, как, впрочем, почти все, что было с ним до сорока пяти лет. Фамилию Безродный ему дала какая-то лишенная проблесков фантазии тетка в детском доме — вернее, в доме ребенка, куда он попал после того, как его в месячном возрасте подкинули на ступеньки больницы в захолустном райцентре. В детдоме, где он воспитывался до окончания средней школы, ему приходилось несладко. Там, как в темном лесу, прав был тот, кто сильнее, а он уродился мелким и хилым, так что доставалось ему крепко. Именно поэтому, когда приехавший в райцентр по распределению выпускник института физкультуры открыл в городе секцию бокса, одиннадцатилетний Колька Безродный был одним из первых, кто в нее записался. Отработав положенный по закону срок, тренер уехал; секция распалась, а через месяц вместо нее в том же подвальном зале открылась секция самбо.

В боевых единоборствах Николай, кажется, нашел себя — во всяком случае, способности к этому делу у него были. Правда, мировых высот в большом спорте он не достиг — потому, наверное, что сильно разбрасывался, переходя от самбо к вольной борьбе, от вольной борьбы к дзюдо, а от дзюдо — к другим, более экзотическим видам боевых искусств. Когда в Советском Союзе запретили карате, он приобрел первый опыт подпольных занятий спортом; следующим шагом стало участие в боях без правил, и здесь он тоже был одним из тех, кто первым вышел на ринг. Его ловили, штрафовали, грозились посадить и однажды чуть было действительно не посадили; у него отобрали добытое потом и кровью звание заслуженного мастера спорта и запретили участвовать в официальных соревнованиях. В середине девяностых он, уже вышедший в тираж по возрасту, давал уроки столичной братве — солнцевским, люберецким и прочим быкам; к концу десятилетия его пригласили на работу спохватившиеся — как всегда, запоздало — «внутренние органы». Позже он тренировал офицеров ФСБ — без особого энтузиазма, ибо испытывал против этих «рыцарей плаща и кинжала» не менее стойкое предубеждение, чем против милиции, но добросовестно, потому что не умел работать спустя рукава, да и заведенные по ходу тренировочного процесса знакомства впоследствии могли оказаться весьма и весьма полезными.

Немного окрепнув в финансовом отношении и обзаведясь наконец приличным социальным статусом, он ушел на вольные хлеба, взявшись выковывать из талантливых уличных драчунов будущих чемпионов. При грамотном подходе дело это оказалось достаточно прибыльным; теперь Николай Николаевич ездил по Москве на новеньком японском пикапе и проживал в элитном многоэтажном доме, соседствуя с богатыми бизнесменами, думскими депутатами, знаменитыми спортсменами и звездами шоу-бизнеса, в большинстве своем оказавшимися теми еще козлами (каковое открытие, кстати, Ник-Ника нисколечко не удивило).

С высоты его нынешнего положения месяцы, проведенные в спортивном зале московского ГУВД в обнимку с обильно потеющими, пыхтящими и сопящими капитанами и майорами, смотрелись достаточно убого. Но из песни слова не выкинешь — что было, то было, тем более что в данном конкретном случае посеянные почти полтора десятка лет назад семена, похоже, готовы были дать вполне приемлемые плоды.

— Это ж надо, как тесен мир! — обрадованно воскликнул майор, слегка просветлев лицом. — Значит, теперь чемпионов тренируете?

— Чемпиона, — поправил Безродный. — Я не жадный, мне одного с головой хватит.

— Понимаю, понимаю, — бросив быстрый взгляд в сторону Дугоева, с ироническим оттенком произнес майор. — Что ж, не стану вас задерживать. Заявление ваше я зарегистрирую по всем правилам, можете не волноваться. Телефон… — Он снова заглянул в заявление. — Телефон свой вы указали, вас вызовут для дачи показаний… Так что можете отправляться домой.

— Минуточку, — попросил Ник-Ник и, обернувшись к Дугоеву, сказал: — Подожди меня снаружи, только никуда не уходи.

— Куда я пойду пешком, э? — буркнул тот и, безнадежно махнув рукой, покинул помещение.

Безродный снова повернулся к майору, положил локти на барьер и, нагнувшись к окошечку, загороженному изнутри прозрачным щитком, просительно произнес:

— Слушай, командир, тут такое дело… Ну, ты же понимаешь! Впереди ответственный бой, к началу которого он у меня должен быть как огурчик.

— А чем я могу помочь? — удивился мент.

— Да я про журналистов, — с досадой уточнил Ник-Ник. — Если пронюхают про эту историю, житья парню не дадут, его через неделю впору будет не на ринг, а в психушку отправлять. Как бы все устроить так, чтобы эти гиены ничего не узнали?

Майор снова поскучнел и задумчиво потеребил кончик длинного хрящеватого носа.

— Н-ну-у, я даже и не знаю… Покушение на жизнь чемпиона России по боям без правил — это ж, можно сказать, сенсация…

— Факт, — подтвердил Ник-Ник, запуская руку во внутренний карман куртки и доставая оттуда бумажник в знак того, что правильно понял намек. — В другое время я б им за такой пиар еще и приплатил бы. Но нам сейчас нужен не их вонючий пиар, а чемпионский пояс, который эти шакалы могут помешать добыть. Ему нужен покой и полная сосредоточенность, он сейчас как космонавт перед полетом, какие тут журналисты, какие сенсации! Ты подумай, майор, от тебя сейчас, можно сказать, престиж страны зависит! Вот интересно, а сколько они тебе могли бы заплатить за информацию?

Майор снова задумчиво потеребил кончик носа, возвел взор к потолку, а потом назвал вслух сумму, которая, вероятно, была начертана там, на потолке, видимыми ему одному и незримыми для всех остальных письменами.

Не без труда сдержав изумленный возглас и даже умудрившись сохранить невозмутимое выражение лица, Николай Николаевич отсчитал деньги, а затем, памятуя о том, с кем имеет дело, разыграл маленький спектакль: достал блокнот, вырвал из него листочек, сделал вид, будто что-то на нем пишет, обернул им деньги и протолкнул в окошко со словами:

— Вот здесь еще один телефон, по которому меня можно найти, — так, на всякий пожарный случай.

Майор бросил на листочек беглый взгляд, на ощупь оценил толщину того, что было им обернуто, спрятал его в карман, кивнул и изрек:

— Да вы не беспокойтесь насчет журналистов. Я их сам не люблю и сроду с ними не сотрудничал: деньги деньгами, гласность гласностью, а интересы следствия надо блюсти!

— Очень правильная позиция, — даже не улыбнувшись, со значительным видом кивнул Ник-Ник. — И еще один вопрос. Я понимаю: как говорится, нет тела — нет и дела. Но и вы поймите: не хотелось бы, чтобы за месяц до финального боя у меня на руках вместо претендента на звание чемпиона оказался покойник. Ему бы охрану выделить, что ли…

Он сделал красноречивое движение бумажником, но майор отрицательно покачал головой. Это свидетельствовало о его относительной порядочности: по крайней мере, он обещал только то, что действительно мог сделать.

— Это не ко мне, — честно сообщил он. — Обратитесь к начальнику. Утром приходите, его кабинет на втором этаже. Сомневаюсь, конечно, людей у нас и так не хватает, но попытка не пытка. А лучше отправляйтесь прямо в главк, на Петровку, — может, там повезет.

Распрощавшись с дежурным, который в ответ на его вежливое «до свидания» буркнул что-то нечленораздельное, Николай Николаевич вышел на крыльцо отделения. Дугоев дисциплинированно дожидался его, наслаждаясь видом на вытоптанную клумбу и дремлющий под фонарем сине-белый «уазик». При этом он злостно нарушал спортивный режим, куря сигарету. Приблизившись, Ник-Ник первым делом аккуратно вынул окурок у него изо рта и выбросил в стоящую у входа урну, после чего закурил сам.

— Я вижу, насчет Америки ты передумал, — мягко заметил он, следя за прихотливыми извивами подсвеченного ртутной лампой табачного дыма в неподвижном ночном воздухе.

— Просто этот мент мент взбесил, — без необходимости сообщил очевидный факт простодушный, как все истинные спортсмены, кавказец. — Никого они не станут искать. А если станут, то не найдут. Они без навигатора собственную ширинку найти не могут, я на них досыта насмотрелся и дома, и тут, в Москве.

— Ну, вдруг им повезет, — сказал Безродный. — Ты об этом не думай, сынок, у тебя свои дела, у них — свои. Тебе тренироваться надо, остальное — не твоя забота. Ты к этому бою полжизни шел, так что ж теперь — все коту под хвост?

— Зачем коту под хвост? Не надо, слушай! Я кошек люблю, барс — тоже кошка, зачем ей столько всего под хвост совать? Это же больно, э!

Ник-Ник усмехнулся.

— Молодец, — сказал он, — чувство юмора терять нельзя. Айда по домам, что ли. Ты как, тренироваться завтра сможешь?

— Смогу, — ответил Марат. Это прозвучало спокойно и уверенно: быстро вспыхивая, он так же быстро остывал и теперь, как ясно видел тренер, не изображал спокойствие, а действительно был спокоен. — Потому что надо. Мне надо, тебе надо, людям надо, которые за меня болеют…

— Молодец, — повторил Безродный. — Вот и работай, а все остальное — моя забота. А с куревом завязывай. Добудешь чемпионский пояс — кури сколько влезет. А пока ты только претендент, имей в виду: еще раз увижу у тебя в руках сигарету, отниму и засуну… сам знаешь куда. Под хвост.

— Ва-а-ай! — с деланым испугом протянул Дугоев и рассмеялся.

Ник-Ник отечески похлопал его по твердому, как дерево, плечу, и, спустившись с крыльца, они рука об руку двинулись к стоящему поодаль пикапу тренера. Черный Барс оживленно обсуждал план тренировок, но Николай Николаевич заметил, что на ходу он украдкой поглядывает по сторонам, словно опасаясь нового выстрела из темноты.

Глава 3

Общеизвестно, что на забитую по всем правилам стрелку надлежит являться точно в назначенное время — желательно минута в минуту. Считается, что опоздание служит признаком неуважения к партнеру, а заблаговременный приход могут расценить как свидетельство нечестных намерений и коварных замыслов. Киллер в потертой мотоциклетной кожанке и темных очках прекрасно знал это правило, но на сей раз решил им пренебречь, тем более что его так называемые партнеры, по его твердому убеждению, тоже были не из тех, кто свято блюдет кодекс чести российского бандита.

Свидание, на языке упомянутой категории граждан именуемое стрелкой, было назначено в полдень в литейном цеху заброшенного завода, расположенного примерно в сорока километрах от Московской кольцевой автодороги. В незапамятные времена завод производил что-то железное — что именно, киллер не знал, да это его и не особенно интересовало. Люди покинули это место полтора десятка лет назад, оборудование давным-давно демонтировали и вывезли; то, что осталось, ни для кого не представляло интереса, тем паче что осталось всего ничего — в основном ржавые металлоконструкции, настолько громоздкие, что стоимость их демонтажа и утилизации делала данную операцию убыточной, а следовательно, абсолютно бессмысленной.

В цеху, где должна была состояться историческая встреча с представителем заказчика, было пусто, тихо и грязно. В распахнутые настежь ворота намело сухой листвы, на полу сквозь стыки ребристых чугунных плит проросла чахлая трава; цех пустовал уже давно, открытый ветрам и дождю, но пропитавший заросшие копотью стены едкий дух литейного производства был настолько стойким, что явственно ощущался до сих пор. Под крышей копошились, скребя коготками по железу, роняли вниз мусор и перья и утробно ворковали проникшие в цех через выбитые зенитные окна голуби. На покрытом толстым слоем черно-бурой пыли полу белели их многочисленные визитки; там, где сквозь прохудившуюся кровлю просачивалась дождевая вода, пыль превратилась в липкую грязь, а в углублениях неровного пола кое-где поблескивали лужи.

Цех казался вымершим, безлюдным, но на поверку это было не совсем так. Киллер в темных очках обосновался в одном из помещений второго этажа, куда поднялся по погребенной под многолетними напластованиями копоти лестнице в торцовой части здания. Для человека, никогда не исследовавшего закоулки литейных цехов, данное помещение выглядело довольно странно. Обширное, с высоким потолком и, как и все в этом здании, закопченное и запыленное сверх всякого предела, оно было почти пустым. На полу, полностью его скрывая, громоздились похожие на барханы кучи какой-то бурой порошкообразной субстанции — то ли земли, то ли песка, то ли все той же вездесущей копоти. В пыли поблескивали россыпи мелких металлических шариков; в углу, отгороженный частично завалившимися железными щитами, тихо ржавел под слоем мохнатой копоти массивный, ни на что не похожий остов дробоструйки — установки для грубой первичной обработки чугунных отливок.

Все здесь, на что ни посмотри, было ровного черно-буро-серого цвета и казалось бархатистым, как заросшая сажей внутренняя поверхность печной трубы. Пробыть здесь хотя бы минуту и не испачкаться представлялось решительно невозможным, но киллеру в темных очках доводилось успешно решать и куда более сложные задачи. Он заранее знал, куда направляется, и взял себе за труд подготовиться. Теперь он с удобством расположился на установленном недалеко от окна складном парусиновом стульчике. В частом оконном переплете недоставало доброй половины стекол; те, что еще держались в раме, были закопчены и запылены до почти полной потери прозрачности, так что свет в помещение проникал в основном через дыры.

Киллер курил, нарушая собственное правило, согласно которому никогда не потакал своим вредным привычкам, находясь при исполнении. Такой уж сегодня выдался день — без законов, без правил, без руля и ветрил. Белевшая на полу подле складного стула россыпь окурков свидетельствовала о том, что киллер сидит здесь уже не первый и даже, наверное, не второй час. Окурки не лгали: вольный стрелок в потертой мотоциклетной кожанке занял эту позицию в половине четвертого утра. Сейчас стрелки часов подбирались к десяти, прозрачно намекая, что он попусту угробил время, которое, не будь таким параноиком, мог бы провести в собственной постели.

Он несколько раз слышал шум проезжающих мимо машин, в основном дизельных грузовиков, но ни одна из них не свернула к заводу с проходившей неподалеку второстепенной шоссейной дороги. Это было в порядке вещей: все, что можно украсть, отсюда украли давным-давно, а для романтических прогулок это место решительно не подходило.

Было без пяти десять, когда чуткий слух профессионального охотника за головами уловил почти неслышный шелестящий звук работающего на малых оборотах, идеально отлаженного двигателя, шуршание шин по разбитой подъездной дороге и хруст раздавленного колесами шлака. Затоптав окурок, вольный стрелок подался к окну и увидел медленно, будто крадучись, приближающийся к цеху японский внедорожник со столичными номерами.

— Вот и вы, голубчики, — усмехнувшись, вслух произнес стрелок. — Кто рано встает, тому Бог подает, верно?

Он вынул из внутреннего кармана кожанки оснащенную эластичным ремнем миниатюрную видеокамеру, задумчиво, пребывая в явном сомнении, подбросил ее на ладони и спрятал обратно в карман. Он впервые работал так, с фиксацией на видео каждого своего шага. На этом настоял заказчик. Правда, эпизод, который должен был разыграться в этих убогих декорациях через пару-тройку минут, в сценарии отсутствовал, но первоначальный вариант задуманного заказчиком финала новоявленного кинооператора решительно не устраивал, и он решил, что в данном случае лучше обойтись без камеры: сцен кровавого насилия в мировом кинематографе и так более чем достаточно.

Покинув насиженное место, стрелок по заранее разведанному маршруту перебазировался на крышу цеха. Его высокие ботинки на толстой рубчатой подошве глубоко погружались в черно-бурую пыль, что похоронила под собой ступени лестницы, оставляя в ней бесформенные ямки. Пыль полностью гасила звук шагов, и, поднимаясь наверх, он не особенно осторожничал. Очутившись на крыше, он пригнулся, на полусогнутых ногах перебежал открытое пространство и присел на корточки около длинной, тянущейся по центру кровли вдоль всего цеха стеклянной надстройки.

Небо было ясное, солнце поднялось уже довольно высоко, высушив ночную росу и ощутимо разогрев лохматый от старости, поросший пучками хилой травы рубероид мягкой кровли. На полуразрушенном парапете шелестели наполовину пожелтевшей и уже заметно поредевшей листвой молодые березки, и крыша, как золотыми монетами, была усеяна опавшими листьями. У основания надстройки было полно старых полусгнивших березовых сережек, похожих на мертвых гусениц. Опустившись на одно колено, киллер осторожно заглянул в цех через дыру, оставшуюся на месте выбитого стекла.

Джип уже был там. Вкатившись в распахнутые ворота, он остановился посреди цеха, поблескивая слегка запылившимися бортами. Дверцы его распахнулись, и оттуда почти одновременно выбрались трое мужчин в армейском полевом камуфляже без знаков различия. Проделано это было бодро, молодцевато, и, наблюдая сверху за процессом выгрузки, киллер слегка им позавидовал: чувствовалось, что ребята, во-первых, пребывают в отменной физической форме, а во-вторых, отлично выспались и плотно позавтракали перед выездом на задание. Правда, этим поводы для зависти исчерпывались; тому, что ожидало этих парней в ближайшем будущем, позавидовать было сложно.

Открыв распашные двери в заднем борту внедорожника, бойцы разобрали багаж. Он состоял из компактной автоматической винтовки с мощным телескопическим прицелом и двух автоматов Калашникова. В наплечных кобурах, что висели у каждого из бойцов слева под мышкой, тоже наверняка хранились не бутерброды, и притаившийся на крыше наблюдатель отбросил последние сомнения, которых и до того было немного.

Заказчик повел себя вполне ожидаемо — то есть не по правилам. Киллер не имел сомнительной чести знать этого человека лично, но он превосходно изучил эту породу людей во всех ее не особенно привлекательных проявлениях. Каждый из ее представителей мнит себя центром вращения Вселенной; этим людям плевать на правила, для каждого отдельно взятого случая они устанавливают свои — те, которые их устраивают в данный момент. Они считают себя страшно оригинальными и независимыми в суждениях, но именно это делает их предсказуемыми, а значит, уязвимыми.

Ликвидация генерала ФСБ — дело серьезное, непростое. Заказчик, которому упомянутый генерал перешел дорогу, долго и осторожно искал исполнителя — профессионального, не дающего осечек киллера с именем и репутацией. Наличие имени и репутации означает, что их обладатель не только хорошо стреляет, но и свято блюдет правила своей профессии: во что бы то ни стало выполняет принятый заказ, а выполнив, немедленно о нем забывает. Настоящий профессионал никогда не станет шантажировать заказчика — такому умнику не место не только в профессии, но и вообще на белом свете, — и тот, кто потратился на его услуги, может быть спокоен и за результат, и за последствия. Профессиональные киллеры не кидают заказчиков и очень не любят, когда заказчики пытаются кинуть их.

Именно это и происходило в данный момент. Вряд ли причиной происходящего стало нежелание до конца оплачивать оказанную услугу; скорее всего, заказчик просто решил подстраховаться. Понять его было несложно: тот, кто сам редко держит слово, никому не верит, считая надежной гарантией молчания только смерть.

Киллер извлек из-за пазухи увесистый «стечкин», вынул из бокового кармана куртки длинный глушитель и, продолжая смотреть в выбитое зенитное окно, несколькими привычными движениями навинтил его на ствол. Ударом ладони загнав в рукоятку обойму, он дослал в ствол патрон. Сопровождавшие эти нехитрые действия металлические щелчки привлекли внимание голубя, сидевшего на бугристой от многолетних напластований помета ржавой стальной балке перекрытия. Встрепенувшись, пернатый завсегдатай городских помоек повернул голову, устремив на источник побеспокоившего его шума взгляд обведенного оранжевым кружком радужки выпуклого черного зрачка. Киллер поднес к губам обтянутый кожей перчатки указательный палец, призывая птицу к молчанию, и та, словно и впрямь вняв безмолвной просьбе, спокойно отвернулась, втянула голову в плечи, нахохлилась и погрузилась в прерванную появлением чужака медитацию.

Черный японский джип зажег белые фонари заднего хода и, пятясь, почти неслышно выкатился из цеха. По-охотничьи держа винтовку на локтевом сгибе, снайпер свободной рукой указал своим товарищам позиции, которые тем следовало занять. Судя по его жестикуляции, позиции эти располагались в пустующих помещениях второго этажа, откуда можно было вести наблюдение и огонь через выходящие в цех окна. О чем-то коротко переговорив, все трое направились к пустому дверному проему, за которым находилась лестничная клетка.

— Как дети, ей-богу, — пробормотал засевший на крыше наемник.

Подобравшись к парапету, он проследил за машиной и убедился, что та покинула территорию завода. На соседних крышах тоже никого не было; удостоверившись, что это так, наемник пожал плечами и сделал губами пренебрежительное: «Пф!» На каждого мудреца довольно простоты; сам поступая, как бог на душу положит, заказчик отчего-то наивно полагал, что киллер, с которым он задумал расплатиться пулей, станет действовать строго по правилам: явится на место встречи минута в минуту, ни о чем не подозревая, выйдет на середину цеха и безропотно позволит прострелить себе голову.

Ну-ну.

Больше ни от кого не прячась, поскольку прятаться было не от кого, киллер выпрямился во весь рост, указательным пальцем поправил съехавшие к кончику носа темные очки и, держа пистолет с глушителем стволом вниз в опущенной руке, неторопливо зашагал к закопченному, исписанному непристойностями кирпичному оголовку лестничной клетки, что возвышался у края крыши, как ходовая рубка морского сухогруза.

* * *

Открыв глаза, Марат сразу понял, что проспал. Ложась спать в два часа ночи, он забыл задернуть шторы, и теперь яркое утреннее солнце, вскарабкавшись на крышу соседнего дома, било прямо в глаза, заставляя отворачивать лицо и жмуриться.

Так, жмурясь, Марат спустил ноги на пол и сел на кровати. Голова сразу закружилась, к горлу подкатил тугой ком тошноты. Ощущение было полузабытое, но хорошо знакомое, памятное с того самого дня, когда он проснулся после школьного выпускного вечера, на котором они с ребятами по неопытности здорово переборщили со спиртным. Его первый тренер по вольной борьбе — там, в Махачкале, — увидев, в каком состоянии его подающий большие надежды воспитанник явился в спортзал, провел с ним воспитательную работу, после которой Марат еще неделю не мог сесть не поморщившись и, наверное, ел бы стоя, если бы не боялся насмешек окружающих.

Часы на прикроватной тумбочке показывали начало одиннадцатого. Утренняя тренировка была назначена на десять; с учетом пробок и всего прочего дорога до спортзала отнимала от часа до полутора, так что опоздал он окончательно и бесповоротно, и торопиться ему, следовательно, было некуда.

Сидя в одних трусах на развороченной постели, Марат потер ладонью колючий подбородок и энергично почесал в затылке. Память от этого не вернулась, зато голова закружилась с пугающей, прямо-таки нечеловеческой силой.

— Ва-а-ай, шайтан, — жалобно пробормотал Марат и, чтобы не свалиться с кровати, снова прилег.

То, что он испытывал в данный момент, во всех своих проявлениях было неотличимо от жесточайшего похмелья. Мысли путались, память была разорвана в клочья, которые на мгновение выплывали из тошнотворно клубящегося в голове тумана только затем, чтобы тут же нырнуть обратно. Смутно вспоминалась белая «шестерка», рука с пистолетом, хлесткие щелчки выстрелов, звон бьющегося стекла, встревоженное, напряженное лицо Ник-Ника и другое, чужое лицо — не лицо, а рожа, спрятавшаяся за толстым пуленепробиваемым стеклом и оттуда, пользуясь полной безнаказанностью, пренебрежительно цедящая граничащую с издевательством чушь…

Кое-как сложив эти разрозненные обрывки в единое целое и проанализировав то, что получилось, Марат пришел к выводу, что помнит не так уж и мало. Чего он не помнил, так это застолья, результатом которого стало его теперешнее состояние. В доме у него спиртного не водилось; домой его привез Ник-Ник, что автоматически исключало остановку в каком-нибудь ночном кабаке. В магазинах нынче спиртное после десяти вечера не продают, с соседями он не настолько дружен, чтобы посреди ночи стучаться в двери и набиваться в собутыльники… Так в чем же тогда дело?

Лежащий на тумбочке мобильный телефон вдруг осветился, басовито зажужжал и, продолжая вибрировать и ритмично вспыхивать разноцветными огоньками, заиграл лезгинку. Пользоваться таким рингтоном здесь, в Москве, было небезопасно — точнее, было бы, не являйся Марат Дугоев тем, кем являлся. Ему периодически приходилось ставить на место агрессивных борцов за чистоту русской нации и московских улиц, и Ник-Ник сто раз пытался уговорить его сменить мелодию на мобильнике, упирая в основном на то, что однажды, отстаивая свои музыкальные вкусы, Марат не рассчитает силы, убьет кого-нибудь насмерть и сядет за решетку. Тренер, конечно же, был прав — как, впрочем, и всегда, — но поступиться гордостью было трудно.

Дотянувшись до телефона и взглянув на дисплей, Марат обнаружил, что Ник-Ник легок на помине. Этого следовало ожидать: тренировка должна была начаться четверть часа назад, и, не обнаружив будущего чемпиона в назначенном месте в назначенное время, тренер забеспокоился.

— Э! — огорченно воскликнул Марат, представив, насколько сильным должно быть это беспокойство с учетом событий минувшего вечера. — Да, — сказал он в трубку, — здравствуй, уважаемый.

— Ты где? — забыв поздороваться, спросил тренер.

Марат тяжело, покаянно вздохнул.

— Дома, — признался он, очень своевременно вспомнив, что машину накануне вечером увезли на эвакуаторе. Ехать за ней теперь предстояло на другой конец Москвы, и едва не сорвавшаяся с кончика языка ложь о пробке, в которой он якобы застрял, прозвучала бы, мягко говоря, неубедительно. — Прости, уважаемый, проспал. Сам не знаю, как получилось, клянусь!

— Проспал? Ну, это еще куда ни шло, — сильно его удивив, озабоченно, но с явным облегчением произнес Ник-Ник. — Ты вчера сколько таблеток принял?

— Таблеток? — изумился Дугоев. — Каких…

Тут его блуждающий взгляд наткнулся на цилиндрический пластиковый пузырек с яркой этикеткой, почему-то стоящий на полу у кровати, и он замолчал, припомнив кое-что еще из событий минувшего вечера.

— Понятно, — сказал тренер. — Я же предупреждал: не усердствуй, препарат сильный. Мог бы, между прочим, и не проснуться. Ох, Маратик, тяжко мне с тобой! Ни в чем меры не знаешь, как маленький, честное слово!

— Прости, уважаемый, — повторил Марат.

— Ладно, проехали, — на удивление быстро остыл Ник-Ник. — Сам виноват, не надо было тебе эту дрянь предлагать, но уж больно ты вчера взвихрился… Короче, что ни делается, все к лучшему. Оно, пожалуй, и хорошо, что проспал. Я тут застрял; когда освобожусь, не знаю…

— Где? — в свою очередь забеспокоился Марат. — Помощь нужна? Я подъеду, слушай!

— Остынь, — непререкаемым тоном отрезал тренер. — Только тебя тут и не хватало. Я на Петровке. Заскочил перед тренировкой, думал, справки наведу, запишусь на прием, то да се… А мне говорят: подождите, вас сейчас примут. Вот жду. Может, удастся договориться, чтоб тебе охрану выделили.

— Какую охрану? — запротестовал Марат. — Зачем, э?!

— Сколько ж ты их сожрал-то, болезный? — сочувственно произнес Ник-Ник. — Ну, начисто же память отшибло! Чайку попей, прими контрастный душ — глядишь, и оклемаешься. Охрана ему не нужна… А в Нью-Йорк я что повезу — цинковый ящик с твоими останками? Нет уж, дорогой, ты мне живым нужен!

Марат сильно потер ладонью свободной руки наморщенный лоб. Теперь он, кажется, вспомнил все, и вместе с бессильной яростью, которую всколыхнуло это воспоминание, пришло понимание того, что тренер снова прав: охрана ему, увы, необходима — разумеется, лишь в том случае, если он хочет дожить до финальной схватки за право носить чемпионский пояс.

Все было правильно, теперь он помнил это очень четко: в него стреляли на крыльце спортивно-развлекательного комплекса, его машине продырявили все четыре покрышки, после чего они с тренером почти три часа проторчали в полиции — разумеется, безо всякого толку. Потом Ник-Ник отвез его домой на своем пикапе, и к концу пути Марат окончательно успокоился. Нервы у него были железные, к пальбе и свисту пуль над головой он привык с детства, а к перспективе умереть в расцвете лет относился с полнейшим пренебрежением: не искал смерти, но и бегать от нее не собирался, полагая это занятие недостойным настоящего мужчины.

Ник-Ник, выглядевший куда более встревоженным, чем его воспитанник, вызвался проводить Марата до квартиры. Дугоев высказался в том смысле, что он не юная девственница, честь которой надлежит всячески беречь и охранять, а Ник-Ник — не брат упомянутой девственницы, чтобы повсюду таскаться за ней, грозно хмуря брови и поминутно хватаясь за кинжал. Тренер ответил на этот перл истинно кавказского остроумия лишь кислой улыбкой, из которой следовало, что спорить с ним сейчас бесполезно — опять же как всегда.

Марат жил на четвертом этаже старой хрущевской пятиэтажки, уже не первый год дожидавшейся своей очереди пойти на снос. Сбережений свежеиспеченного чемпиона России по боям без правил пока хватило лишь на однокомнатную клетушку в этом ветхом курятнике, но Дугоев радовался тому, что имел: как ни крути, это было его собственное, заработанное своим трудом и приобретенное на вполне законных основаниях жилье, да не где-нибудь, а в самой Москве. Это только начало; когда он станет чемпионом мира, всё, в том числе и уровень его благосостояния, изменится, будто по волшебству. Так говорил Ник-Ник, а уж он-то врать не станет!

Словом, поднимаясь по лестнице к себе на четвертый этаж, Марат был уже абсолютно спокоен и даже начал позевывать в волосатый кулак: часы показывали половину второго, а ложиться, в чем бы ни обвинял его сгоряча Ник-Ник, он привык рано — режим есть режим. Тренер шел за ним, отставая на две ступеньки, и монотонно бубнил что-то умиротворяющее — про то, что он этого так не оставит, что у него полно знакомых в МВД и даже на Лубянке, что они не откажутся помочь своему наставнику в таком пустяковом деле и что злоумышленники очень скоро поймут, что задрали хвост не на того человека, и пожалеют, что не умерли в колыбели от какого-нибудь, не к ночи будь помянут, коклюша.

Одолев последний лестничный марш, Марат остановился так резко, что продолжающий бубнить и грозиться Ник-Ник с разгона воткнулся головой ему в поясницу. Дверь, ведущая в квартиру Дугоева, располагалась точно напротив лестницы, и, едва взглянув на нее, Черный Барс понял, что ничего не кончилось. Там так и было написано: «Это только начало».

Написано было не на чем попало, а на стандартной бумажной мишени, отпечатанной типографским способом и прилепленной к двери с помощью комка жевательной резинки. Мишень была пробита точно по центру, так что от пропечатанной там десятки остался только намек; «Это только начало» было написано сверху, а снизу, по белому полю, на жаргоне стрелков именуемому молоком, красовалось выведенное от руки теми же печатными буквами дополнение: «Гуд бай, Америка!»

Тут в воспоминаниях Марата опять наблюдался провал, но в этом-то как раз и не было ничего удивительного: он никогда не мог вспомнить, что говорил и делал во время изредка накатывающих на него припадков неконтролируемого бешенства. Так, например, он даже под страхом смерти не сумел бы вспомнить подробности заключительного раунда боя за титул чемпиона России. Ник-Ник утверждал, что, если бы его не оттащили, соперник, а возможно и рефери, не пережил бы тот вечер. У Марата не было оснований не верить тренеру, но вспомнить, как все это происходило, он был просто не в состоянии.

Так вышло и на этот раз. Помнилась дверь с прилепленной посередке мишенью, а потом — сразу, без перехода — разгромленная кухня, хлещущая из крана в раковину вода, промокшая спереди футболка, стакан, лязгающий о передние зубы, и перепуганный насмерть Ник-Ник, дрожащей рукой сующий ему в рот какие-то таблетки со словами: «Глотай, сынок, глотай. Тихо, тихо, все нормально. Ты просто проглоти, увидишь, как сразу полегчает. А если заснуть не сможешь, прими еще, только аккуратно, не перестарайся, таблеточки сильные…»

Заснуть он, судя по всему, не смог и по совету тренера наглотался таблеток, по неопытности хватив лишку — отсюда и позднее пробуждение, и сопутствующие ему ощущения. Что ж, с этим он, по крайней мере, разобрался; разобраться с остальным будет не так просто, но всему свое время.

— Ладно, — хрипло сказал он в трубку, — все нормально. Я уже в порядке.

— Вот и хорошо, — не без сомнения похвалил Ник-Ник. — Сиди дома, никуда не выходи. Как закончу, заеду к тебе, расскажу что да как.

— Хорошо, — безропотно согласился Марат, — буду ждать. Удачи тебе, уважаемый.

Бросив телефон на тумбочку, он натянул спортивные брюки и майку, сунул босые ноги в тапочки и, шаркая задниками, как старик, побрел на кухню заваривать зеленый чай.

Глава 4

Джип мягко перевалил через рельсы заросшей бурьяном узкоколейки и пошел петлять в мрачном лабиринте узких замусоренных проездов между полуразрушенными корпусами опустевших много лет назад заводских цехов. Денек выдался ясный, солнечный, но освещение никак не влияло на производимое этим местом гнетущее впечатление. Вокруг не было видно никаких признаков жизни, даже бродячие кошки и собаки обходили завод стороной, поскольку тут им было нечем поживиться.

Чайник сидел спереди, рядом с водителем, на месте, которое до сих пор считают «хозяйским» разве что председатели небогатых колхозов. Вообще-то, его звали Виктором Павловичем Чайкиным, но в незапамятные времена какой-то шутник сообразил поменять местами «к» и «н» в его фамилии, и обидное прозвище, в которое она после этого превратилась, каким-то таинственным образом преследовало Виктора Павловича всю жизнь, переходя вместе с ним из школы в институт, из института в коммерческую фирму, где он начал свою трудовую деятельность, из фирмы в камеру следственного изолятора, оттуда в лагерный барак и так далее.

Правда, те, кто в данный момент делил с ним пространство салона, Чайником его не называли: водитель — потому, что его дело было помалкивать и крутить баранку, а разместившийся на заднем сиденье пассажир — потому, что обладал достаточно высоким социальным статусом, чтобы считать употребление прозвищ, кличек и жаргонных слов ниже своего достоинства. Конечно, начальник охраны богатого и влиятельного человека — птица не шибко высокого полета, но по сравнению с Виктором Чайкиным, промышляющим посредничеством при обстряпывании сомнительных делишек, даже этот лощеный холуй выглядел настоящим генералом.

Чайник принципиально игнорировал эту вопиющую разницу в общественном и финансовом положении и даже не пытался сойти здесь за своего. Он ехал по грязному делу в грязное место и потому, в отличие от хлыща на заднем сиденье и его водителя, оделся соответственно — в немаркие джинсы из синтетической ткани, крепкие ботинки и кожаную куртку, под которой виднелась простая серая фуфайка. Оружия при нем не было: своим главным оружием Чайник считал головной мозг, а что до стреляющего железа, так его он старался вообще не брать в руки.

За очередным поворотом прямо по курсу открылась черная пасть распахнутых настежь ворот литейного цеха. Ворота были громадные, рассчитанные на тепловоз, некогда таскавший вагоны с отливками по узкоколейке, которая двумя кривыми нитками ржавых рельсов скрывалась в глубине цеха, отсюда, снаружи, казавшейся непроницаемо темной. В дальнем конце этого темного тоннеля виднелся яркий прямоугольник еще одних ворот. Все вокруг поросло травой и бурьяном, который по неизвестной причине был особенно высоким между рельсами. Чайник заметил, что перед воротами бурьян выглядит примятым, как будто здесь недавно прошла машина, и забеспокоился: у парня, на встречу с которым они приехали в это неприятное местечко, были отменные рекомендации, а это означало, что он себя не на помойке нашел и умеет придавать значение мелочам.

Стебли бурьяна громко зашуршали по днищу джипа; потом шорох стих, на пыльное ветровое стекло упала тень, и машина въехала в цех, где на поверку оказалось не так уж и темно. В цеху было пусто; краем глаза Чайник уловил нетерпеливое движение демонстративно посмотревшего на часы обитателя заднего сиденья и в свою очередь бросил взгляд на приборную панель. Электронные часы на ней показывали одиннадцать пятьдесят девять. Водитель остановил машину и заглушил мотор. За мгновение до того, как погасли шкалы приборов, цифры на дисплее часов сменились, показав двенадцать ноль-ноль, и сейчас же в воротах напротив, вывернув откуда-то слева и тяжело перевалившись через рельс, появился серебристый седан. Въехав в цех, машина остановилась и моргнула фарами дальнего света.

— Точность — вежливость королей и киллеров, — удовлетворенно констатировал Чайник. — Я же вам говорил, это настоящий профи. Как робот — все строго по программе, ни шагу в сторону.

— Вы давно его знаете? — спросил тот, что сидел сзади.

Его фамилия была Стрельцов. Знакомясь с Чайником, он не потрудился назвать свое имя-отчество, и тот называл его по фамилии, ни разу не удосужившись добавить «господин», на что этот упакованный в баснословно дорогой костюм кусок дерьма, вероятно, рассчитывал.

— Боже сохрани от таких знакомых! — сказал Чайник. — Вы глубоко заблуждаетесь, если принимаете меня за менеджера или там диспетчера какой-то организации наемных стрелков. Я — просто посредник, улаживающий за людей и для людей различные деликатные проблемы. Вам понадобился профессионал, я его нашел, только и всего. У него надежные рекомендации… да что рекомендации! Вы его видели? Ему уже хорошо за сорок, а он до сих пор жив и на свободе. Это, по-моему, самая лучшая из возможных рекомендаций. И в связи с этим… Короче, может быть, вы передумаете, пока не поздно? С меня ведь могут спросить…

Серебристый седан опять нетерпеливо моргнул дальним светом фар.

— Ступайте, Чайкин, — сказал Стрельцов с оттенком начальственного раздражения. — Передумаю я или нет, это мое дело. А вы потрудитесь закончить свое. Вот, возьмите.

Чайник принял протянутый ему с заднего сиденья ноутбук и нехотя выбрался из машины, чувствуя себя так, как, наверное, чувствует фанерная мишень на полигоне перед началом полковых стрельб. Направляясь к серебристому седану, он почти физически ощущал ползающие по лбу и затылку перекрестия прицелов, как будто на голову ему высыпали целую банку ядовитых пауков, готовых в любую секунду вонзить в его кожу смертоносные жвалы.

Дверца седана распахнулась, и с водительского сиденья навстречу Чайнику легко поднялся наемник. Он был одет, как и при первой встрече, в короткую мотоциклетную кожанку и джинсы, заправленные в высокие армейские ботинки. Этот гардеробчик, как, впрочем, и его владелец, выглядел изрядно потрепанным и засаленным; создавалось впечатление, что, во-первых, кроме этих тряпок, надеть киллеру нечего, а во-вторых, что он не снимает их даже на ночь. С учетом размера запрошенного им гонорара это выглядело довольно странно, но постоянно сопутствующий вольному стрелку запах алкогольного перегара многое объяснял. Ясно, регулярно пропивать такие деньги — дело непростое и губительное для здоровья, но существуют ведь еще наркотики и казино, не говоря уже о бабах!

— Я вас приветствую, — развязно обратился к наемнику Чайник, протягивая для пожатия руку.

— Наше вам, — сипловато откликнулся стрелок, игнорируя повисшую в воздухе ладонь.

Вблизи было видно, что физиономия у него осунулась и остро нуждается в бритье, а перегаром от господина профессионала разило с такой силой, что Чайник поневоле начал дышать через рот.

— Ну? — убрав руку, которую не удосужился пожать невоспитанный наемник, перешел к делу Виктор Павлович.

— Пиастры, — напомнил стрелок.

— Утром стулья, вечером деньги, — перефразировав реплику героя культового романа, возразил Чайник.

— Да все в ажуре, — дыша парами неусвоенного алкоголя, небрежно заверил киллер и, вынув из кармана, протянул собеседнику маленькую серебристую видеокамеру с болтающимся сбоку эластичным ремешком. — Смотри, если на слово не веришь.

— Доверяй, но проверяй, — с шутливой важностью изрек Чайник и, взглядом спросив у наемника разрешения, аккуратно поставил ноутбук на слегка запыленный серебристый капот.

Пока компьютер загружался, урча приводом жесткого диска и шелестя вентилятором кулера, киллер закурил, сунул руки в карманы куртки и стал с подчеркнуто безразличным видом глазеть по сторонам. Чайник размотал шнур и подключил видеокамеру к ноутбуку.

На экране появился пожилой мужчина в деловом костюме, с портфелем в руке, поднимающийся по лестнице. Съемка велась сверху, изображение было почти черно-белым из-за недостатка освещения и искусственной подсветки. Вот человек остановился, по всей видимости заметив стоящего на дороге оператора, поднял голову, позволив Чайнику убедиться, что он — это он, а не случайный прохожий, и, явно сообразив, что к чему, сунул свободную от портфеля руку за левый лацкан пиджака. Появившийся оттуда восемнадцатизарядный СПС послужил еще одним свидетельством того, что на экране генерал ФСБ, а не отставной учитель русского языка и литературы; потом в кадре появилась рука в тонкой кожаной перчатке, сжимающая «стечкин» с длинным глушителем. Звука не было — пистолет просто слегка подпрыгнул, выбросив из затвора дымящуюся гильзу. Человек на ступеньках уронил портфель, ноги его подкосились, и, чтобы не упасть, он навалился грудью на перила, вцепившись в них обеими руками. Пистолет в его руке снова начал подниматься; «стечкин» зло дернулся три раза подряд, одну за другой выплевывая гильзы, генерал выронил оружие и медленно, неуклюже, вот именно по-стариковски, скатился вниз по лестнице.

Изображение запрыгало, заметалось из стороны в сторону; Чайник увидел, как рука в перчатке одну за другой поднимает с пола и выносит за пределы кадра стреляные гильзы. На экране, сменяя друг друга, мелькали выкрашенная масляной краской стена, перила и ступени лестницы, носки высоких армейских ботинок, убираемый за пазуху пистолет… Потом картинка стала статичной: выстланный уложенной в шахматном порядке светлой и темной метлахской плиткой пол лестничной площадки, а на нем — плавающее в луже собственной крови тело с черной дырой входного отверстия над переносицей.

Камера дала наезд, когда убийца наклонился над трупом и принялся шарить по карманам. Первым делом он отыскал и, развернув, подержал перед камерой служебное удостоверение убитого. Фотография соответствовала лежащему на полу с простреленной головой оригиналу, и написано в документе было именно то, что хотел прочесть Чайник — вернее сказать, заказчик, которого он в данный момент представлял.

Потом изображение снова затряслось и запрыгало, на экране замельтешили, уходя вниз, ступеньки, перила и стены: оставив труп лежать на площадке, киллер поднимался по лестнице. В кадре появилась декорированная имитирующим полированное красное дерево пластиком стальная дверь; рука в перчатке, вооруженная снятой с тела жертвы связкой ключей, поочередно отперла замки, повернула ручку и открыла дверь. Луч вмонтированного в корпус камеры светодиодного фонарика заскользил по стенам прихожей, выхватил из темноты дверную коробку, угол дивана, оклеенную дешевыми обоями стену, а на ней репродукцию «Девятого вала» Айвазовского в массивной золоченой раме. Снова появившаяся в кадре рука сдвинула ее в сторону, открыв дверцу потайного сейфа, и вдруг экран почернел — запись оборвалась.

— А дальше? — спросил Чайник.

— Даже у повара в привокзальной тошниловке есть свои секреты, — пояснил наемник. — Вам ведь важен не процесс, а результат, верно?

— Ну и где он?

— Пиастры, — снова напомнил киллер.

Демонстративно пожав плечами, Чайник извлек из-за пазухи и бросил на капот пухлый, увесистый конверт. Киллер взял его, заглянул под клапан, наугад выдернул из первой подвернувшейся под руку пачки купюру достоинством в сто евро, посмотрел на свет, кивнул и спрятал купюру в конверт, а конверт — в карман кожанки.

— Нормально, — сказал он и, повернувшись к Чайнику спиной, направился к передней пассажирской дверце своего автомобиля.

Распахнув ее, он взял с сиденья и, вернувшись, протянул посреднику простую пластиковую папку. Она была голубоватого цвета, полупрозрачная, и внутри нее виднелись какие-то бумаги, поверх которых, отливая характерным радужным блеском, лежал компакт-диск. Чайник нажал кнопку на корпусе ноутбука, заставив выдвинуться лоток дисковода, и запустил пальцы в папку, нащупывая диск.

— Не советую, — негромко произнес киллер, со скучающим видом глядя на стоящий в отдалении джип. — Кто много знает, тот мало живет. Оно вам надо?

Виктор Павлович осторожно, будто опасаясь укуса, вынул руку из папки, задвинул на место лоток дисковода и опустил крышку ноутбука.

— Надеюсь, у вас хватило ума не сделать для себя копию, — сказал он, взвешивая папку на руке.

— Надеюсь, вы сегодня не выспались или просто подцепили вирусную инфекцию, — не остался в долгу наемник. — Тогда этот вопрос можно проигнорировать как результат временного помутнения рассудка. На кой ляд мне это дерьмо? Что я должен с ним делать — отнести в общественную приемную ФСБ и сказать, что нашел на улице? Или приложить к нему явку с повинной? Что вы несете, милейший?! С вами все в порядке?

Чайкин внутренне содрогнулся. Этот тип выглядел как использованная салфетка и вонял, как пустой винный бочонок, но даже в таком плачевном состоянии оставался профессионалом высшей пробы и не утратил звериного чутья на опасность. Его последний вопрос попал в самое яблочко: Виктор Павлович был далеко не в порядке и с огромным трудом сдерживал предательскую дрожь, которая так и гуляла по всему организму, подбираясь то к пальцам, то к голосовым связкам. Он все время помнил о том, что на него смотрят через прицел, и даже тот факт, что мишенью является не он, а собеседник, служил очень слабым утешением: когда начинается пальба, первыми, как правило, погибают случайные прохожие, которых угораздило очутиться не в том месте не в то время.

— В полнейшем, — пряча испуг за высокомерным тоном, заверил он, — чего и вам желаю. Доброго здоровья!

— И вам не хворать, — сказал киллер.

Он выплюнул в сторону окурок, достал из кармана пачку «Лаки Страйк», щелчком выбил оттуда новую сигарету и сунул ее в зубы. Судя по некоторым верным признакам, его мучила с трудом сдерживаемая отрыжка. Стараясь не слишком суетиться, Чайник пристроил папку с выкраденными из потайного сейфа документами поверх ноутбука, собрал все это хозяйство в охапку и нарочито неторопливой походкой направился к джипу.

Преодолев примерно половину пути, он вдруг услышал за спиной звонкий металлический щелчок, очень похожий на звук взведенного курка. Виктор Павлович сбился с шага, замер и испуганно обернулся, но это была всего-навсего зажигалка — никелированная бензиновая «зиппо» с откинутой крышечкой. Киллер держал ее на весу, готовясь зажечь сигарету, и поверх нее с насмешливым удивлением смотрел на Чайкина. Его левая рука лежала в кармане куртки, чересчур узком и мелком, чтобы в нем могло поместиться оружие; брови изумленно приподнялись над верхним краем очков; наемник понимающе, с изрядной долей пренебрежения улыбнулся, держа в уголке губ незажженную сигарету, и в это мгновение, заставив Чайника вздрогнуть, раздался еще один неожиданный, посторонний звук — негромкий, но резкий хлопок, как будто где-то поблизости лопнул наполненный водой резиновый шарик.

Киллер выронил зажигалку и резко прижал ладонь к голове над правым виском таким движением, словно хотел воскликнуть: «Ох, совсем забыл! Ну и растяпа!» По твердому убеждению Чайника, он действительно забыл кое-что важное — например, с кем имеет дело, — но ему явно было уже не до восклицаний. Из-под прижатой к виску ладони просочилась и хлынула, заливая щеку и шею, темная кровь. Челюсть наемника отвисла, будто от неимоверного удивления, так и не закуренная сигарета выпала и покатилась по грязному полу, а в следующий миг изо рта тоже выплеснулась кровь. Колени убитого подломились, и он рухнул наземь, напоследок ударившись простреленной, окровавленной головой о покрышку переднего колеса своей машины. Темные очки свалились с переносицы, и в полумраке заброшенного цеха жутковатым стеклянным блеском сверкнули открытые глаза, бессмысленный взгляд которых был устремлен на грязные, рыжие от ржавчины чугунные плиты пола.

Пятясь, не сводя глаз с трупа, Чайник сделал несколько неуверенных шагов в сторону джипа, а потом, резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, наплевав на то, как выглядит со стороны, опрометью бросился к машине.

Стрельцов уже поджидал его, распахнув заднюю дверцу.

— Ну-ну, — сказал он, увидев перекошенную физиономию посредника, — спокойнее, Чайкин, все уже позади. Давайте, что там у вас.

Дрожащими руками Чайник протянул ему свою добычу — ноутбук с камерой и папку с документами и компакт-диском, который в целях продления жизни не советовал трогать покойный наемник. Стрельцов отложил в сторону ноутбук и принялся бегло просматривать бумаги.

— Зря вы так, — сказал Виктор Павлович. — Все-таки он был профессионал и до конца оставался верным своей этике…

— Какая к черту этика в двадцать первом веке? — рассеянно возразил Стрельцов, бегая глазами по строчкам. — Надо же, сколько накопал этот старый подонок… О, даже это! Ну и ну… Вовремя мы им занялись; еще немного, и было бы поздно… — Он поднял на Чайкина спокойный, равнодушный взгляд. — Единственный этический принцип, применимый к данному конкретному случаю, устами своего героя сформулировал еще Роберт Льюис Стивенсон. Надеюсь, «Остров сокровищ» вы читали? Если не читали, то уж смотрели-то наверняка, правда? Мертвый не выдаст — вот вам и весь принцип. С этим, согласитесь, не поспоришь, это — истина в последней инстанции. А профессиональная этика гильдии наемных убийц и прочая блатная романтика находится вне сферы моих интересов.

— Надеюсь, на меня этот ваш принцип не распространяется? — помолчав, спросил Чайник.

Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но голос подвел, и интонация получилась испуганно-просительная, как будто он уже стоял на коленях с приставленным к затылку дулом и молил о пощаде.

— Ну что вы, как можно? — возвращаясь к чтению, суховато откликнулся Стрельцов. — Садитесь, поехали, у меня еще куча дел. Нет, — чуть резче добавил он, краем глаза уловив движение Чайника, — на прежнее место, если вас не затруднит.

Чайник молча прикрыл дверцу и двинулся к переднему сиденью. Сунувшись в салон, он заглянул прямо в дуло пистолета, который держал в руке молчаливый водитель.

— Что… — начал Виктор Чайкин, но договорить не успел: пистолет выстрелил, и последним, что увидел в своей жизни профессиональный посредник по прозвищу Чайник, было клубящееся в широком, как железнодорожный тоннель, канале ствола рыжее пламя.

За воротами цеха водитель развернул джип и наконец-то подал голос.

— Про деньги забыли, Петр Кузьмич, — сказал он с легкой досадой. — Сумма-то, поди, немаленькая. Может, сгонять?

— Поехали, — не отрываясь от добытых киллером бумаг, нетерпеливо бросил Стрельцов. — Ребята подберут, это их премия.

Водитель переключил передачу, дал газ, и черный внедорожник, переваливаясь на ухабах и с хрустом давя в мелкую крошку усеивающий дорогу шлак, покатился к выезду с заводской территории.

* * *

Вывеска, укрепленная на фасаде жилого дома, гласила просто: «Пиво и мясо». Довольно крутые и основательно истертые подошвами кирпичные ступеньки вели прямо с тротуара в приямок, где располагалась дверь заведения. Спустившись по этим ступенькам, потенциальный посетитель, он же потребитель поименованных выше продуктов, в буквальном смысле слова оказывался в тупике: небрежно набитые поперек двери толстые необструганные доски своими неровными концами заходили на стену, а торчащие из них ржавые шляпки толстых гвоздей окончательно убеждали случайного человека в том, что дверь заколочена намертво. Это был своеобразный психологический тест, на котором действительно отсеивалось немало робких интеллигентных хлюпиков, коим не место в брутальной компании настоящих мужчин — любителей пива и мяса с кровью.

Спускавшегося по ступенькам человека было трудно отнести к категории интеллигентных хлюпиков. Он был выше среднего роста, спортивного телосложения и имел наружность, которая вряд ли стала бы менее брутальной, даже нарядись ее обладатель в свадебное платье с фатой. В коротко остриженных темных волосах и трехдневной щетине, что густо покрывала его щеки, шею и подбородок, предательски поблескивало, выдавая уже далеко не юный возраст, тусклое серебро седины. Глаза скрывались за темными стеклами солнцезащитных очков, в уголке губ дымился окурок сигареты — разумеется, крепкой, поскольку люди этого типа не признают полумер, не говоря уже о недавно вошедших в моду электронных подделках. Одежда его состояла из заметно поношенной и потертой мотоциклетной кожаной куртки, многочисленные пряжки и «молнии» которой негромко позвякивали в такт шагам, черной футболки и джинсов того же цвета, заправленных в высокие ботинки натовского армейского образца. Левую руку человек держал в кармане куртки; из правого выглядывали небрежно засунутые туда тонкие кожаные перчатки, одна из которых, если приглядеться, была испачкана какой-то темно-бурой субстанцией, подозрительно похожей на засохшую кровь.

Если бы начальник службы безопасности одной из крупных московских фирм Петр Кузьмич Стрельцов, к этому времени уже отчитавшийся перед шефом о проделанной работе и вернувшийся к выполнению своих повседневных обязанностей, увидел этого человека, он испытал бы удивление — впрочем, весьма непродолжительное и не слишком сильное. Петр Кузьмич был не из тех, кто способен долго охать, ахать и всплескивать руками, столкнувшись с чем-то неожиданным, особенно если неожиданность таит в себе угрозу. Перестав удивляться, он непременно принял бы все меры к тому, чтобы описанный выше гражданин вел себя как полагается покойнику, то есть перестал расхаживать по пользующимся сомнительной репутацией заведениям и мирно улегся на каталку в ближайшем морге.

Но Петр Кузьмич был далеко и не подозревал, что застреленный у него на глазах наемник на самом деле здоровехонек. Трое стрелков в камуфляже без знаков различия, что остались лежать в помещениях на втором этаже заброшенного литейного цеха, были наняты им на стороне при посредничестве покойного Виктора Чайкина, так что их отсутствие господина Стрельцова ничуть не встревожило.

Чудесным образом воскресший наемник владел ситуацией гораздо лучше своего оппонента, поскольку продумал все заранее и приложил немало усилий к тому, чтобы все вышло именно так, а не иначе. Ему удалось переиграть неглупого и могущественного противника, но он не испытывал по этому поводу ярко выраженных эмоций: ему было не впервой, среди добытых им трофеев числилась дичь и покрупнее.

Очутившись на дне приямка и обнаружив прямо перед собой заколоченную досками дверь, этот современный вариант библейского Лазаря коротко усмехнулся, отдавая должное изобретательности здешнего персонала, бросил окурок в стоящую в углу жестяную, архаичного вида урну, а затем, хоть и был здесь впервые, без тени сомнения или неуверенности потянул дверь на себя. Якобы намертво заколоченная двадцатисантиметровыми гвоздями дверь распахнулась без малейшего сопротивления, и посетитель вошел в тускло освещенное фойе. Потускневшее зеркало в растрескавшейся багетной раме почти во весь рост отразило его высокую фигуру. При виде собственного отражения губы посетителя едва заметно искривились в брезгливой гримасе. Ему случалось ночевать в грязной луже, укрываясь для тепла окоченевшим трупом собственноручно застреленного человека, но с тех пор прошло уже много лет, и он давненько не чувствовал себя таким грязным.

Всю не всю, но часть грязи он мог смыть с себя прямо сейчас. Углядев в тупичке за фанерной перегородкой дверь, помеченную бронзовой на вид литерой «М» (на соседней, внося окончательную ясность, красовалась надпись «Ж»), посетитель свернул туда. Интерьер интересующего его помещения свидетельствовал о богатой, местами даже чересчур, фантазии тех, кто его декорировал. Вообще-то, говорить о декоре применительно к общественному туалету как-то не принято, но здесь декор был налицо. Первым делом посетитель едва не упал, споткнувшись о выступающий из кафельного пола чугунный канализационный люк самого что ни есть антикварного вида. Старательно очищенные от штукатурки кирпичные стены украшали взятые в простые деревянные рамки плакаты советских времен, латунные краны с виду тянули лет на сто, если не на все сто пятьдесят, а раковины под ними были вручную склепаны из оцинкованной жести.

Пока киллер в темных очках намыливал руки, в туалет вошел еще один посетитель — бритоголовый здоровяк с солидным пивным животом. Протопав мимо, он пристроился к писсуару. Киллер изумленно приподнял бровь: звук, сопровождавший процесс вывода из организма излишков пива, был мощный, гулкий — словом, брутальный, иначе не скажешь. Покосившись в ту сторону, стрелок обнаружил, что писсуар представляет собой прямоугольное корыто все из той же оцинкованной жести — деталь, которая вряд ли могла попасть сюда случайно. «Оригиналы, — смывая с ладоней мыльную пену, подумал воскресший. — Господи, обо что только ни споткнешься в этом городе!»

Туалет недурно подготовил его к тому, что он увидел в обеденном зале, — пожалуй, даже слишком хорошо, поскольку стрелок успел настроиться на большее и был слегка разочарован. Самой яркой деталью интерьера были, пожалуй, тянущиеся под потолком трубы коммуникаций, в том числе и канализационные — декорированные грубой мешковиной, но, насколько он мог судить, отнюдь не декоративные. Прочее выглядело так, словно декоратор выдохся, сделав половину работы, или просто уволился, предоставив хозяевам заведения самостоятельно довершать начатое. Стены были частично оклеены желтыми от покрывающего их лака страницами газет, среди которых попадались советские — «Правда», «Труд», «Литературная газета» и «Комсомольская правда» — не нынешняя, а тогдашняя, настоящая. Стрелок уселся за нарочито грубый деревянный стол в углу, опасливо покосился на старинный чугунный утюг, что висел, взятый в рамочку, прямо у него над головой, и, убедившись, что тот пока что не собирается довершить то, что не удалось снайперу в литейном цеху, огляделся по сторонам.

Сейчас, в самом начале третьего пополудни, посетителей было немного, всего человек десять или около того. В основном это были вполне прилично одетые молодые люди — не рокеры, не байкеры и не портовые грузчики, вид и манеры которых наилучшим образом соответствовали бы атмосфере, старательно создаваемой здешним персоналом. «Еще не вечер, — напомнил себе стрелок, рассеянно листая меню и косясь на невысокий подиум с расставленными в ожидании музыкантов инструментами — ударной установкой, синтезатором и гитарами. — По вечерам здесь, наверное, собирается настоящий пандемониум, человеку с приличными манерами, слабыми нервами и тонким музыкальным слухом тут верный каюк… Да сюда таких, наверное, и не пускают — фейс-контроль наоборот, что-то в этом роде…»

В зал вернулся, на ходу поддергивая сползающие с живота джинсы, давешний здоровяк из туалета. Его обритый наголо череп лоснился в свете потолочных ламп, круглую щекастую физиономию обрамляла курчавая шкиперская бородка ярко-рыжего, почти апельсинового цвета. Тяжело плюхнувшись на место, здоровяк вооружился недопитой кружкой пива, закурил и отгородился от окружающих автомобильным журналом. Судя по многочисленным сгибам и общей помятости, журнал некоторое время носили в заднем кармане джинсов, для удобства свернув по размеру; на обложке вместо гоночного болида или какого-нибудь концепт-кара гордо красовалась ярко-алая двадцать первая «Волга» со звездой на радиаторе.

«Ишь ты, — переключая внимание с фотографии легендарного автомобиля на пламенеющую в сумраке обеденного зала бороду здоровяка, с легким недоумением подумал стрелок. — Где ж тебя такого откопали? Небось очередной рекрут, взятый за мелкое хулиганство — скажем, за драку с битьем посуды вот в этом самом шалмане — и поставленный перед выбором: либо пятнадцать суток с оплатой причиненного ущерба, либо выполнение мелкого поручения… Да нет, бред собачий! Просто не я один умею притворяться шлангом. А бороду можно покрасить или, в конце-то концов, приклеить… Проверить, что ли? Вот подойти и дернуть… А? Я же говорю: бред! С кем поведешься, от того и наберешься».

К нему подошла молоденькая официантка, одетая вполне по-человечески, без поправки на местный колорит, — в темные брюки, белую блузку и бордовый жилет. Стрелок заказал стейк и бокал темного пива, стараясь говорить как можно громче и отчетливее, но при этом не орать. Официантка почиркала карандашиком в блокноте, кивнула и упорхнула. Наемник закурил, из-под надежно скрывающих глаза темных очков наблюдая, как рыжебородый неторопливо складывает по старым сгибам многострадальный журнал. Он делал это так старательно и сосредоточенно, словно выполнял бог весть какой важности миссию, а закончив, потерял к журналу всяческий интерес, швырнул его на стол, придавил сверху пепельницей и с силой ввинтил в нее дымящийся окурок. После чего залпом допил пиво, кликнул официантку, расплатился и, не глядя по сторонам, покинул заведение.

Человек в темных очках уже далеко не впервые подумал, насколько его профессия перегружена давно устаревшими, отжившими свое, а оттого глупыми и никому не нужными условностями. Ну что стоило просто обменяться парой фраз или, того легче, посланиями по электронной почте? «У меня порядок», — сообщает один. «Отлично, можешь быть свободен до особого распоряжения», — отвечает другой. И даже если какой-нибудь умник ухитрится взломать защищенную всеми мыслимыми и немыслимыми способами базу данных, что он поймет из этого обмена короткими репликами? Да ничего! Но нет, это чересчур просто, а значит, неприемлемо. Чтобы все было по-настоящему, всерьез, непременно надо чесать правое ухо левой рукой, предварительно продев ее под колено… Конспирация, батенька, как говаривал, если верить советскому кинематографу, вождь мирового пролетариата в ту пору, когда еще не стал вождем, а был простым, хотя и довольно ловким немецким шпионом…

Вспомнив о конспирации и прочих серьезных вещах, он встал из-за стола и снова наведался в туалет, где, скомкав и обернув бумажным полотенцем, выбросил в урну испачканные кровью перчатки. Кровь, разумеется, была бутафорская; один пластиковый пакетик с нею он украдкой положил в рот, делая вид, что намеревается закурить сигарету, а другой держал в ладони и, когда пришло время, раздавил о голову. Спрятанная в багажнике и приведенная в действие сигналом с мобильного телефона самодельная пороховая хлопушка сымитировала выстрел из оснащенной глушителем винтовки. Стрелять, по замыслу, должны были сверху, и почти одновременно хлынувшая из виска и рта кровь убедила благодарных зрителей в том, что направленная под острым углом пуля прошила мозг навылет, пробила на выходе мягкое нёбо и затерялась где-то в глубинах его организма.

Воистину, на всякого мудреца довольно простоты! Стрельцов — тертый калач, прошел две войны, не говоря уже о бесчисленных разборках, и на пике карьеры купился на самодеятельный спектакль, как пожилая учительница пения, падающая в обморок при виде порезанного пальца. Вот и говори после этого, что Бога нет… Кто ж ему тогда глаза застил — Дарвин со своей теорией эволюционного развития?

К столу он приблизился почти одновременно с официанткой, которая принесла заказанное им пиво. Это было вполне предсказуемо — мясо жарится дольше, чем наполняется бокал, — но он все равно был разочарован, поскольку терпеть не мог пиво и заказал его только потому, что это слово было частью условленного пароля. Впрочем, то, что заказано и оплачено, вовсе не обязательно должно быть выпито; так тому и быть, решил он. На протяжении последней пары недель ему так часто приходилось полоскать рот спиртным для придания дыханию соответствующего аромата, что он постоянно чувствовал себя не то чтобы пьяным, но и не вполне трезвым. Это состояние надоело ему хуже горькой редьки, и, отодвигая бокал на дальний край стола, он испытал что-то вроде мстительного удовольствия.

Он как раз собирался разжать лежащие на холодном, слегка запотевшем стекле пальцы, когда со стороны низкой арки, ведущей в соседний зал, кто-то громко позвал:

— Молчанов! Федор! Это ты или не ты?

Услышав свой старый, давно не используемый псевдоним, он даже не сразу понял, что обращаются к нему, а когда понял, едва не плюнул с досады: ну что ты будешь делать! Москва — один из крупнейших городов планеты, настоящий мегаполис. Профессиональный математик со способностями выше среднего, возможно, взялся бы учесть неисчислимое множество случайных факторов и подсчитать процент вероятности незапланированной встречи со старым знакомым в этом суетном, кишащем миллионными толпами, вечно куда-то спешащем людском муравейнике. При этом даже без высшего математического образования было ясно, что упомянутый гений рискует в процессе подсчета лишиться рассудка, и, что самое печальное, без видимого смысла: и так ведь ясно, что упомянутая вероятность близка к нулю. И вот он, один шанс на сколько-то там миллионов: невысокий, сухопарый, почти не изменившийся за десять лет, только заметно поседевший и как будто подсохший человек стоит в дверях и улыбается во все тридцать два вставных зуба!

На размышления и колебания ушла доля секунды. Можно было попытаться все отрицать, но стоявший у входа человек обладал феноменальной, прямо-таки фотографической памятью на лица. При этом он точно знал, кем был десять лет назад Федор Молчанов, и попытка выдать себя за кого-то другого привела бы к результату прямо противоположному желаемому: старик в два счета сообразил бы, что он на задании. В силу целого ряда причин это было недопустимо, а значит, выход оставался только один: оставаться в образе. Да, Федор, он самый и есть; сколько лет, сколько зим! Потрепанный вид, запах перегара и кружка пива на столе без слов объяснят остальное: Федот, да не тот. Постарел, вышел в тираж, опустился, запил — с кем не бывает?..

Он решительно придвинул к себе пиво, сделал для разгона могучий глоток, а потом шумно встал и, широко, словно для объятий, раскинув руки, радостно возопил на весь зал:

— Какие люди! Глазам не верю! Ник-Ник, это ты?! Сколько лет, сколько зим!

Глава 5

Как всякий опытный боец, Николай Николаевич Безродный обладал развитой интуицией, прекрасно об этом знал и привык на нее полагаться. Он прожил на свете без малого шесть десятков лет; это были не самые легкие и приятные годы, и за все это время внутренний голос ни разу не посоветовал ему плохого. Следуя его подсказкам, он уклонялся от ударов и наносил ответные, а то и бил первым. Среди его знакомых, друзей и учеников был широко известен случай, когда Ник-Ник без видимой причины передумал лететь на соревнования самолетом и, обменяв билет, двое суток трясся в плацкартном вагоне по железной дороге. Самолет тогда разбился и сгорел, из тех, кто был на борту, не выжил никто, и с тех пор, если Безродный говорил: «Мне кажется», — все относились к его осторожным прогнозам как к констатации свершившегося факта.

Когда с утра пораньше он отправился на Петровку, 38, чтобы убедить тамошнее высокое начальство выделить личную охрану для Марата Дугоева, ему казалось, что ничего путного из этого не выйдет. Интуиция не подвела его и на этот раз, тем более что в данном конкретном случае она нисколько не противоречила простому здравому смыслу: МВД — не частное охранное предприятие, а чемпион России по боям без правил — да хоть бы и по фигурному катанию, какая разница?! — не президент и не спикер Думы, чтобы его охраняли люди в погонах.

Спору нет, полковник, который с ним беседовал, был вежлив и даже доброжелателен. Он обожал боевые единоборства, ценил огромный личный вклад Николая Николаевича в развитие этого вида спорта и не сомневался, что, отправив в глухой аут стопятидесятикилограммового чемпиона мира из штата Техас в далеком Нью-Йорке, Черный Барс Дугоев не только стяжает чемпионский пояс, славу и немалые деньги, но и поспособствует повышению международного престижа России. Полковник был целиком и полностью согласен с тем, что осуществить эти амбициозные планы сможет только живой претендент на чемпионский титул и что будущего чемпиона надлежит беречь как зеницу ока. Если бы это было в его власти, он сам, лично, пошел бы к Дугоеву в телохранители. Но надобно же понять и его, полковника имярек: он не Господь Бог и не в состоянии накормить пятью хлебами всех, кто нуждается в пище! Да, личный состав ГУ МВД по Москве и Московской области насчитывает больше чем пять полицейских, но его катастрофически не хватает. Охранять частное лицо за казенный счет никто не позволит, платных услуг МВД официально не оказывает — еще чего не хватало, — а на оказание таковых неофициально нынче смотрят весьма и весьма косо. И потом, неужели уважаемый Николай Николаевич действительно полагает, что сколько-то там сонных, не прошедших курс специального обучения сержантов сумеют остановить того, кто всерьез вознамерился расстрелять без пяти минут чемпиона мира? Я вас умоляю! Нынче каждый божий месяц убивают куда более крупных и влиятельных людей, и никакая охрана их не спасает…

— В Москве навалом ЧОПов, — продолжал полковник, — и среди них попадаются по-настоящему хорошие. Этот город буквально кишит ветеранами спецслужб и особых подразделений, которые будут несказанно рады тряхнуть стариной и заодно поправить свое материальное положение. Чуть что, бежать в полицию — это нормальная реакция законопослушного обывателя на возникшую угрозу. Но мы-то с вами умные, видавшие виды люди и понимаем, что в этом мире просто только кошки родятся…

Проглотив готовые сорваться с губ горькие слова, Николай Николаевич несолоно хлебавши покинул известное всей России здание на Петровке. Ничего нового он тут не услышал; честно говоря, он на это и не рассчитывал, визит сюда был просто частью обязательной программы. Теперь, если принятые им к обеспечению безопасности Дугоева меры покажутся кому-то чересчур крутыми, он может сослаться на этот визит и задать резонный контрвопрос: а что, скажите на милость, мне оставалось делать?

Когда в низком полутемном зальце пользующегося сомнительной репутацией кафе Ник-Ник вдруг заметил смутно знакомое лицо, его интуиция среагировала на изменение обстановки раньше, чем память выдала на-гора нужный файл. «Да вот же он!» — даже не шепнул, а прямо-таки возопил внутренний голос, и, приглядевшись, Безродный понял: да, это вот он самый и есть — тот, кто нужен ему позарез.

Звали его, насколько было известно Ник-Нику, Федором Молчановым. В далеком две тысячи третьем, когда Безродный в качестве инструктора по рукопашному бою повышал квалификацию профессиональных душегубов с Лубянки, парень ходил в капитанах. Впрочем, Николай Николаевич достаточно долго и плотно общался с представителями небезызвестного ведомства, чтобы верить скрепленным гербовой печатью спискам личного состава или даже паспортам своих временных подопечных не больше, чем передаваемым по государственным телеканалам новостям. И имя и звание могли быть другими; о чем опытный тренер мог судить с некоторой долей уверенности, так это о личных качествах того или иного курсанта.

Поначалу Молчанов привлек его внимание тем, что даже во время тренировок и учебных поединков с коллегами не снимал темные очки. На борцовском ковре солнцезащитные очки так же излишни, как и любой другой аксессуар, будь то дамская сумочка, шелковый галстук, шляпа или шикарный поясной ремень от известного производителя. Они периодически падали, ломались и растаптывались, но Молчанов надевал взамен вышедших из строя окуляров новые с таким упорством, что первым делом пришедшая Ник-Нику в голову мысль о свойственном этому человеку дешевом фанфаронстве отпала сама собой. Он взял на себя смелость навести справки, и, поскольку заданный им вопрос имел прямое отношение к его должностным обязанностям, высокое начальство сочло возможным на него ответить. Ответ оказался простым и, если бы не родившееся еще в восьмидесятых стойкое предубеждение Ник-Ника против представителей силовых структур, вполне очевидным: острая светобоязнь, ставшая следствием давнего ранения в голову.

Из песни слова не выкинешь: темные очки действительно были первым, что выделяло курсанта Молчанова из общего строя. Они настолько приковывали к себе внимание, что прошло немало времени, прежде чем Безродный понял: этот парень, хоть в очках, хоть без, способен дать фору многим и многим.

На стрельбище, куда Ник-Ник однажды напросился, чтобы потешить беса, расходуя казенный боезапас, равных Молчанову не было: он попадал в любую цель из любого положения так же легко и непринужденно, как если бы, подойдя вплотную, просто тыкал в нее пальцем. Рефлексы у него были отменные, но Молчанов на них не полагался, предпочитая — а главное, успевая — думать даже в самых острых, требующих мгновенного решения ситуациях. Умения и опыта ему тоже было не занимать, и даже сейчас, тренируя будущего чемпиона мира, Ник-Ник точно знал: его нынешний воспитанник, если что, не продержится против Молчанова или человека подобного ему и тридцати секунд — естественно, лишь в том случае, если дело будет происходить не на ярко освещенном ринге в присутствии сотен зрителей, а в темной подворотне и без свидетелей. Марат Дугоев был натаскан на участие в эффектном шоу с элементами насилия, Молчанов — на быстрое, тихое, эффективное убийство с минимальными затратами времени и энергии.

Говоря коротко и по существу, это был профессиональный душегуб экстра-класса, и, увидев его живым по прошествии долгих восьми лет, Ник-Ник испытал немалое удивление: он искренне и не без оснований предполагал, что так долго этот парень при своей работе не протянет.

Конечно, это время не прошло для него даром. Годы оставили на нем свой след, такой заметный, характерный и ярко выраженный, что эпитет «бывший» в отношении капитана Молчанова напрашивался сам собой. Физически он сохранился недурно, но пребывающая в явном беспорядке потрепанная одежда, стиль которой приличествовал скорее дурно воспитанному подростку, чем ветерану спецслужб, небритое, осунувшееся, обрюзгшее лицо и кружка пива на столе в разгар рабочего дня говорили сами за себя. Перед Ник-Ником был моральный калека, никчемный человеческий огрызок, пережеванный и выплюнутый за ненадобностью бездушной машиной своего департамента.

Интуиция подсказывала, что это идеальный вариант — такой, что лучшего Безродный не нашел бы, даже потратив на поиски кучу времени и денег. Рассудок услужливо поддакнул: да-да, вот именно, — и напомнил: не забывай, кстати, что времени у тебя кот наплакал, с деньгами тоже туговато, а этот, помимо всего прочего, много не запросит — разве что немногим больше, чем охранник в супермаркете…

Какая-то часть мозга еще просчитывала возможные варианты развития событий, а рука уже сама собой поднялась в приветственном жесте, и Безродный с радостным изумлением воскликнул:

— Молчанов! Федор! Это ты или не ты?

Сидевший за столом человек в потертой мотоциклетной кожанке устремил на Николая Николаевича слепой взгляд темных блестящих линз, какое-то время смотрел, не узнавая, а потом, словно для прочистки мозгов отхлебнув из стоявшего перед ним бокала с темным пивом, вдруг просиял, шумно поднялся из-за стола и, распахнув объятия, радостно вскричал:

— Какие люди! Глазам не верю! Ник-Ник, это ты?! Сколько лет, сколько зим!

Коротким кивком попрощавшись с предыдущим собеседником, который все еще торчал у него за спиной в коридоре, с насмешливым изумлением разглядывая Молчанова, Николай Николаевич решительно направился к столу. После пахнущих крепким табаком, водочным перегаром и застарелым потом объятий, которыми встретил старого знакомого бывший чекист, Безродный наконец уселся и, подозвав официантку, заказал бутылку водки — этот универсальный и безотказный инструмент привлечения склонных к злоупотреблению спиртным соотечественников на свою сторону.

При этом Ник-Ник четко осознавал, что беззастенчиво пользуется прискорбной слабостью собеседника и что это, мягко говоря, нехорошо. Но на дворе стоял двадцать первый век, и на много верст вокруг шумела Москва — город, в котором понятия «хорошо» и «плохо» не то чтобы поменялись местами, но приобрели иной, не свойственный им ранее смысл. Хорошо только то, что хорошо для тебя лично. Если подвиг и подлость одинаково идут тебе на пользу, разницы между ними нет. Но подвиг чаще всего венчает фанерная звезда на братской могиле и всеобщее забвение, для удобства именуемое вечной памятью, тогда как подлость неизменно приносит солидные дивиденды. При этом историю, как известно, пишут победители, и именно поэтому то, что в девятнадцатом веке послужило бы поводом для вызова на дуэль, в двадцать первом служит примером для подражания.

Предмет невеселых размышлений Ник-Ника был доставлен с похвальной расторопностью, как будто молоденькая симпатичная официантка подслушала его мысли и целиком разделила его точку зрения. Фирменный стиль данного заведения базировался на простоте и честности; Безродный не знал, из чего в таком случае его владельцы извлекают сверхприбыль, но мясо здесь всегда было мясом, пиво — пивом, а водка — водкой, а не разведенной водой в пропорции один к одному субстанцией в трехсотграммовом графинчике, продаваемой по цене элитной поллитровки. Поданная им выпивка, таким образом, представляла собой самую обыкновенную бутылку с ностальгической этикеткой; перед тем как торжественно водрузить бутылку на стол, официантка с треском свернула ей голову, и Ник-Ник, благодарно кивнув, придвинул к себе две граненые, расширяющиеся кверху стопки на тонких кокетливых ножках.

— Не рановато? — с сомнением разглядывая наполненную до краев стопку, поинтересовался Молчанов.

— Счастливые часов не наблюдают, — напомнил Ник-Ник, — особенно в России. То есть, если у тебя режим… Короче, как знаешь. А я выпью. У меня сегодня, считай, праздник. Я-то думал, что тебя, чертяку, давно похоронили в какой-нибудь Чечне, а ты живехонек… Вот она, радость нечаянная! За это не выпить — себя не уважать. Короче, за тебя, Федор… э-э-э…

— Просто Федор, — решительно беря стопку за осиную талию, сказал Молчанов. — Спасибо, Ник-Ник. Честно говоря, уже и не припомню, когда слышал в свой адрес такие приятные слова.

Ему принесли стейк. Безродный, хорошо знавший здешнюю кухню, потребовал для себя то же самое. Молчанов разрезал свое мясо пополам и настоял на том, чтобы тренер не пил без закуски; он неплохо держался, но Николай Николаевич отчетливо видел, что его понесло буквально с первой рюмки. Подыгрывая собеседнику, он стал есть его вилкой с его тарелки; Молчанов не отставал, пользуясь вместо вилки тупым столовым ножом. Такие трапезы сближают, особенно когда настоящие мужчины едят отлично приготовленное мясо с кровью, и уже после второй рюмки Ник-Ник, наплевав на условности, плавно перевел разговор на интересующую его тему.

* * *

Громыхая разболтанной подвеской, от руки размалеванный камуфляжными разводами и пятнами «уазик» бодро скакал по многочисленным неровностям одного из разбитых танкодромов, в России по привычке именуемых дорогами. Дождей не было уже полных две недели, и за машиной длинным клубящимся шлейфом тянулась пыль. Ее могло бы быть меньше, снизь водитель скорость до приличествующих случаю двадцати километров в час, но он продолжал давить на газ, из чего следовало, что ему глубоко начхать как на дальнейшую судьбу своего тюнингованного на местечковый лад автомобиля, так и на удобства отчаянно цепляющегося за приваренный к передней панели поручень пассажира.

Когда рельеф местности дал ему возможность говорить без опасности откусить себе язык, последний подал голос.

— Не пойму, куда ты так торопишься, — сварливо, ибо был уже далеко не молод и давно отвык от подобных прогулок, произнес он.

— У меня чувствительный нос, — коротко блеснув в его сторону темными стеклами солнцезащитных очков, весело откликнулся водитель, — а мертвецы, независимо от того, были они при жизни генералами или бомжами, пахнут одинаково. Так что мое дело шоферское — доставить тело к месту упокоения, пока оно не прово… э… гм… пока обивка салона не впитала неприятный запах.

— Юморок у тебя, Глеб Петрович… — вздохнул пассажир, привычно потирая ушибленный при падении с лестницы локоть. Падение было многократно и очень тщательно отрепетировано, но возраст взял свое, и пустяковый ушиб до сих пор отзывался неприятной ноющей болью в локте. — Слушай, где ты откопал этот драндулет?

— В Калуге, — с охотой сообщил Глеб Сиверов, — на автомобильном рынке. На генеральском «мерине», конечно, было бы комфортнее, но, боюсь, до пункта назначения по таким дорогам он бы просто не дотянул. А во что превратили бы его в процессе ремонта местные Кулибины, мне даже подумать страшно. Так что привыкайте, Федор Филиппович, на ближайшую пару месяцев это ваша машина. Можно сказать, ваша единственная связь с внешним миром…

— Тогда тем более не гони, — сердито сказал генерал Потапчук, пытаясь расположиться на драном дерматиновом сиденье так, чтобы перестать прыгать, как горошина в свистке. — Взяли, понимаешь, моду — чужие машины гробить!

Агент по кличке Слепой только коротко хмыкнул в ответ. В плане чинопочитания и соблюдения субординации худшего подчиненного было не сыскать. Да и как требовать уважения к погонам от человека, для которого генералы — такая же законная дичь, как и все простые смертные, начиная от немытого исламского боевика и кончая депутатом верхней палаты Государственной думы?

Генерала ФСБ Потапчука и его лучшего, уникального в своем роде агента связывали отношения куда более близкие, чем те, которые обычно связывают стрелка на твердом окладе и его работодателя. Их проверенная временем дружба была круто замешена на крови. Однажды — как казалось обоим, миллион лет назад, в прошлой жизни, — Федор Филиппович в силу острой необходимости отдал приказ о ликвидации Слепого, а Глеб Сиверов — опять же, не из прихоти, а по воле обстоятельств — вогнал в своего непосредственного начальника меткую пулю. После того случая ни один из ежегодных медосмотров, проходимых генералом, не обходился без упоминаний о чуде, которые звучали особенно одиозно из уст военных хирургов; что до Слепого, то он медосмотрами манкировал — ему с головой хватало ночных пробуждений, когда его чуткий сон нарушали капающие на изборожденную шрамами грудь слезы жены.

С тех полузабытых пор каждому из них не раз доводилось умирать — естественно, только понарошку, в силу оперативной необходимости. Они столько лет играли на грани фола и ходили по краю пропасти, что между ними давно не осталось недоговоренностей, и порой Федор Филиппович всерьез задавался вопросом: а кто, собственно, является мозговым центром операции — генерал ФСБ Потапчук или его агент, который, если верить официальным данным, отдал Богу душу еще в Афганистане?

Слепой всю жизнь ходил на коротком поводке, но у Федора Филипповича хватало ума не слишком сильно этот поводок натягивать. В результате, когда кое-кто захотел убрать чересчур, по их мнению, любознательного генерала, под рукой, как по заказу, очутился идеальный исполнитель. Он израсходовал энное количество боеприпасов и заснял весь процесс на видео; ловкость рук и элементарный грим довершили дело, в результате чего волки оказались сыты, а овцы целы — если, конечно, можно говорить об овцах применительно к описываемой парочке.

— А занятно получается, — будто подслушав мысли генерала, сказал Слепой. — Мертвый мертвого везет. Айда прямо в Голливуд! Предъявим справки о смерти и будем получать миллионные гонорары, изображая зомби в оскароносных боевиках!

— Трепло, — буркнул Федор Филиппович.

— Неужели не хочется подружиться с Милой Йовович? — удивился Глеб. — Она у них главная специалистка по зомби. И при этом — звезда, горячая штучка с украинскими корнями…

— Впервые слышу, — ворчливо сообщил генерал.

— М-да, — сказал Сиверов. Добавить было нечего.

Дорога нырнула в раскрашенную яркими цветами ранней осени березовую рощу, под колеса лег слегка пружинящий золототканый ковер опавшей листвы. Слетевший с ветки листок прильнул к пыльному ветровому стеклу, повисел там немного, а потом соскользнул и, закрутившись штопором, косо упорхнул назад и вниз. Пыли снаружи не стало, и генерал, взявшись за черный кругляш привинченной к боковому стеклу ручки, с усилием сдвинул его назад, открыв форточку. В машину ворвался тугой встречный ветер, пахнущий палыми листьями, сыростью и грибной прелью. Запах был осенний, знакомый с детства и уже основательно подзабытый. В кабинетах и коридорах небезызвестного здания на Лубянке ничем таким не пахнет, а в столичных скверах и парках лишь изредка можно уловить слабый намек на этот чистый горьковатый дух, неизменно вызывающий в душе окрашенный светлой грустью отклик.

— Да, кстати, — разрушив начавший овладевать Федором Филипповичем романтический настрой, снова заговорил Сиверов, — у меня для вас еще парочка сувениров. Так сказать, малый набор отшельника.

Не сбавляя скорости, он просунул правую руку в просвет между спинками сидений, пошарил сзади, кряхтя, выпростал руку и протянул генералу небольшую матерчатую сумку на длинном ремне.

— Неравноценная замена вашему любимому портфелю, — добавил он. — Но с портфелем неудобно колоть дрова и ходить по грибы, а эту штуку можно таскать на боку хоть целый день — и руки свободны, и все хозяйство при вас.

Федор Филиппович взял сумку, внушительный, не по размеру, вес которой прозрачно намекал на содержимое. Откинув матерчатый клапан и заглянув внутрь, он убедился, что интуиция его не подвела: в сумке лежал пистолет с двумя запасными обоймами на восемнадцать патронов каждая и спутниковый телефон с зарядным устройством.

— Пистолет-то зачем? — ворчливо поинтересовался он. — Да еще и с целым складом боеприпасов в придачу… Я ни с кем воевать не собираюсь! Как, к слову, и колоть дрова.

— В хозяйстве и пулемет пригодится, — афористично ответил Сиверов. — Это вы не собираетесь воевать, так вас ведь могут даже и не спросить.

— Типун тебе на язык, — сказал Потапчук. — Вот за телефон спасибо.

— Нашли, за что благодарить, — фыркнул Слепой. — Вспомните генерала Дудаева. Ракета, которой его накрыло, прилетела на звонок как раз с такого телефона. Прямо как такси по вызову, только намного быстрее: звяк — шмяк, и нету президента независимой Ичкерии…

— А, чтоб тебя! Как только воскресну, сразу проконсультируюсь с лучшими пластическими хирургами на предмет укорочения твоего языка.

— Да вы не волнуйтесь так, товарищ генерал, — задушевным тоном, ясно говорившим о том, что ему еще не наскучило дразнить начальство, произнес Глеб. — На этот раз мы воюем не с государственной силовой структурой, а всего-навсего с шайкой контрабандистов. Руки у них коротки, да и вообще… Вообще Россия такая большая и в ней столько бардака, что наладить тотальную слежку за населением нет никакой возможности.

— А ты и рад, — с оттенком упрека предположил Потапчук.

— А вы не рады? — удивился Слепой.

Генерал промолчал. Тут его агент, пожалуй, был прав. Тотальный контроль, отдельные попытки которого периодически предпринимаются в странах с высоким уровнем развития технологий, — вещь, бесспорно, хорошая, особенно когда речь идет о борьбе с терроризмом, раскрытии преступлений и охране правопорядка. Но любую хорошую вещь можно использовать сотней различных способов. Драгоценная статуэтка работы Бенвенуто Челлини может стать орудием убийства, а отлаженная система тотального наблюдения, попав не в те руки, послужит установлению такой диктатуры, какая еще не снилась этой старой, многое повидавшей планете. Так что пусть ее, эту систему, жили без нее и еще, даст бог, сколько-нибудь проживем…

Неяркое осеннее солнце пробивалось сквозь поредевший полог листвы короткими частыми вспышками, похожими на вспышки стробоскопа, по салону «уазика» стремительно скользил, ежесекундно меняясь, причудливый пятнистый узор света и тени. Сиверов сунул в зубы сигарету, открыл форточку со своей стороны, ловко прикурил одной рукой и окутался облаком душистого дыма. Завистливо покосившись на него, Федор Филиппович развернул мятный леденец.

Дорога выбралась из рощи, вскарабкалась на лысый нераспаханный пригорок, и прямо по курсу распахнулась поросшая желтеющими купами кустарника равнина. В отдалении, подернутый синеватой дымкой, темнел, уходя к горизонту, какой-то лесной массив; тихая равнинная речка была отмечена извилистой лентой прибрежных ивовых зарослей, а над ней, утопая в забрызганной золотом и багрянцем, еще довольно густой зелени садов, виднелись замшелые крыши небольшой деревеньки.

— Можно сказать, приехали, — объявил Сиверов, направляя машину вниз по склону. — По-моему, очень милое местечко.

— Медвежий угол, — проворчал генерал.

— Возможно, — согласился Слепой. — Зато медведи не занимаются контрабандой алмазов в промышленных объемах и не отстреливают генералов, которые мешают им делать бизнес. Кстати, об алмазах. Какие будут распоряжения на время вашей загробной жизни?

— Праздный вопрос, — заметил Потапчук. — Ты знаешь план операции не хуже меня. Теперь, когда препятствие в моем лице устранено, они почувствуют себя свободно и начнут активно действовать. Прикрыть их лавочку мы могли уже давно, одно покушение на меня потянуло бы лет на двадцать строгого режима для всей честной компании. Но коллеги из Штатов очень просили повременить, чтобы проследить всю цепочку — от якутских кимберлитовых трубок до, сам понимаешь, ювелирных бутиков на Бродвее. Ты свою часть работы выполнил, остальное сделают другие…

— Конечно, — саркастически вставил Сиверов, — как на грязном полу в литейном цеху валяться, так Глеб Петрович, а как в смокинге по Бродвею дефилировать — это, конечно, другие, я для такой работы рылом не вышел…

— Как и я, — сдержанно напомнил генерал. — Где родился, там и сгодился, всяк сверчок да познает приличествующий ему шесток… Отдыхай, Глеб Петрович. Неужто до сих пор не настрелялся?

— ПВО, — как показалось Федору Филипповичу, невпопад откликнулся Слепой. — Пока война, отдохнем, после войны отработаем… Мне тут поступило одно предложение. Вот я и думаю: раз образовался незапланированный отпуск, может, согласиться?

— А что за предложение? — слегка насторожился Потапчук. — Надеюсь, ты не собираешься открыть частный бизнес по своей основной специальности?

— Пока не собираюсь, — с шутовской серьезностью заверил Глеб. — Вы боями без правил интересуетесь?

— Мне некогда интересоваться ерундой, — сообщил генерал, — у меня вся жизнь — сплошной бой без правил. Ты что, хочешь попробовать себя на ринге? А не поздновато?

— Рановато, — поправил Слепой. — Я еще не настолько выжил из ума, чтобы на потеху почтеннейшей публике прыгать без штанов по рингу, делая вид, что дерусь с человеком, которого могу убить одним пальцем. Нет, местечко, которое мне предлагают занять, находится по другую сторону канатов. Марат Дугоев — не слыхали про такого? Действующий чемпион России, претендент на звание чемпиона мира.

— И?..

— И ему вдруг срочно понадобился телохранитель. Ему постоянно угрожают, а на днях даже обстреляли прямо в центре Москвы, на крыльце спортивно-развлекательного комплекса. Стрелявшего, естественно, не нашли, угрозы продолжают поступать…

Генерал пожал плечами:

— Оно тебе надо? И потом, я что-то не пойму, каким образом этот Дугоев вышел на тебя. Ты что, начал себя рекламировать как специалиста по улаживанию щекотливых проблем? Вот так новость!

— Случайность, — немного смущенно ответил Глеб. Федору Филипповичу была понятна природа этого смущения: как и он сам, Сиверов давно привык относиться к случайным совпадениям с изрядной долей скепсиса. — Помните, в самом начале десятилетия в нашей конторе работал такой инструктор по рукопашному бою, Николай Безродный? Невысокий такой, щупловатый, прозвище — Ник-Ник…

— Мм? Не припоминаю… И что?

— Он сейчас тренирует Дугоева. Наткнулся на меня в кафе, где я встречался с вашим связным, узнал и сразу предложил эту работу. Решил, по всей видимости, что я уволился и делаю все возможное, чтобы пропить талант. Я же был сразу после литейки — так сказать, в образе, бомж бомжем.

— Сильно же он дорожит своим подопечным, раз нанимает ему в телохранители алкаша, — заметил генерал.

— Ну, он-то знает, что талант не пропьешь, — заступился за тренера Глеб. — В нашем деле бывших не бывает, профессионал остается профессионалом при любых обстоятельствах. Зато пьющий профессионал, особенно сильно пьющий, намного сговорчивее, да и обходится дешевле: залил ему глаза, и он на все согласен.

— Глупость какая-то, — проворчал генерал Потапчук. — Впрочем, это твое свободное время, и ты волен убивать его по собственному усмотрению. Главное, чтобы, когда понадобишься, был как штык, по первому звонку.

— Постараюсь, — сказал Глеб. — Просто бой за чемпионский пояс состоится в Нью-Йорке, — торопливо добавил он, заметив изумленный взгляд генерала, — а на возвращение оттуда даже по первому звонку может понадобиться какое-то время.

— Ишь ты, — хмыкнул Федор Филиппович, — наш пострел везде поспел! Не мытьем, так катаньем, да? Не сидится дома хлопчику малому… Нью-Йорк ему подавай!

Сиверов улыбнулся, сворачивая на малоезжую грунтовку, что, едва виднеясь в высокой жухлой траве, тянулась вдоль деревенской околицы. Слева от дороги, обнесенные низким штакетником, виднелись сады. Ветви старых корявых яблонь склонялись к земле под грузом спелых плодов, среди зелени темнели замшелые срубы бань и сараев, в зарослях крапивы чернели покосившиеся будки нужников. Дорогу перебежала рослая рыжая дворняга; запрокинув голову, она с усилием тащила в зубах тяжелый трехлитровый чугунок, явно похищенный с чужого подворья. За ней, оставляя в пыли извилистый след, волочился пристегнутый к широкому обтрепанному ошейнику обрывок ржавой цепи. Сиверов фыркнул, заметив на конце цепи кусок синей ленты, которой та, несомненно, некогда была привязана к вбитому в стену будки гвоздю. «Тотальный контроль, — вспомнил он, глядя на это яркое проявление истинно русского менталитета. — Ну-ну!»

Он остановил машину около крайнего подворья. Дальше дороги не было, колеи просто терялись в траве, бесследно растворяясь в первозданном российском бездорожье. Выпрыгнув из кабины, с удовольствием разминая ноги, Глеб подошел к забору и, приподняв, одну за другой развел в стороны створки ворот заднего, хозяйственного въезда во двор. Загнав машину в сад, он снова вышел, чтобы повторить операцию со створками в обратном порядке.

Пока его агент воевал с вросшими в дерн, сколоченными из подгнившего штакетника воротами, Федор Филиппович тоже выбрался из машины и прогулялся в сторону дома. В воздухе пахло перестоявшей травой и доспевающей антоновкой, в присыпанной опавшей листвой жухлой тимофеевке желтели круглые бока яблок. Генерал подобрал одно, обтер о полу пиджака и понюхал, а потом, не устояв перед соблазном, надкусил. Антоновка, как ей и полагается в эту пору года, оказалась кислой и чересчур твердой для его зубов. Федор Филиппович вздохнул и не без сожаления выбросил яблоко обратно в траву.

Дом был старый, но еще крепкий. Он стоял на высоком кирпичном фундаменте, глядя на нового жильца радужными от старости, но промытыми дочиста оконными стеклами. У вросшего в землю сарая громоздилась похожая на юрту кочевника круглая поленница березовых дров, запущенный палисадник сплошь зарос побегами сирени, которая местами поднялась в два человеческих роста, скрыв фасад от нескромных взглядов прохожих.

— Цена крови, — сказал подошедший сзади Сиверов. — Вашей крови, товарищ генерал. Значит, смотрите. Удобства в доме. Канализация, правда, местная, но она есть, и это большой плюс, который станет еще больше, когда начнутся холода. Печка не дымит, я проверял, и тепло держит вполне прилично. Баня — вон она, за сараем. Лес — там, в нем, по слухам, грибов — хоть косой коси. Речка в двух шагах, и рыбы в ней, если верить местным, предостаточно. Магазин в центре деревни, это, как выйдете из ворот, налево… Да, собственно, не заблудитесь, направо-то — чистое поле… Это, конечно, не Нью-Йорк, зато тут не в пример спокойнее, чем на Бродвее. С соседями как-нибудь договоритесь, люди они неплохие, хотя и сильно пьющие… Легенду свою помните? Вы — военный пенсионер, решили на старости лет податься поближе к природе…

— Дауншифтер, — блеснул познаниями в модном жаргоне генерал. — Да, Глеб Петрович, загнал ты меня, куда Макар телят не гонял! Считай, заживо похоронил. Нарочно, что ли? Избавиться от меня решил?

— Зато здесь вас ни одна собака не найдет, — с озабоченностью, которая не была наигранной, сказал Слепой. — Соседям, конечно, будет любопытно, что вы за птица, но настучать на вас они гарантированно не смогут — просто не сообразят, кому стучать. В самом крайнем случае заглянет участковый, проверит документы. Они у вас в полном порядке, так что…

— Да будет уже, — нетерпеливо прервал его Федор Филиппович. — Я не умственно отсталый, чтоб разжевывать для меня элементарные вещи. Давай показывай, что за хоромы ты для меня приготовил. Да, и напомни-ка, будь добр, как зовут этого твоего тренера?

— Безродный, — вынув из кармана и протягивая ему связку ключей, сказал Глеб. — Николай Николаевич. Неужто не помните?

— Нет, — подумав, решительно объявил генерал Потапчук, — не помню. Ну ладно, надо будет — вспомню.

Обронив эту загадочную фразу, он поднялся на крыльцо и принялся со стариковской медлительностью подбирать ключи к дверным замкам. Это удалось с третьей попытки. Тяжелая дверь тихонько скрипнула, впустив его в пахнущий сухими травами и мышами сумрак сеней. Глеб Сиверов озадаченно почесал в затылке, пожал плечами и решительно последовал за генералом в его временное убежище.

Глава 6

В раздевалке бубнили голоса. Помещение было большое, рассчитанное на одновременное пребывание солидного количества посетителей спортивно-развлекательного центра; ряды жестяных шкафчиков превращали его в настоящий лабиринт, в котором звук гулял, как ему заблагорассудится, так что, стоя у дверей, было трудно понять, откуда доносятся голоса, чьи они и о чем идет разговор.

Впрочем, о том, кто говорит, догадаться было нетрудно. У Ник-Ника не хватало средств на приобретение или хотя бы аренду отдельного, должным образом оборудованного для тренировок будущего чемпиона мира спортивного зала. Но выкупить зал на время занятий с Дугоевым он мог себе позволить, и тот тренировался так, как надлежит чемпиону: без посторонних глаз и очередей к тренажерам и спортивным снарядам, в компании тщательно отобранных спарринг-партнеров. Всего их было трое, и каждый был особенно хорош в чем-то одном: кто-то славился фирменным неотразимым хуком слева, кто-то был отобран за особую подвижность и манеру нападать на соперника чуть ли не со всех сторон одновременно, как бы заключая его в центр бешено вращающейся и непрерывно сыплющей ударами сферы, а последний, третий, по фамилии Белов, во-первых, отлично держал удар, во-вторых, сам бил, как из пушки, а в-третьих, по комплекции и весу приближался к действующему чемпиону мира, техасцу по прозвищу Бешеный Бык, который, как было доподлинно известно Безродному, тянул на полных полтора центнера.

Когда Ник-Ник подошел к своему шкафчику, голоса стали разборчивее. Они доносились из соседнего прохода, и, если бы тренер взял себе за труд подтянуться на руках и посмотреть поверх составленных спина к спине шкафчиков, беседующие стали бы видны ему как на ладони. Разумеется, ничего подобного он делать не стал, поскольку уже узнал голоса. Один принадлежал упомянутому выше Белову; обладатель второго голоса был Дугоев.

— Чудак ты, Барсик, ей-богу, чудак, — дружелюбно басил Белов. — Такой большой, бреешься по два раза в день…

— По три, — поправил Марат.

— Тем более. А в сказки до сих пор веришь! Конечно, перед финальным боем чемпионата мира надо быть в форме, кто же с этим спорит! Но надрываться-то зачем? На таком уровне последний, от кого зависит итог поединка, — это боец. Ты можешь пить виски ведрами и жрать гамбургеры, как этот техасец, а можешь ночевать в спортзале в обнимку с грушей — от этого ничего не изменится. Все равно, как Ник-Ник договорится с тренером американца, так и будет.

— Нехорошо говоришь, Вася, — напряженным тоном произнес кавказец.

— Как есть, так и говорю, — возразил Белов. — Ты что, не знаешь, что наш вид — это не столько спорт, сколько шоу-бизнес? Если до сих пор не в курсе, поинтересуйся биографией этого своего Буффало. Вряд ли за последние пять лет он провел хотя бы один честный, недоговорной бой. Думаешь, для тебя сделают исключение?

— Я ни с кем не собираюсь договариваться, — надменно заявил Марат. — Никогда не договаривался и теперь не стану, клянусь!

— Да тебе и не придется, — хмыкнул Белов. — Ник-Ник-то на что?

— Нехорошо говоришь, — повторил Марат. — Ник-Ник не такой. Что я — его не знаю?

— Знаешь, знаешь, — насмешливо заверил Белов. — Только, видимо, недостаточно хорошо. Если хочешь знать…

Николай Николаевич отпер свой шкафчик и нарочито громко лязгнул железной дверцей. Белов осекся на полуслове.

— Мне почудилось или там кто-то бубнит? — громким ясным голосом осведомился Ник-Ник. — Вы почему до сих пор не в зале?

— Ай, мама, шухер, тренер пришел! — испуганно заголосил Марат. — Убегай, Вася, пока он нас не попалил!

— Добрый вечер, Ник-Ник, — спокойно сказал Белов.

— Физкультпривет, — откликнулся Безродный, снимая и вешая в шкафчик свою светлую спортивную куртку. — Марат, бегом в зал. Разминка, снаряды, спарринг — все как обычно. Работай. Вася, поди-ка на пару слов.

В соседнем проходе почти синхронно лязгнули, закрывшись, дверцы шкафчиков, заворочались ключи в примитивных замках; потом послышался смачный шлепок по голому. «Больно, слушай!» — воскликнул Дугоев, пребывавший, судя по всему, в отличном настроении, и убежал.

Безродный успел сменить джинсы на тренировочные брюки, когда перед ним, неторопливо обойдя длинный ряд шкафчиков, остановился Белов. Он был почти двухметрового роста, атлетического телосложения, которое подчеркивало борцовское трико, с уже наметившимся животом и по-спортивному короткой светлой густой шевелюрой. Его спортивное прозвище было Белый Медведь; больших высот он не достиг, но это его, кажется, не особенно беспокоило — по натуре он был флегматик и даже теперь, точно зная, о чем пойдет разговор, выглядел так, словно засыпал на ходу.

— Что ж ты, Васенька, дружок? — обманчиво ласковым тоном обратился к нему Ник-Ник. — Я тебя позвал в команду, чтоб ты помог парню выбиться в чемпионы. А ты что творишь?

— А что я такого творю? — сонно поинтересовался Белов.

— А ты не знаешь? Язык у тебя, Вася, длинный. Не по уму длинный, я бы сказал. Много лишнего болтаешь, расхолаживаешь парня, а у него через неделю квалификационные начинаются.

Белов подобрался, встал прямее и, набычившись, спросил:

— А что я сказал такого, чего все не знают?

— Да ничего, — согласился Ник-Ник. — Только твоей заслуги в этом нет. Не успел просто, вот и не сболтнул лишнего.

— Он уже немаленький, — сказал Белов. — Пора бы ему уже начать разбираться, что к чему. А то глядеть на него и смешно и стыдно. Не поймешь, то ли он дурак, то ли прикидывается…

— Пора или не пора, большой или маленький — это, дружок, не тебе решать. Воспитай собственного чемпиона и делай с ним что хочешь. Хоть с кашей съешь, я тебе мешать не стану. Но и ты мне не мешай, не то…

— И что будет? — еще сильнее набычился Белов.

— Пока ничего, — затягивая шнурки на кроссовках, светским тоном сообщил Безродный. — Но если только попытаешься исправить свое упущение и опять распустишь язык, я тебе устрою такую жизнь, что ты очень обрадуешься, когда тебе предложат место школьного физрука в какой-нибудь Потьме. Отчасти ты, конечно, прав, — добавил он уже другим, почти дружеским тоном. — Наш спорт — это зрелище, шоу. Шоу-бизнес, как ты совершенно справедливо подметил. Главное слово тут — бизнес. У бизнеса свои законы, нарушать их никому не позволено, но Марату до поры до времени об этом лучше не знать. Из чисто тактических соображений. Ты ведь его знаешь, он, что называется, в горячей воде купанный. Ну что тут еще скажешь — кавказец, одно слово! Ты ему глаза откроешь — он вспылит, дверью хлопнет, и что получится? Получится, что все мои труды, все расходы — драной козе под хвост. Труды — это ладно, труд обезьяну в человека превратил. А вот за денежки свои я с тебя, ежели что, спрошу по всей строгости. Да что я! Кто нас спонсирует, знаешь? То-то, братец. С этими людьми шутить не надо, они не станут разбираться, из каких таких соображений ты им свинью подложил — из принципа или, может, за вознаграждение… Их тонкости не интересуют, им подавай результат — желательно в твердой валюте.

Белов вздохнул и, сложив на широкой груди мускулистые руки, привалился могучим плечом к шкафчику.

— Может, оно и лучше — физруком в Потьме, — сказал он задумчиво.

— Что спокойнее, это факт, — согласился Ник-Ник, легко поднимаясь с гимнастической скамейки и запирая шкафчик. — Хотя нынче пошли такие детки… В общем, это тебе решать. Как говорится, вольному воля. Смотри только не прогадай.

Разговор с Беловым оставил на душе неприятный осадок. Дело неумолимо шло к финалу, на карту было поставлено очень многое, а шило, которое Ник-Ник годами старательно прятал от своего питомца, почему-то именно теперь полезло из мешка.

Белов не врал, утверждая, что Бешеный Бык сделал карьеру на договорных боях с предопределенным результатом. Вины техасца в этом не было, всем заправлял его менеджер, подобравший наделенного колоритной внешностью и непомерно развитой мускулатурой здоровяка в каком-то захудалом провинциальном цирке и сделавший из этого ничтожества всемирно известного обладателя чемпионского пояса. Для одного это был удачный бизнес-проект, осуществленный в истинно американской манере, для другого — воплощение американской мечты: из грязи в князи, и это, парни, по плечу любому — надо только верить в свою звезду и не сдаваться…

С менеджером техасца Ник-Ник познакомился на заре горбачевской перестройки, во второй половине восьмидесятых, которые еще только готовились плавно перетечь в лихие девяностые. Произошло это в камере следственного изолятора, куда Безродный угодил за организацию подпольной секции карате, а Ефим Моисеевич Штейнбок — за какие-то финансовые махинации, по тем временам преступные и уголовно наказуемые, а ныне выглядящие невинными детскими забавами, наподобие игры в куличики.

Там, в переполненной камере, они нечаянно сблизились — не то чтобы так уж прямо и подружились, но каждый по отдельности пришли к общему выводу, что они друг другу симпатичны, а по временам и полезны. Началось с того, что Ник-Ник, по счастливой случайности избежавший заражения широко распространенной бациллой антисемитизма и в ту далекую пору еще не до конца избавившийся от романтических иллюзий, отбил юного Фиму Штейнбока у блатных, которым приглянулось что-то из его гардероба. Умный, как все представители его умудренной тысячелетними гонениями нации, Фима постарался отплатить добром за добро. Следуя его советам, Безродный ухитрился избежать уголовной ответственности за свои спортивные достижения; вышло это так ловко, что даже предоставленный ему по закону бесплатный адвокат по окончании судебного процесса лишь восхищенно развел руками и похлопал в ладоши: помочь своему подзащитному у этого мешка с дерьмом была кишка тонка, зато оценить, как поется в песне, «красоту игры» он сумел в полной мере.

Сам Фима отвертеться от уголовной ответственности, увы, не сумел и так же нечаянно, как возник в жизни Ник-Ника, затерялся где-то в недрах Главного управления исполнения наказаний Российской Федерации. Какое-то время они обменивались письмами; потом два или три отправленных в зону письма вернулись к Безродному с пометкой: «Адресат выбыл». Возможно, впоследствии Штейнбок пытался возобновить переписку, но Николай Николаевич в те лихие времена менял адреса как перчатки, нигде не задерживаясь больше чем на три месяца, и связь между ними окончательно прервалась.

И вдруг года полтора назад, когда Марат только-только вышел победителем из финальной серии боев за титул чемпиона России и оба, и тренер и чемпион, еще не могли до конца поверить, что им это удалось, в квартире Ник-Ника раздался телефонный звонок. Николай Николаевич снял трубку, и поначалу показавшийся абсолютно незнакомым голос, отчаянно картавя, с неистребимым одесским прононсом без предисловий осведомился:

— Г-гажданин Безгодный? К нам поступила инфогмация, что вы таки пгодолжаете культивиговать чуждые советскому человеку и запгещенные на теггитогии СССГ виды спогта!

Недоуменный вопрос застыл у Ник-Ника на губах; в представлениях не было нужды, содержание услышанной фразы вкупе с произношением рекомендовало собеседника полнее и надежнее визитной карточки с вензелями и золотым обрезом.

— Таки да, пгодолжаю, — сказал он. — Ущипни меня, Фима! Это правда ты?

Ефим Моисеевич ответил в том смысле, что это таки он, собственной персоной, но ущипнуть Ник-Ника у него нет никакой возможности: он на секундочку не Моссад, чтобы щипать людей за филейные части через весь Великий, он же Тихий, океан, не говоря уже о старушке Атлантике.

Далее выяснилось, что Фима разыскал его не просто так, а по делу. До него, видите ли, дошли слухи, что воспитанник старого знакомого стал чемпионом России по боям без правил. Это, заявил Ефим Моисеевич, очень хорошо, поскольку он со своей стороны в данный момент, помимо всего прочего, является менеджером чемпиона мира по этим самым боям, небезызвестного и широко прославленного Джимми Фаррелла по прозвищу Бешеный Бык Фаррелл. Как говорится, у вас товар, у нас купец — ну, или наоборот, как вам больше нравится. Так вот, не стравить ли нам наших бойцовых петушков и не посмотреть ли, какой с этого события можно снять навар?

Ник-Ник оправился от шока на удивление быстро: это уже был деловой разговор, в котором не место охам, ахам и прочим изумленным междометиям. Ясно, о том, чтобы переплюнуть Фиму Штейнбока, нечего было и мечтать: в этом виде спорта они выступали в разных весовых категориях. Но за последние годы Ник-Ник тоже основательно поднаторел в тонком искусстве набивания себе цены, и, поторговавшись, старые приятели пришли к взаимовыгодному соглашению.

Последний телефонный разговор между ними состоялся сегодня утром — если быть точным, глубокой ночью, в самом начале четвертого. По ходу этого разговора Ник-Ник заверил старого приятеля и новоявленного делового партнера в том, что дела идут как по маслу. Видимо, что-то было не в порядке с его бодряческим тоном, потому что, выслушав его, Штейнбок кисло, с явным сомнением в голосе обронил: «Правда? Ну-ну…» Безродный усилием воли, как когда-то на ринге, заставил себя обозлиться и в лучших традициях их старой дружбы послал драгоценного Фиму ко всем чертям. Штейнбока это, казалось, успокоило, и, осознав это, Ник-Ник едва сдержал горький смешок: Фима был умный еврей, в высшей степени деловой человек, но он никогда всерьез не занимался спортом и о спортсменах судил в основном по своему тупому, как самый настоящий бык, подопечному. Безродного он считал простым и прямолинейным, как гриф штанги, и на этом основании наивно принимал бурные проявления эмоций с его стороны за признак полной искренности.

Вот чудак!

Разумеется, Ефим Моисеевич просто не был бы настоящим сыном еврейского народа, если бы не подпортил собеседнику настроение от одержанной им маленькой победы. То есть сама по себе новость была хорошая: Фима сообщил, что ставки на подпольном тотализаторе поднялись уже до трех к одному в пользу претендента и против действующего чемпиона, — но она лишний раз напомнила Ник-Нику о проблемах, к решению которых он пока не приблизился ни на шаг.

После такой встряски не могло быть и речи о том, чтобы вернуться в постель и спать, пока не зазвонит будильник. Безродный вышел в Интернет и без труда убедился, что старина Фима не солгал. Более того, за то время, что они болтали, ставки против действующего чемпиона поднялись до четырех к одному и продолжали расти прямо на глазах.

Это выглядело вполне закономерно. Фарреллу было уже за сорок, и даже на заре своей карьеры он был больше шоуменом, чем бойцом. В последнее время он окончательно распоясался, много пил и еще больше ел, не забывая попутно встревать в громкие скандалы, которые сплошь и рядом сам же и затевал. Те, которые затеял не он, были инспирированы другом Фимой, который на чужбине, судя по всему, изрядно поднаторел по части черного пиара. Теперь он, честно выполняя свои договорные обязательства, вкалывал как проклятый, убеждая спортивную общественность в том, что его подопечный — колосс на глиняных ногах, которого достаточно ткнуть пальцем, чтобы он завалился.

Упрекнуть Ефима Моисеевича, таким образом, было не в чем, и именно это было хуже всего.

Скрипнув зубами от бессильной злости (хорошо им вертеть дела в своей Америке, где каждый с пеленок знает, что мерилом всех ценностей является доллар, а пусть бы попробовали делать бизнес с этим упрямым дагестанским ишаком!), Ник-Ник отправился заваривать кофе.

Неудивительно, что после всех своих утренних треволнений на Белова он наехал намного резче и жестче, чем того требовали интересы дела. Белов — парень добрый, без камня за пазухой, но небольшого ума. Никаких задних мыслей он, конечно же, не имел — ему их просто негде прятать — и скользкий разговор о договорных матчах затеял бескорыстно, исключительно с целью поделиться с коллегой общеизвестной информацией, которой тот, к его удивлению, не обладал. Редкий дурак упустит случай продемонстрировать окружающим свое умственное превосходство, и Вася Белов — не исключение из этого правила. А с другой стороны, пусть не суется в чужие дела, потому что объективно услугу, которую он чуть было не оказал Дугоеву, иначе, чем медвежьей, не назовешь…

Вздохнув, Ник-Ник резким, уверенным движением задернул на груди «молнию» старомодной шерстяной мастерки. Проблем хватало, но когда, спрашивается, он испытывал в них недостаток? На то и даны человеку ум и воля, чтобы преодолевать трудности и одерживать верх над самыми неблагоприятными обстоятельствами. Это — первая заповедь настоящего спортсмена, и Николай Николаевич не собирался от нее отступать.

Он уже двинулся в сторону двери, что вела в спортзал, когда в раздевалку с шумом ворвался и едва не упал, поскользнувшись на кафельном полу, встрепанный, с глазами на пол-лица, охранник.

— Скорее! — борясь с одышкой, едва выговорил он. — Ну, скорей же! Там… там…

Его дрожащая рука с вытянутым указательным пальцем тыкала в сторону вестибюля. Ник-Ник устремился в указанном направлении и еще в коридоре увидел пляшущие на стенах оранжевые отсветы бушующего где-то снаружи, на улице, пожара. Пулей пронесшись через пустой вестибюль, Безродный всем телом распахнул дверь, выскочил на крыльцо и остановился: спешить было уже некуда.

На стоянке перед спортивно-развлекательным комплексом чадно и весело горел спортивный «ниссан» Марата Дугоева, и было невооруженным глазом видно, что тушить его уже поздно.

— Ну, не суки? — устало и обреченно сказал он обнаружившемуся рядом охраннику, сунул руки в карманы и, ссутулившись, побрел обратно в раздевалку.

* * *

Преодолев огромный путь почти через всю Россию, пройдя множество проверок и уже не впервые удачно сыграв в орлянку со злодейкой судьбой, мощный седельный тягач медленно въехал на территорию подмосковного логистического центра, волоча за собой цельнометаллический большегрузный полуприцеп, в просторечье именуемый фурой. Одетая в хромированный дырчатый кожух выхлопная труба извергала в блекло-голубое сентябрьское небо клубы черного дыма, на сверкающей решетке далеко выступающего вперед радиатора красовалось гордое имя «Катерпиллер», стяжавшее славу на таких же бескрайних, как российские дороги, но куда более благоустроенных американских федеральных шоссе.

Устало вздохнув пневматическими тормозами, тягач остановился у погрузочной рампы склада номер восемь — огромного, выкрашенного в серебристый цвет полукруглого в сечении ангара, способного без труда вместить в себя содержимое нескольких железнодорожных составов. Водитель заглушил двигатель и с чувством выполненного долга закурил сигарету. Его разбуженный пять минут назад напарник, зевая и почесываясь, выгреб из бардачка сопроводительные документы на груз и отправился улаживать формальности. Водитель сладко потянулся, предвкушая долгожданный отдых в чистой постели, которая не трясется, никуда не едет и вообще ведет себя так, как полагается нормальному человеческому спальному месту. Он честно выполнил свою нелегкую работу, доставив ценный груз на место точно в оговоренный контрактом срок, и теперь между ним и солидной премией не стояло ничего, кроме долгой обратной дороги.

В боковом зеркале маячила неизвестно откуда взявшаяся грузовая «ГАЗель» с белой кабиной и затянутым синим клеенчатым тентом кузовом. Номера на полуторке были московские; около нее, покуривая и деликатно сплевывая в сторонку, отирались двое крепких, коротко остриженных ребят в кожаных пиджаках. Водитель видел их несколько раз в придорожных кафе и на площадках для отдыха. Они ехали в джипе, что сопровождал его машину от самого Якутска. В полуприцепе, если верить накладной, было технологическое оборудование, то есть какие-то станки. Зачем кому-то понадобилось сопровождать это железо через всю страну, водитель не знал, да его это и не сильно интересовало, особенно теперь, когда долгий путь остался позади и стало ясно, что ребята на черном джипе всю дорогу именно охраняли груз, а не пасли машину с целью его присвоения.

На рампе появился напарник в сопровождении какого-то хмурого толстяка в красно-зеленом рабочем комбинезоне и белой строительной каске — надо понимать, кладовщика. Ветерок трепал желтоватые листки накладных; накладные держал в руках кладовщик, из чего следовало, что формальности улажены надлежащим образом и разгрузки не придется ждать несколько мучительно долгих суток.

Вслед за ними на рампу вышел бородатый костлявый мужик в замасленном синем комбинезоне и оранжевой каске, огляделся, дымя коротеньким окурком, сплюнул на бетон и скрылся внутри склада. Через минуту створки ворот плавно разъехались, и оттуда, тарахтя дизельным движком и плюясь дымом, выкатился желтый в черную полоску погрузчик. Водитель погасил окурок в пепельнице, спустился из кабины на грешную землю и вдвоем с напарником распахнул опломбированные двери полуприцепа. Водитель погрузчика газанул, направив свой тарахтящий агрегат вглубь кузова, протяжно заныла гидравлика, и погрузчик, пятясь, выволок из полуприцепа поддетый на стальные рога подъемника деревянный ящик. На ящике красовались набитые черной краской по трафарету условные обозначения: рюмка, означающая, что внутри находится нечто хрупкое, зонтик под косым дождем, призывающий беречь содержимое ящика от влаги, и косая молния, прозрачно намекающая на возможность получить удар током при неосторожном обращении с грузом. Помимо этих пиктограмм, деревянные бока ящика украшали надписи «НЕ БРОСАТЬ! ТОЧНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ!», «НЕ КАНТОВАТЬ!» и сопровождаемая указующей стрелкой надпись «ВЕРХ».

Вслед за первым ящиком в сумрачных глубинах складского ангара скрылся второй, за вторым третий. На четвертом водителя погрузчика остановил один из приехавших на джипе сопровождающих, коротко о чем-то переговорил, показал какие-то бумаги; водитель кивнул в сторону кладовщика, бумаги были предъявлены последнему, тот в свою очередь кивнул, и водитель снова дал газ, сделав дальнейшие переговоры невозможными.

Пока шла разгрузка, напарник водителя фуры затеял какую-то беседу с кладовщиком, а сам водитель, чтобы скоротать время, спросил о чем-то одного из сопровождающих. Поначалу тот отвечал хмуро и односложно, провожая внимательным взглядом каждый появляющийся из полуприцепа ящик, но, когда выяснилось, что в Якутске у них имеются общие знакомые, разговор пошел веселее. Потом он прервался: восемнадцатый по счету ящик после детальной сверки длинного порядкового номера вместо склада был направлен в кузов «ГАЗели», которая, подкравшись задним ходом, скромно пристроилась к рампе рядом с фурой, со стороны напоминая карманную собачку чихуа-хуа, едящую из одной миски с мастиффом.

С точки зрения водителя, все до единого ящики в полуприцепе выглядели одинаково — даже не как близнецы, а как самые настоящие клоны. Друг от друга они отличались разве что нанесенными черной краской по трафарету порядковыми номерами; в общем и целом все это напоминало пачку купюр одного достоинства, и водителя фуры слегка удивило упорство, с которым ребята в кожаных пиджаках четырежды проверили по бумажке номер загруженного в «ГАЗель» ящика, прежде чем дали наконец отмашку сидящему за ее рулем усатому гражданину откровенно нерусской национальности. Создавалось впечатление, что парни старательно выбирали из пачки фальшивых банкнот одну настоящую; все это выглядело достаточно странно, но умудренный богатым жизненным опытом дальнобойщик решил не вдаваться в явно излишние подробности: меньше знаешь — крепче спишь.

Полуторка укатила, громыхая плохо закрепленными бортами, хлопая синим тентом и увозя в кузове оплаченный свободно конвертируемой валютой токарно-фрезерный станок с числовым программным управлением, заключенный в простой ящик из занозистых сосновых досок. За ней в пешем строю отбыли стриженые владельцы одинаковых кожаных пиджаков, оставив водителя фуры в компании напарника наблюдать за окончанием разгрузки. Молодой напарник попытался удовлетворить разбуженную их странным поведением любознательность, но водитель процитировал небезызвестную поговорку, описывающую тонкую взаимосвязь недостатка информации и крепкого ночного сна, и напарник увял.

Черный джип нагнал «ГАЗель» в километре от Кольцевой. Полуторка стояла в дорожном кармане, потихонечку капая черным маслом на грязно-серый асфальт. Вскоре на стоянку, мигая оранжевым указателем поворота, въехал еще один внедорожник — серебристый «мерседес-ML». Из него выбрались и неторопливо направились навстречу экипажу черного джипа два рослых, как они, и таких же плечистых гражданина в строгих деловых костюмах и белых рубашках с однотонными галстуками. Оружия видно не было, но мизансцена сама по себе прозрачно намекала на его скрытое присутствие.

Правда, продолжалось это недолго. Как только неумолимо сближающиеся стороны пересекли невидимую границу, разделяющую враждующие лагеря во время крутых бандитских разборок, происходящее стало напоминать встречу старых знакомых или, скорее, деловых партнеров, поскольку за обменом рукопожатиями последовала тщательная сверка порядкового номера стоящего в кузове «ГАЗели» ящика с тем, что значился в накладной. Один из москвичей, не побоявшись замарать дорогой костюм, ловко вскарабкался в кузов и осмотрел ящик на предмет повреждений и следов взлома. Таковых не обнаружилось, о чем проводивший осмотр гражданин незамедлительно уведомил присутствующих. Последовал очередной обмен рукопожатиями, после чего участники переговоров мирно разошлись по своим машинам.

Первым стоянку покинул черный джип. Он укатил в сторону Москвы, с места взяв приличную скорость: ребята торопились бросить кости в гостиничном люксе, чтобы отдохнуть после долгой опасной дороги и вкусить от запретного плода греховных утех ночной столицы. Затем, вдоволь накудахтавшись стартером, к выезду из дорожного кармана покатилась сопровождаемая серебристым «мерседесом» полуторка. Она тоже взяла курс на Москву, но, пройдя с десяток километров по МКАД, снова свернула на загородное шоссе.

Вскоре ее недолгий путь завершился на территории одного из подмосковных коттеджных поселков. Въезд туда был перегорожен шлагбаумом, подле которого маячила застекленная будка охраны. Вооруженный травматическим пистолетом и резиновой дубинкой пузан в пестром армейском камуфляже без знаков различия шагнул грузовику наперерез, требовательно поднимая ладонь, но тут же отступил и поднял вместо ладони шлагбаум, увидев едущий по пятам за полуторкой и явно хорошо ему знакомый «мерседес». Въехав в поселок, последний обогнал «ГАЗель» и пошел впереди, указывая дорогу через лабиринт застроенных шикарными особняками, залитых гладким, как зеркало, асфальтом нешироких улиц.

Машины поочередно вползли через распахнутые ворота в обнесенный глухим кирпичным забором, выложенный цементной плиткой двор. Здесь внедорожник принял вправо, освобождая путь, и остановился подле застекленного павильона летней веранды, а грузовик, повинуясь указующему жесту обнаружившегося во дворе охранника, въехал в открытые ворота гаража. Пластинчатая стальная штора гаражных ворот с негромким рокотом опустилась, отрезав «ГАЗель» от внешнего мира. Усатый водитель вышел из машины и был через внутренний переход препровожден на кухню, где его уже поджидала внушительных размеров кружка черного кофе и солидный кусок яблочного пирога. К угощению прилагалось общество разговорчивой пышногрудой кухарки, каковое дополнение водителя целиком и полностью устраивало.

К стоящему в гаражном боксе грузовику подошли и остановились двое. Один из них был начальник службы безопасности Петр Кузьмич Стрельцов. Одетый по-домашнему, то есть без пиджака и галстука, в расстегнутой до середины груди белой рубашке, перекрещенной ремнями наплечной кобуры, он жевал бутерброд с семгой, прихваченный со стола, от которого его оторвало прибытие долгожданного груза. Его спутник, он же старинный друг и нынешний работодатель, звался Андреем Викторовичем Вышегородцевым. У него было крупное, уже начавшее заплывать тугим жирком тело и одутловатое холеное лицо с высокомерно оттопыренной нижней губой. Он был одет в демократичные джинсы, кожаные мокасины и белую рубашку, поверх которой была наброшена вязаная домашняя курточка.

Кроме этих двоих, в гараже находились парни из серебристого «мерседеса» — пользующиеся особым доверием шефа личные телохранители, которых Вышегородцев иногда называл своей личной гвардией. Убедившись, что осмотр запыленного клеенчатого тента не может обогатить его какой-либо ценной информацией, и не имея ни малейшего желания пачкать руки, Андрей Викторович обернулся к охранникам и изрек:

— Вперед, моя верная гвардия!

Его хорошее настроение и игривый тон объяснялись не только прибытием груза, но и пузатым бокалом, который он грел в правой ладони. Стрельцов, жуя, подтвердил его приказ коротким кивком, и «гвардейцы» приступили к работе. Один из них вооружился молотком и стамеской, в руках у второго откуда-то возник увесистый гвоздодер. Откинув полог тента и забравшись в кузов, они пустили инструменты в ход. Гараж наполнился громким стуком, треском и пронзительным скрежетом, с которым длинные гвозди неохотно покидали тугие объятия сосновой древесины. Плотники из «гвардейцев» были аховые, и дело продвигалось заметно медленнее, чем могло бы, умей ребята работать руками. В результате их героических усилий ящик был не столько вскрыт, сколько разрушен, без малого разнесен в щепки; отдуваясь, охранники наконец отставили в сторону искромсанную, разваливающуюся в руках переднюю стенку, явив взорам начальства заключенный внутри предмет. Он был обшит выкрашенной в светло-серый цвет жестью и имел сложную, изобилующую выступами и впадинами, трудно поддающуюся описанию форму. В его правой части наблюдалась пестрящая разноцветными кнопками цифровая панель, а расположенная по центру рабочая зона была накрыта жестяным кожухом с прозрачным плексигласовым окошком. Все это хозяйство было обернуто шелестящей полиэтиленовой пленкой, которую один из охранников немедленно содрал.

— Так вот ты какой, северный олень! — приветствовал свое приобретение господин Вышегородцев. — Представляешь, — добавил он, адресуясь к Стрельцову, — впервые в жизни вижу станок с ЧПУ! Чего он хоть делает-то?

— Токарно-фрезерный, — сказал Стрельцов, проглотив остаток бутерброда. — Стало быть, вытачивает всякие там тела вращения — к примеру, те же болты, — нарезает резьбу и фрезерует разные фигурные штуковины — выступы, выемки, зубья разные… Вот как-то так. Программируешь его, вставляешь в патрон заготовку и куришь, пока он выполняет программу. Выкурил сигаретку, достал готовую деталь — удобно!

— Правда удобно, — с уважением покивал головой Андрей Викторович. — Хорошая вещь, слушай! Может, оставим? Вдруг пригодится?

— Хозяин — барин, — пожал плечами Стрельцов. — Кто-то коллекционирует пробки от пивных бутылок, кто-то — гоночные ретромобили, а ты будешь первый, кто собрал коллекцию станков с числовым программным управлением. Я, кстати, знаю местечко, где можно по сходной цене достать кузнечный пресс. Не интересуешься?

Пока они городили чушь, давая выход своему приподнятому настроению, один из «гвардейцев» вооружился фигурной отверткой и один за другим выкрутил шесть винтов, которыми крепился к каркасу жестяной лист передней обшивки. Лист с негромким лязгом лег на пол кузова, открыв прямоугольное отверстие, в котором виднелись могучие выступы чугунной станины и пестрела разноцветная путаница каких-то проводов, трубок и шлангов.

— Есть такая профессия — наладчик станков с ЧПУ, — созерцая это великолепие, раздумчиво сообщил Стрельцов.

— С ума сойти! — наполовину искренне ужаснулся Вышегородцев. — Ты хочешь сказать, на свете есть люди, которые во всем этом разбираются?

— Я тебе даже больше скажу. На свете есть люди, которые все это придумывают, проектируют и строят. Токарно-фрезерные станки сами на свет не родятся и в поле на манер картошки не растут.

— Да ладно, — не поверил Вышегородцев. — Гонишь! Ну, признайся, Кузьмич, гонишь ведь!

— Что стали? — вместо ответа обратился к своим подчиненным Стрельцов. — Престо, престо, синьоре!

Один из «синьоров» присел на корточки и, по плечо запустив в недра станка правую руку, принялся там шарить. Его свернутая набок круглая физиономия налилась кровью от прилагаемых усилий; став на одно колено, охранник попытался залезть глубже, но это не удалось: там, где с грехом пополам прошла рука, все остальное не проходило. Тогда охранник принялся расчищать себе дорогу. Первым делом он с треском оборвал и вытащил наружу спутанный пук разноцветных проводов; послышался громкий сухой хруст, и за проводами последовала варварски выломанная печатная плата какой-то микросхемы.

— Варвар, — сказал, наблюдая за процессом разрушения, Вышегородцев, — луддит! А вещь была хорошая, — добавил он, отхлебнув из бокала. — Эх, пропала коллекция!

Стрельцов промолчал: он не любил, когда кто-то долго мусолил одну и ту же, да вдобавок не свою, шутку. К тому же затянувшиеся изыскания в таинственных глубинах импортного токарно-фрезерного станка отнюдь не способствовали улучшению настроения. Откровенно говоря, они мало-помалу начинали его беспокоить. К описываемому моменту из упомянутых глубин наружу выступала только задняя часть туловища проводящего раскопки охранника; она была туго обтянута черными брюками и азартно шевелилась, наводя на мысль о терьере, раскапывающем барсучью нору. Поймав себя на неразумном, хотя и вполне естественном желании забраться в кузов и дать этому «терьеру» хорошего пинка в услужливо подставленную корму, Петр Кузьмич достал сигареты, но тут же спрятал пачку обратно в карман: он упорно пытался побороть пагубное пристрастие, медленно, но верно сокращая количество выкуриваемых за день сигарет. Нет ничего естественнее и привычнее, чем закурить, когда нервничаешь; как раз поэтому Стрельцов сдерживал себя именно в такие моменты — во время стресса, после еды, за выпивкой и по завершении секса.

Обтянутое лоснящейся тканью седалище охранника зашевелилось активнее, и он, пятясь, на четвереньках выбрался на волю. Физиономия у него была багровая, узел галстука ослаблен, ворот рубашки расстегнут, а подол выбился из брюк, свисая вниз неопрятным треугольным языком. В руках «гвардеец» держал вожделенный трофей — плоскую продолговатую сумку из плотного брезента, вроде тех, в каких сантехники носят свои инструменты. Сумка была обернута полиэтиленовой пленкой, поверх которой кто-то не поленился намотать неимоверное количество прозрачного широкого скотча.

— Есть, — констатировал он очевидный для всех присутствующих факт.

— На ж… шерсть, — стравил пар Петр Кузьмич. — Давай сюда. Зовите водилу, пусть увозит это барахло.

Он кивнул подбородком на развороченный станок, давая понять, какое именно барахло имеет в виду.

— Так куда ж его теперь? — изумился охранник, заталкивая за пояс подол рубахи.

— На свалку, — предложил Стрельцов, — в речку, в болото… В общем, куда хотите.

Забрав у охранника сумку, он рука об руку с Вышегородцевым двинулся к двери, что вела из гаража во внутренние помещения особняка.

— Как же мы его выгружать-то станем? — пробормотал у него за спиной охранник. — Он же тяжелый, сука!

— Тонна, не меньше, — авторитетно подтвердил второй.

Петр Кузьмич не обернулся: проблемы индейцев вождя не волнуют.

В просторной, дорого и со вкусом обставленной гостиной с видом на позлащенную осенью березовую рощу их дожидался покинутый стол с легким полуденным перекусоном: коньяк, фрукты, бутерброды с семгой и ломтиками лимона и обожаемый Вышегородцевым горький шоколад.

— Ну, давай, не томи! — падая в глубокое кресло с полосатой шелковой обивкой, взмолился хозяин.

Стрельцов тоже уселся, положив перед собой на стол обмотанную скотчем сумку, вынул из кармана пружинный нож и нажатием кнопки выбросил острое двенадцатисантиметровое лезвие.

— Ого, — сказал Андрей Викторович, — да ты, оказывается, опасный человек!

— Мы парни-ежики, в голенищах ножики, — отшутился Петр Кузьмич, надрезая острым как бритва лезвием упаковку. — Не вилкой же ее ковырять!

Он небрежно отложил в сторону снятый полиэтилен, расстегнул пряжку ременной застежки, откинул брезентовый клапан и, не глядя зачерпнув из туго набитой сумки, картинным жестом высыпал на стол перед Вышегородцевым полную пригоршню ограненных алмазов.

— А ты говоришь, станок, — сказал он, складывая и убирая в карман нож.

Глава 7

— В честь какого это радостного события мы так старательно чистим перышки? — с легкой подначкой поинтересовалась Ирина Быстрицкая, когда, вернувшись с работы, застала мужа стоящим перед большим зеркалом в спальне в трусах и белой рубашке и пытающимся завязать галстук. — Галстук… — Она посмотрела направо и, как и ожидала, увидела висящий на спинке стула темный выходной костюм. — Галстук, — повторила она, — костюм… Это что, сюрприз? Признавайся, в каком кармане билеты в театр?

Супруг заметно смутился, а может быть, просто изобразил смущение, которого на самом деле не испытывал. Судить об этом наверняка было трудно, если вообще возможно. Ирина давно привыкла не вдаваться в излишние тонкости во всем, что касалось мужа, предпочитая просто принимать на веру все, что он считал нужным сообщить или продемонстрировать, будь то слова любви, известие о немедленном отъезде в срочную командировку или, как сейчас, отобразившееся на лице смущение.

Наверняка о нем, да и о себе тоже, она знала только одно: они по-прежнему любят друг друга, и это с лихвой окупает все неудобства и тревоги, с которыми постоянно сопряжена их семейная жизнь. Доказательством его любви служил сам факт их совместного проживания — для простых обывателей вещь обыденная, обусловленная привычкой, нежеланием что-либо менять и невозможностью разъехаться без катастрофического ухудшения финансовых и жилищных условий. Среднестатистическому обывателю, независимо от пола и социального статуса, факт многолетнего сожительства ничего не доказывает, и это справедливо, но Глеб Сиверов не являлся среднестатистическим обывателем, хотя и любил, чего греха таить, поваляться на диване, глядя одним глазом в газету, а другим — на экран бормочущего в углу телевизора.

Много лет назад по крайне несчастливому стечению обстоятельств тайна, которую Глеб годами бережно хранил от жены, открылась: Ирина узнала, с кем ее угораздило связать свою судьбу. После этого чисто женские страхи и сомнения типа «любит — не любит» оставили ее навсегда. На смену им пришли другие страхи, куда более мрачные и обоснованные, но в любви мужа она больше не сомневалась. Для человека его профессии семья — не просто обуза, а ахиллесова пята, источник постоянной угрозы. Судьба тайного полевого агента с широкими полномочиями — это судьба волка-одиночки; чтобы идти ей наперекор, нужны очень веские причины. И, возвращаясь домой с очередного задания, встречая Ирину с букетом цветов около проектного бюро, в котором она работала, даже выезжая с ней за покупками в супермаркет, Глеб всякий раз доказывал этим свою любовь.

Это было главное — по крайней мере, для нее; детали не имели значения, тем более что почти все они надежно скрывались под грифом «Совершенно секретно». Совать нос в эти секреты было просто-напросто опасно; применительно к этому случаю заезженный оборот «умереть от любопытства» принимал совсем иное, буквальное значение. Короче говоря, на месте Ирины Быстрицкой какая-нибудь любительница контролировать каждый шаг мужа давно сошла бы с ума, а вернее всего, просто ушла бы от не поддающегося дрессировке супруга к другому, более послушному и менее засекреченному.

Смущение на лице Глеба означало, что никаких билетов в театр у него нет. Ирина на это и не рассчитывала — она просто пыталась пошутить, поднять себе настроение, которое не могло не упасть при виде мужа, на ночь глядя опять намылившегося куда-то из дома, да еще и при полном параде. Отобразившееся на его физиономии и услужливо отраженное зеркалом смущение означало также, что общество жены его планами на этот вечер не предусматривалось и ослепительная белизна рубашки в сочетании со строгими линиями темного выходного костюма предназначалась, увы, не для нее.

— Извини… — начал он, сражаясь с узлом галстука. — А, пропади ты пропадом! Никогда не умел справляться с этой удавкой. Ты не поможешь?

— Повернись, неумеха, — с улыбкой потребовала Ирина. Вопрос о театре был довольно ловко обойден, и поднимать его вторично вряд ли стоило: в запасе у этого хитреца имелась сотня способов уклониться от обсуждения не устраивающей его темы. — Вот так, — сказала она, тремя точными движениями завязав галстук, — учись, пока я жива. Теперь, чтобы стать похожим на приличного человека, достаточно просто надеть штаны.

— Ох! — с шутовским испугом хлопнул себя по лбу Сиверов. — Вот спасибо, а то так бы и ушел — в трусах и галстуке…

Ирина вышла из комнаты, чтобы распаковать купленные по дороге продукты и дать мужу возможность привести в порядок гардероб. Ей было немного грустно. Впереди ждал долгий одинокий вечер — один из бесконечной вереницы одиноких, пустых вечеров, проведенных с глазу на глаз с телевизором. А хуже всего было то, что, запирая за Глебом дверь, она никогда не знала, увидит ли его снова. Пытаясь ее успокоить, он говорил, что этого не знает никто: даже школьный библиотекарь или славящийся тишайшим нравом пенсионер, выходя из дома, всякий раз рискует не вернуться. Это было слабое утешение: в отличие от школьного библиотекаря, Глеб Сиверов шел по самому краю, даже когда направлялся в расположенную за углом булочную.

Когда она вышла из кухни, Глеб уже стоял в прихожей, распихивая по карманам пиджака все, без чего не может обойтись современный горожанин, — ключи от квартиры и машины, бумажник, документы, мобильный телефон, пачку сигарет, зажигалку…

— Не грусти, — сказал он, не прерывая своего занятия. — Поверь, поводов для грусти нынче гораздо меньше, чем когда бы то ни было. Чтобы тебе стало веселее, открою маленький секрет: я иду устраиваться на новую работу.

Веселее Ирине не стало. Она была знакома с Федором Филипповичем, знала, что он — единственный, с кем ее муж может быть до конца откровенным, и вскользь промелькнувшее в средствах массовой информации сообщение о его смерти ударило ее куда больнее, чем она могла ожидать. У нее имелись все причины его ненавидеть, но это было просто невозможно — в нем, генерале ФСБ, как это ни парадоксально, с первого взгляда угадывался хороший человек.

Ирина давно догадывалась, что так называемая работа Глеба — это исключительно Федор Филиппович, и никто, кроме него. То, что после смерти генерала мужу, оказывается, пришлось искать новое место, полностью подтверждало эту догадку. Ирине уже не впервые подумалось, что для человека, только что потерявшего не просто начальника, а единственного друга, за годы почти ставшего ему отцом, Глеб ведет себя чересчур спокойно — разговаривает как ни в чем не бывало, шутит, даже смеется… Впрочем, он всегда отлично умел держать себя в руках, и о том, что на самом деле скрывает его улыбка, оставалось только гадать.

— А что за работа? — спросила она. — Или это снова секрет?

— На этот раз никаких секретов, — к ее удивлению, объявил Глеб. — Работенка спокойная, чистая… Телохранитель при восходящей звезде мирового спорта — как тебе такая должность?

— С ума сошел! — ахнула Ирина. — Ничего себе — спокойная работа!

— Если ты о перспективе заслонить клиента телом от пули, так это не тот случай, — заявил Сиверов, поправляя темные очки. — Кому он нужен, сама подумай! Самое страшное, что ему грозит, — это быть разорванным на сувениры толпой поклонниц. Не спорю, в смысле карьерного роста я ничего не приобрел, но это временно, просто чтобы перебиться, пока не подвернется что-нибудь стоящее.

Упоминание о карьерном росте направило мысли Ирины в новое русло. Она давно отвыкла считать деньги, и до сих пор финансовый аспект проблемы просто не приходил ей в голову. Было очевидно, что телохранитель, кого бы он ни охранял, получает намного меньше уникального специалиста, каковым, по словам покойного генерала Потапчука, являлся ее муж до недавних пор. «Ничего, — без особой уверенности сказала она себе, — проживем, перетопчемся. Я неплохо зарабатываю, да и он, наверное, будет работать не бесплатно…»

— Вернешься скоро? — спросила она, благоразумно воздержавшись от упоминания о деньгах. Глеба оно бы наверняка рассмешило, а ей было не до смеха.

— Летчики-пилоты, бомбы-пулеметы, — запел Сиверов, рассеянно хлопая себя по карманам, — вот и улетели в дальний путь… А когда вернетесь, я не знаю, скоро ли, только возвращайтесь хоть когда-нибудь…

Пел он отвратительно, а когда ему на это указывали, объявлял, что у каждого приличного человека, будь он хоть трижды гений, должны иметься пусть минимальные, но все-таки недостатки — просто затем, чтобы окружающие не чувствовали себя по сравнению с ним ущербными и не отравляли ему ауру своей черной завистью. При его фанатичной любви к классической музыке и тончайшем музыкальном слухе полнейшее отсутствие вокальных данных было как раз таким недостатком, хотя Ирине порой начинало казаться, что ее муженек притворяется.

— Это еще что такое? — спросила она, имея в виду песню. — Знакомое что-то, но вот что, откуда…

— Аркадий Петрович Гайдар, — бодро отрапортовал Сиверов. — «Тимур и его команда», если мне не изменяет память.

Сделав это важное сообщение, он чмокнул жену в щеку и был таков. Лишь заперев за ним дверь на оба замка, Ирина сообразила, что вопрос о времени его возвращения остался без ответа — впрочем, как и всегда.

* * *

Отпустив такси, Глеб неторопливо выкурил сигарету, задумчиво разглядывая до сих пор лежащую посреди стоянки груду горелого железа — все, что осталось от спортивного автомобиля. Судя по некоторым характерным элементам внешнего дизайна, при жизни это был «ниссан», сошедший с конвейера где-то на заре нового тысячелетия. Что до дизайна внутреннего, то от него не осталось ничегошеньки — машина выгорела до голого железа, и подсыхающая внутри пена из пожарного брандспойта ничего не добавляла ей в смысле красоты и привлекательности. Стоянка, как и любая стоянка в центре Москвы, была забита почти до отказа, но места справа и слева от сгоревшего автомобиля пустовали, как будто посетители спортивно-развлекательного комплекса суеверно боялись повторного воспламенения уже сгоревшего до последней молекулы органики покореженного стального остова.

— Любуешься? — услышал он за спиной знакомый голос и, обернувшись, увидел Безродного, который смотрел на него сверху вниз из окошка насекомоподобного японского пикапа.

Глебу всегда было интересно, что в теперешнее непростое время заставляет людей приобретать для передвижения по городу автомобили, которым остается всего полшага до настоящего грузовика, но он решил пока что воздержаться от прямого вопроса: Ник-Ник мог неправильно его понять. А может быть, наоборот, излишне правильно, поскольку, наверное, и сам сознавал, что в маленьком человеке за рулем большого автомобиля есть что-то отдающее патологией.

— Впечатляет, — признал Глеб, пожимая протянутую подошедшим тренером руку. Ладонь у Безродного была маленькая, сухая, твердая, как деревяшка, и очень цепкая. — Особенно впечатляет, — добавил он, — что ее до сих пор не убрали. Этакий памятник работе коммунальных служб…

— Ха! — с горечью воскликнул Ник-Ник. — Памятник… Нынче, чтоб ты знал, бесплатно можно только под трамвай попасть. За эвакуацию плати, за утилизацию опять плати…

— Что, денег нет? — сочувственно спросил Сиверов.

— Да при чем тут деньги! Просто этот ишак — прости господи! — ничего слышать не хочет, чуть что, сразу в крик: меня чуть не убили, и я же должен платить?! Раз так, говорит, пусть стоит, где стоит, мне она не мешает, а кто тронет — башку носом к пяткам поверну и скажу, что так и было…

— Не будь он кавказец, — заметил Глеб.

— Вот-вот, — вздохнул Ник-Ник, тряхнул головой, прогоняя невеселые мысли, и по-новому, внимательно и цепко взглянул на собеседника. — А ты, я вижу, принарядился.

— Первая встреча с потенциальным работодателем — по-моему, это повод, — осторожно произнес Слепой. — А что?

— Да нет, все в порядке. Классно выглядишь. Только, на мой взгляд, это уже перебор. Ты ж не олигарха собрался охранять, а спортсмена, и не на презентации в ночном клубе, а во время тренировочного процесса. У него сейчас самая горячая пора, ему не до светских тусовок, так что костюмчик лучше приберечь до лучших времен. Ты только не обижайся…

— Какие могут быть обиды? — перебил Глеб. — Все понято и принято к сведению. Не парься, Ник-Ник, ты кругом прав. Ля ви не па де синема, как пелось в известной песне. Жизнь не кино, и зря я вырядился, как Кевин Костнер в «Телохранителе». Просто хотелось произвести благоприятное впечатление.

— Ну, наш Маратик — не Уитни Хьюстон, его на костюмчик не купишь, — хмыкнул Безродный. — И про благоприятное впечатление забудь. Тебя нанимаю я, а не он, и с этой минуты ты уже приступил к работе… ну, конечно, если сам согласен.

— А охраняемое тело что на это скажет?

— А кто его станет спрашивать? Тело — оно тело и есть, его дело телячье.

— Что мы все обо мне да обо мне? — сказал Глеб. — Может, ты мне его, наконец, предъявишь, этого своего чечена?

— Дагестанца, — поправил Ник-Ник.

— По мне один черт, — заявил Сиверов. — Через прицел они все на одно лицо.

— А вот от этого, брат, отвыкай, — строго посоветовал Безродный. — Политкорректность — слыхал про такого зверя?

— Слыхал, — поправляя очки, подтвердил Глеб. — И есть мнение, что в один прекрасный день этот зверь отгрызет нам всем ноги — сперва американцам, которые выпустили его из клетки, потом европейцам, а следом и нам, грешным.

— Похоже на то, — вздохнул Ник-Ник. — Только что ж теперь делать — в скинхеды записаться?

— Мне без волос нельзя, у меня кожа чувствительная, — сообщил Сиверов.

— Ну вот видишь… Ладно, айда знакомиться.

Уже на дальних подступах к залу стали слышны дробные, хлесткие удары перчаток по тугим кожаным бокам боксерской груши и глухой мягкий топот босых ног. Ник-Ник шел впереди, изображая Вергилия, и на ходу через плечо давал пояснения: во сколько начинаются тренировки, какова их продолжительность, где запасный выход, где чей шкафчик… Глеб механически фиксировал эти сведения в памяти, хотя в глубине души никак не мог поверить в серьезность происходящего. Бегло осмотрев место недавнего покушения, он пришел к выводу, что стрелявший в Дугоева человек либо был пьян в лоскуты, либо впервые в жизни взял в руки пистолет, либо вообще не имел намерения попасть в жертву. При любом другом раскладе промахнуться с такого расстояния было просто невозможно. Тогда что же это было — попытка запугивания? Своеобразный пиар? Мелкая месть за какой-нибудь чепуховый грешок? Поживем — увидим, решил Глеб, вслед за Безродным переступая порог спортивного зала.

В тренировке участвовали четверо. Один, одетый лишь в красные боксерские трусы и легкие тренировочные перчатки, третировал малую грушу, заставляя ее мелко плясать на растяжках в такт сыплющимся непрерывным градом ударам. Другой прыгал вокруг кожаного мешка с песком, обрабатывая его всеми четырьмя конечностями. Еще двое кружили по рингу, со стороны напоминая двойную звезду с общим центром вращения или, скажем, шары летящего в цель боло. Один из них был белокурый здоровяк, находящийся в том возрасте и физической форме, когда наступает время принимать решение о переходе на тренерскую работу; другой, чернявый, до самых глаз заросший густой колючей щетиной крепыш с вытатуированной на мощном бицепсе скалящейся кошкой, судя по всему, представлял собой то самое тело, которое отныне предстояло охранять Глебу Сиверову.

На непрофессиональный взгляд Глеба, поединок между спарринг-партнерами проходил как-то вяло: Черный Барс вяло нападал, белобрысый вяло оборонялся, время от времени осторожно контратакуя. Ник-Ник мигом углядел непорядок и, забыв обо всем, коршуном спикировал на ринг. Слова и выражения, которые он употреблял, объясняя своим подопечным, в чем именно они были неправы, убедили Глеба в собственной правоте: похоже, в отсутствие тренера ребята откровенно валяли дурака. Дугоев, надо понимать, был не в форме из-за последних событий, а напарник просто ему подыгрывал: в чемпионы тут прочили не его, и он не видел необходимости рвать пуп, выводя более удачливого товарища из депрессии.

Ловя на себе любопытные, недоумевающие взгляды тех двоих, кому посчастливилось не попасть под раздачу, Сиверов скромно отошел в сторонку и стал у стены, старательно изображая табуретку — вернее сказать, человека, которому очень хочется сойти за упомянутый предмет меблировки. В строгом соответствии с первоначальным замыслом его выходной костюм здесь, в пропахшем тяжелым мужским потом спортзале, придавал ему донельзя нелепый вид законченного неудачника, раз в жизни попытавшегося сойти за приличного человека и опять, что называется, не попавшего в масть. В этом спектакле не было бы никакой нужды, если бы не то, как старательно Ник-Ник подливал ему водки там, в кафе. Очевидно, Глеб устраивал его именно в качестве неудачника; возможно, это опять была паранойя, но Слепой не спешил развеивать заблуждение старого знакомого по поводу своей персоны. Если Безродному нужен настоящий бодигард, проявить себя должным образом никогда не поздно. А если он в силу каких-то известных ему одному причин нуждается в опустившемся алкаше, следует таковым прикинуться, дабы без помех разобраться, что это за причины. Делать-то все равно нечего — отпуск! Не перед телевизором же его проводить, в самом-то деле. А в театр с Ириной можно сходить в свободное время…

Его благодушные размышления были прерваны Ник-Ником, который почти силой, держа за руку, подтащил к нему Дугоева. Претендент на звание чемпиона мира выглядел хмурым и раздраженным, что, с учетом недавних событий и полученного только что нагоняя, было неудивительно.

— Ну что, что хочешь, э? — бубнил он, как капризный ребенок.

— Вот, — сказал Безродный, ставя его перед Глебом, — знакомься, это твой личный телохранитель.

— Кто?! — с неимоверным пренебрежением воскликнул Черный Барс. На Глеба он едва взглянул. — Этот фраер в костюме — телохранитель? Лучше купи мне рацию, уважаемый. Я сам надену темные очки, буду везде ходить и говорить в микрофон: Первый, как меня слышишь, я по ходу Второй, объект под наблюдением! Ты кто такой, слушай?! — внезапно переключив внимание на Глеба, агрессивно поинтересовался он и сделал попытку толкнуть его в грудь открытой ладонью.

Сиверов едва заметно двинул плечом, и рука чемпиона России беспрепятственно прошла через пустоту.

— Станешь распускать руки — выдерну их по одной и в задницу вставлю, — пообещал Глеб и повернулся к Безродному: — Прости, Ник-Ник, но при всем моем уважении к тебе я этого мелкого хулигана охранять не собираюсь. Если он всегда такой, неудивительно, что кому-то захотелось его пришить.

— Погоди, погоди, — примирительно забубнил тренер.

— Нет, это ты погоди, — перебил Глеб. — Как можно защитить человека, который не хочет, чтобы его защищали? Хочет нарваться — нарвется обязательно, со мной или без меня. А я из-за его тупости умирать не собираюсь, уволь. Извини, конечно, но я просто в шоке. Ты что, всерьез рассчитываешь сделать чемпиона из этого куска мяса?

— Кто мясо?! — обрел наконец дар речи слегка обалдевший от такой отповеди Дугоев. — Кто тупой, э?! За базар ответишь!

— Рот закрой, — едва ли не хором сказали ему Глеб и Ник-Ник.

— Успокойся, Марат, — добавил Безродный.

— Твое дело поросячье, — хорошо зная, как мусульмане относятся к свиньям, нанес удар ниже пояса Слепой.

Он действовал вполне осознанно. Выброшенный за ненадобностью экс-профессионал, остро нуждающийся в работе, нарядившийся в свой единственный приличный костюм, чтобы произвести впечатление на работодателя, и встретивший, мягко говоря, холодный прием, должен чувствовать себя не в своей тарелке. А как действует, очутившись не в своей тарелке, профессиональный солдат? Ответ: пытается сделать тарелку своей, прогибает обстоятельства под себя и, соответственно, демонстрирует предельную наглость.

Дугоев слегка удивил его, продемонстрировав в свою очередь недурное умение владеть собой. После ссылки на поросенка Глеб приготовился парировать сокрушительный удар в лицо, но Черный Барс только скрипнул зубами и, обращаясь к тренеру, ровным голосом произнес:

— Убери его отсюда, уважаемый, очень тебя прошу. Я не хочу его убивать…

— Руки коротки, — снова встрял Глеб.

— Нет, целым он отсюда не уйдет, — с мрачным облегчением человека, осознавшего, что все его труды пошли насмарку, констатировал Дугоев. — Ты храбрый, да? — обратился он к Глебу. — Тогда выходи на ринг, покажи, что умеешь!

— Даже не подумаю, — хладнокровно возразил Слепой. — Меня попросили охранять тебя, а не калечить.

— Он еще и умный, — обращаясь к невидимой аудитории, сообщил дагестанец. — Он умеет создавать проблемы! Ничего, эту проблему мы сейчас решим. Вася, — обратился он к скучающему на опустевшем ринге здоровяку, — ты нам не поможешь? Только сильно не бей, прошу! Пусть уйдет на своих ногах, зачем нам его таскать, э?

— Не вопрос, — глубоким басом откликнулся белобрысый Вася и красноречиво хрустнул костяшками пальцев.

— Ну? — снова повернулся к Глебу Дугоев. — Даю последний шанс. У тебя седина в волосах, а у нас на Кавказе принято с уважением относиться к сединам. Извинись и ступай с миром, пока тебе не сделали больно!

Глеб с улыбкой повернулся к тренеру:

— А он у тебя ничего, задорный. Что скажешь, Ник-Ник?

Ник-Ник только пожал плечами, подтверждая лестное мнение Глеба о своей персоне, согласно которому был не только опытен и мудр, но еще и чертовски умен и проницателен.

— Смотри сам, — добавил он вслух. — Только имей в виду: удар он держит лучше всех, кого я знаю, а сам бьет, ну, прямо-таки наповал.

— Ничего, — самонадеянно объявил Сиверов, — я аккуратно. Не оставлять же твоего чемпиона без спарринг-партнера!

— Ай какой язык! — саркастически восхитился Дугоев. — Отсюда до Махачкалы достанет, клянусь, честное слово!

Глеб разулся, снял пиджак и — с особенным удовольствием — галстук. Он не стал сопротивляться, когда на него надели боксерский шлем и сунули в рот силиконовую каппу: эти аксессуары придавали ему еще более нелепый вид, чем прежде, а значит, работали на старательно создаваемый образ.

Здоровяк на ринге тоже взял в рот каппу — явно не потому, что опасался за свои зубы, а просто в силу присущей ему основательности во всем и приверженности установленным правилам и порядку.

— Готовы? — с печальным вздохом спросил взявший на себя роль рефери Ник-Ник. — Ну, тогда начинайте, что ли… Бокс!

— Сильно не бей! — крикнул своему спарринг-партнеру Дугоев.

Белобрысый Вася лениво выбросил вперед длинную, как корабельная мачта, руку, прощупывая оборону соперника. Глеб уклонился; здоровяк атаковал левой и вдруг упал на ринг, скорчившись в позе зародыша и хватая воздух широко открытым ртом.

— Поскользнулся, э? — растерянно спросил Дугоев у парня в красных трусах, который, оставив в покое грушу, с любопытством наблюдал за развитием событий.

Тот лишь с озадаченным видом пожал плечами: он тоже не понял, что произошло.

Не дожидаясь сигнала рефери, Сиверов бросил на ринг шлем и перчатки, выплюнул каппу и нырнул под канаты. Белобрысый Вася с трудом принял сидячее положение, выплюнул каппу, которая, к удивлению зрителей, оказалась окровавленной, и, баюкая солнечное сплетение, простонал:

— М-мать!..

— Что это было, а? — изумленно спросил Дугоев. — Чем это он его? Стой, куда пошел? Теперь со мной!

— Успокойся, — сказал ему Ник-Ник, который, единственный из всех, не был удивлен.

— Что «успокойся»? Зачем «успокойся»? — бушевал кавказец. — Как он это сделал, э?! Пусть покажет! Вернись на ринг, слышишь?! Со мной твой фокус не пройдет!

Держа на весу пиджак, Глеб вопросительно посмотрел на Безродного. Ник-Ник опять пожал плечами, на сей раз воздержавшись от комментариев вслух. Сиверов вернул пиджак на спинку стула и без видимого энтузиазма полез под канаты. Тренер сделал странное незаконченное движение рукой, не то пытаясь его остановить, не то собравшись прикрыть глаза рукой, чтобы не видеть дальнейшего, и Глеб, на мгновение приподняв очки, весело ему подмигнул. Ник-Ник вздохнул, всухую сплюнул под ноги и демонстративно развел руками: ну что ты будешь делать?

— Зачем тебе эти очки, э? — спросил Дугоев, принимая боевую стойку.

— Чтобы лучше тебя видеть, — сообщил Глеб.

— Лучше сними, слушай!

— Лучше дерись, — ответил Сиверов. — Много болтаешь, чемпион. Прямо как баба.

На него обрушился град наносимых с пулеметной скоростью ударов. Глеб парировал их, не сдвинувшись с места ни на сантиметр, даже не оторвав подошвы от пола. Насколько он знал, Марат Дугоев был настоящий спортсмен, всегда дрался честно и умело и работал не на публику, а на результат. Но избранный им вид спорта уже наложил отпечаток на манеру ведения боя; в ней было что-то от сложного танца, участвовать в котором Глеб Сиверов не испытывал ни желания, ни необходимости.

Черный Барс пару раз сменил тактику, но соперник по-прежнему был непоколебим, отмахиваясь от его ударов, как от назойливых мух, и ни разу не попытавшись атаковать. Он держал глухую, непроницаемую оборону, небрежно парируя удары и демонстрируя полнейшее нежелание бить в ответ. Осознав наконец это нежелание, Дугоев отпрыгнул от него на полметра.

— Что делаешь, э?! Дерись! — возмущенно воскликнул он. — Куда смотришь?! — закричал он, перехватив взгляд, брошенный Глебом на тренера. — На меня смотри! Ты не с ним дерешься — со мной! Бей, тебе говорят!

— Да на, — сказал Глеб. — Не волнуйся, — добавил он, обращаясь к схватившемуся руками за голову Ник-Нику, — цел твой чемпион. Полежит минутку и будет в полном порядке… Да вон, уже и глаза открыл! Ничего не скажешь, крепкая у парня голова!

Дугоев медленно, с трудом встал на четвереньки, пьяно помотал головой и жалобно спросил:

— В чем сила, брат? В очках, что ли? Может, подаришь?

— Да легко, — пообещал Глеб, протягивая поверженному чемпиону руку. — Давай поднимайся, а то Ник-Ник волнуется.

Полутора часами позже в раздевалке мокрый и распаренный после душа Дугоев пристал к Глебу с расспросами: в каком виде выступал, где и с кем дрался, какие имеет титулы и звания и почему, пребывая в такой форме, оставил ринг? Как всякий истинный спортсмен, он был в меру простодушен, и расчет Сиверова оказался верным: будучи походя отправленным в аут человеком, от которого меньше всего мог этого ожидать, чемпион проникся к нему глубоким уважением и искренней симпатией. Иначе и быть не могло: он был кавказец и настоящий боец и привык уважать в окружающих силу и бойцовские качества.

— Да нигде я не выступал, — сказал ему Глеб. — Я вообще, если хочешь знать, впервые очутился на ринге. А морды бить, извини, умеют не только профессиональные спортсмены.

— Не понимаю, — упрямо возразил Черный Барс, натягивая джинсы. — Не обижайся, дорогой, но кто ты сейчас, сам подумай! А с таким талантом давно стал бы абсолютным чемпионом мира, ездил бы на лимузине, с золота кушал, на золоте спал!

— На золоте спать неудобно, — заметил Слепой, — жестко. Каждый сам выбирает, что в его жизни главное, на какой из своих талантов делать ставку. Не понимаешь? Как бы тебе объяснить… Ну вот, к примеру, кто «Робинзона Крузо» написал, знаешь?

— Читал, — с гордостью объявил кавказец, — хорошая книга, знаменитая. Даниэль Дефо написал — правильно?

— Правильно, — кивнул Глеб. — А кто он был, знаешь?

— Странный вопрос, слушай, — пожал широкими плечами Марат. — Писатель, конечно, кто же еще!

— Шеф британской разведки, — поднес ему сюрприз Сиверов.

— Как так? — опешил Дугоев.

— Да вот так. Вот ты у нас с Кавказа — значит, наверняка неплохо поешь и еще лучше танцуешь… Коран наизусть знаешь?

— Не весь, — признался Дугоев. — Немножко совсем.

— Насколько мне известно, немножко знать наизусть Коран — это уже неплохое начало духовной карьеры, — сказал Глеб. — Так почему ты здесь, а не в исламском университете? Почему не танцуешь в каком-нибудь ансамбле, не поешь на эстраде?

Дугоев озадаченно поскреб пятерней в затылке, пожал плечами и выдал вполне предсказуемый ответ:

— Не знаю, слушай. Так получилось!

— Вот и у меня как-то так получилось, — подвел итог Сиверов. Краем глаза он видел Ник-Ника, который, стоя поодаль, прислушивался к их разговору. Обнаружив, что его заметили, тренер тихо ретировался. — Теперь два слова по делу. — Он открыл принесенную с собой спортивную сумку и, вынув оттуда, протянул Дугоеву легкий кевларовый бронежилет. — Вот, примерь-ка. И будь добр, без него на улицу не выходи.

— Думай, что говоришь, э! — возмутился гордый сын кавказских гор. — Что я, на войне?

— Поступай как знаешь, — сказал Глеб. — А я посмотрю, как ты будешь драться за чемпионский пояс с дыркой в легких. Твое счастье, если убьют наповал. А если просто покалечат? Как жить дальше станешь? Что скажешь Ник-Нику? Он ведь в тебя всего себя вложил, без остатка, а ты со своим гонором норовишь все его труды псу под хвост отправить!

— Умеешь уговаривать, уважаемый, — проворчал вторично за этот вечер уложенный на лопатки чемпион. — С женщинами у тебя наверняка никаких проблем… Давай покажи, как это надевают!

Заключая его волосатый торс в гибкую кевларовую броню, Глеб повернул голову и снова увидел Ник-Ника. Поймав на себе его взгляд, тренер поднял над головой сцепленные в замок ладони, приветствуя победителя. Он выглядел очень довольным, и Сиверов с удовлетворением констатировал, что начало положено, и притом недурное.

Глава 8

Сильный северо-западный ветер гнал по синему небу рваные клочья облаков, с шорохом катил по цементным плитам дорожек сухие листья, громко шелестел в поредевших кронах деревьев, пригоршнями срывая с них золотые и медно-красные визитки вступающей в законные права осени. Деревья кланялись ветру, ходили из стороны в сторону, как дворницкие метлы, которыми неутомимый и многорукий ветер пытался начистить небо до немыслимого блеска перед прибытием высокого начальства. Лишь темные купы можжевельника хранили приличествующую этому месту солидную мрачность, едва шевеля колючими ветвями под резкими порывами сулящего скорое наступление холодов норд-веста.

Один желтый листок ухитрился забиться под правый «дворник» «майбаха» и теперь трепетал там, выбивая по ветровому стеклу мелкую барабанную дробь, не в силах ни успокоиться, ни вырваться из нежданного плена и улететь вслед за ветром. Он напоминал бьющуюся об оконное стекло бабочку, и хотелось выйти из машины и отпустить его на волю. Андрей Викторович Вышегородцев без особых усилий подавил этот неразумный порыв. В детстве он, случалось, отрывал крылья бабочкам и с размаху шлепал гусениц об асфальт, чтобы посмотреть, как далеко вылетят из лопнувшей мохнатой шкурки изумрудно-зеленые внутренности. Сейчас вспоминать об этом было неловко, даже стыдно, но все-таки не настолько, чтобы на глазах у охраны выбегать из машины и отпускать на волю мертвый кленовый лист.

С автомобильной стоянки выстроенное в нарочито мрачной футуристической манере здание крематория было видно как на ладони. Дымовая труба, воплощающая в себе его главную, окончательную суть, была кокетливо замаскирована сходящимися кверху острым клином кирпичными крыльями. Со времен рейхсфюрера Гиммлера технологии таки шагнули вперед, и ничего похожего на пресловутый жирный черный дым в ярко-голубом небе над нею не усматривалось. Те, кто строил этот жизненно необходимый для гигантского города объект, надо полагать, не поскупились на системы дожига, фильтрации и очистки выбросов. Андрею Викторовичу вдруг вспомнились жуткие байки о том, что сжигаемые в печи крематория тела будто бы на мгновение оживают, пытаясь выбраться из всепожирающего пламени; поговаривали, что это христианские души протестуют против варварского, языческого, обрекающего их на вечные муки ада способа погребения. Это пугало (а кто его, в самом-то деле, знает?), но в данном конкретном случае господин Вышегородцев не имел ничего против уготованных погребаемому адских мук. Так ему, старому козлу, и надо, и этого еще мало; будь его воля, Андрей Викторович с огромным удовольствием высыпал бы прах усопшего в первый попавшийся нужник — желательно общественный и бесплатный, загаженный мало не до самого потолка.

На светлом фоне дорожек, медленно дрейфуя в противоположных направлениях — одни к крематорию, другие от него, — поодиночке и группами темнели фигуры скорбящих родственников, близких, друзей и просто халявщиков, увязавшихся за траурной процессией, чтобы вволю наесться и напиться на поминках. Вышегородцев закурил и посмотрел на часы. Интересующая его похоронная команда скрылась в недрах черно-красной кирпичной пирамиды крематория уже добрых полчаса назад — срок, вполне достаточный для того, чтобы выстлать траурный зал цветами казенного красноречия по колено, если не по пояс. «Непримиримый борец с…», «принципиальный и неподкупный боец за…», «верный друг», «надежный боевой товарищ», «настоящий чекист — чистые руки, горячее сердце, холодная голова»… «Память о нем навеки останется в наших сердцах»… Вашу мать! Вам что, никогда не говорили, что память находится в голове — выражаясь предельно точно, в головном мозге, — а не в мышце, единственным назначением которой является перекачивание крови?!

Настоящий чекист… Настоящий козел! Был бы нормальным человеком, спокойно принял бы солидный откат и жил бы себе припеваючи до глубокой старости. Нынче все так живут, а этот вздумал корчить из себя динозавра. Тоже мне, Верещагин: «Я мзду не беру, мне за державу обидно!» Ну и обижайся теперь в фаянсовом горшке, Хоттабыч ты наш, пальцем деланный… Потому что динозавры поголовно вымерли миллион лет назад — это, уважаемый, закон природы, против него не попрешь, будь ты хоть трижды генерал и четырежды генералиссимус!

Он понял, что искусственно накручивает себя, неумело исполняя ирландскую джигу на могиле поверженного противника, и мысленно отработал назад. Вообще-то, старик был мировой, теперь таких уже не делают — вот именно настоящий чекист, без дураков, — и с Андреем Викторовичем схлестнулся не ради личной выгоды и карьерного роста, а из чисто принципиальных соображений. Понимал ведь, наверное, что воюет с ветряными мельницами, — как ни крути, а среднестатистическому россиянину этих алмазов не видать как своих ушей, все равно они достанутся тому, кто больше наворовал, — но оружия все равно не сложил. И надо отдать ему должное, воевать он умел: если бы не киллер, собранные им материалы сделали бы с Андреем Вышегородцевым то же самое, что пресловутый айсберг сделал с не менее пресловутым «Титаником».

Замаскированная выступом краснокирпичной стены дверь распахнулась, выпустив на свежий воздух компанию мужчин в солидных черных костюмах. Некоторые, несмотря на еще сравнительно теплую погоду, щеголяли в расстегнутых пальто. Их было немного, всего человек семь или восемь; женщин не было ни одной, и Вышегородцев почти искренне посочувствовал покойному: ну что это за жизнь, в конце которой тебя не явится проводить ни одна баба!

Если приглядеться, можно было заметить, что на самом деле провожающих еще меньше, чем казалось на первый взгляд, всего-то трое или четверо — все, как один, пенсионного возраста потрепанные жизнью типы с надменно-обрюзгшими, холеными генеральскими физиономиями. Это они в середине сентября нацепили черные пальто, грея под дорогим кашемиром старые кости. Остальные, рослые, спортивного вида мужики с профессионально непроницаемыми лицами, наверняка представляли собой охрану: после приключившейся с их коллегой неприятности господа генералы теперь вряд ли рисковали выйти без телохранителя даже по малой нужде.

Вышегородцев криво усмехнулся: откровенно говоря, давая согласие на ликвидацию генерала Потапчука, на такой побочный эффект он не рассчитывал. Его вдруг обдало знобким холодком надвигающейся опасности. Напуганные генералы ФСБ, сбившись в стаю перед лицом общей угрозы, могут стать опаснее стаи оголодавших зимних волков. Не зная, из-за чего погиб их коллега, они не почувствуют себя в безопасности, пока не найдут тех, кто его убил. Что-что, а искать они умеют, и уповать Андрею Викторовичу теперь остается только на Стрельцова — на то, что он не лгал и не выдавал желаемое за действительное, утверждая, что провернул все без сучка и задоринки.

Получалось, таким образом, что теперь Андрей Викторович целиком, со всеми потрохами, зависит от своего начальника охраны. От осознания этого простого факта ему сделалось совсем кисло, и никакие контраргументы тут не помогали. Да, они накрепко повязаны криминальным бизнесом, а теперь еще и кровью; да, Стрельцов не может утопить его, не утопив заодно и себя; и, в конце-то концов, зачем Петюне Стрельцову топить своего лучшего друга, надежного делового партнера и щедрого работодателя? Не враг же он самому себе! Все это было верно, но чувствовать себя зависимым даже от верного друга и надежного, проверенного партнера все равно было чертовски неприятно.

Один из господ генералов нес перед собой на руках, как грудного ребенка, цилиндрическую белую урну с прахом усопшего. Это было все, что осталось от генерала Потапчука, и вид заключенных в фаянсовый горшок бренных останков вернул Вышегородцеву доброе расположение духа. Старый негодяй, почти год висевший над ним, как дамоклов меч, наконец-то дал дуба, убрался с дороги, перестал путаться под ногами. Со временем на его месте непременно объявится кто-то другой, но произойдет это, во-первых, не скоро, а во-вторых, этот другой почти наверняка окажется намного благоразумнее и сговорчивее своего предшественника. Потому что, как было сказано выше, нынче таких, как Потапчук, уже не производят…

— Поехали, — сказал он водителю, и роскошный «майбах», задним ходом покинув парковку, направился в сторону Центра.

Прибыв в свой офис, Андрей Викторович первым делом поинтересовался у дежурившего на входе охранника, где Стрельцов. Друга Петюню было проще вызвать в кабинет через секретаршу, но Вышегородцев прибегал к этому способу лишь по официальным, служебным поводам, не рискуя злоупотреблять своим начальственным статусом. В партнерстве, как и в старой, еще школьной дружбе, они были равны; такая степень взаимного доверия дорогого стоила, и сохранение существующего положения вещей требовало определенных жертв со стороны Андрея Викторовича — к счастью, мелких, незначительных, почти незаметных.

Стрельцов был у себя в кабинете. Когда Андрей Викторович вошел, он сидел за столом и, как показалось Вышегородцеву, боролся с последствиями бурно проведенной ночи — на это, во всяком случае, намекала стоящая перед ним на журнальном столике вскрытая бутылка минеральной воды без газа.

— Легок на помине, — бросив на своего работодателя быстрый рассеянный взгляд, сказал Петр Кузьмич и снова переключил свое внимание на бутылку. — Где тебя носит?

— Большой босс — существо свободное, самостоятельное и труднопредсказуемое, — просветил его Андрей Викторович. — А был я, друг мой Петруччо, на похоронах одного нашего общего знакомого. Ты сам-то почему не приехал?

Продолжая разглядывать пластиковую бутылку с водой как некий замысловатый артобъект, Стрельцов пошевелил в воздухе растопыренными пальцами, словно ловя ускользающую формулировку, которая самым полным и исчерпывающим образом описывала его мнение по затронутому вопросу.

— Видишь ли, — сказал он наконец, — меня целиком и полностью устраивает сам факт его безвременной кончины. Дополнительные опции вроде присутствия на похоронах уже ничего не могут добавить к испытываемому мной в связи с этим фактом чувству глубокого удовлетворения. А вот ты потащился туда совершенно напрасно. Твое присутствие на скорбной церемонии могло навести умных людей на некоторые конструктивные мысли. «А что это за новое лицо в наших стальных рядах? — сказали бы они. — Уж не тот ли это господин, делом которого в последнее время занимался наш дорогой покойник? И зачем же это он сюда явился — уж не позлорадствовать ли? Не приглядеться ли нам повнимательнее к этому господину: а вдруг смерть нашего верного соратника и друга — дело его грязных лап?»

— Да хватит уже, — пряча за резким тоном смущение, прервал его язвительную тираду Андрей Викторович. — Ты меня еще носовым платком пользоваться научи! Что я, больной — соваться туда, где меня могли заметить? Я был в сторонке, меня никто не видел…

— Угу, — рассеянно кивнул Стрельцов. — Когда-нибудь, дружище, я покажу тебе, на что способен хороший профессиональный фотоаппарат с длиннофокусным телескопическим объективом. Тогда ты поймешь, что человеческий глаз — не самый совершенный из оптических приборов, и с извинениями возьмешь обратно свои глупые, самонадеянные слова… Впрочем, ты прав: наверное, уже действительно хватит. Как говорят ирландцы, что сделано, то сделано и не может быть переделано. Сядем усе! — неожиданно прокаркал он хриплым басом Лелика из «Бриллиантовой руки» и тут же добавил нормальным голосом: — Или не сядем, это уж как повезет…

Тон у него был рассеянный, философски-отстраненный, а взгляд не отрывался от пластиковой бутылки с минералкой. Осознав наконец эту странность в поведении собеседника, Вышегородцев спросил:

— Что это с тобой нынче? Сидишь тут взаперти, медитируешь на бутылку, да с чем — с водичкой! Добро бы с коньяком…

— Медитирую, да, — рассеянно покивал Стрельцов.

Он протянул руку, и Андрей Викторович только теперь заметил стоящую на столе хрустальную вазочку для печенья, доверху наполненную на днях доставленными из Якутска алмазами. У него на глазах Петр Кузьмич взял из вазочки один камешек и аккуратно опустил в бутылку. В бутылке тихо булькнуло, и камень исчез мгновенно и без следа, словно его и не было.

— Занятно, правда? — сказал Стрельцов. Он зачерпнул целую горсть алмазов и по одному переправил их в бутылку. Уровень воды в бутылке слегка повысился, но это было единственное, что косвенно намекало на присутствие внутри посторонних предметов — камни будто растворились. — Гляди-ка, их и впрямь не видно! А я-то думал, это сказки…

— Нашел игру, — с упреком сказал Вышегородцев. — Вон на стене выключатель, с ним ты еще не играл. Как старик Хоттабыч: светло — темно, светло — темно…

— Кстати, о Хоттабыче, — встряхивая бутылку и придирчиво разглядывая ее на просвет, сказал Петр Кузьмич. — Ты читал продолжение этой книги? Там у Хоттабыча объявился братец — такой, знаешь ли, ядовитый, завистливый старикашка, тоже, разумеется, джинн. Увидел у кого-то полный рот золотых зубов, позавидовал, решил переплюнуть и наколдовал себе бриллиантовые. А они не видны — прозрачные же, елки-палки! Вроде они есть а вроде, и нет их… Конфуз, одним словом.

— Ты это к чему? — подозрительно осведомился Вышегородцев.

— Это к тому, Андрюша, что я не в игры играю, как ты изволил выразиться, а продумываю способ транспортировки.

— Вот это?..

— А что? Нет ничего привычнее и тривиальнее, чем бутылка минеральной воды. В любом фитнес-центре, в любом приличном спортзале они стоят целыми упаковками, и никто на них не обращает внимания…

— Ну и дурак, — сказал Вышегородцев.

— Не понял, — строго произнес Стрельцов.

— Говорила баба деду: я в Америку поеду. Ах ты, старая… гм… звезда! Туда ж не ходят поезда! — с удовольствием продекламировал Андрей Викторович.

— Ах ты черт! — Стрельцов с треском, похожим на выстрел из мелкокалиберной винтовки, хлопнул себя ладонью по лбу. — Самолет! Таможня!

— Новые правила, — продолжил смысловой ряд Вышегородцев, весьма довольный возможностью сравнять счет. — Да и не такие уж, к слову, и новые. Сколько жидкости нынче разрешают брать с собой на борт — двести миллилитров? Сто пятьдесят? Точно не помню, но грузить в багажный отсек минералку целыми упаковками тебе точно никто не позволит — а вдруг это жидкая взрывчатка? Страдаешь перманентной жаждой — доберись до места назначения и скупи там хоть все запасы воды в первом попавшемся супермаркете. А на борту тебе засохнуть не дадут — сервис!

— Не представляю, как я мог забыть, — растерянно пробормотал Стрельцов, ероша пятерней волосы. — Это же элементарно! Совсем закрутился, черт…

— Так что это не способ транспортировки, — добивая приятеля, подытожил Андрей Викторович, — а вот именно игра, никчемная забава. Если бы все было так просто, наши партнеры обошлись бы без нас, а мы — без… сам знаешь без кого. Вот где у меня это спонсорство! — в сердцах добавил он, чиркнув большим пальцем по кадыку.

— Да, легкий путь закрыт, — вздохнул Стрельцов. — Придется хорошенько подумать.

— Придется, — согласился Андрей Викторович. — Хотя в определенном смысле твоя забава не такая уж и никчемная. В конце концов, хранить это добро, — он кивнул на частично опустошенную вазочку, — тоже где-то надо. Не станешь же ты держать его на столе! Случайный обыск, попытка рейдерского захвата — и все, плакали наши камешки!

— Да, — с уважением произнес Стрельцов, — котелок у тебя варит. Не зря ты выбился в олигархи!

— А то, — самодовольно подтвердил Андрей Викторович. — Думать надо, Пьер Кузьмич! Вот и займись, а я пошел руководить.

— Как же это я так оплошал? — оставшись в одиночестве, пробормотал Стрельцов. — И на старуху бывает проруха…

Прихватив со стола бутылку, он направился в пристроенный к кабинету совмещенный санузел: надо было процедить минералку, пока ее вместе с камнями не вылила в канализацию уборщица.

* * *

Убедившись, что вокруг все чисто, Глеб махнул рукой стоящему в подъезде Дугоеву и, продолжая озираться, усадил его в машину. В машине играла музыка: выходя встречать клиента, Сиверов забыл выключить магнитолу.

— Что слушаешь, дорогой? — устраиваясь на заднем сиденье, где от нескромных взглядов его скрывали тонированные стекла, осведомился Черный Барс. — Знакомое что-то, а что, не пойму…

— Чайковский, — слегка убавив звук, чтобы не приходилось орать, напомнил Глеб и запустил двигатель.

— Э! — с неимоверным изумлением воскликнул дагестанец. — Зачем его слушаешь? Он же голубой!

Тронув машину с места, Сиверов озадаченно покрутил головой.

— Ну ты даешь, чемпион, — сказал он. — В самую первую очередь Петр Ильич — великий композитор, классик мировой музыки. А какого он был при жизни цвета, никого не касается, это вопрос даже не второй, а вообще самой последней очереди. Музыка хорошая?

— Хорошая, — признал Дугоев, — даже очень хорошая. Кто я такой, чтобы критиковать классика?

— То-то же, — сказал Глеб.

— Но все равно — бр-р-р! — стоял на своем упрямый кавказец. — Как так можно, не понимаю!

— И хорошо, что не понимаешь, — одобрил его приверженность традициям Сиверов. — Не понимаешь — значит, здоров. Вообще, чтоб ты знал, великие люди, особенно великие художники, в обыденной жизни были те еще фрукты. Достоевский — шизофреник, Хемингуэй — беспробудный пьяница, Чайковский — вот, пожалуйста… Среди них попадались и воры, и висельники, и обыкновенные дураки, но кто сейчас об этом помнит, кому это интересно? Вот взять для примера хотя бы тебя. Тебе что, совсем нечего стыдиться?

— Допустим, — самонадеянно объявил Дугоев.

— То есть ты у нас праведник.

— Допустим, — с вызовом повторил кавказец.

— Ох, сомневаюсь… Ты что, никогда пальцем в носу не ковырял?

— Какая разница? — возмутился Марат. — При чем тут мой нос?!

— Правильно, — кивнул Сиверов, выводя машину со двора на дорогу. — Привычка ковыряться в носу не мешает человеку быть праведником, это даже не грех, ни в одном Писании про это не говорится — не ковыряй-де пальцем своим в своей же ноздре, ибо ждет тебя перелом пальца твоего, повреждение мозга головного и вечная мука в геенне огненной… Многие занимаются этим всю жизнь, да при этом еще и козявок втихаря едят. Тоже не грех, но упоминать об этом на людях, согласись, никто не станет — стыдно, а главное, никому не нужно. Кому какое дело до твоих дурных привычек? Главное — то, что ты делаешь на ринге, а дома, наедине с собой, хоть в женское платье наряжайся, это никого не касается. Вы же чтите Иисуса как пророка. Это он сказал: «Пусть бросит камень, кто без греха». И никто, заметь, не бросил.

— Отстань, — сдался Марат. — Ты хуже Ник-Ника, клянусь! Как заведешь свою шарманку — уши вянут, честное слово! Ты телохранитель или гувернантка? Расскажи лучше, где с Ник-Ником познакомился.

Справедливо рассудив, что информацию, которую утаит он, Дугоев может без труда получить у тренера, Глеб честно, хотя и без лишних подробностей, рассказал, когда, где и при каких обстоятельствах состоялась историческая встреча. Не столько по необходимости, сколько по привычке он воздержался от упоминания небезызвестной аббревиатуры, но его пассажир отличался не только развитой мускулатурой и повышенной волосатостью, но и недурной соображаловкой.

— ФСБ, да? — уточнил он, произнеся название известного учреждения почти тем же тоном, каким пять минут назад произнес слово «голубой». — На Кавказе был?

— Был, — честно признался Сиверов. — А кто там не был?

— Тоже правильно, — вздохнул Марат. — Что тут скажешь, э! Давай лучше слушать музыку.

— Давай, — согласился Глеб, увеличивая громкость.

До спортзала они доехали без приключений, хотя замеченный Сиверовым пару дней назад белый «форд» опять увязался за ними где-то в районе Ленинградки и, то исчезая из вида, то снова появляясь в боковом зеркале, сопровождал до самого конца маршрута. Это могло оказаться простым совпадением — в конце концов, люди каждый день ездят на работу в одно и то же время, по одним и тем же улицам, — но Глеб дал себе слово на всякий случай проверить, так ли это. Причем особенно тянуть с проверкой не следовало: если это все-таки хвост, долго наблюдение не продлится. Расписание у Дугоева простое, установить его и уточнить до мельчайших подробностей можно за пару дней, от силы за неделю, а потом… Потом может случиться все что угодно, от подложенной в машину бомбы до выстрела в упор из противотанкового гранатомета — меры излишне крутой и шумной, зато гарантированно, стопроцентно эффективной.

Включив указатель поворота, Глеб свернул на стоянку. Белый «форд» проехал мимо и скрылся за углом. Проводив его долгим взглядом, Сиверов выключил зажигание и затянул ручной тормоз. Утро выдалось погожее, солнечное, и при таком освещении было особенно хорошо заметно, что кроны деревьев вокруг стоянки основательно поредели, а то, что осталось, с каждым днем становится все менее зеленым и все более желтым. Вокруг остова сгоревшего спортивного «ниссана» намело сухой листвы; вовнутрь уже набросали бумажек, пустых бутылок и прочего мусора, а на покрытом радужной окалиной металле правого заднего крыла чья-то вооруженная школьным мелком преступная рука вывела откровенно экстремистский лозунг: «Бей Кавказ, спасай Россию!»

— Трусливые шакалы, — разглядев это новшество, сквозь зубы процедил Дугоев. — Поймаю — разорву на куски!

— Это, скорее всего, просто дети, — сказал Глеб, вынимая из замка ключ зажигания.

Справа от машины тарахтел работающим на холостых оборотах двигателем поставленный на упор спортивный мотоцикл. Его владелец в кожаном комбинезоне и шлеме с поднятым пластиковым забралом, присев на корточки, что-то подкручивал, заставляя своего стального коня реветь то тише, то громче.

— Из маленьких поросят вырастают большие свиньи, а из щенков — взрослые псы, — возразил Дугоев. — Если ребенку вовремя не дать по рукам, из него может вырасти нехороший человек. Очень нехороший. Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Чем выслеживать сопляков, лучше бы сдал это железо в металлолом, — внимательно разглядывая мотоциклиста, посоветовал Сиверов. — Это же чистой воды провокация, кто же удержится от такого искушения! Разве тебе было бы легче, если бы здесь написали просто три веселые буквы?

— И откуда ты такой правильный? — проворчал Дугоев. — Что ни скажешь — все как из школьных прописей! Ладно, уберу, самому надоело смотреть на этот хлам…

— Ай, молодец! — довольно похоже изобразив его акцент, похвалил дагестанца Сиверов. — Старших надо слушаться, они плохого не посоветуют… Ну что, выходим?

Выяснилось, что со своим предложением он чуточку опоздал. По салону пахнуло свежим воздухом из распахнувшейся двери, и в следующее мгновение Дугоев уже распрямился во весь рост около машины. «Куда, дурак!» — хотел крикнуть Глеб, но не успел: мотоциклист, так не понравившийся ему буквально с первого взгляда, тоже выпрямился и, обернувшись, дважды почти в упор выстрелил в Дугоева из странного пистолета с чересчур длинным тонким стволом и громоздкой треугольной мушкой. Оба выстрела попали в цель, Черного Барса отбросило на машину; падая, он приземлился задом на краешек сиденья, сиденье отпружинило, и Дугоев с глухим шумом свалился лицом вниз на пыльный асфальт.

Мотоциклист вскочил в седло, одним движением снял мотоцикл с упора и, оттолкнувшись ногой, дал газ. Глеб уже был снаружи; плавно подняв пистолет на уровень глаз, он выстрелил вслед стремительно удаляющемуся мотоциклу. Он попал именно туда, куда целился по многолетней привычке профессионального убийцы — в голову, и даже сквозь рев глушителя отчетливо расслышал короткий щелчок, с которым пуля ударилась о матовый пластик шлема. Киллер покачнулся в седле, мотоцикл опасно вильнул, но тут же выровнялся и, наддав, с победным ревом повернул за угол.

— А, чтоб тебя! — выругался Глеб, с большим опозданием вспомнив, что в руке у него не верный, пристрелянный, смертоубойный «стечкин», а презентованный Ник-Ником травматический пугач, лишь внешне напоминающий боевое оружие.

Когда он в расстроенных чувствах вернулся к машине, Дугоев уже перекочевал с земли на заднее сиденье и, закатав майку до самого подбородка, бешено драл с себя бронежилет. Руки у него дрожали, пальцы скользили по твердым кевларовым бокам, не задевая застежек, и Глеб, которому в данный момент больше всего на свете хотелось хорошенько съездить этому упрямому самонадеянному ишаку по уху, сдержав естественный порыв, помог ему освободиться от жилета.

— Больно, слушай, — пожаловался по ходу этой операции кавказец. — Такой удар, э! Как будто Вася Белов тебя на прямой в корпус подловил, честное слово!

— Привыкай, — ключом от машины выковыривая из жилета расплющенную в блин пулю, посоветовал Слепой. — Будешь так себя вести — такое с тобой будет случаться каждый день, пока они наконец не сообразят выстрелить в голову… Ты зачем первый из машины полез, а?

— Забыл, — виновато признался Марат. — Совсем из головы вылетело, клянусь, честное слово…

— Ребра-то хоть целы? — подбрасывая на ладони неровные комочки извлеченных из бронежилета пуль, рассеянно поинтересовался Глеб. Пули были мелкокалиберные, и теперь он понял, что за странное оружие было в руке у киллера. Это был спортивный пистолет системы Марголина — игрушка не особо распространенная и используемая профессиональными убийцами едва ли не так же редко, как лук и стрелы. — «Марголин», — сообщил он, получив утвердительный, хотя и не слишком уверенный ответ на свой вопрос. — Повезло тебе, приятель. Будь это «тэтэшка», ты бы сейчас уже шел по шинвату.

Объяснять, в чем разница, не пришлось: все-таки перед ним был кавказец, пусть себе и давно покинувший родные края. На этот раз бронежилет сослужил парню добрую службу, но Глеб предпочел бы обойтись без этой проверки на прочность, не говоря уже о последующих, которые теперь представлялись неизбежными.

— Ладно, — сказал он, — пошли к Нику-Нику, каяться будем.

— А надо? — усомнился хорошо изучивший крутой нрав тренера Марат.

— Не мы, так другие расскажут, — озираясь по сторонам, сказал Глеб.

— Скучно с тобой, Федя, — вздохнул Дугоев. — Все время правильно говоришь, совсем возразить нечего!

— Зато с тобой не соскучишься, — не нашел в себе сил промолчать Сиверов.

Дугоев снова вздохнул — тяжело, шумно, — помассировал ладонью ушибленную грудь и тоном приговоренного, решившегося наконец с гордо поднятой головой взойти на эшафот, сказал:

— Хорошо, пойдем. Ох и вздрючит он нас!

— Если бы этим все и кончилось, я был бы просто на седьмом небе, — честно признался Слепой.

Глава 9

Мощный двигатель злобно ревел, заглушая все внешние звуки, тугой встречный ветер бил в грудь и тоненько, на одной ноте свистел в обтекателях. Линии дорожной разметки бешено неслись навстречу, как следы трассирующих пуль; ползущие в попутном направлении автомобили возникали впереди, как неподвижные препятствия, с пугающей скоростью надвигались, грозя неминуемой гибелью, а потом резко уходили в сторону, мелькали то справа, то слева и в мгновение ока оставались далеко позади.

Белый «форд-фокус», увязавшийся было за мотоциклом в квартале от спортивно-развлекательного центра, не выдержал заданного темпа и очень скоро отстал. Мотоциклист был почти на сто процентов уверен, что совпадение его маршрута с маршрутом иномарки было случайным, непреднамеренным, но береженого Бог бережет: привести за собой на базу хвост ему совсем не улыбалось.

То, что у Багра и его компании называлось базой, представляло собой небольшую станцию техобслуживания, расположенную в подмосковных Люберцах. Путь туда был неблизкий, полицейских постов по дороге хватало. Мотоцикл был чужой, номера на нем фальшивые; за пазухой, пригревшись, лежал пахнущий свежей пороховой гарью громоздкий спортивный пистолет, и, выбрав меньшее из двух зол, Багор не без сожаления снизил скорость до разрешенных восьмидесяти километров в час, а там, где этого требовали правила и дорожные знаки, и до черепашьих шестидесяти. Некоторое время он еще поглядывал в боковые зеркала, но белый «фокус» отстал окончательно и бесповоротно, бесследно затерявшись в дымном хаосе московских улиц. Потом на пути повстречалась довольно длинная даже по столичным меркам пробка; используя неоспоримые преимущества своего транспортного средства, Багор в два счета преодолел это препятствие, после чего с чистой совестью выбросил гипотетического преследователя из головы: там, где только что проехал он, автомобиль можно было бы протащить разве что на плечах.

Никита Багрищев, по прозвищу Багор, был доволен собой. Операцию он провернул без сучка и задоринки, в лучших традициях лихих девяностых, о которых так красочно и захватывающе рассказывал, бывало, за традиционно распиваемой по окончании рабочего дня бутылкой водки хозяин СТО Палыч. В этих рассказах было все: погромы на рынках и в кооперативных кафе, кровавые разборки с солнцевскими и долгопрудненскими, спортивные костюмы, кожаные куртки, с которых легко смывается кровь, бейсбольные биты, куски ржавой арматуры в рукавах, заточки в голенищах, паленые стволы, взрывающиеся на ходу тачки, а главное — ушедший ныне дух вольного братства, воскрешающий в памяти легенды о Робине Гуде и его веселых йоменах, обитающих в гуще Шервудского леса.

Палычу было уже хорошо за сорок, и он отлично помнил те лихие времена и события, в которых принимал непосредственное участие. Перед развалом Союза он выступал за сборную России по боксу, а когда империя рухнула, похоронив под обломками миллионы карьер и судеб, занимался чем придется: собирал дань с кооператоров, месяцами жил в придорожных лесочках на территории Польши, то и дело выходя с ребятами на трассу, чтобы пощипать лохов, перегоняющих в Россию купленные в Германии автомобили, участвовал в подпольных боях без правил — словом, выживал, как умел. Это была полная приключений и романтики жизнь бродячего кота — до предела насыщенная событиями, но, как правило, очень короткая. Палыч являл собой редкое исключение из этого правила, потому что ухитрился не погибнуть и в общей сложности отмотать на зоне всего-навсего пять лет.

Короче говоря, Палыч был личностью легендарной — обломок славного прошлого, титан, чуть ли не полубог. Прямо как у Лермонтова в «Бородино»: «…не то, что нынешнее племя: богатыри — не вы!» Его слово было для Багра законом, а его мнение — мерилом всех жизненных ценностей. Пиетет Никиты Багрищева перед Палычем был тем сильнее, что тот не просто платил ему зарплату, а еще и научил его всему, что Багор умел, — вернее сказать, всему полезному, поскольку вредными привычками и навыками Багор обзавелся самостоятельно и задолго до того, как Палыч его пригрел.

Выехав за город, Багор свернул на ухабистую грунтовку: это позволяло существенно сократить путь, а заодно давало кроссовой «хонде» возможность показать, на что она способна на самом деле. Специально мотокроссом Багор никогда не занимался, но на мотоциклах гонял с тринадцати лет, а недостаток специфического опыта и знаний в его случае с лихвой восполнялся свойственным юности пренебрежением к перспективе свернуть шею, не рассчитав своих сил, а также неплохой — опять же по молодости — реакцией. Углядев впереди сложный участок, он давал полный газ; мотоцикл вставал на дыбы, взлетал в воздух, приземляясь на заднее колесо, закладывал, вздымая тучи пыли, головокружительные виражи, то и дело на поворотах вылетал с дороги, перемалывая бурьян в мелкую труху шипастыми колесами, едва не заваливался набок, но всякий раз выравнивался и, ревя, продолжал путь. Один раз над ним, с металлическим клекотом рассекая винтами воздух, прошел сине-белый, снизу похожий на хищную стрекозу в поисках добычи, вертолет ДПС; Багор слегка напрягся, но стрекоза, не изменив направления, с обманчивой медлительностью уплыла к горизонту и там растворилась в голубоватой дымке погожего сентябрьского дня.

Вскоре, в последний раз дико взревев движком и лихо развернувшись, мотоцикл замер перед открытыми воротами гаражного бокса, за которым виднелась стоящая на яме в полуразобранном состоянии синяя «тойота». Под ее днищем с характерным потрескиваньем вспыхивали слепящие бело-голубые молнии точечной электросварки, оттуда по испятнанному пролитым моторным маслом полу стлался, поднимаясь вверх, синеватый дымок. Стоящий поодаль сварочный аппарат отзывался на каждую вспышку басовитым гудением. Тормоз, одетый в замасленный рабочий комбинезон, сидел рядом с машиной на корточках и, свернув набок покрытую черно-бурой от грязи вязаной шапочкой голову, глядел под днище. В руке у него была болгарка с обрезным наждачным кругом, в зубах дымилась сигарета без фильтра. В дальнем конце бокса возился, выискивая что-то в груде сваленных у стены деформированных крыльев, мятых капотов, дверей и проржавевших глушителей, долговязый Валдай.

Поскольку торжественной встречей, на которую не без оснований, как ему казалось, рассчитывал Багор, тут даже и не пахло, он решил организовать ее сам. Дождавшись, пока в боксе станет потише, он выпростал из-за пазухи длинноносый «марголин», прицелился в лампочку и, подняв забрало шлема, грозно заорал:

— Всем стоять, руки за голову! Это ограбление! Котлы, лопатники, побрякушки, мобилы — сюда, живо!

Валдай в своем углу с грохотом уронил на пол выхлопную трубу от «Волги» и дурашливо задрал руки, как волейболист, ставящий блок у сетки. Тормоз, не вставая с корточек, показал «налетчику» черный от въевшейся отработанной смазки средний палец. Сварочный аппарат перестал гудеть, голубые молнии под днищем «тойоты» погасли. Палыч в замасленном брезентовом костюме сварщика и сдвинутой на лоб маске неторопливо выбрался из осмотровой ямы и, на ходу снимая рукавицы, направился к сидящему в воротах верхом на мотоцикле Багру. Он был коренастый, плотный, невысокого роста, лысый как колено, с широким твердым лицом и маленькими, утонувшими в складках мимических морщин темными глазами. С каждым шагом, который он делал к воротам, собственная шутка казалась Багру все менее смешной и все более неуместной. Нацеленный в лампочку под потолком пистолет опустился; приблизившись, Палыч взял его за ствол, резким рывком отобрал у Багра, а потом, коротко, лениво размахнувшись, ударил свободной рукой приблизительно по тому месту, где под пластиковым шлемом скрывалось левое ухо «грабителя».

Мотоцикл с лязгом завалился набок, слетевший с него Багор кубарем покатился по полу.

— Преступник обезврежен, — вякнул было Валдай и мгновенно увял под тяжелым взглядом Палыча.

— Запомни, сынок, — обращаясь к сидящему на полу в сбившемся на сторону шлеме Багру, сказал Палыч, — шутки ради в людей из шпалера целиться — последнее дело.

— Да кто в людей-то целился? — заныл Багор, стаскивая с головы шлем и осторожно щупая ухо. — Я же…

— Все, — отрезал Палыч, — я сказал, ты услышал. Всех касается! — слегка повысив голос, добавил он. — Еще раз такое увижу — башку отшибу.

— Спасибо, Палыч, — потирая ухо, проворчал Багор, — золотой ты человек. Главное, добрый. Мне ее сегодня и без тебя чуть не отшибли, а тут еще ты…

— Рассказывай, — потребовал Палыч, присаживаясь на стул без спинки около накрытого грязноватой липкой клеенкой стола в углу, где они перекуривали, пили чай, а по вечерам, как уже было сказано, водочку.

Багор повесил шлем на вбитый в стену крюк, с которого неровным пучком свисали разнокалиберные приводные ремни — судя по степени изношенности, не один десяток лет бывшие в употреблении и уже ни на что не годные, — поднял мотоцикл, откатил его к стене и, поставив на упор, подошел к столу.

— Да все нормально, — сказал он, усаживаясь на промасленную, до блеска отполированную задами деревянную скамейку. — Сделал все, как в кино: пиф-паф и до свидания.

— Попал? — придирчиво уточнил Палыч.

К столу, не сводя с Багра полных завистливого любопытства взглядов, подсели Тормоз и Валдай. Кто-то достал сигареты, чиркнуло колесико зажигалки.

— Как не попасть, — вторым после Палыча погружая кончик сигареты в услужливо поднесенный Тормозом огонек и щуря от дыма левый глаз, солидно ответил Багор. — С двух метров да не попасть — это кем надо быть? Как ты сказал, так и сделал: две штуки, и оба в грудину.

— Ну и молоток, — сказал Палыч, — подрастешь — кувалдой станешь. А насчет башки — это еще что?

— Охранник у него больно прыткий, — сообщил Багор. Он встал, перекинув через скамейку ногу в высоком мотоциклетном ботинке, прогулялся к крюку и, сняв оттуда шлем, вернулся к столу. — Да резкий, падло! Никаких терок, никакой первой помощи пострадавшему — сразу, сука, шмалять! Во, гляди! — Он поставил на стол шлем. — Хорошо, что у него, по ходу, травматика, а то худо бы мне было.

Палыч взял в руки шлем, осмотрел отметину, оставленную в его затылочной части метким выстрелом охранника, зачем-то поковырял ее плоским, обведенным траурной каемкой грязи ногтем и поставил шлем на стол.

— Хреново, — констатировал он. — Такого уговора у нас не было. Ты смотри-ка, прямо в макитру! Из травмы по движущейся мишени…

— Да что такого-то? — изумился Валдай. — Подумаешь, снайпер…

В незапамятные времена, а именно пять лет назад, по окончании девятого класса, Генку Веселова угораздило съездить с предками на Валдай. Это место чем-то так легло ему на душу, что по возвращении он буквально достал всех до печенок своими рассказами о нем. С тех пор он и стал зваться Валдаем, а до того откликался на Веселого. Предки у Валдая были интеллигентные — мать преподавала сольфеджио в музыкальной школе, а батя вкалывал инженером-строителем, — и на этом основании Валдай считал себя самым умным в компании, не считая, разумеется, Палыча. Насчет Тормоза это была чистая правда (Тормоз — он Тормоз и есть, не зря же его так прозвали), а вот Багор мог-таки составить Валдаю конкуренцию, лишним подтверждением чему стало оказанное ему Палычем высокое доверие. Валдаю это, ясное дело, казалось обидным, и насчет снайпера он ввернул не подумавши, чтобы хоть как-то принизить значение совершенного Багром большого, нужного, а главное, хорошо оплаченного дела.

При этом он забыл, что в присутствии Палыча впустую ляпать языком не рекомендуется: Палыч этого не любил, особенно когда изреченная кем-то из его подопечных ерунда касалась конкретных деловых вопросов.

— Подержи-ка, — сказал Палыч, отдавая Валдаю пистолет, и повернулся к Багру: — С какого примерно расстояния он в тебя стрелял?

Багор прикинул, рефлекторно поглаживая пострадавшее ухо, и сказал:

— Да приблизительно как отсюда вон до той стены.

Гараж, в котором разместилась СТО Палыча, был вместительный; если судить по количеству ворот, в него можно было поставить три машины, а если считать не ворота, а именно машины, которые реально могли туда войти, так и все шесть. Расстояние от стола до дальней стены, на которую указал Багор, составляло, таким образом, метров двадцать, если не больше. Поискав глазами подходящий по размеру предмет, Палыч ногой придвинул к себе стоявшую поодаль пустую трехлитровую жестянку из-под масляной краски, поднял ее и протянул Тормозу.

— Ну-ка, Серый, — скомандовал он, — пристрой ее где-нибудь там.

Тормоз с готовностью сорвался со скамейки, метнулся, куда велели, и сделал, что было сказано: торчком прислонил к стене старую рулевую рейку от легкового «форда» и нацепил на ее верхний конец перевернутую банку. Получилось даже лучше, чем можно было ожидать — во всяком случае, от Тормоза: надетая на обросшую бурой маслянистой грязью железяку банка очутилась примерно на том же уровне, что и голова сидящего в седле кроссового мотоцикла человека.

— Ты хотел пострелять, — обратился Палыч к Валдаю. — Валяй, покажи себя. А ты чего там торчишь? — крикнул он Тормозу, который, сияя глупой улыбкой, стоял в каком-нибудь метре от импровизированной мишени. — Жить надоело?

Доверчивый и простодушный Тормоз, отчего-то решивший, что раз стрелять будут не по нему, а по банке, то ему ничто не угрожает, подвинулся влево еще на полметра, но Палыч глянул так, что он в два счета каким-то волшебным образом очутился около стола.

— Похоже? — спросил Палыч у Багра, кивая подбородком на банку.

— Ну… Да не так чтобы очень, — признался Багор, следуя безотчетному желанию максимально усложнить стоящую перед Валдаем задачу. — Я-то был уже на ходу!

— Так о том и базар, — ответил Палыч и повернулся к Валдаю: — Чего ждешь? Огонь!

Валдай независимо пожал плечами, дослал в ствол «марголина» мелкокалиберный патрон и стал целиться. Делал он это не вставая с табурета, поставив локоть на стол и для пущей надежности обхватив левой рукой запястье правой. Его худая носатая физиономия приобрела до смешного сосредоточенное выражение; Багор хотел было запротестовать (ведь ясно же, что охранник стрелял далеко не из такой удобной позиции!), но Валдай уже потянул спусковой крючок. Длинноствольный спортивный пистолет хлестко щелкнул и коротко, зло подпрыгнул, задирая дуло, в боксе запахло пороховым дымком. Звук выстрела почти слился с тупым щелчком влепившейся в стену пули; взлетело облачко известковой пыли, и на беленой стене почти в полуметре от мишени возникла небольшая темная выщерблина.

— Дыхание не задержал, — поспешил выступить в свое оправдание Валдай, — сейчас еще разок…

Палыч промолчал, и, расценив это как знак согласия, Валдай повторил попытку. При этом он почти улегся на стол и действительно задержал дыхание, причем так надолго, словно хотел не в банку попасть, а побить рекорд пребывания под водой без акваланга. «Марголин» снова щелкнул; на этот раз пуля легла не так далеко от цели, но сантиметров на двадцать ниже, расколов кафельную плитку.

— Хватит, — сказал Палыч, почти силой отнимая у сконфуженного Валдая слабо дымящийся пистолет, — этак ты мне весь гараж разнесешь. Теперь понял?

— Да чего тут понимать, — обиженно сопя, попытался удержать хорошую мину при плохой игре долговязый Валдай. — Конечно, тренироваться надо…

— Надо, — согласился Палыч. — То-то и оно, что надо! Сам гляди: ствол нарезной, спортивный, пристрелянный; дистанция пустяковая, мишень неподвижная, а результат нулевой. А тот фраер стрелял вдогонку, без подготовки, из травматической пукалки, навскидку… А ты говоришь: снайпер… То-то, что снайпер!

Тормоз следил за происходящим, приоткрыв рот от любопытства: для него это было просто кино с приключениями. Багор, который, в отличие от него, умел с грехом пополам выстраивать логические цепочки, заметно помрачнел; на языке у него вертелся вопрос, казавшийся столь же насущным, сколь и неуместным. На его счастье, этот вопрос вместо него задал Валдай, который никогда не умел вовремя прикрыть варежку, а сейчас вдобавок был еще и раздосадован только что пережитым публичным унижением.

— И что теперь? — спросил Валдай.

Багор приготовился смотреть, как он кувыркнется с табуретки, получив от Палыча вполне заслуженную плюху, но Палыч умел-таки удивить.

— Хороший вопрос, — вздохнув, мрачновато произнес он. — Правильный. Теперь по-любому кое-кто должен нам бабла заслать — за нарушение договорных обязательств и в качестве компенсации непредусмотренного риска. А что дальше — будем думать. Вернее, это я буду думать, а ваше дело телячье. Багор, как тебе эта трещотка? — спросил он, кивнув на стоящий у входа мотоцикл.

— Поет, как скрипка Страдивари, — сказал Багор. — Машина — зверь! Лучше, чем новый.

— Ну, тогда, значит, порядок. Вымой его хорошенько, заправь, поставь родные номера и отгони хозяину. Да аккуратно, мусорам на глаза не попадись… На обратном пути заскочи в магазин, возьми горючего: это дело надо отметить. А вы, — повернулся он к Валдаю и Тормозу, — за работу. Раньше кончим — скорее за стол сядем. На, — добавил он, рукояткой вперед протягивая Тормозу пистолет, — убери на место, эта игрушка нам еще пригодится…

* * *

К раздевалкам вел длинный низкий коридор, снизу доверху, как в больнице, выложенный белым кафелем. Он освещался укрепленными на потолке через равные промежутки люминесцентными лампами дневного света, которые наполняли его ровным, на пределе слышимости гудением, словно где-то внутри стены находилось гнездо шершней. В коридоре было пусто: охрана ночного клуба недаром ела свой хлеб, так что репортерским крысам с их фото- и видеокамерами сюда было не пролезть. Сегодня это обстоятельство представлялось особенно удобным, поскольку у Ник-Ника не было ни малейшего желания комментировать ход только что завершившегося поединка. Что до его питомца, то отчаянный щелкопер, рискнувший сунуться к Черному Барсу с расспросами, сейчас рисковал бы отправиться на больничную койку, и это был бы для него наиболее благоприятный из возможных вариантов.

За их спинами все еще слышался усиленный динамиками голос ведущего, по временам перекрываемый ревом трибун. Эти звуки постепенно делались тише, и это тоже было хорошо, поскольку в привычном шуме до сих пор явственно различались возмущенные выкрики и свист разочарованных зрителей. Когда чемпион России и его тренер свернули за угол, эти звуки стали едва слышны, но Безродный точно знал: Марат будет слышать их еще долго после того, как покинет здание через служебный выход.

Нанятый им для Дугоева телохранитель был на месте, честно охраняя вход в раздевалку чемпиона. В замкнутом пространстве плохо вентилируемого подвального помещения явственно ощущался исходящий от него запашок. Это была не кислая вонь винного перегара, а свежий, резкий, отчетливый запах водки, выпитой не более десяти минут назад.

— Ну как там? — подавшись к ним, с преувеличенным, явно подогретым содержимым припрятанной за пазухой фляжки энтузиазмом спросил Молчанов. — Можно поздравить?

— Можно, — демонстративно принюхиваясь, буркнул Ник-Ник, — но не нужно. Опять рукавом закусывал?

— Исключительно в медицинских целях, — заверил Молчанов. — Пять капель для успокоения нервов. Больше — ни-ни, я ж на посту! Мимо меня муха не пролетит!

Он услужливо открыл дверь отведенной Дугоеву персональной раздевалки. Безродный почти втолкнул нетвердо стоящего на ногах чемпиона внутрь, прикрыл дверь и, сверля телохранителя недобрым, многообещающим взглядом, вполголоса произнес:

— Оно и видно. Где ж ей мимо пролететь, когда тут такой роскошный аэродром! Ясно, что не пролетит. Непременно сядет. Она и сейчас на тебе. А ты под ней, под мухой. Смотри, Федор! Дружба дружбой, а служба службой!

— Да ладно тебе, завел шарманку, — обиделся Молчанов. — Я, если хочешь знать, могу вообще не пить! Даже воду, как верблюд…

Ник-Ник окинул его пристальным испепеляющим взглядом, но ничего не сказал, а просто вошел в раздевалку и плотно закрыл за собой дверь. Разбираться с этим пьяницей было недосуг, у него имелся другой объект для воспитательной беседы.

Дугоев сидел на краю массажного стола, свесив между колен руки и понурив вихрастую, черную, как головешка, голову. Наброшенный на плечи шелковый халат свалился и лежал, касаясь краем кафельного пола, как знамя разбитой армии; на заросшей колючей темной щетиной физиономии дагестанца подсыхала размазанная кровь. Под потолком зудела и неравномерно, судорожно моргала, готовясь перегореть, лампа дневного света, и в ее вспышках победитель квалификационного поединка выглядел не победителем, а жертвой малолетних хулиганов.

Неслышно ступая по кафелю обутыми в дорогие фирменные кроссовки ногами, Безродный приблизился к столу, остановился и, воинственно уперев кулаки в бока, приступил к экзекуции.

— Ну, и что это было? — светским тоном осведомился он.

Не поднимая головы, Дугоев пожал плечами.

— Победа по очкам, — сообщил он.

— Верно, — обрадовался Николай Николаевич. — А я чуть было не запамятовал. Поздравляю! Аутсайдер, предпоследнее место в таблице, проиграл чемпиону России по очкам с минимальным разрывом в счете. Ну и дурак! Если бы поменьше осторожничал, опасаясь подвоха, чемпиона унесли бы с ринга, как мешок картошки, еще во втором раунде.

— Хватит, Ник-Ник, — по-прежнему избегая смотреть на тренера, устало взмолился Дугоев. — Я все знаю, мне стыдно, мне горько… И что теперь — застрелиться?

— Ты действительно думаешь, что это единственный способ решить проблему? — пренебрежительно фыркнул Безродный. — Тогда я в тебе крепко ошибся, сынок! Тогда ты не мужчина, ты — баба! Советую выйти замуж за Федора. Днем вы будете заливать горе плодовой бормотухой, а по ночам нежно и преданно любить друг друга…

Черный Барс свирепо сверкнул в его сторону темными, как переспелые вишни, глазами, но тут же увял и снова повесил голову.

— Я не буду с тобой драться, — сказал он. — Ты об этом прекрасно знаешь, а значит, пытаясь меня оскорбить, сам ведешь себя не по-мужски.

— Смотрите, какой умный! — воскликнул Безродный. — Значит, голова пострадала не сильно… Только ты меня не понял, сынок. Я не пытаюсь тебя оскорбить, а констатирую факт: ты сдулся. В таком состоянии о встрече с техасцем лучше всего забыть. Ничего страшного, миллиарды людей живут без чемпионского пояса и неплохо себя чувствуют. Правда, придется заплатить серьезную неустойку, но как быть, раз ты не можешь выйти на ринг? Продадим все, что у нас есть, сменим тебе имя и начнем карьеру с самого начала… Уже немного поздно, но звездой ночных клубов ты еще можешь стать…

— Хватит, я сказал! — неожиданно рявкнул Дугоев, и Ник-Ник понял, что на сегодня, пожалуй, и впрямь хватит.

— Вот и я говорю: хватит, — сказал он уже совсем другим, сочувственным, отеческим тоном. — Ты ведь не трус, я знаю, и характер у тебя — кремень. Так в чем дело, сынок? Я не верю, что ты испугался, а понять, что происходит, не могу…

— Я не понимаю, тренер! — с горячностью воскликнул Марат, истово ударив себя кулаком в голую грудь. — Не понимаю, за что кто-то хочет меня убить! Да еще так подло, из-за угла… Я все время ломаю над этим голову, ни о чем другом просто не могу думать. Обидно, слушай!

Безродный тяжело вздохнул.

— Говорили мне умные люди: мозги для спортсмена — лишняя обуза! Тебе не думать, тебе драться надо! — Он ловко, едва коснувшись рукой, запрыгнул на массажный стол и, как воробей на жердочке, примостился рядом с Дугоевым. — Чудак, ей-богу, чудак! За что, почему — разве это вопрос? А за что какой-то волосатый хмырь застрелил Джона Леннона? Мало ли на свете психов, мечтающих прославиться! Ты — знаменитость с мировым именем, тебе многие завидуют. Возьми хоть того же Васю Белова. Думаешь, сладко ему с тобой тренироваться и знать, что ты скоро поедешь биться за чемпионский пояс, а он — отработанный материал, твой спарринг-партнер и не больше?

Марат повернул к нему испачканное бурыми разводами лицо.

— Вася? Думаешь, это он?..

— Нет, на самом деле я так не думаю. Хотя ничего невозможного в этом нет. Ты просто не представляешь, на что иногда способны люди. Но… Кстати, о Васе. Помнишь, он тебе рассказывал о том, как Фаррелл стал чемпионом мира? Это насчет договорных боев…

— Помню, — кивнул Марат. — Я послушался совета, посмотрел в Интернете. Похоже, это правда.

— И что ты об этом думаешь?

— Тем хуже для него. Пусть и дальше думает, что за деньги можно купить все на свете. Скоро я заставлю его изменить мнение.

Безродный снова вздохнул и по-отечески обнял своего воспитанника за плечи.

— Я долго откладывал этот разговор, — признался он, — но теперь откладывать, похоже, уже некуда. Пора тебе кое-что понять и усвоить, сынок. И в бизнесе, и в спорте, как и в обществе, есть свои законы. Они не всегда нам нравятся, но с ними приходится считаться, их приходится выполнять. До какого-то момента человеку многое прощается — ну, просто потому, что он чересчур мал и незаметен, его грешки слишком мелки, чтобы на них стоило обращать внимание. Но ты уже вышел из этого возраста. Ты переступил черту и теперь находишься на территории серьезных людей, которые играют во взрослые игры с большими ставками. Теперь ты сам — крупная величина, и каждая твоя ошибка, каждый недостаток становятся объектом самого пристального внимания…

— Впервые слышу, что честность — это недостаток, — упрямо объявил Дугоев.

— Сынок, то, о чем мы сейчас говорим, это не честность, а глупая самонадеянность. Все равно что пытаться сесть в самолет без билета: все платят, а я не стану, потому что авиакомпании на нас наживаются. Нет, устроить такую демонстрацию может любой, но глупо надеяться, что тебе и в самом деле удастся прокатиться в первом классе на дармовщинку.

— То, о чем мы сейчас говорим… А о чем мы говорим? — то ли прикинулся непонимающим, то ли и впрямь не понял аллегории Дугоев.

— Не валяй дурака, сынок, сейчас для этого не время, — подавив вспышку раздражения, сказал Ник-Ник. — Как опытный спортсмен и твой тренер, я тебе говорю со всей ответственностью: в твоем теперешнем состоянии победить Быка Фаррелла ты не можешь, он тебя просто размажет по рингу. И, что бы я ни говорил минуту назад, отказаться от боя мы тоже не можем, если только у нас не будет уважительной причины в виде серьезной травмы или… гм… твоей смерти. Билеты на матч продаются уже месяц, плата за аренду зала внесена, ставки на тотализаторе сделаны… Короче, это такая гора деньжищ, что мы вовек не расплатимся, даже если разберем друг друга на органы и продадим по запчастям. Обратной дороги нет…

— Ты говоришь об этом впервые, — перебив тренера, изумленно заметил Марат, — я ничего не знал…

— Теперь знаешь, — жестко констатировал Безродный. — Нашел чем хвастаться: не знал он! Сколько тебе лет — три, пять? Пора бы уже хоть что-то знать о мире, в котором живешь! Короче говоря, выйти на ринг тебе придется, обратной дороги, повторяю, просто нет. Победить, как я уже сказал, ты не можешь, зато, как бы некрасиво это ни звучало, можешь неплохо заработать на поражении.

— Ты предлагаешь мне лечь? — воинственно вскинул голову Дугоев.

— Ты все равно ляжешь, — сказал Николай Николаевич. — Посмотри правде в глаза, Маратик, после сегодняшнего позора она должна быть очевидна даже для тебя: ты не в форме, и времени на то, чтобы снова ее обрести, у тебя нет. А менеджер Фаррелла предлагает нам полмиллиона зеленых американских рублей за то, чтобы его техасский Бык еще год покрасовался на обложках спортивных журналов. За год с этими деньгами мы спокойно решим все твои проблемы, подготовимся как следует, и ты уложишь его, как настоящего быка на бойне, одним ударом. Это серьезное предложение, сынок, и я советую его принять, пока они там не разобрались в ситуации и не сообразили, что могут оставить пояс у себя бесплатно.

— Не ожидал услышать от тебя такое, Ник-Ник, — глядя в пол и недоуменно качая головой, медленно проговорил Дугоев. — Клянусь, не ожидал! Оказывается, ты уже ведешь за моей спиной переговоры?

— Как всегда, — заметил Безродный. — Тебя же никогда не интересовали мелкие бытовые подробности, ты у нас звезда! А я — простой тренер и не новичок в этом мире. Ты всегда мне доверял, и я никогда не давал тебе плохих советов. Я научил тебя всему, что ты умеешь…

— Да, — перебил Черный Барс, — да, ты меня учил. Учил драться честно — вспомни, Ник-Ник!

Безродный не смутился.

— Все правильно, — кивнул он. — Я все помню. Но вспомни-ка и ты кое-что, сынок! Ты ведь по-прежнему уважаешь своих родителей, верно? Разве они не учили тебя в детстве всегда говорить правду и только правду? И разве сами они при этом чуточку не кривили душой? Не думаю, сынок! Да ты и сам так не думаешь, потому что уже понял: правду говорить нужно далеко не всегда и не всем. А если говорить, то не всю, и при этом надо еще подумать, в какой форме преподнести ее собеседнику. Вот, к примеру, если дочь уважаемого, но слабого здоровьем человека… мм… ну, скажем, повела себя неподобающим образом, а ты случайно об этом узнал, не станешь же ты вбегать к нему в дом, когда он принимает гостей, и радостно кричать: «Здравствуй, уважаемый, твоя дочь — шлюха!» Пусть это сто раз правда, разве ты так поступишь? И разве стал бы я, берясь сделать из талантливого сопляка чемпиона мира, объяснять ему, как работают шестеренки большого спорта? В то время, на том уровне это было просто ни к чему, там с тобой никто не собирался договариваться, там действительно надо было драться честно, на результат. Теперь настало время пожинать плоды тогдашней работы, делить с большими людьми большие доходы. Это именно то, ради чего мы работали, а ты, я вижу, так и рвешься похоронить свою карьеру, сначала объявив уважаемых людей жуликами и отказавшись с ними сотрудничать, а потом с позором проиграв самый главный бой в своей жизни! Самый главный, он же последний — это в том случае, если мы откажемся. А если согласимся, впереди у тебя будет еще множество боев и все, о чем только можно мечтать: деньги, слава, женщины, политическая карьера…

— Прости, Ник-Ник, я что-то устал, — вяло пробормотал Дугоев, тяжело, по-стариковски сползая с массажного стола. Лежавшая у него на плечах рука Безродного потянулась следом, словно в попытке его удержать, соскользнула с липкой от застывающего пота кожи, нерешительно повисла в воздухе и медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, опустилась на край стола. — Мне надо подумать.

— Подумай, — так же вяло откликнулся Николай Николаевич. — Только думай, во-первых, быстро, а во-вторых, хорошо. Очень многое зависит от того, что ты надумаешь. Я уже слишком стар, чтобы начинать с нуля… да и ты тоже, Марат.

— Я подумаю, — пообещал Дугоев и, не оборачиваясь, побрел в душевую.

Преодолев неразумное желание выйти в коридор и попросить у Молчанова пару глотков из спрятанной за пазухой фляжки, Безродный ограничился тем, что сунул в зубы сигарету и закурил, задумчивым, обращенным внутрь взглядом следя за прихотливыми извивами лениво клубящегося под люминесцентной лампой табачного дыма и прислушиваясь к доносящемуся из душевой плеску воды.

Глава 10

Палыч владел немолодым минивэном «крайслер», но по делам предпочитал ездить на сданных в ремонт автомобилях клиентов. При этом он практически ничем не рисковал: всегда можно было сказать, что выехал обкатать машину и проверить качество ремонта перед возвращением владельцу. Сейчас он сидел за рулем собственноручно реанимированной белой «девятки», с удовлетворением констатируя, что поработал на славу и не просто вернул этому корыту способность перемещаться в пространстве без буксира, а подарил ему вторую молодость. Эта молодость обещала стать коротким, как бабье лето, да вдобавок последним всплеском активности, но сейчас она была в разгаре: машина бежала резво и великолепно слушалась органов управления, будь то руль или тормозная педаль.

Осторожно, чтобы не повредить только что приведенную в чувство подвеску, преодолев километровый отрезок пыльной, ухабистой грунтовки, белая «девятка» въехала в распахнутые настежь и уже успевшие врасти краями створок в землю ворота из натянутой на ржавый стальной каркас металлической сетки. Дорога, если ее можно так назвать, стала еще хуже, по бортам и днищу с противным шорохом заскребли сухие стебли бурьяна, справа и слева воздвиглись груды строительного мусора и штабели растрескавшихся бетонных плит. Недостроенный паркинг высился впереди чудовищной серой этажеркой высотой в пять этажей; первый этаж почти целиком утонул в кустарнике и поднявшейся в человеческий рост сорной траве, на плоской кровле шелестели жиденькими кронами, роняя по ветру золотые монетки опавших листьев, молодые березы. Поверх ограждающего заброшенное строительство бетонного забора виднелись только макушки гигантских усеченных конусов, над которыми плотной белой шапкой стоял пар — трубы расположенной неподалеку ТЭЦ.

Ориентируясь не столько по описанным назначившим эту встречу человеком приметам, сколько по отпечатавшимся в песке свежим следам автомобильных покрышек, Палыч направил машину к недостроенной парковке — медленно разрушающемуся памятнику чьему-то бизнес-проекту, не вписавшемуся в грандиозные планы прежнего правительства Москвы. Под колесами хрустел гравий, с характерным треском лопалось, заставляя водителя досадливо морщиться, притаившееся в пыли битое бутылочное стекло. Недовольно взрыкивая мотором, «девятка» преодолела крутой временный пандус и остановилась, въехав на первый этаж паркинга.

Здесь царил прохладный, продуваемый сквозняками полумрак, из которого выступали уходящие в перспективу, кажущиеся бесконечными ряды поддерживающих перекрытие колонн. На голых бетонных плитах пола валялся блеклый от старости, слежавшийся мусор, снаружи намело мертвых листьев и пыли. Поодаль, поблескивая любовно отполированными бортами и чистенькими титановыми дисками колес, стоял большой серебристый внедорожник. В таком окружении он напоминал космический корабль далекого будущего, совершивший посадку среди руин погибшей миллионы лет назад внеземной цивилизации. Впрочем, из всех, кого знал Палыч, такое сравнение могло бы прийти в голову разве что Валдаю; для него самого внедорожник был просто «лексусом» две тысячи девятого года — расточительной игрушкой, тем более бессмысленной, что ради сохранения престижа владельцу уже пора было поменять ее на что-нибудь посвежее.

Заглушив двигатель и воткнув первую передачу, которую всегда использовал в качестве стояночного тормоза, Палыч выбрался из машины и направился к внедорожнику. Оттуда навстречу ему никто не вышел: эти шестерки чувствовали себя хозяевами жизни, для которых элементарная вежливость вовсе не обязательна. Их бы на недельку в девяностые — о, вот тогда бы Палыч на них посмотрел! А впрочем, это ведь не разборка, да и тогда, как сейчас, действовало правило: кто платит, тот и заказывает музыку.

Стекла в «лексусе» были покрыты непроницаемо-густой тонировкой — все, кроме ветрового, сквозь которое можно было с грехом пополам разглядеть только бледные, лишенные индивидуальных черт пятна физиономий сидящих спереди людей. Есть ли кто-нибудь сзади, Палыч не разглядел, да и не особенно к этому стремился: воевать он с ними не собирался, а раз так, какая разница, сколько их там, внутри?

Стекло со стороны водителя опустилось с негромким шелестящим звуком, из окошка выглянула гладко выбритая физиономия, выше которой располагалась по-спортивному короткая прическа, а ниже — строгий темный костюм с белоснежной рубашкой и однотонным галстуком. Физиономия была молодая, холеная — в самый раз для шестерки на твердом окладе с гарантированными премиальными выплатами за хорошее поведение.

— Палыч? — спросил обладатель этой фотокарточки, по которой так и подмывало съездить кулаком.

— Кому Палыч, а кому Игорь Павлович, — слегка окоротил его Палыч.

— Да хоть Микула Селянинович! — пренебрежительно фыркнул водитель «лексуса». — Забирать будешь или сначала паспорт достанешь, чтоб доказать, что ты именно Игорь Павлович, а не какой-нибудь Фрол Феоктистович?

Нечеловеческим усилием воли Палыч заставил себя сдержаться. Даже если бы наглый сопляк и был в чем-то виноват, в интересах дела следовало потерпеть, не брать грех на душу. К тому же с определенной точки зрения Палыч сам повел себя не вполне корректно, взяв на себя не шибко почетную роль курьера. Но послать вместо себя на эту встречу ему было некого: Багор из-за излишнего рвения мог наломать дров, Тормоз был туп и неразворотлив, как еловое бревно, а Валдаю Палыч в последнее время просто-напросто не доверял. Чувствовалась в нем этакая интеллигентская гнильца, благодаря которой, очутившись на зоне, Валдай уже на второй день ходил бы в петушках и ночевал около параши. Он много суетился, пытаясь услужить хозяину и хоть как-то возвыситься, доказать свое превосходство над коллегами, и от этого испытываемое к нему Палычем брезгливое презрение только усиливалось и возрастало. Отправить за посылкой от спонсора, таким образом, действительно было некого, и Палыч понимал, что бесит его не столько поведение водителя «лексуса», сколько это обстоятельство. Учишь этих сосунков, натаскиваешь, делаешь из них людей, а когда надо на кого-то опереться, под рукой оказывается пусто… Что и говорить, хлипкий нынче пошел народ, одно слово — поколение некст!

— Выгружай, — буркнул Палыч, а потом, не утерпев, быстро, но очень внимательно посмотрел водителю в лицо, чтобы как можно лучше его запомнить.

— Отдай ему, Валера, — через плечо сказал водитель пассажиру и снова повернулся к Палычу, одарив его широкой оскорбительной улыбкой. — Иди принимай. И нечего пялиться. Не напрягайся, мужик, все равно в места, где я бываю, таких, как ты, ни за какие деньги не пускают.

— Не беда, — сказал ему Палыч. — С таким гнилым нутром ты и там долго не проживешь.

Водитель сделал движение, словно намереваясь выбраться из машины. Палыч был бы этому только рад, поскольку ему давно не подворачивалось такого случая тряхнуть стариной, но оппонент его разочаровал: подержавшись за нижний край открытого окна, он убрал руку, расслабленно откинулся на спинку сиденья, а потом и вовсе закрыл окно.

Пассажир «лексуса» тем временем вышел из машины и, пройдя к заднему борту, открыл дверь багажного отсека. В багажнике было просторно, чисто и практически пусто, если не считать стоящей посередке черной спортивной сумки, с виду тоже пустой, сморщенной.

— Смотреть будешь? — спросил он у подошедшего Палыча.

— А то, — хмуро откликнулся тот. — Что я тебе, лох приезжий — кота в мешке покупать?

— Ха, покупать, — хмыкнул собеседник. Он, как и водитель, был молод, не старше тридцати с небольшим хвостиком, выхолен, как многократный победитель собачьих выставок, одет, как манекен из витрины арбатского бутика, и держался так же высокомерно, разве что чуточку менее нагло. — Гляди, покупатель, — добавил он, раздергивая «молнию» сумки, и отступил в сторонку.

Палыч по-хозяйски запустил в сумку обе руки и вынул оттуда короткоствольный автомат Калашникова с откидным прикладом и воронкообразным набалдашником пламегасителя. Палыч ловко отсоединил крышку ствольной коробки, извлек затворную раму вместе с возвратной пружиной, бегло осмотрел ударно-спусковой механизм и в два счета, привычно щелкая лоснящимся от смазки железом, собрал автомат. Пассажир «лексуса» наблюдал за его действиями, заломив бровь в веселом изумлении: он явно не ожидал от прибывшего на непрезентабельной «девятке», одетого в дешевые китайские тряпки подмосковного пролетария такой прыти в обращении с огнестрельным оружием. Хотя, если бы чуточку меньше кичился своим высоким положением сторожа при чужом добре и чуточку больше думал, наверняка бы сообразил, что человеку, который не знает, как обращаться с «калашом», эта машинка ни к чему…

За автоматом последовал рыжий с коричневатыми, под орех, разводами пластмассовый магазин. Палыч с коротким щелчком загнал его на место, лязгнул затвором, вскинул автомат и, почти не целясь, дал одиночный выстрел. Опорная колонна метрах в двадцати от его огневой позиции брызнула цементной крошкой, взлетело облачко белесой пыли.

— Нормально, — сказал Палыч пассажиру «лексуса», который больше не улыбался, и, поставив автомат на предохранитель, принялся запихивать его в извлеченный из кармана куртки мятый пакет из шуршащего черного полиэтилена.

— Брал бы вместе с сумкой, — сказал парень из «лексуса». — Типа бонусом. Чего мелочиться-то?

— Нам чужого не надо, — буркнул Палыч и, не прощаясь, направился к своей машине.

Когда белая «девятка», лихо развернувшись среди щербатых колонн, первой покинула недостроенный паркинг, пассажир «лексуса» нервно закурил и, вооружившись мобильным телефоном, нажал клавишу быстрого вызова.

— Это Горшенин, — дождавшись ответа, заговорил он. — У нас чисто. Только… В общем, сумку он не взял. Да, отказался наотрез — чужого ему, говорит, не надо… Но… Да, но не мог же я силой! Может, сесть ему на хвост? Да, вы правы, мне тоже так показалось. Да. Есть. Отбой.

Прервав соединение, он посмотрел на дисплей телефона, чтобы убедиться, что звонок действительно завершен, и только после этого, набрав полный рот слюны, от всего сердца звучно сплюнул на сухой пыльный бетон. Потом подошел к до сих пор открытому настежь багажнику, пошарил по углам пустой спортивной сумки, с треском что-то надорвал и, вынув оттуда, опустил в карман невесомую металлическую таблетку радиомаяка.

— Айда в офис, — сказал он водителю, плюхаясь на сиденье справа от него. — Как пишут в компьютерных играх, когда игрок облажался: «Миссия провалена».

— А нечего было умничать, — запуская двигатель, высказал свое авторитетное мнение водитель. — Научно-технический прогресс — это хорошо, но где прогресс, а где этот ископаемый бычара? За ним надо было пустить нормальный хвост, он бы ровненько привел наших пацанов к своей берлоге, и все было бы в шоколаде… Вот где его теперь искать? Ты хоть номер тачки срисовал?

— Срисовал, — кивнул пассажир. — Только чует мое сердце, что ни хрена это нам не даст. Уж больно он крученый, этот твой бычара… Поехали, поехали, а то шеф и так от злости на стенку лезет.

— Сам виноват, — сказал водитель, плавно трогая внедорожник с места, — перемудрил. Ох и не любит же он хвосты за собой оставлять!

— Что не любит, то не любит, — катая в пальцах сигарету, со вздохом согласился пассажир. — Чистота — она всем нравится, особенно когда наводит ее кто-то другой…

У себя в офисе Петр Кузьмич Стрельцов откинулся на мягкую кожаную спинку дивана и закурил, разглядывая лежащий на краю журнального столика выключенный мобильный телефон так внимательно и пытливо, словно надеялся получить от этой коробки с микросхемами дельный, конструктивный совет. Он действительно очень не любил оставлять за собой хвосты, всегда стараясь их подчистить, уничтожить следы до мельчайшей пылинки, до последней молекулы. Очередная попытка это сделать неожиданно провалилась; выпущенный из рук автомат с полным рожком патронов пошел гулять по свету, и оставалось только гадать, где он всплывет и чем это может кончиться, если его нового владельца ненароком возьмут за хобот.

Петр Кузьмич поднял взгляд к потолку, устремив его приблизительно туда, где двумя этажами выше располагался рабочий кабинет его работодателя и старинного друга Андрея Викторовича Вышегородцева.

— Спонсорство тебе надоело, — обращаясь к нему, сквозь зубы процедил Стрельцов. — А я, сука, от него просто в восторге! Гляди, допрыгаешься со своим спонсорством, меценат ты хренов…

* * *

— Значит, план у нас будет такой…

Покосившись на закрытые и надежно запертые ворота бокса, Палыч отодвинул переполненную пепельницу и расстелил поверх липкой, прожженной сигаретами клеенки лист оберточной бумаги. Края листа были неровно оборваны, поверхность украшали расплывшиеся масляные пятна, черно-бурые отпечатки грязных пальцев и набросанная от руки простым карандашом схема чего-то с виду напоминавшего дворовую автомобильную парковку.

Его подручные придвинулись ближе, с ожиданием переводя взгляды с Палыча на схему и изо всех сил стараясь придать своим физиономиям умное, сосредоточенное выражение. Хуже всех, как обычно, это получалось у Тормоза — он просто глазел, глупо таращась и приоткрыв от усердия рот. Багор курил короткими, нарочито нервными затяжками, щуря от дыма один глаз, с таким значительным выражением лица, словно две мелкокалиберные пули, всаженные в бронежилет кавказца, автоматически сделали его правой рукой хозяина. Валдай то и дело неприязненно косился в его сторону и демонстративно разгонял ладонью дым, который сизыми космами клубился под свисающей с потолка на длинном, обросшем мохнатой коричневой грязью шнуре голой электрической лампочкой.

— План у нас с вами, пацаны, будет простой, — подавив тяжелый вздох, продолжал Палыч. В руке у него возник огрызок карандаша, которым он принялся один за другим рисовать на схеме крестики. — Это его двор. Работать будем тут, около спортзала мы уже дважды засветились, больше рисковать не стоит. Вот это, — кончик карандаша легонько постучал по одному из крестиков, — его подъезд. Охранник приедет за ним ровно в девять пятнадцать, чтобы отвезти на тренировку. Машину он всегда ставит вот здесь, напротив подъезда. Ты, — карандаш указал на Валдая, — будешь ждать его вот тут, на контейнерной площадке. Прикинешься бомжем…

— Может, лучше дворником? — под довольное хихиканье Багра предложил не столь унизительный способ маскировки Валдай.

— А может, сразу участковым? — вопросом на вопрос ответил Палыч. — А если нарвешься на настоящего дворника, что тогда? Ну вот что ты ему скажешь? Московские дворники — народ ушлый, они всякого насмотрелись. Даже последний таджик хрена лысого поверит, что ты перепутал участок или там решил принципиально бороться за чистоту родного двора. Сразу поднимет гвалт, позвонит ментам… а если даже не позвонит, охранник на раз прокнокает, что к чему, и вкатит тебе свинцовую пилюлю прямо в шарабан… Короче, если сказать нечего, лучше помалкивай. И вообще, молчите и слушайте, кто вякнет — схлопочет в репу.

Внимательно оглядев слушателей и убедившись, что никто из них не имеет возражений, Палыч продолжил инструктаж.

— Вы двое будете на подхвате, — сказал он Багру и Тормозу. — Багор за рулем, Тормоз на заднем сиденье. Машину поставите вот тут, за трансформаторной будкой. Двигатель не глушить, быть наготове — передача включена, нога на сцеплении. Теперь слушай меня внимательно, — повернулся он к Валдаю. — Нынче все зависит от тебя — от того, как ты сработаешь. Главное, не торопись, спешка нужна при ловле блох, а еще — при сильном расстройстве желудка. Охранник приедет и войдет в подъезд. Поднимется наверх, вызовет этого чурку, они вдвоем спустятся вниз, и охранник опять выйдет на улицу один — поглядеть, что да как, нет ли засады. Первым валишь его — сразу, как только высунется из подъезда. Надо закопать этого урода, чтоб больше не отсвечивал, поэтому не стесняйся — всади в него весь рожок. Только длинными очередями не бей, имей в виду: у «калаша» точно в цель ложится только первая пуля, остальные летят веером, куда бог пошлет. Поэтому пали короткими, штуки по две, по три, — понял?

Валдай кивнул. На Багра он больше не смотрел, лицо у него заострилось и побледнело: сопляк дрейфил, и притом не на шутку. Особого значения это не имело: сухие у него будут штаны или мокрые, но дело свое он сделает как надо, в этом Палыч не сомневался. И потом, кто бы на его месте не дрейфил? Даже Тормоз, при всей его вошедшей в поговорки тупости, и то, наверное, чувствовал бы себя не в своей тарелке, впервые в жизни собираясь почти в упор расстрелять человека из автомата.

— Ты, — сказал он Багру, — трогаешься, как только Валдай начнет шмалять. Подкатываешь к нему, останавливаешься, Тормоз открывает дверь, Валдай садится, и ты газуешь. Валдай, ствол бросишь прямо там, на месте, понял?

Валдай снова кивнул.

— Вопросы есть? — спросил Палыч.

— Есть, — сказал Багор. — Палыч, давай лучше я сделаю!

— Я имел в виду вопросы по делу, — сказал Палыч.

— А это не по делу?

— А это не по делу. Но, если ты сам не соображаешь, отвечу. Во-первых, что ты лезешь в каждую щель, как намыленный? Ты себя уже показал, дай другу отличиться! А во-вторых, ты мне нужен за баранкой, потому что лучше водишь. А это, браток, самое главное. Если Валдай, к примеру, промажет — это дело поправимое. А вот если вас со стволом над жмуриком прихватят — да пускай не всех, пусть хотя бы одного, — вот тогда, голова твоя еловая, нам мало не покажется. В самом лучшем случае огребем кто по пятнашке, кто по двадцатке, а кто и пожизненное…

— Ничего себе лучший случай! — хмыкнул Багор. — Какой же тогда худший?

— Худший — это если заказчик подсуетится, — просветил его Палыч. — Тогда никто из нас до суда не доживет. Еще вопросы?..

— «Марголина» дашь? — спросил Багор, явно почуявший вкус к пальбе по живым мишеням.

— Это еще зачем?

— Ну так, на всякий пожарный… Вдруг что-то пойдет не так?

— Хрен тебе, а не «марголин», — отрезал Палыч. — Ты чем сейчас слушал — тузом своим дырявым? Ваше дело — вовремя свалить. Если что-то пойдет не так — неважно что: осечка случится или клиент успеет обратно в подъезд нырнуть, — ты должен давить на газ. На газ, а не на курок, понял? А геройски погибнуть в перестрелке с ментами еще успеешь, это никогда не поздно. Все, кончаем гнилой базар, пора по домам. Сегодня никакого пива, никаких баб, никаких дискотек — всем спать. И завтра чтобы без опозданий, клиент ждать не станет. Сверим часы.

Багор и Тормоз, переглянувшись, одинаковым движением полезли за телефонами, один Валдай, снисходительно усмехнувшись при виде их маневра, горделиво воззрился на циферблат дешевых кварцевых часов откровенно китайского производства.

— На моих двадцать один семнадцать, — объявил Палыч.

Валдай и Багор кивнули, а Тормоз принялся суетливо давить большим пальцем на клавиши старенького мобильника, корректируя время.

— Семнадцать? — переспросил он.

— Уже восемнадцать, — вместо Палыча ответил Багор.

— По домам, — подытожил Палыч. — Валдай, задержись на минутку.

— Мы тебя в тачке подождем, — пожав на прощанье жесткую мозолистую ладонь своего наставника и работодателя, сказал Валдаю Тормоз.

— Дрейфишь, братишка? — спросил Палыч, когда за ушедшими с лязгом закрылась железная дверь.

— Не, — мотнул головой Валдай.

— Врешь, дрейфишь. По первому разу все дрейфят. Да и по второму, и по какому угодно… Человека грохнуть — не два пальца обмочить, это понимать надо. Но ты и другое пойми: покуда не научишься через страх свой переступать, настоящим мужиком не станешь, так и будешь от жизни за бабьей юбкой хорониться: сперва за мамкиной, после жену заведешь, повесишь себе на шею ярмо… А это, брат, не жизнь — с утра до ночи у бабы под каблуком. Потому я тебе и говорю: бояться не стыдно, не боятся одни дураки. А ты бойся, но дело делай. Блюй, трясись, визжи как недорезанный, но — потом, после дела…

— Да ладно, Палыч, — грубовато, чтобы придать себе мужественности в глазах собеседника, сказал Валдай, — что ты со мной, как с маленьким? Я не подведу, вот увидишь.

— Главное, нынче вечером не бухай, — предупредил Палыч. — Ни-ни, понял? У пьяного язык, что помело, еще брякнешь кому-нибудь лишнего, вот менты нас всех и примут — тепленьких, с поличным…

— Да понял я, понял, — нетерпеливо повторил Валдай.

— Ну, раз понял, ступай с Богом, — напутствовал его Палыч.

Когда за закрытыми воротами взревел изношенный движок старой «шестерки» Багра, Палыч поднялся из-за стола и, подойдя к двери, запер ее на засов. Тарахтенье мотора и шорох лысых покрышек смолкли в отдалении. Палыч вернулся за стол, на котором все еще был расстелен лист оберточной бумаги, снова вооружился карандашом, поразмыслил, морща плавно переходящий в лысину загорелый лоб, и решительно дорисовал на схеме какую-то стрелку. Потом, подумав еще немного, скомкал бумагу, поджег, бросил в пустую железную бочку у ворот и открыл стоящий в углу несгораемый шкаф, где дожидалась бутылка водки: себе, в отличие от Валдая и прочих, он доверял целиком и полностью.

Глава 11

Погода стояла пасмурная, теплая, безветренная. С утра зарядил медленный мелкий дождик, усыпанные опавшей листвой газоны мокро поблескивали, с крыш капало, и на асфальте стояли мелкие лужи. Где-то в лесу сейчас, наверное, густо лезли из-под земли последние в этом году грибы, и, подъезжая к дому Дугоева, Глеб мысленно пожелал Федору Филипповичу доброй охоты. Поворачивая во двор, он привычно проинспектировал все три зеркала заднего вида, но белого «форда» сегодня нигде не было видно.

Остановив машину на обычном месте напротив подъезда, он выключил музыку и привычно огляделся. Все было как всегда; а впрочем, нет, сказал он себе, не все.

Его внимание привлек бомж, сортировавший содержимое мусорных баков на контейнерной площадке для сбора твердых бытовых отходов — говоря попросту, по-русски, на помойке. Бомж был новенький — Глеб его, во всяком случае, никогда раньше здесь не видел, — и, вероятно, поэтому основательно припозднился: старожилы уже успели дочиста выгрести из баков все, что могло представлять хоть какую-то ценность. Судя по одежде, а главное, по возрасту — на глаз ему было никак не больше двадцати, — бомж записался в эту категорию граждан совсем недавно. На то же намекала его короткая стрижка, а заодно и осторожная, брезгливо-стеснительная манера рыться в отбросах — чувствовалось, что дело это для него новое и непривычное. На голове у бомжа была черная трикотажная шапочка, а в руке — черный полиэтиленовый пакет.

Все эти странности были, что называется, в пределах допуска, но быстрый косой взгляд, брошенный бомжем через плечо на подъехавшую машину, Глебу уже откровенно не понравился. После этого взгляда бомж окончательно сгорбился, скукожился, спрятав лицо, и принялся рыться в мусоре с таким остервенением, словно собственными глазами видел, как в бак выбросили кейс с миллионом долларов, и теперь никак не мог этот кейс отыскать.

— Ну-ну, — разглядывая этого типа сквозь рябое от капель дождя ветровое стекло, негромко произнес Сиверов.

Запустив руку за левый лацкан, он расстегнул клапан наплечной кобуры и снял пистолет с предохранителя. С момента последнего покушения, когда Дугоева спас только предусмотрительно надетый бронежилет, Глеб больше не расставался со «стечкиным». Афишировать это обстоятельство он не стал: с некоторых пор его не оставляло крайне неприятное ощущение, что организатор покушений на Дугоева находится где-то рядом, и он не хотел спугнуть этого гипотетического злоумышленника демонстрацией огневой мощи. Еще, чего доброго, и впрямь испугается, а испугавшись, откажется от грубых силовых методов и измыслит что-нибудь более тонкое — например, подсыплет крысиного яду в бутылку, из которой Дугоев пьет минералку во время тренировок, или перестанет наконец скупердяйничать и наймет нормального снайпера, который подстрелит Черного Барса, как куропатку, с расстояния, исключающего возможность вмешательства…

Он вышел из машины и, стоя с непокрытой головой под моросящим дождиком, сообщил Марату по телефону о своем прибытии. Капли дождя оседали на темных стеклах очков, ухудшая видимость, и Слепой уже не впервые пожалел, что в продаже не бывает очков с «дворниками». Технически создать нечто подобное наверняка несложно, но выглядеть это будет чересчур громоздко, и понадобятся нечеловеческие усилия инженеров, дизайнеров, а главное, специалистов по рекламе, чтобы такие очки вошли в моду.

Перед тем как войти в подъезд, он еще раз огляделся, подчеркнуто обойдя своим вниманием контейнерную площадку с роющимся в баках бомжем. Из-за расположенной поодаль трансформаторной будки, как пресловутые уши из-за кулис, выглядывал кургузый капот белых «жигулей» — судя по характерному дизайну, весьма популярной в восьмидесятых годах прошлого века шестой модели. Оттуда же, из-за угла, стелясь по земле и путаясь в мокрой жухлой траве, лениво тающими клубами выплывал сероватый пар автомобильного выхлопа. Сиверов отвернулся, вошел в подъезд и только тогда позволил себе вполголоса произнести насмешливое: «Ишь ты!»

Дверь квартиры Дугоева распахнулась ему навстречу, и Марат вышел на площадку, держа на плече спортивную сумку с амуницией.

— Жилетку надел? — спросил Глеб после обмена приветствиями.

— Оторвали, оторвали, оторвали у попа, — демонстрируя неожиданно глубокие познания в области русского фольклора, нараспев продекламировал дагестанец. — Не подумайте плохого — от жилетки рукава! Надел, конечно, — добавил он в прозе, встретив требовательный, неулыбчивый взгляд телохранителя.

Хорошо зная, с кем имеет дело, и не испытывая желания рисковать, Глеб недоверчиво потыкал его в ребра указательным пальцем. Судя по ощущению, жилет был на месте.

— Обижаешь, дорогой, — отреагировал на его действия Марат.

— Думаю, ты это как-нибудь переживешь, — начиная спускаться по лестнице, через плечо ответил Сиверов. — А уж я-то и подавно.

— Слушай, почему вы тут, в Москве, все такие грубые? — топая следом, поинтересовался дагестанец. — Никакого уважения к собеседнику, клянусь!

— То ли дело на Кавказе, — в тон ему подхватил Сиверов.

— Да! — с вызовом подтвердил Дугоев.

— Пока светло, — уточнил Слепой, — и пока неверный находится в твоем доме, пользуясь неприкосновенностью гостя.

— Потому что война, — проворчал кавказец.

— Вот ты и ответил на вопрос, почему здесь все такие грубые, — сказал Глеб. — Потому что война. Потому что, спускаясь в метро или даже засыпая в собственной постели, никто не знает, что с ним будет через час или минуту. Это действует на нервы, особенно когда продолжается достаточно долго.

— Просто вас здесь слишком много, — возразил Дугоев.

— Нас? — подчеркнуто удивился Глеб.

— Э, тебя не переспоришь! Ну, хорошо — нас.

— И все грубые, — подсказал Глеб.

— Тьфу тебе под ноги, уважаемый, — снова продемонстрировав глубокое проникновение русской языковой культуры в свой словарный запас, огрызнулся Марат.

Сиверов фыркнул, но тут же перестал улыбаться: лестница кончилась, прямо перед ним была железная дверь подъезда.

— А что нам нужно? Да просто свет в оконце. А что нам снится? Что кончилась война… — слегка переиначив мелодию на восточный манер, вполголоса напевал у него за спиной Дугоев.

«Куда идем мы? Туда, где светит солнце. Да только, братцы, добраться б до темна…» — вспомнил Глеб продолжение популярной в свое время песни. «Дожить бы до темна», — не успев остановиться, перефразировал он, мысленно сплюнул: не накаркать бы! — и открыл дверь.

При этом он внимательно смотрел в забрызганное дождиком плексигласовое окошко и видел, что их появление не осталось незамеченным. Услышав за спиной электронную трель домофона, копавшийся в мусорном баке бомж прервал свое занятие и сделал странное движение свободной рукой, словно опуская лицевой щиток мотоциклетного шлема. Когда он обернулся, сидевшая на его стриженой макушке черная трикотажная шапочка превратилась в маску с прорезями для глаз и рта. Шагнув навстречу появившемуся на крыльце Глебу, бомж разжал пальцы правой руки. Черный пакет соскользнул и беззвучно опустился в лужу, открыв вороненый металл казенника и желто-оранжевую древесину цевья. Куцый ствол с воронкообразным набалдашником пламегасителя рывком поднялся, нацеливаясь Глебу в грудь, и Слепой, который был к этому готов, выстрелил на опережение.

Автоматчик с диким воплем боли и испуга упал на одно колено, завалился на бок и перекатился на спину, поджав к груди простреленную ногу. Глеб почувствовал сильный толчок между лопаток, понял, что это Дугоев, стремясь во что бы то ни стало получить свое, демонстрирует горячий кавказский темперамент, и не глядя ударил пяткой в железную дверь. Из-за двери тоже послышался вопль, в котором возмущения было намного больше, чем боли.

Где-то поблизости злобно взревел двигатель, на который подали слишком много мощности, пронзительно взвизгнули покрышки. Глеб приготовился стрелять по колесам выскочившей из-за трансформаторной будки «шестерки», но подраненный им автоматчик внес поправку в его планы, перевернувшись со спины на бок и из этого неудобного положения попытавшись снова в него прицелиться. Про себя обозвав киллера неугомонной сволочью, Слепой выстрелил еще раз, и тот, выронив автомат, схватился левой рукой за раздробленное пулей запястье правой. Убивать его Сиверов не собирался: гораздо интереснее было послушать, что он скажет, когда перестанет визжать, как недорезанная свинья.

Около незадачливого киллера резко затормозила «шестерка». Ее задняя дверь распахнулась, высунувшаяся оттуда рука ухватила раненого за шиворот, помогая забраться в машину. Раненый громко, на весь двор, скулил, как сбитая грузовиком дворняга, пытаясь при помощи здоровой руки оттолкнуться от земли и встать на уцелевшую ногу. Асфальт вокруг него был густо испачкан кровью; Глеб успел заметить в глубине салона перекошенное ужасом молодое лицо, и в это мгновение где-то неподалеку послышался хорошо знакомый сухой щелчок.

Раненый замолчал, прекратил попытки забраться в машину и неуклюже упал, уткнувшись в мокрый асфальт простреленной головой. Его приятель на заднем сиденье наполовину высунулся из машины, все еще не расставшись с бредовой, изжившей себя идеей втащить труп в салон. Но водитель оказался сообразительнее его: он дико газанул, «шестерка» резко стартовала, сжимавшая ворот куртки рука разжалась, соскользнула, и мертвое тело распласталось на асфальте в метре от автомата, который в это пасмурное утро так ни разу и не выстрелил.

Посланная Глебом вдогонку пуля высекла бледную искру из заднего бампера; опасно кренясь, «шестерка» на большой скорости повернула за угол и скрылась из вида. Сиверову показалось, что он видит какую-то темную фигуру, которая, пригибаясь, метнулась вглубь двора от угла контейнерной площадки, но со всех сторон уже бежали неизвестно как очутившиеся здесь люди с фотоаппаратами и видеокамерами. Понимая, что это уже ничего не даст, он успел заслонить рукой лицо за мгновение до того, как едва ли не в самые глаза сверкнула ослепительно-белая молния фотовспышки.

* * *

Свернув на знакомый проселок, которым всегда срезал путь до СТО Палыча, Багор резко затормозил, открыл дверь и успел свеситься наружу прежде, чем его начало буквально выворачивать наизнанку. Руки тряслись, как в лихорадке, перед глазами все время стояло лицо Валдая — такое, каким оно стало в момент смерти, когда пуля ударила его точно в правый висок. В последнее время Багор начал его недолюбливать, но при чем тут это? Смерти Валдаю он точно не желал, и она потрясла его гораздо сильнее, чем можно было предполагать. Откровенно говоря, он даже не помнил, как, на каком автопилоте, каким чудом благополучно проехал пол-Москвы, не угодив в аварию и даже ни разу не напоровшись на ментов.

— Ой-ё, — раскачиваясь из стороны в сторону, монотонно скулил на заднем сиденье Тормоз, — ой, ё-моё… Сука!!! Вот сука! Зачем он, сука, Валдая завалил?! Раненого завалил, безоружного!

Пережив последний спазм и по ходу дела убедившись, что в желудке больше ничего не осталось, Багор сплюнул тягучую слюну и выпрямился на сиденье, утирая рот тыльной стороной ладони. Причитания Тормоза каким-то непостижимым образом вернули ему способность размышлять. Валдая завалили, как кабана, это факт, но вот по поводу того, кто это сделал, у Багра имелось свое собственное мнение. То есть, кто именно это сделал, он не знал, зато знал наверняка, кто этого НЕ делал.

В момент выстрела Тормоз был чересчур занят, пытаясь втащить истекающего кровью, воющего Валдая в машину, чтобы смотреть по сторонам и видеть что-то еще. Зато Багор на Валдая почти не смотрел — он смотрел на охранника, ожидая, что тот вот-вот, сию секундочку, всадит еще одну пулю либо в Валдая, либо в него, Багра. Скорее всего, в него: Валдай уже и так вышел из строя и никуда не денется, а если подстрелить водителя, всю компанию можно будет спокойно брать голыми руками, класть в авоську и нести в ментовку…

Багор был бы рад не смотреть в лицо неминуемой, как ему казалось, смерти, но не мог отвести взгляд, который будто прикипел к сжимающей пистолет руке охранника. Именно поэтому он отчетливо видел и хорошо запомнил, что в момент, когда из простреленной головы Валдая брызнула кровь, охранник кавказца ни в кого не стрелял, даже не целился. Да и сам выстрел… Когда этот черт в темных очках открыл огонь по Валдаю, оглушительные хлопки выстрелов были слышны даже за трансформаторной будкой, сквозь рев работающего на максимальных оборотах двигателя. А этого, последнего выстрела Багор почти не слышал — так, щелкнуло что-то, будто пружина соскочила. Да знакомо щелкнуло-то…

«Не может быть, — мысленно сказал он себе и тут же возразил: — Да почему же не может? Еще как может! Палыч прямо так и сказал: наша задача, моя и Тормоза, во что бы то ни стало унести оттуда ноги. А за Валдая он вроде и не волновался, хотя поволноваться стоило — если, конечно, Валдай был нужен ему живым. А его только это и волновало, он это все время повторял: уйти, обязательно уйти, чтобы не взяли и не раскололи. А Валдай уйти уже не мог, и, что бы там Тормоз себе ни воображал, втащить его в тачку было нереально. Еще бы секунда, и этот очкастый гад опять начал шмалять — либо в меня, либо по колесам, что, считай, одно и то же: хрен бы мы тогда куда-нибудь уехали, кроме морга или в лучшем случае ментовки. И «марголин» Палыч мне не дал, зажал. Сказал, от греха, чтоб не ввязались в перестрелку. А может, для себя приберег?»

И сейчас же, как по заказу, перед мысленным взором возникла забытая, казалось бы, заслоненная страшными событиями этого пасмурного утра картинка: уходя от возможной погони, он делает резкий поворот, смотрит в боковое зеркало и видит, как соседний перекресток проезжает синяя «тойота» — точь-в-точь такая же, как та, которую они закончили ремонтировать вчера и еще не успели отогнать хозяину…

Такая же? Или та же самая?

Он тряхнул головой, прогоняя подозрения, которые в данный момент никак не мог проверить, длинно шмыгнул носом, поморщившись от едкого привкуса собственной рвоты, и резко бросил продолжающему причитать Тормозу:

— Заткнись.

Тормоз послушно заткнулся на полуслове, как радиоточка, шнур которой выдернули из розетки. Багор захлопнул дверцу, воткнул передачу и тронул машину с места. «Шестерка» покатилась вперед, подскакивая на ухабах и шумно расплескивая лысыми покрышками глинистые лужи.

— Это ты виноват, — неожиданно спокойно сказал сзади Тормоз. — Ты его там бросил. Если б не ты, его бы, может, еще откачали. Я Палычу так и скажу: это твоя работа, Багор.

— Скажи, скажи, — рассеянно разрешил Багор. — Прояви умственные способности. Никто и не удивится: первый раз, что ли?

— Я тебе сейчас харю носом к пяткам поверну, — все тем же ровным голосом, поневоле внушавшим некоторые опасения, пообещал Тормоз.

— Поверни, — пошел на очередную уступку Багор, неожиданно для себя сделавшийся на диво терпеливым. — Только давай сперва до базы доедем. А то как бы нас тут, в чистом поле, менты не прихватили. На базе ворочай что хочешь, в любую сторону, делай любые заявления… Только, пока будем ехать, напряги извилины и подумай, кто бы Валдая откачивать стал. Ты? Я? Или «скорую» надо было вызвать? Так они по таким вызовам без ментов не приезжают. Да и сам подумай, что ты несешь! Мертвый он был, неужели ты не видел? Ему же прямо в висок засадили! Он даже глаза не успел закрыть, так и помер с открытыми. А ты — бросил, откачали бы…

Тормоз промолчал, не то не найдя аргументов, не то и впрямь решив повременить с выяснением отношений до возвращения на базу. Его глупая выходка направила мысли Багра в новое русло: интересно, а что он сам скажет Палычу, как выскажет свои подозрения? И стоит ли вообще это делать?

Добравшись до места, он обнаружил, что получил отсрочку: Палыч отсутствовал, ворота были заперты на висячий замок. Запасные ключи у них, к счастью, имелись; Тормоз открыл ворота, Багор загнал машину в бокс и с облегчением выключил зажигание. Синей «тойоты» на осмотровой яме не было, и Багра это почему-то ни капельки не удивило.

Закрыв ворота и задвинув засов, Тормоз сразу закурил и вышел на улицу, как будто ему было неприятно находиться с Багром в одном помещении. Это, пожалуй, было мудрое решение: спорить Тормоз не умел — не хватало соображаловки, — а когда чувствовал, что выглядит в глазах окружающих дурак дураком, начинал злиться. А разозлившись, терял последние крупицы здравого смысла и тупо лез в драку. Чаще всего дрался он именно с Багром; обычно их разнимали, но сейчас разнимать было некому, вот Тормоз и поостерегся: он был немного сильнее, зато Багор гораздо подвижнее, хитрее и техничнее.

Сообразив, что отсутствие в боксе Тормоза дает ему редкий шанс кое-что проверить, Багор на цыпочках пробежал через весь гараж в дальний угол, отвернул в сторону висящий на стене плакат с цветной фотографией спортивного «доджа-вайпер» и рекламой автомобильных покрышек всемирно известной фирмы, вынул из стены кирпич и пошарил рукой в образовавшемся отверстии.

Промасленная тряпка, которой они оборачивали «марголин», была тут как тут, а вот сам пистолет как корова языком слизала — что, собственно, и требовалось доказать. Кусая губы в глубоком раздумье, Багор пристраивал кирпич на место, когда снаружи послышался шум подъехавшего автомобиля.

Багор засуетился, прикрепляя плакат. Старый скотч никак не хотел приклеиваться к штукатурке; пока Багор возился с нижним краем картинки, как назло, отклеился верхний, и плакат, погромыхивая, как сорвавшийся с крыши лист кровельной жести, спикировал на пол. Багор наклонился за ним, а потом плюнул, махнул рукой, стремглав отбежал в другой угол и с независимым видом сунул в зубы сигарету. Он как раз прикуривал, когда врезанная в ворота железная дверь распахнулась и в гараж, пригнувшись, чтобы не задеть макушкой низкую притолоку, вошел Палыч. В руке у него был шелестящий, туго набитый полиэтиленовый пакет, сквозь непрозрачные бока которого соблазнительно проступали разнообразные округлые выпуклости, а из горловины торчали горлышки нескольких бутылок. Следом за Палычем в гараж протиснулся Тормоз и первым делом посмотрел на Багра так, как смотрит записной детсадовский ябеда, готовясь во всю глотку торжествующе завопить: «Ага, все рассказано!»

— Ну что? — ставя пакет со снедью на стол, хмуро спросил Палыч. — Нет, говоришь, Валдая?

— Грохнули Валдая, — стараясь не стискивать зубы после каждого слова, сообщил Багор.

— Врет сука, — демонстрируя неизвестные ранее и даже более неприятные, чем его пресловутая и уже ставшая привычной тупость, черты своего характера, тявкнул от дверей Тормоз. — Ранили его, а этот контрацептив штопаный полные штаны навалил и как рванет!..

— Ранили — это плохо, — сказал Палыч, по одной выставляя на стол бутылки. — Я, вишь, в магазин метнулся, думал, отпразднуем, обмоем это дело, как у нормальных людей принято. Ты говоришь: грохнули. Ладно, думаю, раз праздника не получилось, помянем пацана — по-нашему, по-русски. А он, значит, раненый там остался! Сейчас уже небось показания дает, а мы тут сидим…

— То-то я гляжу, ты сильно испугался, — заставив Палыча удивленно вскинуть голову, сказал Багор, затянулся сигаретой и независимо сплюнул на пол. — Чего ж не бежишь? А я тебе скажу: не бежишь, потому что знаешь, что этот недоумок врет. Да и не врет даже, а просто вбил в свою тупую башку первое, что туда взбрело, и теперь стоит насмерть, в натуре, как на допросе. Ты, Палыч, не хуже моего это знаешь, потому и не паришься. И правильно, не парься, не сдаст тебя Валдай. С пулей в башке не больно-то разговоришься, а дырку у него вот тут, — он приставил указательный палец к своему правому виску, — я своими глазами видел.

— На себе не показывай, — напомнил Палыч. — Тогда, стало быть, помянем… Да, сделал вас этот очкастый снайпер!

— Сделал, — не торопясь занять место за столом, признал Багор. — Только Валдая не он грохнул. Был там кто-то еще, какой-то тихушник, которому, как я понимаю, очень не хотелось, чтоб Валдая живьем взяли.

Палыч скользнул обманчиво равнодушным взглядом по тому месту, где еще недавно висел, прикрывая собой тайник, плакат с изображением спортивного «доджа», и снова уставился на Багра. Вид у него был безмятежный, чуть ли не сонный, и Багор вдруг понял, что вплотную подошел к некой незримой черте, переступив которую назад уже не повернешь. А впрочем, чего там — подошел! Переступил, давно уже переступил, потому что Палыч — это тебе не Тормоз, ему ничего разжевывать не надо. Он уже все понял, сделал выводы и принял решение. И, как ты себя теперь ни поведи, на его решение это уже не повлияет. И уже неважно, кто застрелил Валдая — он или, может, Илья-пророк, — конечный результат от этого не изменится…

Багор заставил себя посмотреть на Тормоза — именно заставил, потому что отвести взгляд от сонного широкого лица Палыча вдруг оказалось так же трудно, как от пистолета охранника там, во дворе. Тормоз был в своем репертуаре — тупо смотрел на Палыча и ждал, что тот скажет. Он, как обычно, ни хрена не понимал и ждал не объяснений, а команды, подтверждая тем самым однажды высказанное покойным Валдаем предположение, что ведет свое происхождение не от обезьяны, как все нормальные люди, а от сторожевой собаки.

Багор немедленно забыл об этом недоумке, присутствие которого здесь и сейчас влияло на ситуацию не больше, чем присутствие любого другого предмета обстановки — стола, табуретки, гидравлического подъемника или аппарата для точечной сварки, неубранные кабели которого до сих пор змеились на краю пустой осмотровой ямы. Багор не просто забыл о приятеле — он перестал его видеть, как не видел сейчас ничего, кроме загорелой физиономии своего начальника. Все остальное слилось в единый, монолитный, расплывчатый фон, вроде белого задника в фотоателье, где делают карточки на документы.

— Мне мерещится, — сказал наконец Палыч, — или ты, Никитка, на что-то намекаешь?

— Не мерещится. — В горле вдруг пересохло, и эти слова Багор не произнес, а прокаркал. — И не намекаю. Я тебе прямо говорю: странно, блин, что «марголина» в тайнике нету.

Тормоз вдруг сорвался с места и устремился к тайнику. Багор чуть было не удивился, но тут же сообразил, в чем дело. Последний раз пистолет в тайник клал именно Тормоз и теперь, вряд ли понимая, о чем, собственно, идет разговор, видимо, испугался, что подозрение в краже падет на него.

— Нету! — послышался из дальнего угла его испуганный и одновременно возмущенный голос. — В натуре, Палыч, нету ствола! Плакат на полу валяется, а шпалера как не бывало! Сперли, век воли не видать! Вот же суки!!! Как же они сюда пролезли?

— Вот дебил, — не удержался от комментария Багор.

— Да, ума у парня палата, только ключ потерялся, — вполголоса согласился Палыч и, взяв тоном выше, добавил: — Успокойся, Серый, никто его не крал. Я его тут одному лоху за хорошие бабки впарил. Все равно ствол был паленый, а понадобится — другой достанем…

— Круто, — сказал Багор. — А этот твой лох, случайно, нашему кавказцу соседом не приходится? Это к нему ты на «тойоте» гонял?

— Глазастый, — усмехнулся Палыч. — Ну, и что ты еще скажешь, умник? Что теперь делать будешь — в ментовку побежишь?

— Стоило бы, — с трудом веря, что это говорит он, да не кому попало, а самому Палычу, сквозь зубы произнес Багор, — да только…

Палыч едва заметно кивнул, глядя поверх его плеча. Внезапно осознав, что, нападая на хозяина, не стоило поворачиваться спиной к сторожевому псу, Багор хотел обернуться, но не успел. Тормоз, который уже какое-то время стоял у него за спиной, держа наперевес малую кувалду с обрезком водопроводной трубы, приваренным вместо рукоятки, с хрустом ударил его между лопаток этим оружием пролетариата, не менее увесистым, зато куда более удобным, чем пресловутый булыжник.

Глава 12

С тех пор как сгорел его «ниссан», Марат впервые сел за руль. Процесс вождения автомобиля, всегда помогавший ему справиться с отрицательными эмоциями и восстановить душевное равновесие, на этот раз оказался сплошным разочарованием и не успокоил его, а лишь еще больше взбесил: после стремительной, как управляемый ракетный снаряд, юркой спортивной машины это бюргерское корыто, казалось, едва ползло. Скорость в нем не чувствовалась совершенно, двигатель был почти не слышен, а мощность, на взгляд Марата, далеко не соответствовала внушительным габаритам: ее откровенно не хватало — по крайней мере, с точки зрения Черного Барса, который в данный момент с охотой оседлал бы термоядерный взрыв.

Это была машина, на которой приезжал за ним телохранитель, Федор Молчанов. Сам Федор сейчас давал показания в полиции — в отличие от Марата, он не стал сопротивляться, когда прибывшие на место сразу вслед за репортерами патрульные предложили ему «проехать». Они появились как-то уж очень вовремя, не раньше и не позже, когда стрельба уже прекратилась, а увязший в неожиданно возникшей вокруг толпе журналистов Федор еще не решил, в какую сторону бежать, и именно эта подозрительная своевременность в мгновение ока вывела Марата из себя. Когда в них никто не нуждается, они тут как тут, а когда в тебя стреляют, их не дозовешься! Так он им и сказал, а когда слова не возымели должного действия, просто раскидал их, как кегли, прыгнул за руль чужой машины и с места дал полный газ.

Он даже и не думал убегать: зачем бежать, когда ни в чем не виноват? Просто у него вдруг возникли кое-какие идеи; идеи эти нуждались в срочной проверке, и он не хотел, чтобы ему мешали, отнимая время бессмысленными расспросами.

О судьбе телохранителя Марат не волновался. Знал, что в полиции непременно попытаются повесить на него умышленное убийство, да еще и с какими-нибудь отягчающими обстоятельствами, но все равно не волновался, потому что на это не было времени и потому что точно знал еще одну вещь: если сейчас у него все получится, это поможет вытащить Федора из-за решетки. А если не получится, он все равно приложит все силы к тому, чтобы обелить невиновного, не пожалеет ни времени, ни денег, заставит Ник-Ника напрячь связи в органах, которыми он давеча хвастался…

Да, подумал он, обратиться к Ник-Нику — это мысль. Пусть позвонит своим знакомым, лишним это точно не будет. Молчанов действовал правильно, в пределах необходимой самообороны, но здесь, в России, уже давно нет ничего бесплатного, и справедливость, увы, не исключение. Но Ник-Ник — это потом. Все потом, после того, как он разберется с этой сволочью…

Загнав машину на стоянку перед спортзалом, он выскочил наружу едва ли не раньше, чем она остановилась. Дождик, моросивший с самого утра, заметно усилился, рябые от сыплющихся сверху капель лужи отражали низкое свинцово-серое небо. Забыв надеть капюшон, даже не вспомнив об оставшейся лежать на полу подъезда сумке со спортивной амуницией, Марат устремился к приземистому, сверкающему сотнями квадратных метров поляризованного стекла зданию спортивно-развлекательного центра. Краем глаза он заметил, что Ник-Ник уже здесь: его похожий на гигантское насекомое «L-200» стоял на обычном месте чуть правее входа, и дождевая вода сбегала по ветровому стеклу извилистыми струйками, из чего следовало, что машина торчит тут уже давненько.

Охранник в вестибюле пытался с ним заговорить, но Марат лишь нетерпеливо отмахнулся. Он почти бежал: нужно было торопиться, пока журналисты и полицейские не сообразили, где его искать. Он представил себе заголовки завтрашних газет и кадры своей драки с патрульными, показанные по всем каналам в выпусках криминальных новостей, и скрипнул зубами от ярости: для полного счастья ему сейчас не хватало только публичного скандала.

В раздевалке не оказалось никого, кроме Белова, который почему-то не раздевался, а одевался, как будто тренировка уже закончилась. Когда Дугоев вошел, он уже надел джинсы и застегивал пряжку широкого кожаного ремня. Он насвистывал и, судя по всему, пребывал в отличном настроении. Марата эта странная картина не удивила, а лишь еще больше разозлила, поскольку подтверждала его подозрения. Как всякий истинный спортсмен, он был в меру простодушен, и невзначай оброненные тренером слова: дескать, твоим тайным недоброжелателем может оказаться кто угодно, хоть тот же Вася Белов, — упали на благодатную почву. Это Белов первым сказал ему, что предстоящий бой за чемпионский пояс, скорее всего, будет представлять собой не более чем коммерческую сделку; обида на Ник-Ника, который наконец предложил ему эту сделку, странным образом усилила подозрения в адрес Белова, а сегодняшнее нападение не менее странным манером превратило эти подозрения в твердую уверенность. Кто-то назвал бы это интуицией, но Марату сейчас было не до ученых толкований: он едва сдерживал почти непреодолимое желание броситься на Белова и без предисловий сломать ему гортань одним точным, убийственным, во всю силу ударом.

— Куда собрался, дорогой? — почти не слыша собственного голоса из-за гремящих в ушах ударов пульса, поинтересовался он. — Ник-Ник тебя отпустил или ты сам решил, что пора валить?

— О, привет, — спокойно улыбнулся Белов. — Ник-Ник уехал и отменил тренировку. То есть наоборот: отменил тренировку и уехал.

— Его машина на стоянке, прямо у входа, — сдерживаясь из последних сил, сообщил Марат.

Белов равнодушно пожал широкими плечами.

— Может, его увез кто-то другой. Тут заходили какие-то, он с ними переговорил, а потом сказал, что тренировки не будет, и отвалил. Ты с ним разминулся минут на пять, не больше. А ты чего такой взъерошенный?

— Зато ты спокойный, — уклонился от ответа Марат. — Даже странно. Хорошо держишься, слушай! Такая неудача, а тебе хоть бы что!

— Какая неудача? — натягивая через голову полосатую фуфайку, не вполне внятно переспросил Белов.

Марат почувствовал, что сейчас просто-напросто взорвется. Наглость этого человека не имела границ. Да и какой это человек? Негодяй, завистник, мелкая гнилая душонка, заключенная в гору мяса!

Дав Белову выпростать голову из ворота и просунуть руки в рукава, чтобы потом никто не сказал, что он напал, воспользовавшись тем, что противник не мог дать сдачи, Марат Дугоев одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние, схватил Белова за фуфайку на груди и с грохотом припечатал спиной к железному шкафчику. Его предплечье уперлось спарринг-партнеру в шею под нижней челюстью, заставив задрать голову.

— Какая муха тебя укусила? — поинтересовался Белов, не пытаясь сопротивляться.

— Не укусила, — возразил Марат. — Хотела, но не смогла. Я знаю, почему ты так спокоен! Этот шакал, твой наемник, валяется в морге с простреленной башкой и ничего не сможет о тебе рассказать. Значит, ты можешь попытаться снова, так что и волноваться не о чем… Верно? Говори, пес!

— За пса ты у меня огребешь, — спокойно произнес Белов, — только не сейчас, а попозже, когда чуток остынешь. На тебя что, опять напали?

— Скажи еще, что для тебя это новость!

— И ты почему-то решил, что это моя работа… — задумчиво, будто разговаривая сам с собой, проговорил Белов. — Да убери ты руки, дура кавказская, самшит высокогорный! — неожиданно гаркнул он и оттолкнул Марата с такой силой, что тот едва удержался на ногах. — Будем всю ночь ходить и точить кинжалы, а потом невест стеречь, чтоб не убежали… Идиот! Торгаш на рынке, у которого ты мозги покупал, тебя надул — продал бараньи, да еще и здорово обвесил.

Дугоев резко подался вперед, но отчего-то передумал лезть в драку. Руки его бессильно, как плети, повисли вдоль корпуса, лицо приобрело растерянное выражение — он не столько понял, сколько почувствовал: Белов не лжет.

— Хочешь сказать, ты тут ни при чем? — спросил он.

— Вот чудак! Да конечно же! С чего ты вообще взял, что это я? Кто вбил в твою… голову этот бред?

Марат заметил и по достоинству оценил коротенькую заминку перед словом «голову»: во избежание эскалации конфликта Белов явно проглотил вертевшийся на кончике языка хлесткий эпитет. Взамен Дугоев решил не просвещать друга Васю по поводу того, кто именно назвал его в качестве подозреваемого: впутывать сюда Ник-Ника не хотелось, тем более что теперь, слегка остыв, Марат начал понимать, насколько нелепой была его выходка. Даже если Белов виновен, разве он, профессиональный боец, признался бы в этом под смехотворной угрозой кулачной расправы?

— Сам подумай, — насупившись, но уже без прежней агрессивности предложил Марат. — Ты стареешь и уже достиг потолка, а я на подъеме, скоро стану чемпионом мира…

— И что? — насмешливо спросил Белов. — Можно подумать, если тебя не станет, для меня что-то изменится! С Фарреллом вместо тебя встретится кто-то другой, вот и все. Другой, но не я. Так какой смысл?..

— Зависть, — чувствуя уже не ярость, а растущую неловкость, произнес Марат. — Ей не нужно смысла, она просто есть.

— То есть я тебе завидую? Причем настолько, что пытаюсь убить? — уточнил Белов, и от тона, которым он это сказал, испытываемая Маратом неловкость многократно усилилась. — Нет, ты на самом деле баран. Не обижайся, я тебя не оскорбляю, а просто констатирую факт: вылитый баран! Чему тут завидовать, чудак? Тому, что тобой торгуют направо и налево, как вещью? Чемпионом он станет… Скажи-ка лучше, Ник-Ник уже предложил тебе лечь под Фаррелла или все еще мнется?

Дугоев угрюмо набычился.

— Можешь не отвечать, — усмехнулся Белов. Он вынул из шкафчика куртку и набросил ее на плечи, из-за чего те стали казаться еще шире. Куртка у него была шикарная, белоснежная, что лишний раз напоминало о его спортивном псевдониме — Белый Медведь. — Вижу, что предложил. А ты, судя по выражению твоей небритой физиономии, отказался.

— Я не вещь, чтобы мной торговали, — буркнул Марат. — И не жулик. Я всегда дерусь честно, и никто не упрекнет меня в том, что титул чемпиона России я купил за деньги.

Белов помедлил, словно принимая какое-то решение, вздохнул и сказал:

— Правильно, ты его не покупал. Тебе его подарили в коробочке с бантом. Купили и положили под подушку, а ты проснулся однажды утром и обрадовался: ура, я чемпион!

— Что?!

— Что слышал. Ник-Ник ведь наверняка уже объяснил тебе, как работает этот бизнес. Чемпионат России — это, конечно, не чемпионат мира, масштабы тут другие и суммы помельче, но правила-то те же! Не веришь мне — спроси любого, с кем ты дрался, начиная, скажем, с четвертьфинала. Ну, или, для верности, полуфинала.

— Это правда? — спросил Дугоев.

— Не веришь — проверь, — повторил Белов, задергивая замок куртки. — Там дождик не кончился?

— Не кончился, — ответил Марат. Он вдруг сделался абсолютно спокойным — по крайней мере, с виду. — Прости, брат, что я на тебя наехал…

— Не вопрос, — отмахнулся Белов. — На твоем месте у кого угодно крышу снесет. Что случилось-то?

— Потом, — в свою очередь отмахнулся от несущественного в данный момент вопроса Марат. — У меня к тебе будет маленькая просьба. Тебя, наверное, станут расспрашивать… Да не наверное, а обязательно станут! Полиция, журналисты, я не знаю, кто еще… Так ты им скажи, что сегодня меня не видел, хорошо? Очень прошу, дорогой!

— Нет проблем, — сказал Белов. — Погоди, куда ты? А Ник-Нику что сказать?

— То же самое, — уже стоя в дверях, ответил Дугоев.

* * *

Получив удар между лопаток, Багор молча упал на колени. Рот его открылся, но оттуда вырвалось лишь едва слышное сипение. Тормоз стоял над ним, тяжело, как после продолжительной драки, дыша через рот, и держал наготове кувалду, словно опасаясь нападения.

— Чего ждешь? — возвращаясь к выкладыванию на стол покупок, сказал ему Палыч. — Кончай этого стукача, только аккуратно, без крови. Я его давно подозревал, а сегодня убедился. Валдая загубил, падло, а теперь на нас нацелился! И как только таких гнид земля носит?

Голос Палыча доносился до Багра, словно из большого пустого аквариума. Слова не имели значения, и Палыч тратил их понапрасну: Тормоза ни в чем не надо было убеждать, он был вот именно как пес, наконец-то дождавшийся команды «фас», выполнение которой давало выход накопившейся агрессии. В глубине души все еще не веря, что это происходит не понарошку, Багор потянулся к заднему карману джинсов, в котором лежал пружинный нож. Но Тормоз, хоть и не перестал быть самым настоящим тормозом, на этот раз оказался быстрее: удар кувалдой по позвоночнику разом лишил Багра всех преимуществ, поскольку никакой мозг не поможет в драке, если тело отказывается ему повиноваться. Багор еще скреб непослушными пальцами по плотной ткани джинсов, пытаясь залезть в карман, а Тормоз уже подхватил с пола толстый изолированный кабель сварочного аппарата, набросил его на шею приятеля как удавку и, кряхтя от прилагаемых усилий, крест-накрест затянул концы.

Забыв о ноже, Багор попытался просунуть пальцы под кабель, чтобы ослабить давление на гортань, но удавка уже глубоко врезалась в горло, а Тормоз затягивал ее все туже, перекрывая кислород. Багор страшно хрипел, судорожно дергаясь всем телом; Палыч выкладывал на стол продукты — колбасу, сыр, оливки, маринованные огурчики, ветчину и соусы, — время от времени искоса поглядывая на своих подручных, чтобы проверить, как там у них дела.

— Хватит, — сказал он, выложив на клеенку последний сверток и аккуратно складывая опустевший пакет, — кончай, Серый, мертвее уже не будет.

Тормоз разжал онемевшие от напряжения пальцы, выпустив кабель, и тело Багра с глухим шумом упало на бетонный пол.

— Молодец, — похвалил его Палыч, — настоящий пацан! Теперь давай-ка… Нет, — оборвал он себя, — это я сам. Ты отдышись пока, водочки вон хлобыстни — от нервов хорошо помогает, да и заслужил, чего там говорить… Короче, давай приходи в норму. Не парься, ты все правильно сделал. Теперь все будет нормально.

Тормоз деревянной походкой приблизился к столу, механически вскрыл бутылку водки и трясущейся рукой, расплескав почти половину, наполнил граненый стакан. Палыч тем временем открыл ворота, впустив в бокс ровный шум усилившегося дождя, добежал, пригибаясь и втягивая голову в плечи, до мокнущей снаружи синей «тойоты» и прыгнул за руль. Двигатель завелся, стрельнув синеватым дымком из выхлопной трубы, загорелись яркие белые фонари заднего хода, и пупырчатый от капелек дождевой воды минивэн, пятясь, въехал в гараж.

Уже успевший хватить полный стакан водки Тормоз, жуя отломленную от французской булки горбушку, с лязгом закрыл и запер ворота. На распростертый посреди гаража лицом вниз труп он не смотрел, казалось утратив к нему всякий интерес. Он был спокоен: раз Палыч сказал, что все будет нормально, значит, так оно все и будет.

Выпрыгнув из кабины, Палыч прошел к заднему борту минивэна и открыл заднюю распашную дверь.

— Давай, — сказал он, — бери его за плечи. Загрузим, вывезем отсюда на хрен, а потом нормально вмажем, как равноправные партнеры.

Окрыленный внезапно открывшейся перспективой партнерства, о которой час назад не мог даже мечтать, Тормоз с готовностью перевернул труп на спину и подхватил под мышки. Палыч взялся под коленями, скомандовал: «Раз-два — взяли!» — и вдвоем они легко оторвали тощего Багра от пола. Тело провисло, голова упала на грудь, и это было хорошо: хоть Тормоз и знал, что поступил правильно (потому что так сказал Палыч, который не ошибается), глядеть на оскаленную, посиневшую от удушья рожу с высунутым языком и выпученными глазами все равно было жутко.

Пятясь, Тормоз двигался к машине, пока не уперся задом в край открытого багажника. Продолжая придерживать труп под мышки, он забрался внутрь, потянул на себя и с помощью Палыча втащил покойника в просторный багажник минивэна. Увы, последний оказался недостаточно просторным для того, чтобы просто бросить тело на пол, и Тормозу пришлось повозиться, пристраивая труп так, чтобы уже начавшие коченеть и терять гибкость конечности не свешивались наружу и не торчали кверху, маяча в окнах.

Покончив с этим ответственным делом, он начал выпрямляться и замер, почти упершись лбом в длинный и тонкий, как комариный хоботок, увенчанный громоздкой мушкой ствол спортивного мелкокалиберного пистолета системы Марголина. Драматической сцены с репликами типа «Прости, партнер, ничего личного» не последовало. Палыч просто спустил курок, и коренастый Тормоз молча завалился на бок, накрыв собой застывший в неестественной позе труп Багра.

Палыч старательно обтер пистолет полой куртки, удаляя отпечатки пальцев, равнодушно бросил его в багажник и, вынув из кармана пакет, в котором привез провизию из магазина, натянул его на простреленную голову Тормоза, чтобы не пачкать кровью войлочный коврик. Затем, прогулявшись в дальний угол, вернулся оттуда с большим куском грязного, испещренного темными масляными пятнами, прожженного во многих местах брезента. Накрывая трупы, он продумывал маршрут предстоящего бегства. Он ни о чем не жалел: что сделано, того не вернешь, тем более что действовал он не из прихоти, а по необходимости. Заказчику в этот раз требовалось настоящее, без дураков, убийство; ему до зарезу нужен был труп — неважно, чей именно, — чтобы поднять вокруг него как можно больше шума. Поэтому, когда стало ясно, что охранник Дугоева не собирается ни убивать Валдая, ни умирать сам, Палыч честно отработал полученные авансом деньги, добив своего помощника метким выстрелом из-за угла контейнерной площадки.

Дальнейшее тоже было необходимо. Валдай имел судимость — всего лишь условную, но все же имел, — и опознать его по картотеке не составляло никакого труда. Проживал он по месту постоянной регистрации, место его работы ни для кого не являлось секретом, а значит, появления тут, на станции техобслуживания, группы захвата следовало ожидать в ближайшие часы. Сопляки, с которыми Палыча угораздило связаться, ни черта по-настоящему не умели, даже прятаться, вот он и решил спрятать их сам. У него еще оставались какие-то сомнения в правильности принятого решения, но тут Багор не ко времени начал проявлять проницательность, и события покатились вперед сами собой — спору нет, при непосредственном участии Палыча, но вовсе не по его инициативе.

Действуя быстро, но без суеты, он забросил в багажник «тойоты» парочку мятых автомобильных дверей, при необходимости служивших источником дармового металла, а затем включил электромотор кран-балки, подвел тали под тяжеленный сварочный аппарат и, приподняв на нужную высоту, загрузил его туда же, в багажник. Теперь ментам, если у них появится желание детально ознакомиться с содержимым багажника, придется изрядно попотеть. Потеть, да еще под дождем, они не любят, так что до ближайшего болота Палыч, надо думать, доберется без проблем. А потом — ищи-свищи! Уж что-что, а бегать от мусоров по огромной стране он научился еще на заре лихих девяностых…

Внезапно раздавшийся стук в железные ворота заставил его вздрогнуть и замереть в позе спринтера, готовящегося с места сделать стремительный рывок в финальном забеге. Усилием воли Палыч взял себя в руки: ну стучат, и что с того? На дворе белый день, на воротах гаража метровыми буквами написано: «СТО», а машины в России бьются и ломаются с таким завидным постоянством, что ни жестянщикам, ни механикам еще очень долго не придется жаловаться на отсутствие работы. Это наверняка явился очередной клиент, и в этом нет ничего странного. Наоборот, удивительно, как это до сих пор сюда не вперлась ни одна сволочь, которой неохота пачкать руки, меняя ремень генератора или, скажем, топливный фильтр…

Палыч покосился туда, где под грудой мятого железа и слоем грязного брезента лежал заряженный пистолет, но решил, что толку от оружия не будет: клиента он спровадит и так, а от ОМОНа — тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! — с «марголиным» не отобьешься. Осторожно, почти без стука, закрыв багажник, он на цыпочках подкрался к воротам и посмотрел в щелку.

Снаружи, нахохлившись, как воробей, и засунув руки в карманы пятнистой от дождя спортивной курточки, стоял невысокий худощавый человек весьма знакомой наружности. С длинного козырька бейсбольной шапочки, как со стрехи, капала дождевая вода, белые кроссовки нетерпеливо переступали в собравшейся перед воротами луже, линялые джинсы промокли почти до колена — словом, заказчик был легок на помине и явно горел желанием войти.

Палыч задумчиво покусал губу. В данный момент он предпочел бы старому знакомому любого, даже самого вздорного клиента; этому типу было решительно нечего делать здесь и сейчас, но он был тут, и с этим следовало что-то решать. А поскольку запасной выход в гараже отсутствовал, выбора, можно сказать, не осталось: надо было открывать. Если заказчик явился один, это неопасно, а если не один… Если он не один, отсидеться все равно не получится: они могут ждать, а Палыч не может, они могут взломать дверь, а Палыч, будь оно все проклято, не в состоянии им помешать.

— Ты, Лис? — спросил он осторожно.

— А что, через эту щелочку я на себя непохож? — послышалось в ответ. — Открывай, дело есть.

Палыч отодвинул засов, открыл дверь, и Лис, почти не наклонив головы в низком проеме, шагнул через порог. Они знали друг друга сто лет — с тех самых лихих девяностых, которые так любил вспоминать Палыч, — и кличка Лис закрепилась за гостем еще тогда, потому что он был хитер, коварен, быстр и опасен, как самый настоящий матерый лис. С тех пор утекло много воды, Лис, как и Палыч, остепенился, но старый конь борозды не портит, а рыбак рыбака видит издалека: жизнь снова свела их вместе, и дела их, как встарь, не подлежали огласке.

— Что это тебя припекло? — недовольно проворчал Палыч, жестом предлагая гостю присесть за накрытый стол. — Какие еще дела, мы же договаривались: ты сюда ни ногой! Спалиться решил, а заодно и меня спалить?

Лис снял бейсболку, чтобы стряхнуть с нее воду, и стало видно, что выглядит он не ахти — хмурый, бледный, осунувшийся и какой-то потерянный. Таким Палыч видел его впервые, и от увиденного где-то под ложечкой возникло неприятное, сосущее чувство неотвратимо надвигающейся угрозы.

— Ты чего это, а? — снова спросил он, видя, что гость не торопится объяснить свое странное поведение.

Вместо ответа Лис лишь кивнул подбородком в сторону открытой двери и, опершись рукой о край стола, тяжело, как немощный старик, опустился на скамейку.

Палыч резко обернулся и сделал движение в сторону двери, но было поздно: вчерашние знакомые, водитель серебристого «лексуса» и его пассажир, по-прежнему в одинаковых черных костюмах и с одинаковыми гадкими ухмылками на холеных рожах, уже были внутри гаража.

— Узнал? — сказал водитель. — Ясно, узнал, ты ж так на меня таращился — я уж думал, дыру протрешь! Встретиться, наверное, хотел? Ну вот и встретились.

— Сука ты позорная, а не Лис, — сказал старому знакомому Палыч.

Тот в ответ лишь уныло пожал плечами: ну да, и что теперь?

Старательно рассчитав бросок, Палыч метнулся к брошенной Тормозом кувалде, вцепился в отполированную ладонями, слегка замасленную железную рукоятку и выпрямился, готовясь проверить, выдержат ли эти самодовольные мерзкие хари испытание добрым российским чугуном. Увы, хозяином положения он чувствовал себя недолго: у гостей кое-что имелось в запасе, и, пока Палыч изображал из себя героя боевика, это кое-что было спокойно извлечено из-под одежды, поставлено на боевой взвод и наведено в цель. Два выстрела ударили почти одновременно, по гаражу потянуло пороховым дымком; выпавшая из рук кувалда лязгнула о бетон. Палыч медленно опустился на колени, потом на четвереньки, а затем так же медленно, будто через силу, лег на пол почти на том же месте, где незадолго до этого лежал Багор.

Очередной хвост был подчищен, причем именно так, как любил Петр Кузьмич Стрельцов — аккуратно, до мельчайшей пылинки, до самой последней молекулы.

Глава 13

Опер, который вел протокол, отложил шариковую ручку с обгрызенным колпачком, хрустнул пальцами и сказал:

— Для человека, подозреваемого в совершении умышленного убийства, ты держишься чересчур самоуверенно. Чего веселишься-то, болезный?

— Насчет убийства, тем более умышленного, ты, начальник, загнул — втроем не разогнешь, — сообщил Глеб Сиверов. — Тебе ведь даже результатов вскрытия ждать не надо. Достаточно просто посмотреть на труп и сравнить дырку в его голове с калибром моего ствола.

— Второй ствол сбросить — дело нехитрое, — объявил другой опер. Всего их в комнате было четверо: Сиверова кололи всем отделом, явно вознамерившись раскрыть дело по горячим следам, и Глеб уже начал жалеть, что не сбежал от этих ухарей.

— Да, — сказал он, — я сбросил, а вы подобрали. Только почему-то не торопитесь мне его предъявить. Потеряли, что ли?

— Разберемся, — туманно пообещали ему. — Зря ты скалишься, Молчанов. Дело твое — табак. Ты же не станешь отрицать, что стрелял в потерпевшего?

— Не стану, — признал Глеб. — Если б я не стрелял, ваш потерпевший сделал бы из меня дуршлаг. Но стрелял я, заметьте, по конечностям.

— Это ты попадал по конечностям, — поправил его опер. — Скажи еще, что ты по ним и целился!

— Говорю, — кивнул Глеб. — На что он мне сдался мертвый? Ясно же, что это исполнитель. А мне нужен заказчик. Это ведь уже не первое покушение и даже не второе. Значит, пока организатор на свободе, можно с большой долей уверенности ожидать новых…

— Красиво излагает! — восхитился кто-то. — Книжки, наверное, читал… Расскажи лучше, умник, что это за номер ты отколол в «воронке»?

— А что за номер он отколол в «воронке»? — спросил молодой чернявый крепыш, пришедший последним и не посвященный в пикантные подробности задержания.

— Что-то из репертуара Гарри Гудини, — сообщили ему. — Надели на него браслеты, посадили в «уазик» — как положено, в отсек для задержанных, в багажник то есть, — ну и повезли. Привозят в отдел, идут дверь открывать, а она уже нараспашку! Это, заметь, при отсутствии ручки с внутренней стороны. Так мало того! Выходит он оттуда и, прикинь, отдает сержанту свои кандалы! Свалились, говорит… Каково?

— Артист, — с оттенком удивления хмыкнул крепыш.

— Клоун! — поставил окончательный диагноз рассказчик и обратился к Глебу: — Ты как это сделал, фокусник?

Вместо ответа Сиверов протянул ему через стол сложенные запястье к запястью руки.

— Во дает, — сказал опер и одним ловким движением защелкнул на них вороненые браслеты наручников.

Сиверов опустил руки под стол, для надежности спрятал их между колен, подвигал плечами и по прошествии недолгого промежутка времени бросил расстегнутые наручники на стол поверх протокола.

— Это как? — растерянно спросил кто-то.

— Секрет фирмы, — сказал Глеб. — И вот что, ребята, позовите своего начальника. Мы с вами только теряем время, а убийца на свободе…

— А министра внутренних дел тебе не позвать? — хмыкнул первый опер, снова вооружаясь ручкой. Он сдвинул в сторону наручники и нацелился ручкой в бланк. — Кем и когда выдана лицензия на охранную деятельность?

— Между обязанностями личного телохранителя и осуществлением охранной деятельности такая же разница, как между расследованием убийства и тем, чем вы сейчас занимаетесь, — заявил Сиверов. — Ведь говорят вам: напрасно теряете время. Посадить меня у вас руки коротки, даже если бы вашего так называемого потерпевшего действительно завалил я. А уж пришить мне чужую мокруху у вас точно не получится — образования не хватит.

— Во чешет! — сказал оперативник, сидевший у окна, задумчиво и красноречиво поигрывая резиновой дубинкой. — Прямо как по писаному. А наглый, сука!.. Образования, говорит, не хватит… — Он встал и нарочито медленно двинулся на Глеба, похлопывая дубинкой по раскрытой ладони. — А как тебе такой диплом?

— Предлагаю взаимовыгодное сотрудничество в сфере обмена информацией, — сказал Сиверов, делая вид, что не замечает дубинки. — Я — вам, вы — мне, а когда возьмете эту шайку, все лавры, опять же, ваши…

Дубинка коротко свистнула, рассекая прокуренный воздух, и с треском ударила по столу. Опер, заполнявший бланк протокола, вздрогнул, выронил ручку и сказал:

— Идиот, предупреждать же надо!

— Очень верно подмечено, — подхватил Слепой. — И, чтобы после не возникло подобных претензий в мой адрес, я предупреждаю… — Он пристально уставился на дубинку. — Предупреждаю: если этот «диплом» сейчас не уберут из поля моего зрения, я засуну его туда, где ему самое место. И вынимать его, — подняв взгляд, он посмотрел прямо в лицо оперативнику, в руке которого находился предмет обсуждения, — придется сидя на дне очень глубокой ямы, которую кое-кто роет для себя прямо сейчас.

— Чей-нибудь родственник, — вслух предположил кто-то.

Дубинка убралась — медленно, неохотно, но все же убралась.

— Все мы чьи-нибудь родственники, — глубокомысленно сообщил Сиверов. — Или, в крайнем случае, знакомые. Доказано, что все люди на этой маленькой планетке знакомы друг с другом буквально через пару рукопожатий.

Пока он валял дурака, без необходимости знакомясь с методами работы российских сыщиков, которые и так знал назубок, перед крыльцом райотдела, куда его доставили для первичного допроса, остановился белый «форд-фокус», на три четверти уже не белый, а грязно-коричневый ввиду испортившейся погоды. Из него вышли два гражданина средних лет и ничем не примечательной наружности — оба в штатском, но с военной выправкой и одинаково аккуратно подстриженными затылками. Почти синхронным движением открыв зонты, они направились к крыльцу, поднялись на него и, очутившись под защитой широкого бетонного козырька, так же синхронно опустили их и сложили. Зонты у них были черные, костюмы темно-серые с модным металлическим отливом; в целом все это выглядело бы вполне комично, если бы не профессионально непроницаемое выражение полностью лишенных мимики лиц.

Здесь, на крыльце, синхронность действий нарушилась: один вошел в здание, предварительно отдав своему спутнику зонт, а тот, что остался, прислонил оба зонта к стене в метре от мусорной урны, достал из кармана сигареты и закурил, моментально приобретя праздный, «вольноопределяющийся», как называл его непосредственный начальник Глеба Сиверова, вид.

Вошедший в здание райотдела гражданин в модном костюме о чем-то коротко переговорил с оперативным дежурным, по ходу беседы предъявив ему в развернутом виде некий документ — судя по последовавшей реакции, то было отнюдь не пенсионное удостоверение и не декадный проездной на все виды общественного транспорта, — после чего беспрепятственно проследовал в сумрачные недра заведения, посещение которого может вызвать положительные эмоции только у записного, прирожденного кляузника.

Пройдя длинным, плохо освещенным горящими через три на четвертую люминесцентными лампами коридором, посетитель повернул направо и очутился на лестнице. Здесь было светлее благодаря пропускавшим тусклый дневной свет стеклоблокам, из которых состояла стена лестничной клетки, и пахло цементом и застоявшимся табачным дымом. Гражданин в костюме с отливом поднялся на второй этаж, снова прошел коридором, на этот раз освещенным вполне нормально и даже ярко, и толкнулся в дверь, за которой, если верить табличке, находился кабинет начальника отдела. Открыв ее без стука, он решительно переступил порог и аккуратно, тоже без стука, прикрыл дверь за собой.

В кабинете он находился недолго, где-то от трех до пяти минут. По истечении этого мизерного промежутка времени, которого некоторым людям хватает лишь на то, чтобы со вкусом поздороваться, дверь кабинета снова отворилась, выпустив посетителя в коридор. Лицо его сохраняло прежнее бесстрастное выражение, но, закрыв за собой дверь, он на секундочку задержался, чтобы слегка ослабить узел галстука. Дав, таким образом, выход накопившейся негативной энергии, гражданин расправил плечи и прежней ровной походкой тронулся в обратный путь.

Без помех покинув здание, он принял протянутый спутником зонт. Пока он отсутствовал, дождь ослабел до редкой, едва заметной мороси, и до белого «форда» описываемые граждане дошли с непокрытыми головами. К тому моменту, когда «форд», волоча по мокрому асфальту хвост белесого пара, повернул за угол, начальник райотдела уже добрался до комнаты оперуполномоченных и, толкнув дверь, переступил порог — тоже, разумеется, без стука.

— Сидите, — сказал он вскочившим при появлении начальства оперативникам. — Кто тут у вас?

— Некто Молчанов, — сказал тот, что вел протокол. — Который нынче киллера подстрелил. Такая сволочь! Извините, товарищ полковник, просто…

— У вас, как я погляжу, все просто, — сердито буркнул полковник и, обойдя с подчеркнутым любопытством наблюдающего за ним Глеба, взял со стола и бегло просмотрел протокол. — Бред сивой кобылы, — объявил он, аккуратно разрывая протокол пополам, потом снова пополам и роняя обрывки на стол. — Вы б еще мою тещу по этому делу привлекли, сделали подарок любимому начальнику… Ежу понятно, что это не он!

— Гм, — с сомнением и обидой сказал кто-то.

— Не «гм», а отпустить, — сурово приказал полковник. — С извинениями? — спросил он, обращаясь к Глебу.

— Обойдусь, — вставая со стула, отказался от предложенной возможности насладиться чужим унижением Сиверов. — До взаимного рукоприкладства дело не дошло, а все остальное — пыль, труха, мелкий словесный мусор, на который не стоит обращать внимания. Я же понимаю: работа!

Одинаково непринужденно обходя мебель и хозяев кабинета, он направился к выходу и остановился на пороге.

— Вещички мои, как я понимаю, у дежурного, — сказал он полувопросительно. — Учтите, мое предложение о сотрудничестве остается в силе: я — вам, вы — соответственно…

— Может, прямо сейчас и начнем? — предложил чернявый крепыш. — Поделись профессиональным секретом! Это я про наручники, — на всякий случай пояснил он.

Под сердитым и недоумевающим взглядом полковника Глеб продемонстрировал крепышу пустую ладонь, сжал ее в кулак, сделал сложное волнообразное движение пальцами, как фокусник, собирающийся извлечь из воздуха монетку, а потом снова разжал пальцы, показав присутствующим лежащий на ладони стандартный трубчатый ключ от наручников.

— Предусмотрительность — лучшая гарантия свободы, — объявил он и вышел, чувствуя себя старым клоуном, только что отработавшим новогодний детский утренник: и глупо, и скучно, и муторно, а деваться некуда — работа!

* * *

— Я слышал, у тебя неприятности, — сказал Ефим Моисеевич Штейнбок.

Сказано это было вскользь, вполне светским тоном, что, впрочем, никоим образом не меняло грозного смысла сделанного замечания. Скроив кислую мину и про себя порадовавшись тому, что собеседник не может видеть его лица, Николай Николаевич ответил:

— Не то чтобы неприятности, а так… Даже не знаю, что сказать. Раздули, понимаешь, из мухи слона — вон даже из Америки видать! А ты молодец, следишь за новостями.

— Всегда интересно знать, что делается на родине, — признался Штейнбок.

— В гости наведаться не планируешь? — поинтересовался Ник-Ник, подумав про себя: «Да не дай бог!»

— И рад бы в рай, да грехи не пускают, — вздохнул собеседник. В его исполнении старая поговорка прозвучала как: «И гад бы в гай». Старина Фима был, что называется, без комплексов и никогда не говорил «селедка», если надо было сказать «рыба». — Уже который год собираюсь, да все никак не выходит. А было бы неплохо взглянуть…

— Да, — сказал Ник-Ник, — посмотрел бы, во что превратилась Москва за эти годы. Это, брат, словами не передашь, это видеть надо!

— Да нет, — возразил Штейнбок, — не на Москву взглянуть, а на твоего чемпиона — так сказать, во плоти.

Попытка увести разговор подальше от скользкой темы провалилась. Этого следовало ожидать: Фиму во все времена было очень нелегко сбить с толку.

— В Интернете написали, что твой питомец куда-то пропал, — продолжал он.

«Чтоб он лопнул, твой Интернет, — подумал Безродный, — и ты с ним заодно». Он посмотрел на Молчанова. Тот был небрит и распространял мощный запах перегара; если до исчезновения Марата он еще как-то держал себя в руках, то теперь застать его трезвым было тяжело, если вообще возможно. Он сидел в обитом светлой натуральной кожей кресле, выделяясь на фоне продуманного до мельчайших деталей интерьера грязноватым пятном, и, казалось, дремал с открытыми глазами — а может, и с закрытыми, сквозь темные очки разглядеть, как оно там есть на самом деле, было затруднительно. На столе перед ним остывала недопитая чашка черного кофе, в пепельнице дымилась, отравляя воздух, крепкая сигарета. Ник-Ник брезгливо поморщился и отвел от него взгляд.

— Знаю, знаю, — сказал он весело, — читал. В некотором смысле даже писал.

— Мм? — вопросительно промычал Фима. — Решил сменить профессию?

— Я что, должен объяснять тебе, что такое пиар? После этого треклятого покушения — ума не приложу, кому оно могло понадобиться! — парень просто уехал домой, в Махачкалу, — отдохнуть, успокоиться, набраться сил перед встречей с твоим Буффало… Уехал, заметь, по моему совету, я действительно считал и продолжаю считать, что так будет лучше. Правда, я забыл про журналистов, все никак не могу привыкнуть, что он у меня теперь медийная персона. Короче, пусть пока потренируется там, а весь этот шум с его исчезновением нам даже на руку. Представляешь, какая будет сенсация, когда он вернется? Раз журналюги сами, бесплатно подняли гвалт вокруг того дурацкого покушения, грех этим не воспользоваться.

— Отходы в доходы? — хмыкнул Штейнбок. — В принципе, недурно. Только не заиграйся, Николай. Публика волнуется, ставки падают… Мне вчера знакомый букмекер жаловался, что некоторые вообще пытаются вернуть уже сделанные ставки…

— Ставки подскочат, когда Марат вернется, — злобно покосившись на Молчанова, присутствие которого здесь и сейчас представлялось, мягко говоря, обременительным, предрек Безродный.

— Главное, чтобы он вернулся вовремя, — сказал Штейнбок. — Честно говоря, чем скорее это произойдет, тем лучше. Что-то мне не нравится эта история, как-то мне, знаешь ли, тревожно…

— К врачу сходи, — посоветовал Ник-Ник, — проверься. Говорят, беспочвенные страхи — один из признаков сердечно-сосудистых заболеваний.

— Тьфу на тебя. Не дождешься! Кстати, ты мне напомнил с этими своими заболеваниями… Тетя Бася передает тебе привет. Интересовалась, достал ли ты лекарство.

— Достал, — снова покосившись на Молчанова, сказал Николай Николаевич. За все время разговора тот ни разу не шевельнулся. Сигарета в пепельнице истлела уже на две трети, над чашкой с кофе больше не поднимался пар; похоже было на то, что так называемый телохранитель Марата и впрямь уснул. — Вот ведь вздорная старуха! Возить лекарства из Америки в Россию — это нормально, но чтобы наоборот!.. Если б мне такое рассказали, я бы не поверил.

— Что поделаешь — возраст, — вздохнул Фима. — Доживи до ее лет, поглядим, какие у тебя возникнут причуды. Она полжизни глотает эти таблетки — привыкла! Здесь такие не производят, аналоги ее не устраивают — говорит, не помогают, — да и отпускают их только по рецепту, а рецепт еще поди добудь… В общем, имей в виду: она тебя ждет не дождется. Обещала к твоему приезду приготовить свою фирменную рыбу фиш…

Они еще немного поболтали о пустяках — на телефонных переговорах Фима, как обычно, не экономил, хотя по части всего остального оставался весьма прижимистым, — и наконец распрощались.

— Чтоб тебя, — повесив трубку, сказал Николай Николаевич.

— Смотри, Ник-Ник, доиграешься, — не меняя позы, даже не повернув головы, подал голос Молчанов. — Почему прямо не сказать, что парень действительно пропал и ты не знаешь, где его искать? А вдруг его взяли в заложники или, не приведи бог, убили? Что тело не нашли — это, знаешь ли, не утешение ни для кого, кроме ментов. Им-то это только на руку: нет тела — нет и дела. Но тебе я просто поражаюсь. Откуда такая уверенность, что он вернется?

— Да нет у меня никакой уверенности! — почти выкрикнул Безродный и так хлопнул ладонью по столу, что остывший кофе едва не выпрыгнул из чашки, а наросший на сигарете Молчанова столбик белого пепла обломился и упал на дно пепельницы. — И вообще, чья бы корова мычала… Поучать он меня будет! Это была твоя работа, и ты с ней не справился. Прохлопал парня, а теперь разыгрываешь из себя какую-то, пропади она пропадом, Кассандру!

— А что я должен был делать — отстреливаться от ментов? — резонно возразил Молчанов. — Мочить журналистов? Не понимаю, кстати, откуда они все там взялись, да еще в таких количествах…

— Капнул кто-то, — нетерпеливо отмахнулся Николай Николаевич. — То есть не кто-то, разумеется, а этот чертов маньяк, заказчик. Расстрелять вас ему было мало, хотелось еще, чтобы трупы по телевизору показали. Обзвонил редакции, полицию предупредил — трудно, что ли, в наше-то время? А что до моей уверенности, так это, Федя, хорошая мина при плохой игре. Ты себе просто не представляешь, какая это будет катастрофа, если он не найдется. Что парня жалко — это само собой. Но я в этом случае — реально конченый человек. Сначала по миру пустят, а потом вообще грохнут. Ты же немаленький и наверняка понимаешь, какие в этом бизнесе крутятся бабки. Я днем и ночью Бога молю, чтобы он нашелся…

— На Бога надейся, а сам не плошай, — сказал Молчанов. Он хлебнул остывшего кофе, поморщился и отставил чашку. Потом погасил тлеющий в пепельнице окурок, закурил новую сигарету и продолжил: — Молиться, Ник-Ник, надо в свободное от более конструктивных занятий время. А ты…

Он непринужденно потянулся к стоявшей в уголке между стеной и креслом упаковке минеральной воды с явным намерением вскрыть ее и утолить жажду — верный признак обезвоживания, возникающего в результате злоупотребления алкоголем.

— Не трогай, — резко сказал ему Ник-Ник.

Поднявшись, он сходил на кухню и принес оттуда ледяную, из холодильника, бутылку, прихватив заодно и стакан.

— Ух ты, холодненькая, — обрадовался Молчанов и, проигнорировав стакан, припал к горлышку.

В глотке у него забулькало, минералка, пузырясь, потекла по щетинистому подбородку. Крякнув, Молчанов поставил бутылку, утер рукавом рот, глубоко затянулся сигаретой и продолжил с того же места, на котором прервался:

— А ты, Ник-Ник, все бегаешь, пропадаешь где-то, суетишься… И все, заметь, не по делу! — Он раскатисто рыгнул, запоздало прикрыл рот ладонью, а потом, с одобрительным видом оглядевшись по сторонам, ни к селу ни к городу объявил: — А ничего у тебя берлога! Развитой капитализм в отдельно взятой квартире… Так о чем это я?

— По-моему, ни о чем, — сдержанно сообщил Безродный. — Пока ничего, кроме беспредметной критики в свой адрес, я от тебя не услышал.

— А это тебе алаверды, — заявил Молчанов. — Адекватный ответ на беспредметную критику в мой адрес. Парня я, видите ли, прохлопал! Это не я, уважаемый, это ты его прохлопал! Такой, по крайней мере, вывод напрашивается из оперативной информации, которую мне удалось раздобыть, — добавил он важно.

— Хватит придуриваться, — отмахнулся от него Безродный, — и без тебя тошно. Какая там еще информация! Ну где ты ее мог раздобыть?

— Там же, где и ты, — сказал Молчанов. — И, кстати, было бы гораздо логичнее, если бы ее нарыл именно ты. Потому что все это время она лежала прямо у тебя под носом. Тебе и искать-то ничего не надо, достаточно просто кое-что припомнить и сообразить.

— Хватит, — с мрачным напором повторил Николай Николаевич. — Или говори по делу, или катись, откуда пришел.

— Законное требование, — кивнул телохранитель, — хотя грубость тебя не украшает… — Он хлебнул минералки, с явным сомнением осмотрел выкуренную до половины сигарету, скривился и ввинтил ее в донышко пепельницы. — По делу так по делу. Видишь ли, я разделяю твой оптимизм, но у меня, помимо надежды, имеются для него вполне конкретные основания. Как ты знаешь, наш горячий кавказский друг убыл с места перестрелки своим ходом — расшвырял ментов и репортеров, прыгнул в мою тачку и был таков. Тебе не приходило в голову, что у него для этого имелись серьезные причины? Обвинить его не в чем, он не стрелял, не дрался… да он даже толком ничего не видел, елки-палки! Он был в подъезде, за закрытой дверью, а я стоял снаружи, спиной к окошку, так что смотреть он мог разве что сквозь меня. А я, как видишь, не стеклянный… Ну и какой ему был резон наносить ментам при исполнении оскорбление действием? Зачем было убегать?

— Ну и зачем? — спросил Ник-Ник, не в силах понять, к чему он клонит.

— Затем, что он не убегал, а догонял. Какие-никакие, а мозги у него все же имеются, и что-то такое он этими мозгами сообразил… или вообразил, неважно. В общем, я, как только вышел из узилища, сразу поехал в спортзал и первым делом наткнулся там — не в зале, разумеется, а на стоянке — на свою машину. Поговорил с охранником и узнал, что Марат примчался туда буквально через пять минут после твоего отъезда. Охранник хотел предупредить его, что тренировки не будет, но он даже слушать не стал — махнул рукой и побежал дальше, в раздевалку. В раздевалке в это время находился Белов…

— Черт, — сказал Безродный, — я же его спрашивал! Говорит, не видел…

— Плохо спрашивал, — сказал Молчанов. — Мне он рассказал, что Марат, едва успев войти, набросился на него с обвинениями…

— Все ясно, — вздохнул тренер. — Вот дурак! Мы с ним однажды разговаривали об этих покушениях — ну, о том, кто может их устраивать, кому это надо… Я ему говорю: да кто угодно, хоть тот же Вася Белов! Просто так сказал, для примера…

— А он запомнил. И когда чаша терпения переполнилась, ринулся выяснять отношения. Ты, говорит, мне завидуешь, потому что вышел в тираж, а я — без пяти минут чемпион мира. Ну, тут Вася ему и резанул правду-матку: чему, говорит, тут завидовать? Пояс чемпиона России тебе Ник-Ник купил, а насчет мирового первенства забудь — купилка у твоего тренера коротковата, кишка тонка. Небось, говорит, он тебе уже предложил под американца-то лечь…

— Убью мерзавца, — помертвевшим голосом едва выговорил Безродный.

— Дело хозяйское, — сказал Молчанов. — Судя по твоей реакции, так оно все и было. Ну, чего ты на меня уставился? Дыру не прожжешь, не надейся, я огнеупорный… Я ж тебя не осуждаю, ежу понятно, что большой спорт — это бизнес, и ничего, кроме бизнеса. Я лично поэтому даже футбол не смотрю — противно. Я просто удивляюсь: что, Марат и вправду ничего не знал?

— Даже не догадывался, — сквозь зубы процедил Безродный. — Самое смешное, что парень по-настоящему талантлив и мог бы стать чемпионом и без этих фокусов с договорными боями. Но тут, как везде: или играй по правилам, будь как все, или проваливай к чертям свинячьим в Тмутаракань, за три копейки с местными братками да омоновцами по подвалам драться…

— Не надо оправдываться, — сказал Молчанов, — говорю же: все понятно. А что там с американцем? Ты действительно уговаривал Марата сдать бой?

Ник-Ник горько кивнул:

— Ты же видишь, в какой он форме из-за этих покушений. А техасец, что бы о нем ни говорили, настоящий бык и, когда захочет, бьет не понарошку. У Марата сейчас сил хватит только на то, чтобы его разозлить, а потом… Даже подумать страшно, что может случиться. Он же из него котлету сделает! Да что котлету — инвалида! А так получим солидный откат, парни попрыгают по рингу, пустят друг другу юшку на потеху почтеннейшей публике… Потом красивый нокаут, и дело в шляпе, можно договариваться о реванше…

— А это опять кассовые сборы, спонсоры, тотализатор…

Последнее слово заставило Николая Николаевича по-новому, остро и испытующе взглянуть на собеседника. Молчанов безмятежно потягивал из горлышка минералку; глаз его по-прежнему не было видно, но у Безродного почему-то сложилось вполне определенное впечатление, что он из-под очков поглядывает в сторону набитого разнокалиберными бутылками бара.

— Соображаешь, Федор, — похвалил он. — Могу взять в долю. И поверь, доля будет такая, что при разумном использовании тебе до конца жизни хватит. Но — при одном условии: вынь мне его и положь. Хоть из-под земли достань. Сам упустил, сам и ищи.

— Вот чудак-человек, — сказал Молчанов. Он одним глотком допил минералку, а затем с хрустом свернул бутылку в тугой комок, выдавив воздух, и плотно завернул пробку. — Чтоб в мусорном ведре меньше места занимала, а то на помойку не набегаешься, — пояснил он, поймав на себе изумленный взгляд Безродного. — Чудак ты, говорю, Николаич! Я же тебе его уже, считай, нашел, остальное только от тебя зависит. Нет, я, конечно, могу и сам, но у тебя скорей получится, а время, как я понимаю, не ждет. У тебя ж вот тут, — он постучал себя согнутым пальцем по лбу, — хранится полный список всех, с кем он дрался за титул чемпиона России. Фамилии, адреса, суммы, которые ты им платил…

— Ты думаешь…

— Даже не сомневайся! Я ж его телохранитель, забыл? А чтобы эффективно охранять тело, надо хотя бы в общих чертах представлять, чем оно дышит.

— Надо подумать, — сказал Ник-Ник и, рывком высвободившись из мягких объятий кресла, подошел к большому, во всю стену, окну.

За окном расстилалась подернутая сизым маревом ненастья и выхлопных газов панорама Москвы. Далеко внизу тускло поблескивало одетое в гранит кривое свинцовое зеркало реки, по набережной медленно полз пестрый сплошной поток автомобилей, с этой высоты кажущихся мелкими, как разноцветный бисер. По реке неспешно двигалось белое пятнышко прогулочного теплохода, совершающего один из последних в эту навигацию рейсов. Расстояние и тройной герметичный стеклопакет полностью гасили звуки, слышалось лишь ровное шелестящее гудение кондиционера, нагнетавшего в квартиру теплый сухой воздух. Потом за спиной у Ник-Ника щелкнула зажигалка, снова потянуло дымком. Безродный обернулся.

— Уже подумал? — спросил Молчанов.

— Поехали, — сказал Николай Николаевич. — Ты как, в состоянии?

— Девиз скаутов знаешь? — ответил телохранитель, вдавливая в пепельницу только что закуренную сигарету. — Который основатели пионерской организации у них спионерили… Всегда готов! И всегда в состоянии…

На площадке у лифта они столкнулись с выходящим оттуда прилично одетым господином средних лет. Господин вежливо ответил на приветствие Ник-Ника, мимоходом окинув растрепанную, источающую запах алкогольного перегара фигуру его спутника брезгливо-недоумевающим взглядом. Глеб Сиверов узнал этого господина не сразу — без сценического костюма и грима он выглядел лет на двадцать старше, чем на экране телевизора, — а узнав, уже не впервые задался вопросом: откуда у Ник-Ника такие деньги? В той, прежней жизни Безродный не раз хвастался, что принципиально тратит на излишества не более одной сотой того, чем располагает. В ту пору из излишеств у него имелся только потрепанный «жигуленок» да привычка раз в неделю ужинать в ресторане; времена изменились, Ник-Ник получил доступ к подпольному тотализатору — да не просто доступ, а возможность прямого воздействия на исход заключаемых пари, — но все-таки, все же…

«Поживем — увидим», — решил Глеб, входя в лифт, а потом, сжалившись над Ник-Ником, положил в рот сразу две подушечки жевательной резинки.

Глава 14

Здесь все было без дураков, по-взрослому — голое тело, прикрытое лишь боксерскими трусами да татуировками, никаких капп и никаких перчаток, только бинты на кистях рук и ступнях. В режущем свете автомобильных фар плотными слоями плавал табачный дым, высоко над головой терялись во мраке решетчатые стальные фермы перекрытий. Там неслышно копошились потревоженные ревом толпы голуби, роняя вниз мелкий мусор и перья, а порой и кое-что не столь безобидное. Канатов, ограждающих ринг, не было тоже; что до матов, то чудак, рискнувший поинтересоваться причиной их отсутствия, получил бы в ответ ворох отдельных слов и целых выражений, каждое из которых характеризовалось бы определением, созвучным названию интересующей его разновидности напольного покрытия, но не имеющим к оному ни малейшего отношения. Таких чудаков здесь не наблюдалось; чудаков иных, не столь безобидных разновидностей хватало с лихвой, и дюжие охранники в едва не лопающихся на перекачанных торсах черных майках пристально шарили глазами по толпе, готовые в зародыше погасить возможную драку или даже перестрелку.

Распорядитель, он же рефери, костлявый черноволосый хлыщ с небритой челюстью и в расстегнутой до середины волосатой груди несвежей белой рубашке, воздел кверху руки, призывая публику к молчанию. Стало немного тише, но вот именно и только немного: публика здесь собралась еще та, и заставить это быдло заткнуться можно было разве что с помощью крупнокалиберного пулемета.

— Счет нашего марафона три — ноль в пользу главного участника! — надсаживаясь, проорал распорядитель. — Следующая схватка состоится между чемпионом Российской Федерации Черным Барсом Дугоевым и любимцем публики, неоднократным победителем международных соревнований Бизоном! Поприветствуем нового участника!!!

Толпа взорвалась ревом и свистом. Кто-то пальнул в воздух; публика шарахнулась, к стрелявшему, проталкиваясь через толпу и щедро раздавая тумаки, со всех сторон устремились качки в черных майках. Вспыхнула и тут же погасла короткая потасовка; стрелка вместе с парочкой его друзей, у которых не хватило ума остаться в стороне, выволокли за пределы освещенного пространства. В темноте размеренно, как на току, заработали резиновые дубинки и тяжелые башмаки, но публика этого уже не видела, поскольку данное увеселение не предусматривалось программой вечера и никем не было оплачено.

Бизон остановился напротив Марата и, двинув плечами, сбросил на руки секунданту махровый купальный халат. Публика снова взревела, увидев его во всей красе: метр девяносто пять в высоту, почти метр в ширину, и все это — сплошная бугристая мускулатура, целиком, от шеи до лодыжек, покрытая сложной вязью татуировки.

— Ну что, зверек, потанцуем? — щеря в издевательской ухмылке щербатый рот, предложил он. — Зря ты это затеял, сгоряча. Может, передумаешь? Пара секунд у тебя еще есть. Имей в виду, халявы больше не будет. Задаром я из тебя все дерьмо выбью!

— Напоминаю: наш марафон — это вызов чести! — сорванным голосом орал распорядитель. — Чемпион сам предложил своим соперникам взять реванш, чтобы на деле доказать свое право носить чемпионский пояс!

— Это надо прекратить, — нервно произнес Ник-Ник, — причем немедленно, пока не поздно.

— Как? — хладнокровно осведомился Глеб Сиверов. — Когда происходит стихийное бедствие, всем понятно, что его надо срочно прекратить, но ни одна собака не знает, как это сделать. Ну, как?

— Или убьют, или покалечат, — с уверенностью предрек Безродный. — Четвертый бой подряд — это уму непостижимо!

— И, заметь, далеко не последний, — без необходимости напомнил Глеб. — Чего ты сепетишь? Наслаждайся!

— Чем? — безнадежно спросил Ник-Ник.

— Плодами своих педагогических методов, — без тени сочувствия сказал Сиверов. — Смотри, перед тобой настоящий боец, рыцарь без страха и упрека. Его девиз: «Лучше смерть, чем бесчестье». Ну, чем не повод для гордости?

— Итак, мы начинаем!!! Внимание! Первый раунд!

По краю отвоеванного у толпы, застеленного грязноватым брезентом бетонного пятачка, заменявшего ринг, вяло продефилировала лиловая от холода девица в бикини, державшая в руках большой кусок картона с намалеванной на нем единицей. Вид у нее был усталый и потасканный, как у привокзальной проститутки в конце трудной ночной смены.

— Ты прав, — сказал Ник-Ник, — остается только расслабиться и получать удовольствие. Не каждому выпадает шанс вот так стоять и со стороны наблюдать, как рушится его жизнь.

Сиверов некоторое время сочувственно смотрел на него сверху вниз, чего Ник-Ник, казалось, даже не заметил, а потом вздохнул и сказал:

— Да ладно, не плачь. Сейчас что-нибудь придумаем.

Безродный встрепенулся и полез в карман за портмоне.

— Спокойно, — сказал Глеб. — Перестань думать бумажником, подумай головой! Если он узнает, что ты и тут сунул его соперникам на лапу, драться с Фарреллом тебе придется самому. А он обязательно узнает, доброхотов-то кругом тьма-тьмущая! Пардон, — сказал он, обращаясь к стоящему рядом пузану в проклепанной вдоль и поперек мотоциклетной куртке и, не дав Николаю Николаевичу времени собраться с мыслями, одним скользящим движением затерялся в толпе.

— Последний шанс, Барсик, — сказал Бизон. — Готов поверить на слово. Говори, сколько отсыплешь, и празднуй победу!

— Отсыплю щедро — не унесешь, — пообещал Марат, поводя плечами.

Левый глаз у него заплыл, скула побагровела и распухла, на верхней губе темнели бурые разводы. Он уже начал понимать, что сильно переоценил свои возможности, устроив это шоу. Собственно, с самого начала было ясно, что выиграть шесть идущих друг за другом практически без перерыва поединков невозможно, но даже сейчас и даже мысленно он отказывался признавать, что его затея суть не что иное, как изощренный, крайне утомительный и болезненный способ самоубийства. Признать это означало бы опустить руки и сдаться, а сдаваться он не собирался — не так был воспитан.

— Пожмите руки, — потребовал распорядитель, переключаясь на роль рефери.

Вместо рукопожатия Бизон сделал непристойный жест. Марат в ответ лишь холодно улыбнулся. За Бизоном числилась неприятная привычка: он всегда старался вывести соперника из душевного равновесия, не гнушаясь никакими, даже самыми грязными, способами. Упоминание матери своего визави в определенном контексте было одним из них, и Марат не мог не обратить внимания на то, что в данном случае Бизон к этому способу не прибег: знал, что живым с ринга после этого сможет уйти только один из них, и поостерегся испытывать судьбу. Что бы ни говорила и ни делала эта татуированная свиная туша, Черного Барса он побаивался, и это было хорошо.

— Деритесь, — сказал рефери и сразу же предусмотрительно отскочил в сторону.

Бизон немедленно атаковал, сделав обманное движение левой и попытавшись нанести удар ногой по голени. Марат, у которого мгновенно открылось второе дыхание, играючи уклонился, зашел с фланга и ударил под колено. Левая нога Бизона подломилась, и он на мгновение коснулся рукой пола.

— В голову! — забыв обо всем, в том числе и о своей рушащейся прямо на глазах жизни, завопил Ник-Ник.

Марат не слышал его за ревом толпы, но он был настоящий боец и хороший ученик: удар ногой в голову последовал незамедлительно и был проведен блестяще. Бизону удалось его блокировать, но он потерял равновесие и тяжело завалился на бок, прикрывая локтями лицо. Марат пружинисто, по-боксерски отскочил в сторону раньше, чем рефери подал соответствующий сигнал. «Чер-ный Барс! Чер-ный Барс!» — начала скандировать толпа, и кто-то, перекрывая ее рев, пронзительно заверещал: «Вали его!» Голос был женский.

Бизон снова атаковал. Марат уклонился, татуированная гора мышц пронеслась мимо, обдав тяжелым запахом пота; Дугоев начал разворачиваться, готовясь ударить вдогонку, и тут увлекаемый инерцией собственного рывка Бизон наугад выбросил руку назад и вбок, угодив ему прямо в висок.

Черный Барс упал на колени. Толпа взвыла совсем уже нестерпимо, и под ее оглушительный рев Ник-Ник обреченно спрятал лицо в ладони: все было кончено. Потом толпа ахнула, на мгновение замолчала и заревела пуще прежнего, хотя это и казалось невозможным. Безродный осторожно раздвинул указательный и средний пальцы правой руки и через образовавшуюся треугольную щель одним глазом посмотрел на арену. Бизон лежал на спине, тяжело ворочаясь, как перевернутый жук в поисках опоры; Марат, пьяно поматывая головой, медленно, с трудом поднимался на ноги.

— Давай, давай, кончай его! — закричал Безродный, зная, что только попусту надрывает голосовые связки.

Он не ошибся: добивать лежачего Дугоев не стал. Бизон наконец сумел встать на четвереньки и из этого положения ринулся вперед, как выпущенная с борта противолодочного корабля торпеда. Марат неуклюже повернулся боком, уходя от удара головой, поймал соперника за шею, обхватив ее сверху согнутой рукой, зажал его голову под мышкой и коротко и сильно ударил локтем между лопаток. На полпути между его подмышкой и бетонным полом подбородок Бизона вошел в соприкосновение с коленом Черного Барса, и тело, распластавшееся у ног Марата, уже не ощутило удара. «…Восемь, девять… аут!» — нараспев прокричал рефери; толпа снова взорвалась ревом и свистом, а Ник-Ник перевел дух, только теперь обнаружив, что какое-то время вообще не дышал.

Перекрикивая зрителей, багровый от натуги распорядитель орал что-то о счете четыре — ноль, о марафоне, о бойцовском духе и чести. Николай Николаевич его почти не слышал — в основном потому, что не слушал. Слова уже не имели значения, все было ясно без слов. Дикий звериный восторг схлынул так же быстро, как и накатил, обнажив голую, неприглядную, как замусоренный пляж после шторма, истину. Победа над Бизоном означала продолжение самоубийственной серии кровавых схваток с профессиональными бойцами в режиме нон-стоп. Этого заведомо не мог выдержать никто. Марат, его единственная надежда, уже был все равно что покойник; таким образом, о поездке в Нью-Йорк и поединке с Бешеным Быком Фарреллом следовало забыть, и чем скорее, тем лучше. Как-то остановить это безумие, наверное, можно было бы, лишь открыв прицельный огонь по оставшимся соперникам Черного Барса, но даже этой фантастической, завиральной возможности Ник-Ник не имел: пистолета у него не было, а Молчанов куда-то исчез, да так основательно, словно никогда здесь не появлялся.

Как ни крути, а приходилось признать, что в этот раз тетя Бася останется без своего любимого лекарства. И Николай Николаевич не подозревал и не догадывался, а точно знал, что старушка ему этого не простит.

* * *

К концу дня тучи разошлись, и, выглянув в окно, Петр Кузьмич успел насладиться видом чистого, до краев налитого прозрачной вечерней синевой и уже тронутого нежными закатными красками неба. Опустив взгляд вниз, он рассеянно пронаблюдал за тем, как из внутреннего дворика офиса неторопливо и солидно, как покидающий родную гавань круизный лайнер, отбывает «майбах» господина Вышегородцева. Друг Андрюша всегда, сколько Стрельцов его помнил, был фанфароном и обожал пускать пыль в глаза. Даже повышенное внимание к его персоне со стороны ФСБ не заставило этого выскочку отказаться от привычки раскатывать по Москве на дорогущем, как левая почка самого сатаны, «майбахе», в связи с чем Петр Кузьмич не без раздражения предчувствовал новые осложнения: доходы, которые месье Вышегородцев аккуратно декларировал в налоговой инспекции, хоть и были достаточно высоки, явно не дотягивали до уровня, которому соответствовала эта машина.

Мысленно проинспектировав себя и придя к вполне ожидаемому заключению, что все насущные дела на сегодня переделаны, а те, что остались, до завтра никуда не денутся, Петр Кузьмич засобирался домой. Погода на дворе до сих пор стояла не то чтобы теплая, но вполне терпимая, ввиду чего пальто Петра Кузьмича продолжало мирно висеть в шкафу у него дома: шансов замерзнуть на бегу пока, слава богу, не было, а от дождя превосходно спасал универсальный зонтик, он же галоши и он же теплый свитер, для краткости именуемый автомобилем. Посему сборы были непродолжительными: Стрельцов выключил компьютер, прихватил портфель, проверил, на месте ли сигареты, и вышел из кабинета. Выключать свет он не стал: в коридоре уже возила шваброй по полу, подбираясь к его двери, уборщица, так что лишний раз щелкать выключателем не имело смысла.

Он перебросился с уборщицей парой слов, выслушал неизбежные жалобы на здоровье и дефицит хороших лекарств, пообещал напрячь связи и помочь, а заодно посоветовал не перетруждаться и, раз уж работать стало совсем невмоготу, уволиться от греха подальше, пока уважаемую Анну Ростиславовну прямо тут, в коридоре, не обнял Кондратий. Уважаемая Анна Ростиславовна отлично поняла намек и с удвоенной энергией завозила шваброй по шероховатому, под камень, кафелю. Поставив на место старую кошелку, до сих пор отравлявшую воздух в офисе только потому, что состояла в родстве с секретаршей небезызвестного мистера Вышегородцева, Петр Кузьмич легко сбежал по лестнице и ненадолго задержался в комнате охраны, чтобы перед уходом проинструктировать ночную смену.

Собственно, никаких особых инструкций охране офиса не требовалось, но это была традиция, которую Стрельцов старался не нарушать. Его подчиненные работали хорошо, поскольку перспектива очутиться на улице никому не улыбалась. Их трудовой энтузиазм заметно подогревался приличным жалованьем, но Петр Кузьмич считал не лишним поддерживать с ними пусть не дружеские (еще чего не хватало!), но хотя бы нормальные человеческие отношения. Охрана — не офисный планктон; иногда охраннику приходится выбирать между служебным долгом и целостью собственной шкуры, и хорошие (или, напротив, плохие) отношения с начальством могут существенно на этот выбор повлиять.

В силу вышесказанного так называемый инструктаж представлял собой непринужденную болтовню о пустяках — строго дозированную и тщательно отфильтрованную, ибо начальник, назойливо набивающийся подчиненным в друзья, хуже самого злобного деспота. Тот, кто переступает незримую черту, отделяющую демонстрацию дружеского расположения от подхалимажа, вместо уважения неминуемо получает презрение тех, кто, по идее, должен трепетать при одном звуке его имени. Панибратство — могильщик дисциплины; если бы Петр Кузьмич был склонен к развешиванию лозунгов, этот он обязательно начертал бы на дверях своего кабинета. Но он не имел такой склонности и не нуждался в напоминаниях об очевидных фактах, так что собственноручно установленную дистанцию между собой и рядовыми охранниками соблюдал автоматически — ни миллиметром ближе, ни миллиметром дальше, а, что называется, в самый раз.

Пока он делал вид, что наслаждается роскошью человеческого общения, его мочевой пузырь начал заявлять о себе — не слишком настойчиво, но тем не менее вполне внятно. Проблемы с простатой в той или иной степени испытывает большинство мужчин, переваливших сорокалетний рубеж, и Петр Кузьмич, увы, не был исключением из этого печального правила. Он лечился, и вполне успешно, но такие неожиданные позывы все равно время от времени случались, и с этим приходилось мириться. До греха, по крайней мере, не доходило ни разу, и он не верил, что когда-нибудь дойдет, полагая, что умрет раньше, чем по-настоящему состарится. Короче говоря, перед тем как покинуть офис, следовало наведаться в туалет, что и было сделано — без недостойной спешки, но и без промедления.

Не имея ни желания, ни необходимости снова подниматься наверх и нырять в свой персональный сортир на глазах у уборщицы, он решил воспользоваться расположенным на первом этаже туалетом для персонала и посетителей, тем паче что там, как и наверху, всегда было чисто и приятно пахло. Чтобы не подрывать свой авторитет, торча над писсуаром в позе небезызвестного мальчика, он зашел в кабинку. Здесь наблюдался легкий беспорядок: на крышке смывного бачка лежала газета, которую, надо думать, почитывал, делая свои важные дела, какой-нибудь охранник или системный менеджер. Впрочем, сисмены газет, как правило, не читают: им, как и прочим представителям многотысячной армии офисных работников, с головой хватает оплаченного фирмой Интернета.

Человек — по крайней мере, человек, родившийся и выросший в СССР, — устроен так, что, имея перед глазами печатный текст и время на то, чтобы его прочесть, непременно это сделает — как минимум, заглянет одним глазком. Лежавшая на крышке смывного бачка газета, судя по ряду верных признаков — кричащим заголовкам, обилию цветных фотографий и так далее, — относилась к разряду желтой прессы. Как всякий разумный, образованный человек, Петр Кузьмич глубоко презирал чтиво подобного рода, но выбора не было — как-никак, он находился не в библиотеке, а в общественном туалете, — и взгляд его сам собой скользнул по оттиснутым на скверной шероховатой бумаге строчкам.

«ПРЕДОТВРАЩЕНО ПОКУШЕНИЕ НА ЧЕМПИОНА!» — ударил по глазам набранный огромными буквами заголовок. Подзаголовок гласил: «В спальном районе Москвы застрелен киллер».

Петр Кузьмич досадливо поморщился. Все это было донельзя глупо и непрофессионально. Он с самого начала говорил, что нужно найти другой, не столь экстравагантный и криминальный способ давления; ему не вняли, а эта, последняя выходка вообще не лезла ни в какие ворота. Искусственность ситуации была очевидна и неоспорима, и это, по мнению Петра Кузьмича, разом сводило на нет все усилия и риск, связанные с ее созданием.

Дело, по которому он сюда заглянул, продвигалось небыстро, и, имея выбор между созерцанием текущей в унитаз вялой струйки и чтением, Стрельцов естественным порядком выбрал второе. Насколько он мог судить, ход событий в заметке был изложен почти верно, с минимальными отступлениями от истины, сделанными то ли по невежеству, то ли для усиления эффекта. Критиковать автора, заведомо находящегося ниже всякой критики, он и в мыслях не держал; к тому же не хотелось судить предвзято: они с этим щелкопером имели неодинаковый уровень информированности.

Он уже застегивался, когда его внимание привлекла одна из иллюстрирующих заметку фотографий. На фотографии два сержанта в бронежилетах, заломив руки, вели к полицейскому «уазику» какого-то гражданина — надо понимать, телохранителя, нанятого для Дугоева его тренером. Качество печати оставляло желать лучшего; вдобавок ко всему окрепшая в последнее время негласная цензура добралась уже и до желтой прессы, и лицо задержанного закрывало этакое размытое пятно наподобие мутной линзы. Пятно имело овальные очертания, как будто на голову задержанному надели матовый плафон от лампочки или сто лет не мытый аквариум; разглядеть сквозь эту муть черты лица не представлялось возможным, видно было только темное горизонтальное пятно в районе глаз, означавшее, вероятнее всего, солнцезащитные очки.

Петр Кузьмич застегнул брюки, оправил пиджак, спустил воду и вышел из кабинки. Он намыливал руки над раковиной умывальника, когда его вдруг осенило: елки-палки, при чем тут темные очки? В день покушения на Дугоева с самого утра поливал дождик, а тучи висели так низко, что полдень больше напоминал ранние сумерки. Да нет, конечно, в Москве хватает идиотов, которые ради сохранения так называемого имиджа готовы ходить без штанов, а не то что в солнцезащитных очках. Некоторые ухитряются не снимать эти самые очки даже в ночном клубе, рискуя пронести мимо рта выпивку и снять на ночь особь не того пола. Но все они — просто гламурная шваль или зеленое дурачье, пытающееся за нее сойти. Кем бы ни были эти модники, они не телохранители, не стрелки, способные навскидку, почти не целясь, по своему выбору попасть в любую точку на движущейся мишени.

Умение отменно стрелять и манера не снимать темные очки даже в сумерках являли собой достаточно редкое сочетание качеств. Петр Кузьмич, при всем его богатейшем опыте, столкнулся с таким сочетанием только однажды — совсем недавно и очень ненадолго. Естественно, то, что существует в одном экземпляре, может существовать и в двух, и в тысяче; не исключено, что телохранитель нацепил эти дурацкие очки нарочно, в силу каких-то сугубо личных причин не желая быть узнанным. Но нельзя было исключать и другой, крайне нежелательный вариант, который грозил уже не просто крупными, а просто-напросто катастрофическими осложнениями.

Кое-как обтерев ладони бумажным полотенцем, Петр Кузьмич Стрельцов почти бегом вернулся в кабинку и торопливо, словно боясь, что кто-нибудь отнимет у него это сомнительное сокровище, завладел лежавшей на крышке смывного бачка газетой.

Глава 15

По дороге Глеб переменил решение и внес кое-какие коррективы в первоначальный план, при детальном обдумывании показавшийся ему таким же высокопарно-глупым и заведомо обреченным на провал, как и самоубийственная затея Черного Барса с этим дурацким марафоном. В результате этой корректировки то, что изначально составляло основную суть упомянутого плана, отошло на второй план, превратившись в мелкую, незначительную с виду деталь — этакий винтик, скрепляющий между собой детали ударно-спускового механизма. Винтик как таковой, сам по себе — сущая чепуховина, особенно если не знать, откуда он выпал, — но без него грозное оружие превращается в кусок железа, такой же бесполезный, как валяющийся в канаве ржавый обрезок водопроводной трубы.

Микроавтобусы, в которых были устроены раздевалки для участников организованного Дугоевым публичного самоубийства, стояли в дальнем углу пустующего складского ангара, метрах в пятидесяти от освещенного фарами, окруженного толпой пространства импровизированной спортивной арены. Здесь же находилась и машина скорой помощи. В ее кабине горел потолочный плафон, в тусклом желтушном свете которого скучающий водитель читал спортивную газету, краем уха завистливо прислушиваясь к выкрикам распорядителя и похожему на штормовой прибой реву толпы. Ему оставалось только посочувствовать: бедняга не имел права присоединиться к публике, поскольку кому-нибудь из спортсменов в любой момент могла понадобиться срочная госпитализация. Салон «скорой» тоже был освещен, и через распахнутые задние двери Глеб увидел усталого врача в форменном комбинезоне, который, отрабатывая полученный от устроителей шоу гонорар, слой за слоем лепил марлю и пластырь на почерневшую переносицу предыдущего соперника Дугоева. Пациент шипел сквозь стиснутые зубы, дергал головой и сдавленно матерился. Снаружи у дверей, наблюдая за процессом, стояло несколько человек — три или четыре охранника в черных майках и заправленных в высокие ботинки камуфляжных брюках и какой-то суетливый тип в спортивном костюме — секундант, а может быть, тренер. Впрочем, последнее представлялось Глебу сомнительным: судя по обстановке, вряд ли кто-либо из участников данного мероприятия поставил о нем в известность своего менеджера.

Он тенью проскользнул за спинами жадно глазеющих на кровь охранников и тихо растворился в сумраке за микроавтобусами. Здесь пахло сырым цементом, дизельным топливом и табачным дымом, в темноте разгорались и гасли огоньки двух или трех сигарет. Со стороны ринга доносился рев толпы и усиленный мегафоном голос рефери, который возвещал результат очередного поединка.

— Четыре — ноль, — произнес в темноте негромкий хрипловатый голос. — Выносливый черт!

— Кавказцы — они такие, — откликнулся другой. — Недаром же половина сборной по борьбе оттуда! Ничего, сейчас твой его уделает. А твой не справится — мой загасит. Не железный же он, в самом-то деле!

— Дубовый, — предположил первый голос. — Как весь, не знаю, но башка точно из дубового комля. Надо же было такое учудить! Сатисфакция ему понадобилась… Будет тебе сатисфакция, баран!

— Что баран, то баран, — ответили ему, и по голосу чувствовалось, что собеседник ухмыляется. — Прикинь, заявился к моему и спрашивает: «А правда, что ты мне полуфинальный бой за бабки слил?» Типа он не в курсе!

— Ну, не скажи. Был бы в курсе, зачем бы ему тогда понадобилась вся эта бодяга?

— Для пиара.

— Ни хрена себе пиар! Он же после такого пиара до конца жизни с инвалидного кресла не встанет! Ладно, хрен с ним, сам напросился. Все, давай, я погнал, сейчас наш выход.

Вскоре из крайнего микроавтобуса вышла и направилась в сторону ринга небольшая группа людей. В центре, одетый в полосатый халат и пляжные шлепанцы, шел бритоголовый мужчина лет тридцати пяти с крутыми плечами и могучим бычьим загривком — очередной боец, как и его предшественники, твердо намеренный доказать Черному Барсу, что без денег своего тренера тот не стоит выеденного яйца. Впереди, светя под ноги сильным ручным фонарем, шагал охранник, еще двое на всякий непредвиденный случай прикрывали участника состязания с флангов. Шествие замыкал, неся полотенце и бутылку с водой, секундант — тот самый обладатель хрипловатого голоса, что предрекал Дугоеву жизнь в инвалидном кресле.

На полпути они были вынуждены остановиться, встретив неожиданное препятствие в лице некоего неизвестного гражданина достаточно предосудительной наружности. Гражданин был одет не по погоде: верхняя одежда на нем отсутствовала, зато на переносице кривовато сидели сбившиеся на сторону темные солнцезащитные очки. Небритая физиономия имела то расслабленное и одновременно деревянное выражение, которое свойственно людям, находящимся в шаге от сильного алкогольного отравления. Гражданин покачивался и распространял запах перегара, такой сильный, что чувствовался даже сквозь запах дыма от сигареты, что тлела у гражданина в зубах.

— Прошу прощения, — слегка заплетающимся языком сказал он, — всего один вопрос. Ну что, вам жалко, что ли?

— Погоди, — сказал бритоголовый боец охраннику, который уже протянул руку, намереваясь убрать алкаша с дороги. — Ну?

— Скажите, пожалуйста, — глотая звуки и целые слоги, обратился к нему пьяный, — а вам не совестно? Ну вот совсем-совсем? Ни капельки?

— Че-го-о?! — набычился боец.

— А я чего, я — ничего, — извиняющимся тоном забормотал пьяный. — Просто как-то некрасиво получается…

— Что некрасиво?

— Да вот это все… Вы же понимаете, что после четырех боев подряд им можно полы мыть, но все равно идете на ринг. Неспортивно как-то…

Боец снова удержал охранника, порывающегося прекратить дискуссию силовыми методами.

— Его никто силком на ринг не гнал, — сказал он спокойно. — Сам захотел доказать, что у него писюн длиннее и яйца тверже, чем у нас всех, вместе взятых. Вот пускай теперь и не жалуется… Это он тебя, что ли, подослал? Передай ему, что уже поздно. Деньги свои пусть засунет себе в зад…

— Какие деньги? — перебил его пьяный, в голосе которого теперь звучало неимоверное пренебрежение. — Кто тебе, петушаре, деньги предлагает? Да я сам, если захочу, тебя соплей перешибу!

— Уберите, — не опускаясь до практической проверки последнего хвастливого заявления, коротко распорядился боец.

— Но-но, не лапай! — завопил пьяный, неожиданно ловко увертываясь от рук пытающихся схватить его охранников. — Не нарушай мое личное пространство, я щекотки боюсь! Пусти руку, козел!

Выдвинув последнее требование, он неуклюже размахнулся и засветил кулаком в глаз охраннику, которому удалось-таки схватить его за рукав. Это было не очень больно, но крайне оскорбительно; охранник немедленно осатанел и попытался дать сдачи, но пьяный рванулся, вывернулся, рукав его фуфайки с треском оторвался, и нарушитель спокойствия вновь обрел временно потерянную свободу передвижений.

— Кофту порвал, козел! — возмутился он, отскочив от противника на пару метров. — И откуда только вас, пидоров, берут, с какой, сука, помойки?

На него кинулись втроем, он опять увернулся, потом еще раз и еще. Над гомоном толпы витал голос распорядителя, возвещающий имя очередного участника кровавого марафона. Не имея ни времени, ни желания ждать окончания затеянной случайным поборником справедливости игры в салочки с охраной, поименованный участник махнул рукой своему секунданту и продолжил путь. Прямо по курсу сияло размытое облако света, на фоне которого сплошным неровным частоколом торчали головы и машущие руки зрителей. Впереди бестолково мельтешил, мечась из стороны в сторону, фонарь, обозначавший сложный зигзагообразный маршрут, которым пьяный чудак пытался уйти от погони. Его судьба на ближайшее время была столь же предсказуема, сколь и незавидна, и Паша Молния — так звали бойца — без усилий выбросил этого дурака из головы: нужно было хорошенько настроиться на предстоящий бой, потому что Черный Барс, даже вымотанный до предела, оставался Черным Барсом — действующим чемпионом России.

Упомянутый несколько выше маленький винтик, воплощенный в прозвучавшем из уст Глеба Сиверова призыве к человечности, сам по себе не мог ни на что повлиять и что-либо изменить. Но, будучи вставленным куда надо, он сыграл свою роль: ударно-спусковой механизм сработал, боек с силой опустился на капсюль, пороховой заряд воспламенился, и пуля, покинув канал ствола, устремилась к цели.

Внешне все это, разумеется, никоим образом не напоминало полет пули и, уж тем более точное попадание в цель. Окончательно взопревший распорядитель, вооружившись мегафоном, прокричал имя следующего участника: Паша Молния. Ник-Ник не сумел сдержать горестный вздох: Паша не зря получил свое прозвище. В прошлом он четырежды выигрывал чемпионат России и до сих пор, несмотря на уже солидный по спортивным меркам возраст, реально претендовал на то, чтобы завоевать чемпионский пояс в пятый раз.

Марат поднялся с табуретки, оттолкнув своего секунданта — какого-то незнакомого Безродному подозрительного субъекта, что неумело суетился вокруг него с полотенцем. По уму, это самое полотенце давно следовало бросить на ринг, но совета Ник-Ника тут никто не спрашивал. Он мог попробовать вмешаться, но что толку? На ринг его не пустят, а из-за спин охраны он может кричать все, что заблагорассудится: Марат все равно не отреагирует. Все, что может сказать ему тренер, он прекрасно знает сам; он знал это, когда обзванивал своих соперников, предлагая честный реванш, и многие из них наверняка говорили ему то же самое, но этот упрямый ишак все равно поступил по-своему, пытаясь доказать что-то не столько окружающим, сколько себе самому. И Николай Николаевич знал: он не успокоится, пока не добьется своего или не сдохнет на ринге. А впрочем, почему «или»? В данном случае это одно и то же…

Марат стоял едва заметно покачиваясь. Поднялся он раньше времени — его противник еще не вышел на ринг, — и Ник-Ник вдруг понял, что парень находится в полуобморочном состоянии и не вполне ясно осознает происходящее. Что ж, в этом при желании можно было найти кое-что утешительное: если Марат не оклемается, первый же, нанесенный вполсилы, пробный удар Паши Молнии его вырубит, и дело, быть может, обойдется малой кровью. Вот только Паша — не дурак, опыта ему не занимать, и Марата он недолюбливает. Он сразу увидит, в каком состоянии находится соперник, и очень может статься, что его пробный удар окажется не таким уж и слабым…

В неровный гомон ожидающей начала очередного поединка толпы вдруг вклинился какой-то новый звук — отдельные резкие выкрики, гулкий топот ног по капотам автомобилей, что кольцом окружили арену, звон бьющегося стекла… «Стой, сука!!!» — нечеловеческим голосом заорал кто-то, и на освещенное пространство, протолкавшись через плотные ряды зрителей, боком, едва не упав, но в самый последний момент каким-то чудом удержавшись на ногах, вывалился какой-то человек — без куртки, в серой фуфайке с наполовину оторванным рукавом и, судя по тому, как он двигался, пьяный в лоскуты.

За ним, бесцеремонно расшвыривая зрителей, на ринг выбежали качки в одинаковых черных майках и камуфляжных штанах — охрана, прошляпившая момент, когда потенциальный возмутитель спокойствия превратился в кинетического, и теперь с примерным рвением пытавшаяся загладить свой промах.

Распорядитель раскинул в стороны руки, в одной из которых был мегафон, преграждая хулигану дорогу. Нарушитель неуклюже поднырнул под препятствие, притормозил, ухватившись за талию распорядителя, и пару секунд бегал вокруг него, как вокруг дерева, увертываясь от мускулистых лап преследователей.

Толпа встретила это происшествие гоготом и одобрительным свистом. Как любая толпа в любой точке планеты, она жаждала крови, за лицезрение которой с нее взяли немалые деньги. Но пьяного чудака, затеявшего игру в догонялки с охраной, она встретила вполне доброжелательно, как цирковая публика встречает клоуна, веселящего ее между выступлениями фокусника и дрессировщика крокодилов. Это было просто еще одно развлечение, да к тому же бесплатное и потому особенно приятное.

Один из охранников настиг наконец пьянчугу, схватил и облапил сзади обеими руками, как медведь украденный на пасеке улей. Другой, убедившись, что нарушитель надежно зафиксирован и уже никуда не побежит, занес для удара резиновую дубинку. Неожиданно для всех пьяный коротко и точно ударил его ногой в пах, заставив сложиться пополам, а потом резко запрокинул голову, нанеся тому, что держал его сзади, ослепляющий удар затылком в лицо. Тычок локтем в солнечное сплетение довершил процесс освобождения, и Ник-Ник нисколечко не удивился, когда третий и последний из выбежавших на арену охранников спиной вперед улетел обратно в толпу, получив красивый, как в учебном пособии, апперкот.

— О!!! — нестройным хором выдохнула толпа.

Толстяк в проклепанной мотоциклетной куртке и украшенной изображениями человеческих черепов черно-белой бандане, стоявший рядом с Ник-Ником, повернулся к нему и спросил:

— Слушай, земляк, мне кажется или этот чокнутый — твой знакомый? Во жжет! Интересно, чего он нанюхался?

Безродный немного помедлил с ответом. Охранники лезли на ринг уже со всех сторон; публика орала и свистела, охранников пытались задержать, хватая за одежду, — общественное мнение явно было на стороне нарушителя, который вопреки логике и здравому смыслу все еще метался по арене как угорелый, оставаясь неуловимым и между делом одного за другим сбивая с ног тех, кому давно полагалось бы скрутить его в бараний рог. Ник-Ник, разумеется, уже узнал его и не мог не отдать должное ловкости, а главное, уму Молчанова. Он нашел, пожалуй, единственный верный способ остановить стихийное бедствие, не ставя под сомнение честность Марата. Пока что он неплохо справлялся со своей задачей, но ему не мешало бы помочь.

— Сам ты говна нанюхался, бурдюк зловонный! — повернувшись к толстяку в мотоциклетной куртке лицом, громко и внятно сообщил Николай Николаевич.

— Ты чего, дед? — изумился пузан. — Я старость уважаю, но за такие слова могу и в бубен настучать!

— А ты попробуй, кабан обхезанный, — предложил Ник-Ник и, чувствуя себя в своей стихии, первым перешел от слов к делу.

Толстяк, взмахнув руками, завалился на соседей. Кто-то из них пнул его ногой в пузо; кто-то другой с разворота врезал Ник-Нику по уху, да так, что у него перед глазами замельтешили звездочки. По толпе, разбегаясь в стороны, как круги по воде, покатилась волна тычков, толчков и зуботычин, в воздухе замелькали кулаки и пивные бутылки. Отдельные очаги драки разрастались, ширились, сливались друг с другом, и вскоре побоище, как лесной пожар, распространилось по всей толпе. Все ожесточенно и бестолково дрались со всеми, отдавая особое предпочтение охранникам, если те по счастливой случайности подворачивались под руку. Бацилла насилия заразнее сифилиса, и почтеннейшая публика, разогретая предшествовавшим массовой драке кровавым зрелищем, давала выход своей агрессии с таким рвением, словно тоже пыталась кому-то что-то доказать — например, что две-три сотни человек при определенных условиях способны в мгновение ока превратиться в стадо взбесившихся обезьян.

На ринге тоже кипела драка — не бой, пусть себе и без правил, а беспорядочная, жестокая потасовка, где каждый был за себя и против всех. Пластиковые стулья, на которых между раундами отдыхали бойцы, были мгновенно реквизированы для нужд воюющих сторон и в два счета разнесены в щепки, рефери позорно бежал, потеряв мегафон, часть волос, воротник рубашки и немного крови. Слегка напуганный масштабами собственноручно спровоцированного разрушения Глеб Сиверов набросил на обалдело вертящего головой из стороны в сторону Дугоева халат и почти силой поволок его, слабо сопротивляющегося, едва переставляющего ноги, сквозь беснующуюся толпу туда, где осталась машина. У него было опасение, что на пути этой спасательной миссии может встать все еще жаждущий реванша Паша Молния, но опасался он напрасно: для Молнии нашлась масса других дел. В толпе хватало ухарей, готовых многое отдать за возможность безнаказанно (если не принимать в расчет риск получить сдачи) навесить по сопатке экс-чемпиону России по боям без правил, и теперь, когда такая возможность нежданно-негаданно представилась, люди спешили ее реализовать. Мелькающий в толпе заметный полосатый халат действовал на них, как красная тряпка на быка, и, чтобы избежать серьезных повреждений своего драгоценного организма, экс-чемпиону приходилось работать не покладая рук.

Впрочем, сам Глеб тоже не скучал, прокладывая дорогу напрямик через самую гущу драки и стараясь по мере возможности не дать толпе сбить с ног и растоптать пьяно шатающегося Марата. Через какой-то промежуток времени, показавшийся ему нестерпимо долгим, а на деле вряд ли составлявший больше тридцати секунд, к ним присоединился Ник-Ник — встрепанный, с распухшим ухом, со свежей царапиной на щеке и сбитыми в кровь костяшками пальцев, в порванной куртке и очень сердитый. Чувствовалось, что ему многое хочется сказать как своему воспитаннику, так и его телохранителю, но разговаривать было невозможно, и, отражая наскоки с флангов, которые здесь, на периферии драки, были редкими и достаточно вялыми, они без дальнейших приключений добрались до пикапа Ник-Ника.

Затолкав вяло отругивающегося чемпиона на заднее сиденье, Глеб уже собирался нырнуть следом, чтобы покинуть превратившийся в поле битвы ангар до прибытия полиции, как вдруг, оглянувшись напоследок, заметил нагло стоящий поодаль «форд-фокус» белого цвета с до боли знакомыми номерами. «Совсем страх потеряли, сволочи», — подумал он и захлопнул дверцу, в которую только что собирался залезть.

Безродный немедленно выставил голову в окошко.

— Ты чего? — спросил он, благо тут, в стороне от эпицентра сражения, можно было с грехом пополам слышать друг друга.

— Езжайте, — сказал Глеб, как лошадь, похлопывая пикап по пыльному борту. — У меня здесь еще дела. Доберусь своим ходом.

— Оторвут тебе башку, — предупредил Ник-Ник. — Впрочем, тебе виднее, башка-то твоя. — Он помолчал, а потом добавил: — Спасибо.

— Спасибо не булькает, — не спеша выходить из образа, сообщил Сиверов и опять хлопнул ладонью по пыльному холодному железу. — Пошел!

Пикап завелся, бархатно рыкнул двигателем и укатил. Глеб обернулся и неторопливой походкой направился к белому «форду». Фары машины вдруг зажглись, резанув по глазам нестерпимо ярким светом. Сиверов прикрыл глаза ладонью, только теперь обнаружив, что в драке потерял очки, но не остановился. Фары погасли так же неожиданно, как включились, обе передние дверцы «фокуса» почти синхронно распахнулись, и оттуда выбрались два субъекта в одинаковых темных костюмах. «Двое из ларца, одинаковы с лица», — подумал Глеб, но, приглядевшись, понял, что первое впечатление на этот раз оказалось обманчивым. Ребята действительно были почти одного роста и примерно одинаковой комплекции, с крутыми плечами и широкими мускулистыми загривками, одинаково одетые и с одинаково бесстрастными лицами, выдававшими в них профессионалов. Тот, что стоял слева от машины, пока не шевелился, здорово смахивал на манекен из витрины дорогого бутика; тот, что справа, выглядел намного человечнее, поскольку один глаз у него заплыл, галстук отсутствовал, а на пиджаке не хватало двух пуговиц и был с мясом вырван нагрудный карман. Глеб заметил, что напарник время от времени бросает в его сторону короткие осуждающие взгляды, явно считая участие коллеги во всеобщем увеселении неспровоцированным, а следовательно, излишним и предосудительным.

Глеб рефлекторно потянулся к левой подмышке и бессильно уронил руку: пистолет вместе с курткой остался в машине Ник-Ника, которая сейчас была уже далеко. У него разом заныли все места, до которых сумели дотянуться охранники и наиболее резвые добровольцы из публики.

— Ловко проделано, — первым нарушил молчание гражданин с подбитым глазом.

— Рад, что вам понравилось, — осторожно сказал Глеб, решив, что «включить пингвина» можно и позже, когда подвернется более серьезный повод.

— Садитесь в машину, Глеб Петрович, — сказал второй, снова бросив на напарника косой, полный сочувственного осуждения взгляд. — Нужно поговорить.

— Вы меня с кем-то путаете, — сказал Глеб, — я не Глеб Петрович, я… Собственно, это не ваше дело, кто я.

— Мы знаем, кто вы, — потрогав синяк, сказал тот, что справа.

— Садитесь, — настойчиво повторил второй — тот, который слева.

— Не пойдет, — заупрямился Сиверов. — Я-то не знаю, кто вы! А вдруг маньяки?

— Угу. Педофилы, — фыркнул счастливый обладатель фингала, за что удостоился еще одного, теперь уже откровенно сердитого взгляда напарника.

Последний не стал углубляться в дальнейшее обсуждение всевозможных «вдруг» и «если», а просто запустил руку во внутренний карман пиджака и, вынув оттуда, протянул Глебу закатанную в твердый прозрачный пластик карточку с фотографией и набранной большими латинскими буквами надписью, при виде которой у того немного отлегло от сердца.

— Московское бюро Интерпола, — сообщил владелец карточки то, что уже и так стало очевидным. — Садитесь. Разговор важный, и для вас, поверьте, он важнее, чем для нас.

* * *

Сентябрь плавно перетек в теплый, мягкий октябрь, кроны деревьев пожелтели и сделались прозрачными, обнажив хитро запутанный узор ветвей, похожий на рисунок тушью, сделанный тонким пером на блекло-голубой бумаге неба. На пожухлой, все еще упрямо сохраняющей темно-зеленый цвет траве газонов громоздились в ожидании машины, которая вывезет их за город, пестрые конические кучи сметенной неутомимыми дворниками листвы. Здесь, в городе, листву уже давным-давно не жгли, но Петру Кузьмичу все равно чудился знакомый с детства горьковатый запах тлеющих листьев.

— Унылая пора, очей очарованье, — вторя не столько его мыслям, сколько настроению, нараспев продекламировал Вышегородцев.

Не вынимая рук из карманов расстегнутого легкого пальто, он наподдал носком ботинка лежащую у бордюра кучку листьев, заставив их взметнуться в воздух и разлететься в стороны. В отдалении размеренно шаркала метлой, формируя точно такую же кучку — бог весть которую по счету за этот день, — немолодая дворничиха в грязноватом оранжевом жилете. Петр Кузьмич открыл рот, чтобы сделать ядовитое замечание, но передумал и промолчал: друг Андрюша не хуже его знал прописную истину, гласящую, что чужой труд надо уважать. И раз не счел необходимым ей последовать, значит, имел на то какие-то причины — может быть, сугубо личного, а возможно, и общечеловеческого, философского характера. Например: обязанность дворника — убирать то, что разбросали другие, вот пускай и убирает. Или глубже — где-то так: если без воли Всевышнего и лист с дерева не упадет, то кто такая дворничиха или даже мэр Москвы, чтобы нахально убирать и выбрасывать на помойку то, что не они сюда положили? Это они нарушают установленный свыше порядок, а Андрей Викторович, напротив, в меру своих слабых сил пытается его восстановить…

— Черт, — прервав его размышления, с легкой досадой произнес Вышегородцев, — человек убирает, а я свинячу, как маленький.

В своем раскаянии он дошел даже до того, что, приостановившись, поддел ногой разбросанные листья, действительно вернув на место штуки две или три. На общую картину это почти не повлияло, зато совесть свою Андрей Викторович, кажется, успокоил. Ни черта он не философствовал, а просто хулиганил от избытка энергии — вот именно как маленький.

Впереди, метрах в десяти, держась по сторонам аллеи, шли два охранника; сзади на таком же расстоянии и тем же порядком топали еще двое. Обе машины, хозяйский «майбах» и джип охраны, со скоростью пешехода ползли параллельным курсом, и, посматривая по сторонам, Петр Кузьмич время от времени сквозь поредевшую листву и завитки чугунной ограды бульвара видел справа от себя оранжевые вспышки ламп аварийной сигнализации.

— Слушай, — снова нарушил молчание Вышегородцев, — а ты зачем меня сюда вытащил? Осенью полюбоваться? Выхлопных газов нюхнуть? Да еще и в таком сопровождении… Только бронетранспортера не хватает! И парочки вертолетов над головой, чтобы уж наверняка — ни-ни, ни мышка, ни мошка. А? Это у тебя паранойя развивается или происходит что-то, о чем я не знаю?

— Это у меня паранойя, — подумав, сказал Стрельцов. — Или происходит что-то, о чем мы оба не знаем. А должны бы знать.

— Вон оно как, — озадаченно протянул Андрей Викторович и, углядев поблизости скамейку, предложил: — Присядем?

— Пальто испачкаешь, — предупредил Стрельцов.

— Пальто, — назидательно воздев указательный палец, сообщил Вышегородцев, — предназначено для защиты моего зада и остальных частей организма от нежелательных воздействий окружающей среды — холода, ветра, грязи, — а не для того, чтобы я ходил и думал, как бы ненароком его не запачкать. Это оно меня должно беречь, а не я его. Компрене ву, мон шер?

— Ферштейн помаленьку, — хмыкнул Петр Кузьмич, вслед за хозяином направляясь к облюбованной им скамейке.

— Ну, — усевшись и положив ногу на ногу, произнес Вышегородцев тоном, которым обычно начинают застольную беседу, — изволь объясниться. Что это еще за криминальная мелодрама?

— Драма, — поправил Стрельцов. Произведя мысленный подсчет, он вынул из кармана пальто пачку сигарет, открыл, понюхал, закрыл и спрятал обратно в карман. — Мелодрама — это когда любовь до гроба и все рыдают, обливаясь слезами и соплями. А у нас драма — накал страстей и никаких выделений из носа, разве что в случае насморка.

— И в чем соль сюжета?

Петр Кузьмич полез в другой карман пальто, вынул оттуда сложенную вчетверо и для сохранности обернутую целлофаном газету, распаковал ее и протянул Вышегородцеву.

— Выражаясь на твоем любимом диалекте, вуаля.

Андрей Викторович брезгливо отстранился, не сделав попытки взять газету в руки.

— Что ты мне суешь всякую гадость? Если там очередная утка про меня, я даже знать ничего не хочу. Было много, будет еще больше — нашел чем удивить, из-за чего волноваться!

— Не припомню, чтобы я волновался сам и беспокоил тебя из-за мелочей, — сухо произнес Стрельцов. — Если я что-то забыл, напомни.

— Ну-ну, уже и обиделся. Смотрите, какая цаца! Что это с тобой сегодня? Ну извини. Если там что-то важное, будь добр, изложи своими словами. Все равно я этот пипифакс в руки не возьму. У меня зарок, он же обет… Кстати, где ты ее подобрал?

— В сортире, у нас на первом этаже, — не сдержав ухмылку, сказал Петр Кузьмич.

— Ну, я же говорю: пипифакс! Надо было использовать по прямому назначению и выбросить, там есть такая специальная корзина… А ты — в карман! Да еще и мне суешь.

— Все? — выждав несколько секунд, терпеливо спросил Петр Кузьмич. — Фонтан остроумия иссяк?

— Извини, — повторил Вышегородцев. — Просто погодка — загляденье! Не располагает, понимаешь, к чтению бульварной прессы и прочим мазохистским экзерсисам. Так что там у тебя за информационная бомба?

Поколебавшись, Петр Кузьмич все-таки закурил. Охрана была на местах, посторонних лиц в пределах видимости не наблюдалось, но глодавшее его на протяжении двух последних недель беспокойство не ослабевало. Сделав несколько жадных затяжек, он заговорил:

— Опубликованный здесь опус, который я хотел предложить твоему вниманию, содержит описание событий, имевших место быть около двух с половиной недель назад, естественно, здесь, в Москве, в одном из спальных районов. После нескольких покушений на жизнь, здоровье и личное имущество небезызвестного тебе черного барашка, взращенного и окрепшего среди зелени высокогорных лугов Северного Кавказа…

— А можно попроще и без экскурсов в древнюю историю? — перебил его Вышегородцев. От его отличного настроения почему-то не осталось и следа, голос стал отрывистым, а взгляд внимательным и острым.

Убедившись, что привел приятеля в приличествующее случаю состояние настороженной сосредоточенности, Стрельцов продолжил:

— Короче говоря, известный тебе старый хрыч нанял для своего бойцового петуха личного телохранителя. Тот оказался парнем ловким и во время очередного покушения запросто, как два пальца обсморкать, нафаршировал киллера свинцом.

— Наповал? — заинтересовался рассказом Вышегородцев.

— Ты даже этого не знаешь, — с упреком сказал Петр Кузьмич.

— А это не моя, это твоя обязанность — знать такие вещи, — напомнил Андрей Викторович. — Я не обязан вникать в тонкости работы водопроводчика или, скажем, электрика. Ты прости, пожалуйста, за такую параллель и, ради бога, не обижайся. Тут, как говорится, Платон мне друг, но истина дороже. А истина в том, что я как руководитель заинтересован, чтобы вода исправно текла из кранов и ниоткуда больше, при нажатии на выключатель загорался свет, а не проводка и чтобы по офису не шлялись посторонние громилы в масках, отстреливая сотрудников, насилуя секретарш и присваивая ценные документы и оргтехнику с целью личной наживы. За первое отвечает водопроводчик, за второе электрик, за третье — ты. А за четвертое, пятое и так далее — другие специалисты, в совершенстве владеющие соответствующими профессиями. Мое дело — координировать процесс, а не гайки крутить и не киллеров выслеживать… — Он перевел дух и другим, почти просительным тоном поинтересовался: — Не обиделся?

— Ни боже мой, — непринужденно солгал Стрельцов. — Но вынужден заметить — тоже не в обиду, а исключительно в интересах истины: только что изложенная тобой позиция хороша и удобна ровно до тех пор, пока тебя как следует не припекло. А припечет тебя, — добавил он, чтобы окончательно сравнять счет, — в ближайшее время. Полагаю, прямо сейчас — если, конечно, ты изволишь выслушать меня до конца.

— Уже боюсь, — сказал Вышегородцев. Шутки не получилось: тон и выражение лица у него были отнюдь не юмористические.

— Правильно делаешь. Хотя, вполне возможно, у меня действительно начинается психоз и все эти страхи мне просто мерещатся.

— Хорошо бы, — заметил Андрей Викторович.

— Да, хорошо бы… Так вот, что до киллера, то с ним все в порядке. Упомянутый телохранитель — этого, кстати, в заметке нет, но я себя тоже не на помойке нашел, — как выяснилось, не только метко стреляет, но и недурно соображает. Другой на его месте просто понаделал бы в парне дырок и был бы до смерти рад, что вообще в него попал, а этот решил взять киллера живьем — сам понимаешь, с какой целью. Он нанес ему два ранения, одно в запястье, другое в лодыжку, лишив возможности как вести огонь, так и покинуть место неудачного покушения. Если бы этим все и кончилось, сейчас кое-кто рыдал бы в жилетку следователю в допросной камере следственного изолятора. Но один из приятелей киллера оказался человеком предусмотрительным и, когда увидел, в какую сторону дует ветер, из-за угла всадил бедняге пулю в висок.

— И что?

— И все. Казалось бы, все. Но в последнее время мне почему-то начало мерещиться, что эта история может иметь продолжение.

Вышегородцев испустил тяжелый мученический вздох и поплотнее запахнул на груди пальто.

— Глупая затея, — сказал он. — Вся от начала до конца какая-то дурацкая. Как доставать занозу топором.

— Целиком и полностью с тобой согласен, — в свою очередь вздохнул Стрельцов. — Каюсь, я узнал о ней слишком поздно, когда уже ничего нельзя было отменить. Ну что с них возьмешь — спортсмены! Поотбивали друг другу все мозги, а мускулатурой думать затруднительно…

— Так что тебя все-таки беспокоит? — с оттенком нетерпения спросил Андрей Викторович.

— Вот эта фотография, — щелкнул ногтем по газетной странице Петр Кузьмич. — Это, как ты можешь догадаться, сотрудники органов охраны правопорядка грузят в «воронок» меткого стрелка — телохранителя господина Дугоева. По подозрению, сам понимаешь, в умышленном убийстве прохожего, который совершенно случайно имел при себе автомат системы Калашникова и из чистого озорства направил его на подозреваемого…

— Не понимаю, — вглядевшись в снимок, еще нетерпеливее сказал Андрей Викторович. — Вряд ли предметом твоего беспокойства могут служить эти два сержанта — хоть оптом, хоть в розницу. Любые проблемы с ними можно уладить при помощи стодолларовой купюры. А третьего на этом снимке мать родная не узнает, поэтому он тоже не в счет.

— Видишь темное пятно на лице? Похоже на солнцезащитные очки, верно?

— Похоже, — согласился Вышегородцев. — И?..

— Помнишь Потапчука? Исполнитель, которого мне рекомендовали, носил такие очки, практически не снимая, — даже в помещении, даже в сумерках, говорят, даже ночью. Есть такая болезнь с длинным названием — вернее, не столько болезнь, сколько дефект зрения, возникающий в результате сильного травматического воздействия, например ранения. Грубо говоря, светобоязнь. Человек отлично видит в темноте, а дневного света не переносит — больно ему… Достаточно редкая штука.

— Особенно после Афганистана, Чечни и всего остального, что было в промежутке между ними, — иронически поддакнул Вышегородцев. — Уверен, только в Москве людей с таким диагнозом не меньше сотни. Большинство из них обзавелись своей болячкой на войне, и не в штабе, заметь, не на складе, а в бою, на переднем крае. А чем зарабатывают себе на жизнь эти обрубки, ты знаешь лучше меня — наемники, киллеры… ну и телохранители, наверное. И все, даже те, кто никогда про эту твою светобоязнь и слыхом не слыхивал, время от времени появляются на людях в темных очках. Даже я их иногда надеваю, так что ж ты теперь — пристрелишь меня за это?

— Иногда руки так и чешутся, — пользуясь старинной дружбой с работодателем, признался Стрельцов. — Нет, ты все правильно говоришь. Светобоязнь, военное прошлое и навыки ворошиловского стрелка — сочетание качеств не слишком распространенное, но, скорее всего, и впрямь не уникальное. К тому же я своими глазами видел, как нашему киллеру вогнали пулю в голову. Но — издалека. И потом, тебе не кажется, что вокруг нас стали чересчур часто возникать люди с перечисленным мной набором редких качеств? А вдруг это не два разных человека, а один и тот же?

— Воскрес, — язвительно предположил Вышегородцев. — Да ты и впрямь болен!

— А может, не умирал? — выдвинул встречное предположение Петр Кузьмич. — Повторяю, я видел его смерть с очень приличного расстояния и при очень плохом освещении.

— Тогда этот парень действительно большой ловкач, — хмыкнул Андрей Викторович. — Только я в это, извини, не верю. Да и потом: ну и что с того?

— Тот, кто разыграл такой спектакль однажды, мог провернуть нечто подобное и до и после своей предполагаемой кончины.

У Вышегородцева вытянулось лицо.

— Да типун тебе на язык! — почему-то вдруг перейдя на шепот, испуганно воскликнул он. — Я лично был на похоронах!

— И что ты лично видел? Закрытый гроб? Урну с чьим-то прахом — и хорошо, если не пустую? Любительский фильм плохого качества, в котором кто-то похожий на Потапчука катится вниз по ступенькам? Пачку бумажек, которые можно распечатать в любом количестве экземпляров? Что?

— Ты, Петенька, самый настоящий псих, — с уверенностью объявил Вышегородцев. — Выражаясь высоким стилем, одинокий путник, заблудившийся в лабиринте собственных мрачных фантазий. Ау, Петруша! Выходи из сумрака, мне тебя не хватает! Если предположить, что мы до сих пор в разработке у Потапчука и рядом с нами, буквально на расстоянии вытянутой руки, находится его человек, мы давно уже должны быть за решеткой и, вот именно, плакать в жилетку строгому, но справедливому следователю. А мы — вот они! Не спорю, — уловив нетерпеливое движение начальника охраны, железным тоном предвосхитил он возможные возражения, — в этих твоих построениях прослеживается определенная логика. При некотором напряжении чувств я даже могу допустить, что ты прав. Но тебе не кажется, что подобные предположения вполне поддаются проверке? Хотя бы теоретически, а? Что и возвращает нас к вопросу о твоих прямых должностных обязанностях.

— А вот это, голубчик, и есть самое интересное, — удивив его, спокойно сообщил Стрельцов. — Ты что же думаешь, я эти две недели пил запоем и на иконы крестился? Проверка… То-то, что проверка! Я ее произвел. И как ты думаешь, какие результаты она дала? Нулевые, голубчик, ну-ле-вы-е! Благодаря расторопности некоторых товарищей на месте той перестрелки сразу же после ее окончания появились представители средств массовой информации, а именно: трех телеканалов, двух информационных агентств и полудюжины газет. Все они вели фото- и видеосъемку, всем им было в интересах следствия настоятельно рекомендовано скрыть лицо задержанного, каковая рекомендация, как видишь, была добросовестно выполнена — такие, брат, нынче настали времена, все знают, что свобода печати — не игрушка, ее, как огнестрельное оружие, не всякому в руки дают…

— Но должны же были остаться оригиналы! Цифровые записи, пленки… я не знаю… негативы какие-нибудь!

— Должны были остаться. Но не остались. Нигде. И все молчат, как рыба об лед — ни гу-гу! Деньги предлагал — нос воротят, представляешь?

— Значит, мало предлагал.

— Ха. Ха. Ха, — раздельно произнес Стрельцов. — Не в этом дело, друг мой Эндрю. Просто, делая выбор между кошельком и жизнью, большинство людей по старинке предпочитает жизнь. Я так думаю. И еще мне кажется, что одиночка просто не в состоянии провести такую масштабную зачистку в столь короткий срок, да еще и так тщательно.

— Дерьмово, — подумав, сказал Вышегородцев. — Но погоди, у тебя же были какие-то связи в милиции… то бишь, тьфу ты, в полиции. Его же арестовали, разве не так?

— Его задержали, — поправил Стрельцов. — И, как мне удалось выяснить, выпустили в тот же день, что уже само по себе достаточно странно. А самое странное, что его недолгое пребывание за решеткой не оставило никаких следов — ни фотографий, ни дактилоскопической карты… Даже протокола первичного допроса, и того нет. Ну, как — припекает? Нет ощущения, что сидишь голым задом на горячей сковородке?

— Не понимаю твоего злорадства, — хмуро проворчал Вышегородцев. — Чему ты так радуешься? Мы в одной лодке, на одном корабле — стоим на капитанском мостике и видим, как на нас идет торпеда. Надо крутить штурвал, а не зубоскалить.

— Ты капитан, — напомнил Стрельцов. — Тебе решать, в какую сторону его крутить.

— Если все так скверно, очередную поставку лучше отложить, — сказал Андрей Викторович. — Просто на всякий случай, до выяснения.

— Деньги уже переведены на наш счет, — возразил Петр Кузьмич. — Нас просто не поймут. А не поняв, примут меры. Ты же их знаешь. Для них очень удобно, что нас двое. Одного можно шлепнуть — просто так, чтобы доказать серьезность своих намерений, — а с другим разговаривать, решать вопросы.

— М-да. Веселенькая перспектива.

— А поскольку ты у нас капитан и не обязан знать, в каком из закоулков трюма лежит интересующий наших заокеанских партнеров ценный груз, разговаривать им с тобой не о чем, и в живых они оставят того, кто располагает нужной информацией.

— А ты и рад.

— Отнюдь! Потому что в этой ситуации неизвестно, что лучше — смерть или жизнь по принципу «плохо, но недолго». Так что, мой капитан, ложиться на этот румб я вам настоятельно не рекомендую.

— Знаешь что, — сказал Андрей Викторович тоном, ясно свидетельствовавшим о том, что теперь его уже по-настоящему припекло, — а не пошел бы ты в ж…! Вся эта поганая ситуация — твоих рук дело. Сам напортачил, а теперь рассказываешь мне страшилки про оживших генералов и убийц-призраков. Ты себя со стороны послушай! Ну, бред ведь! Будь на моем месте психиатр, ты бы уже сидел в смирительной рубашке и рычал на санитаров! Что ты улыбаешься? Проверку он устроил, людей по информационным агентствам разослал… Просто поезжай в спортзал и посмотри. Ты же видел своего наемника, знаешь его в лицо. Вот и посмотри, он это или не он. Неужели трудно было сообразить!

— Нетрудно, — продолжая криво улыбаться, признал Стрельцов. — Но это был твой личный приказ: в целях конспирации не приближаться к Дугоеву на пушечный выстрел, чтобы о его связи с нашей компанией никто не догадался. Это как раз тот случай, когда руководитель полез не в свое дело и в приказном порядке заставил электрика ремонтировать выключатели клюшкой для гольфа.

— Что-то с тобой сегодня не то, — подумав, сказал Вышегородцев. — К чему-то ты явно клонишь, а вот к чему — хоть убей, не соображу. Может, скажешь прямо, без экивоков?

— Изволь, — кивнул Петр Кузьмич. — Откровенно говоря, без этого разговора можно было бы и обойтись, тем более что мои тревоги и подозрения, вероятнее всего, беспочвенны — по крайней мере, у меня есть все основания на это рассчитывать. Шансы на то, что мои, как ты выразился, мрачные фантазии воплотятся в реальность, крайне малы. Но они есть, и я просто хотел, чтобы ты это понял и перестал относиться к данной части нашего бизнеса как к веселой забаве. Ничего веселого тут нет, и пора тебе вернуться с небес на грешную землю. А то ты в последнее время что-то совсем заигрался в небожителя.

— Да пошел ты со своей душеспасительной риторикой! — огрызнулся Вышегородцев. — Тоже мне, Макаренко и Сухомлинский в одном флаконе!

— Это не риторика, и спасти я пытаюсь вовсе не твою душу, — возразил Стрельцов. — Я спасаю твой зад, а заодно и свой. Это было просто вступление, чтобы ты не брыкался, когда я дойду до сути.

— И в чем же суть?

— Суть в том, что мы с тобой сейчас вынуждены идти ва-банк — или пан, или пропал. Деньги получены, алмазы у нас на руках, срок их передачи назван и не подлежит изменению — то есть ходу нет ни назад, ни в сторону. Только вперед! И при этом вокруг происходит что-то непонятное, какая-то, чтоб ее, подозрительная муть. Поэтому, мой капитан, наведи у себя на мостике полный порядок, надень спасательный жилет и держись поближе к шлюпочной палубе. Если нашего курьера накроют в аэропорту — неважно, здесь или на том берегу, — через пять минут тебя не должно быть в офисе, а через час — в стране. Вот, собственно, и все, что я хотел тебе сказать.

— Дай-ка сигарету, — попросил Андрей Викторович. — Сволочь ты все-таки, Пьер Кузьмич, — добавил он, закурив и провожая глазами стремительно тающее в прозрачном воздухе погожего осеннего денька облачко дыма. — Хотя в уме тебе не откажешь. Если бы ты с этого и начал, я бы, пожалуй, послал тебя куда подальше. А так… Ничего не попишешь, придется внять!

— Уж будь так добр, — попросил Стрельцов и, наплевав на введенное собой же правило, закурил вторую сигарету подряд.

Глава 16

Серебристый полноприводной внедорожник с тонированными стеклами, переваливаясь с боку на бок и расплескивая колесами лужи, осторожно полз по лесной дороге. Подлесок подступал к ней вплотную с обеих сторон, ветки то и дело задевали забрызганные грязью борта, чертя на них свои горизонтальные извилистые автографы, и, слыша издаваемый ими противный скребущий звук, водитель досадливо морщился. Обязанность поддерживать автомобиль в идеальном состоянии как внутри, так и снаружи лежала на нем, и он с неудовольствием предчувствовал массу хлопот, что ждали его по окончании этой прогулки. Шикарный «лексус» с салоном из натуральной кожи оказался самым подходящим для нее транспортным средством в гараже хозяина, и сейчас, пытаясь свести к минимуму возможные повреждения и загрязнения этой дорогой игрушки, водитель поневоле вспоминал многочисленные телевизионные ролики, рекламирующие подобные авто. В этих роликах новехонькие джипы известнейших марок лихо преодолевали россыпи валунов, скальные выступы, глубокую грязь и стремительные горные реки. Реклама утверждала, что именно для этого они и предназначены, скромно умалчивая о том, во что обойдется ремонт подвески после одной-единственной подобной поездки — если, конечно, отчаянному парню, который на нее отважится, вообще посчастливится вернуться домой за рулем, а не на своих двоих.

Прокладывая путь через паутину абсолютно одинаковых с виду малоезжих проселков, которыми был вдоль и поперек изрезан лесной массив, водитель косился на экран спутникового навигатора. Толку от этого мудреного прибора здесь, в лесу, не было никакого: навигатор отчаянно врал, стрелка, указывающая направление движения, крутилась, как заблагорассудится, то и дело разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и каждый раз, когда это происходило, нарочито обезличенный женский голос принимался с выводящим из душевного равновесия тупым упорством вещать: «Неверное направление, разворот через пятьсот метров… разворот через триста метров… сто…» Дважды последовав совету развернуться и убедившись, что это ничего не меняет, водитель отключил сначала функцию голосовых сообщений, а затем и сам навигатор: без него шансы заблудиться явно были чуточку меньше.

— Давно бы так, — одобрил это мудрое решение расположившийся на заднем сиденье Петр Кузьмич Стрельцов. — Вот тебе, Слава, наглядный пример того, что такое на самом деле наша высокотехнологичная цивилизация. Час езды от Московской кольцевой, и все ее достижения псу под хвост — впору пересаживаться на лошадь и вспоминать, с какой стороны на деревьях мох растет.

— С северной, — блеснул эрудицией сидящий справа от водителя охранник. — Везде написано, что с северной. Хотя я однажды попытался проверить…

— И что? — живо заинтересовался водитель.

— Честно говоря, у меня получилось, что он растет где попало, а то и вообще со всех сторон.

Впереди дорога ныряла в ложбину, превращаясь в темный тоннель, над которым, смыкаясь в сплошной полог, нависали пестрые от поредевшей желто-красной листвы ветви каких-то кустов. Под колесами захлюпала вязкая черная грязь, затрещали сучья, которых набросал в глубокие колеи кто-то проехавший здесь незадолго до них. Черная, как сырая нефть, жижа, выдавленная из-под сучьев тяжестью машины, длинными струями выстреливала в стороны, окатывая обочины. Водитель задействовал передний мост, не имея ни малейшего желания по колено в грязи выталкивать машину в случае, если она забуксует и сядет на брюхо; двигатель сердито взревел, выбрасываемые из колеи бешено вертящимися колесами сучья несколько раз с глухим стуком ударили в днище, и «лексус» благополучно выскочил на сухое место.

Дорога сделала очередной поворот, и водитель с невольным вздохом облегчения нажал на тормоз. Впереди, забравшись на свободный от деревьев пятачок обочины и чуть не по самые окна утонув в море буро-желтых мертвых папоротников, стоял еще один автомобиль — тоже японский, тоже полноприводной, совсем новый и баснословно дорогой, он смотрелся здесь, в лесу, так же неуместно, как и серебристый «лексус» Стрельцова.

— Неужто приехали? — не поверил собственной удаче водитель.

— Молодец, — похвалил его Стрельцов. — Не растерял природные инстинкты. Чутье — оно, брат, лучше любого навигатора…

Он прислушался к своему собственному чутью, но оно молчало. Беспокойство, давно ставшее привычным фоном его существования, естественно, никуда не делось, но в последние дни оно ослабело, снизилось до приемлемого уровня. Причиной тому была недавняя поездка в спортзал — вернее, в спортивно-развлекательный комплекс, в одном из залов которого тренировался претендент на звание чемпиона мира по боям без правил Марат Дугоев.

Выяснить, был ли телохранитель будущего чемпиона тем самым человеком, которого покойный Чайник нанял для ликвидации генерала ФСБ Потапчука, Петру Кузьмичу так и не удалось. Как он и говорил Вышегородцеву, это был как раз тот случай, когда повышенная осторожность оказалась излишней и пошла во вред делу. Если бы он не так старательно обходил стороной этот чертов спортзал и активнее вмешивался в ход второстепенных событий, можно было избежать многих тревог и волнений, не говоря уже о глупостях, которых, оставшись без присмотра, наделал Лис. В этом случае Петру Кузьмичу, по крайней мере, не пришлось бы узнавать, что интересующий его человек исчез без следа, через две недели после его исчезновения. А он действительно исчез: его никто не видел с той самой ночи, когда он отыскал сбежавшего чемпиона и сорвал затеянное им самоубийственное мероприятие, устроив массовую драку в пустующем складском ангаре.

Видимых причин подаваться в бега телохранитель не имел, поэтому высказанное Лисом предположение, что этот самый Федор Молчанов либо убит, либо лежит в коме с проломленным черепом в какой-нибудь захолустной больничке, представлялось Петру Кузьмичу не только наиболее предпочтительным, но еще и самым правдоподобным. Если бы его опасения подтвердились, противник давно дал бы о себе знать тем или иным, более или менее неприятным способом. Но вокруг царили тишь, гладь и божья благодать, и, следовательно, всполошился он напрасно: никакой подставой, никаким коварным планом тут даже не пахло, и все, кто должен был умереть, честно умерли в порядке установленной очередности: сперва Потапчук, за ним киллер в темных очках и так далее, вплоть до исчезнувшего телохранителя. Он исчез, не забрав жалованья за целый месяц; для пропойцы, каковым, по словам всех, кто его знал, он являлся, такая сумма была целым состоянием, и отказаться от нее по доброй воле он просто не мог. Значит… Э, да что там! Все вместе это означало, что о нем можно с чистой совестью забыть. Даже профессионалы допускают ошибки, и даже смелым, умным, уверенным в себе людям свойственно иногда просыпаться в холодном поту, с колотящимся сердцем, испугавшись рожденного собственным подсознанием кошмарного монстра. Петр Кузьмич Стрельцов не был исключением из общего правила и после поездки в спортзал частенько ловил себя на чувстве неимоверного облегчения, которое испытываешь, проснувшись от собственного вопля и обнаружив, что опасность, от которой уже не чаял спастись, тебе всего-навсего приснилась.

Прощаясь, он велел Лису звонить, как только узнает что-нибудь об исчезнувшем телохранителе. На звонок он не рассчитывал, и звонка не последовало: вместо него пришло послание по электронной почте, странное содержание которого и стало причиной появления Петра Кузьмича в столь неподходящем для деловых встреч и переговоров месте, как этот усеянный красно-золотыми листьями, готовящийся к погружению в долгую зимнюю спячку подмосковный лес.

«Буду ждать, где лежит Палыч, — гласило электронное письмо. — Это экстренно и неотложно. Лис».

Где лежит Палыч, которого Лис по настоятельной просьбе своих спонсоров сдал со всеми потрохами, Петр Кузьмич не знал, но это знали его гвардейцы — сидевший за рулем Слава Горшенин и его бессменный напарник Борис Сабуров, по прозвищу Кайман. (У Каймана был странный дефект дикции: он превосходно выговаривал звук «р» во всех словах, кроме одного-единственного. Это слово было «карман»; в его исполнении оно звучало как «кайман», и народ, который, как известно, сер, но мудр, просто не мог пройти мимо такой редкой, уникальной особенности.) Горшенин и Кайман знали, где лежит хозяин СТО из подмосковных Люберец, потому что сами его сюда положили — естественно, при непосредственном участии Лиса, каковое участие гарантировало его молчание о подробностях смерти Палыча и его отмороженных на всю голову клевретов.

— Да, ребятушки, — разглядывая стоящий среди папоротников автомобиль, протянул Петр Кузьмич, — если это здесь, то я вынужден извиниться за все разы, когда мне случалось обозвать вас лентяями. Тащить труп в такую даль…

— Три трупа, — поправил Горшенин, выключая зажигание.

— Тем более, — сказал Стрельцов. — В такую даль, по такой грязище, и вернуться вовремя, да еще и на чистой машине — это подвиг! Вернее, качественный, глубокий прогиб. Знал бы — выписал премию.

— Оно и сейчас не поздно, — как бы вскользь заметил Кайман, вынимая из наплечной кобуры пистолет и деловито проверяя обойму.

— Прогиб перед начальством — не убийство, у него короткий срок давности, — назидательно сообщил Стрельцов. — В данном случае этот срок уже истек, придется вам подождать другого случая.

— Поднят ворот, пуст кайман, — тихонько пропел Горшенин и хихикнул.

Кайман красноречиво посмотрел на него, на пистолет и снова на него, словно прикидывая, не пустить ли шутки ради оружие в ход.

— Нихт шиссен, — быстро сказал Горшенин и поднял руки.

— Хватит валять дурака, — призвал подчиненных к порядку Стрельцов. — Ну, где он, этот старый клоун?

— Грибы собирает, — предположил Кайман.

— Или рыдает на могиле друга, — выдвинул встречную версию Горшенин.

— Хрен он ее найдет, — уверенно заявил Кайман. — В том осиннике все места на одно лицо, никаких примет.

— Может, выйдете посмотрите? — сдержанно предложил Стрельцов. — Или мне прикажете идти?

Охранники безропотно полезли из машины, держа наготове пистолеты. Здесь, в лесу, это не могло вызвать нареканий со стороны полиции, и, хотя острой необходимости в демонстрации огневой мощи не было и не предвиделось, Петр Кузьмич не стал их одергивать. Любовь к оружию заложена в каждом мужчине на генетическом уровне — не природой, конечно, а матерью-историей, на всем протяжении которой жизнь мужчины и его семьи зависела именно от оружия. Так что пусть ребята потешатся, тем более что обстановка к этому весьма располагает: молчаливый, будто вымерший, осенний лес, мрачное местечко — кусты, елки да папоротники, стоящая посреди всего этого пустая машина, полное безлюдье…

Озираясь на всякий случай по сторонам, словно и впрямь ждали нападения из засады, «гвардейцы» приблизились к автомобилю Лиса. Горшенин открыл дверцу со стороны водителя и заглянул в салон. Он сейчас же отступил от машины на шаг и взял пистолет на изготовку, обхватив пальцами левой руки ладонь правой, как будто собрался вести прицельный огонь. Лицо у него теперь было напряженное, ищущий взгляд так и шарил из стороны в сторону, пытаясь проникнуть сквозь пеструю путаницу ветвей. В кустах вдруг вспорхнула, часто молотя крылышками и сбивая с веток желтые листья, мелкая лесная пичуга. Горшенин резко развернулся на звук всем корпусом, вскинув пистолет, и лишь в самый последний миг расслабил уже начавший давить на спусковой крючок палец.

— Что там, Слава? — опустив стекло, негромко окликнул его Стрельцов.

— Машина угнана, — сквозь зубы сообщил охранник, водя стволом вокруг себя с таким усердием, словно пытался взять на мушку сразу весь лес. — Замок зажигания вырван с мясом, провода оплавлены — заводили напрямую, я так еще в пятнадцать лет забавлялся.

От владевшего Петром Кузьмичом благодушного настроения вмиг не осталось и следа. Кто, зачем и, главное, как все это подстроил, еще предстояло выяснить, но сначала следовало выбраться из ловушки, которую, без всякого сомнения, представляло собой это место. Тот, кто раскинул этот силок, явно был большой затейник — на это прямо указывал варварски вывороченный замок зажигания. Автомобиль, подобный тому, что стоял сейчас в гуще мертвых осенних папоротников, защищен от угона массой мудреных, хитро засекреченных электронных устройств и систем. Чтобы обойти все эти противоугонные механизмы и «секретки» и запустить двигатель (да так, чтобы через сто метров он не заглох окончательно и бесповоротно), нужно не только обладать определенными навыками, но и иметь в своем распоряжении кое-какие приборы и инструменты, наличие которых автоматически исключает необходимость пачкаться и рисковать, напрямую соединяя сыплющие искрами оборванные провода. Таким образом, выломанный замок представлял собой официальное объявление войны, эдакий издевательский меморандум о намерениях: ага, попались, голубчики! Ужо я вас!

Петра Кузьмича окатило волной ледяного кладбищенского холода. У него будто пелена с глаз упала: он вдруг понял, какого свалял дурака, убедив себя, что все идет своим чередом, а главное, купившись на это дурацкое письмо. Как будто взломать электронный почтовый ящик старого осла — это какая-то проблема! Экстренно и неотложно… Что такого экстренного могло у него стрястись, что надо было назначать встречу у черта на рогах, в лесу, буквально за сутки до отлета? Да он и слов-то таких, поди, не знает — экстренно…

— Назад! — крикнул он звенящим от напряжения голосом. — В машину, живо!

Его люди начали пятиться от автомобиля Лиса, грозя молчаливому лесу начиненными смертью девятимиллиметровыми дулами. Сухие папоротники негромко шелестели, под ногой Каймана чуть слышно хрустнула притаившаяся в сыром мху гнилая ветка.

— Быстрее! — крикнул Стрельцов. — Бегом, идиоты!

Его крик заглушил прозвучавший в кустах тихий хлопок. Слава Горшенин выронил пистолет и упал, мгновенно скрывшись из вида в высоких папоротниках, колышущиеся верхушки которых еще какое-то время отмечали место его падения. Кайман трижды выстрелил туда, где в темной путанице ветвей медленно таяло синеватое облачко порохового дыма. Петр Кузьмич видел, как одна из пуль сбила ветку и та, повиснув на тонком волоконце коры, закачалась, как маятник. Кайман побежал к машине; в кустах снова раздался характерный хлопок, на этот раз отчетливо услышанный Стрельцовым, и Кайман, нелепо взмахнув руками, с разбега нырнул в папоротники.

Время, отведенное на размышления, истекло. Настало другое время — время действовать, как Петру Кузьмичу не раз доводилось действовать на войне — без раздумий, на голом рефлексе. Он рванулся вперед, намереваясь перебраться в водительское кресло и понимая, что вряд ли успеет, и тут из кустов, кувыркаясь в воздухе, вылетел какой-то темный предмет. С высокой точностью угодив в открытое окно, он мягко шлепнулся на сиденье рядом со Стрельцовым, оказавшись ручной осколочной гранатой — доброй, старой, проверенной временем Ф-1, в народе ласково именуемой «лимонкой».

* * *

— Ты уже собрал вещи? — спросил Николай Николаевич, сражаясь с заедающей «молнией» большого, туго набитого чемодана.

— Э, что их собирать! — вяло отмахнулся Марат Дугоев. — Главное — не забыть паспорт и билеты на самолет, а зубную щетку или какие-нибудь носки можно купить и на месте.

— За валюту, — подсказал Ник-Ник. Он надавил коленом на крышку, резким движением задернул «молнию» и с видом победителя похлопал ладонью по раздутому, как коровье брюхо, боку чемодана. — Эх, молодо-зелено! Легко живете — легко зарабатываете, легко тратите… Ни семьи, ни детей, ни кола ни двора — свобода!

— Да, — рассеянно кивнул Марат, стоя посреди просторной гостиной, заставленной багажом и оттого имеющей разоренный, сиротливый вид. Стоявшая у самых его ног большая дорожная сумка была открыта, и внутри ее он с легким недоумением увидел матово отсвечивающий коричневой кожей бок малой боксерской груши. — Ник-Ник, дорогой, зачем грушу с собой тащишь? Думаешь, в Нью-Йорке дефицит спортивного инвентаря?

— Своя ноша не тянет, — заявил Безродный и, отодвинув его плечом, застегнул сумку. — Ты как маленький, честное слово: там купим, там возьмем… Откуда ты знаешь, что они тебе подсунут?

— Отравленную грушу, — предположил Дугоев. — И будут ждать, когда я начну ее кусать. Что с меня возьмешь — дикарь!

— Смейся, смейся, — проворчал Безродный. — Есть такая поговорка: лучше быть смешным, чем мертвым.

— Э, ты опять? Сам ведь говорил, что все наши проблемы кончатся, как только сядем в самолет!

— Говорил, — согласился Николай Николаевич. — Ну, извини, пуганая ворона куста боится. Откуда я знаю, что и как там будет на самом деле? У нас народ с голодухи звереет, там от жира бесится…

— Перестань, — сказал Марат. — Зачем кому-то в Америке хотеть моей смерти?

— А зачем кто-то хотел ее в России? — задал встречный вопрос Безродный. — Мало ли на свете маньяков! А теперь с нами даже Федора нет.

— Да, Федор… — Засунув руки в узкие карманы джинсов, Марат принялся бесцельно бродить по комнате, огибая разбросанные вещи. — Ты так и не узнал, куда он подевался?

Ник-Ник отрицательно покачал головой.

— Не имею представления. Обзвонил все больницы, все морги, поднял на ноги всех своих знакомых — как в воду канул! Честно говоря, мне это кажется довольно подозрительным.

Марат перестал бродить и вопросительно посмотрел на тренера.

— Сам подумай, — предложил Ник-Ник. — Если бы его избили или даже случайно убили в той драке, тело обязательно нашлось бы. Я за эти две недели повидал столько неопознанных трупов, что они мне уже средь бела дня по углам мерещатся. Но он будто растворился. Значит, либо его кто-то хорошенько спрятал, либо он спрятался сам.

— Зачем?

— А я знаю? Зато посмотри, как интересно получается: исчез Федор — прекратились покушения.

— Э! — пренебрежительно воскликнул Марат. — Вспомни лучше, когда он появился! Позже, чем они начались, разве нет?

— Конечно, — не стал спорить Безродный. — Иначе зачем бы я стал его нанимать?

— Тоже правильно, слушай, — озадачился Марат. — Нет, все равно не верю! Он не такой.

Бросив последнюю фразу, он вдруг заметно помрачнел: вспомнил, видимо, что не так давно говорил те же слова о Ник-Нике и серьезно ошибся в оценке личных качеств собственного тренера, которого знал не первый год и которому верил, как себе.

— Человек, особенно пьющий, — животное непредсказуемое, — сказал Николай Николаевич. — Никогда не угадаешь, на что он способен пойти ради денег. А Федор — бывший офицер ФСБ и свои проблемы привык решать именно таким способом — при помощи оружия и более или менее тонких интриг.

— И зачем ему это? Он даже зарплату получить не успел.

— И зарплату, и долю от выигрыша на тотализаторе, которую я ему обещал, если он тебя найдет. Да, сынок, заставил ты меня поволноваться! В такой ситуации пообещаешь что угодно и кому угодно… А что он пропал, не получив денег, так это для него не оправдание. Может, испугался чего-то, а может, с подельниками своими что-нибудь не поделил, вот они его и пристукнули — как знать? Не хочу на него грешить, тем более если он помер, да уж как-то больно ловко все одно к одному складывается…

— Тотализатор… — Хмыкнув, Марат повалился в кресло и забросил ногу на ногу. — И много ты рассчитываешь получить?

— Мы, — поправил Безродный. — Мы, сынок! Неужто ты думаешь, что я бы от тебя такие деньги утаил? А деньги немалые. Точно сказать не могу, люди продолжают делать ставки, но уже сейчас ясно: если ты проиграешь Фарреллу в четвертом раунде, счет будет идти на миллионы.

— Долларов?

— Рубли в Америке не ходят. Конечно, долларов!

— А если я выиграю?

— Опять ты за свое… Если выиграешь, получишь чемпионский пояс. Ну, и парочку пуль в придачу. Как ты, не знаю, а меня точно со свету сживут — ого, за такие-то бабки! Ты этого хочешь?

— Нет, — подумав секунду, решительно произнес Марат. — Чемпионом быть хочу, умирать — ну совсем не хочу, слушай! Никогда не думал, что соглашусь на такое, до сих пор удивляюсь: как ты меня уговорил?

— Да не особенно-то я тебя и уговаривал, — заметил Безродный. — Просто ты стал немножечко взрослее, начал кое-что понимать и трезвее смотреть на некоторые вещи — в том числе, сынок, и на свои шансы побить Фаррелла в честном бою. Ты сейчас не в форме, так что нам с тобой просто ничего другого не остается, как пойти на эту сделку. Потерпи годик, а потом выходи на ринг и делай с ним что хочешь.

— Сладко поешь, уважаемый, — заставив тренера настороженно вскинуть голову, сказал Марат. — Можно подумать, через год тотализатор отменят. Все равно, чтобы обеспечить себе верный выигрыш, вы с твоим Фимой снова договоритесь: кто кого, в каком раунде, на какой минуте…

— Умнеешь, сынок, — сказал Ник-Ник. — Начинаешь понимать, что плетью обуха не перешибешь, а своя рубашка ближе к телу. Бизнес есть бизнес, а если захочешь по-настоящему набить ему морду, сделаешь это с глазу на глаз, без публики, входных билетов и ставок. И душу отведешь, и никого не подставишь. Я же не мешал тебе закончить твои дела с Пашей Молнией и Валерой Бесом! Теперь кто угодно может в чем угодно сомневаться и болтать, что в голову взбредет, но ты знаешь, что побил их честно, и они это знают. Знают, что ты лучше, и запомнят это на всю жизнь. И оправдания этого: мол, Черный Барс Дугоев свое чемпионство купил, как кило морковки на базаре, — у них больше нет. Да, купил, потому что таковы правила этого бизнеса. Но купил по праву, и скажите спасибо, что дал вам немножко денег за то, что мог свободно взять даром… Ты прав, в будущем году это повторится, и ты станешь не просто чемпионом мира, а очень богатым чемпионом. Купишь нормальную квартиру, а может, не станешь мелочиться и хватанешь сразу особняк в каком-нибудь Лос-Анджелесе. Будешь у бассейна загорать и в супермаркете с Брюсом Уиллисом за руку здороваться: добрый день, сосед, хау ар ю? Заходи вечерком на шашлык — пальчики оближешь, барбекю свое никогда больше в рот не возьмешь! Отобьешь у Брэда Пита Анджелину Джоли…

— Не надо Анджелину, слушай! — запротестовал Марат. — Старая, худая, а детей у нее сколько, ты знаешь? Я не знаю, знаю только, что много. Она сама, наверное, давно со счета сбилась. Зачем она мне с такой оравой?

— Не хочешь — не надо, — смеясь, развел руками Безродный. — Гляди-ка, уже и носом начал вертеть, Анджелина Джоли ему не по вкусу… Ладно, другую подыщем, там этого добра навалом, только выбирай! Все у тебя теперь будет, вот увидишь! Главное, что ты понял главное. А остальное приложится, дай только срок!

Марат снова рассеянно покивал головой. Все было правильно, но смотреть Ник-Нику прямо в лицо по-прежнему не получалось — взгляд, как намыленный, все время норовил скользнуть куда-то в сторону. Видимо, к этому просто следовало привыкнуть — постепенно, как люди привыкают ко всему на свете, от волос у себя под мышками и до горького осознания того простого факта, что Деда Мороза не существует, что твой папа — не самый сильный и умный, мама — не самая красивая и добрая на свете, да и сам ты — отнюдь не венец мироздания, а такой же человек, как все простые смертные. Привыкнуть к мысли, что ты ничем не лучше окружающих, а в чем-то, может быть, и хуже, нелегко, но это полезная информация: по крайней мере, теперь Марат Дугоев не будет выглядеть в их глазах дураком, каким выглядел — да, пожалуй, и был на самом деле — всего пару недель назад…

— Пить хочется, — сказал он и завертел головой по сторонам. — Слушай, у тебя тут была целая упаковка минералки, позавчера вот этими глазами видел… Куда дел, а?

— В спортзал отвез, — проверяя содержимое очередной сумки перед тем, как ее закрыть, откликнулся Ник-Ник. — Чего ей тут болтаться? Надоело об нее спотыкаться, да и интерьера она, согласись, не украшает…

В молчании, наступившем после этой реплики, ему почудилось что-то странное. Подняв голову, Николай Николаевич увидел, что Марат сидит, держа перед собой на вытянутом пальце разорванную упаковку. Полупрозрачный, как затвердевший туман или сигаретный дым, полиэтилен хранил округлые выпуклости, оставленные боками шести бутылок, на которые недавно был туго натянут.

— Обманывать нехорошо, — сообщил Марат. — Слушай, сколько же надо выпить вина, чтобы заработать такой сушняк?

— Подрастешь — узнаешь, — буркнул Безродный. — Мусорное ведро на кухне, под мойкой. Заодно и напьешься, там в холодильнике сок.

Дугоев легко, одним движением поднял из кресла свое послушное, тренированное тело и, демонстративно помахивая упаковкой, удалился в направлении кухни. «Словно был старик сегодня пьян…» — насмешливо запел он в прихожей. Николай Николаевич наморщил лоб, припоминая, откуда это, и вспомнил: да, была такая песня. «Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант…» Тренер удивленно хмыкнул, застегивая сумку: он и не подозревал, что его подопечный знаком с творчеством группы «Воскресенье».

Вообще, приходилось констатировать, что он многого не знает о Марате. В последнее время Барсик, как шутливо называли его партнеры по тренировкам, все чаще удивлял Ник-Ника, демонстрируя качества и стороны характера, о которых тот раньше даже не догадывался. Парень и впрямь взрослел буквально на глазах, и это добавляло тренеру хлопот: будучи пущенным на самотек, этот процесс обещал стать источником новых и весьма неприятных осложнений.

«Минералку ему подавай, — косясь на сумку, в которой лежала боксерская груша, подумал Ник-Ник. — Ишь ты, глазастый!»

Глава 17

Петр Кузьмич обернулся на бегу и прицелился в мелькающую среди тонких зеленовато-серых стволов фигуру. Прицел был верный, но, когда Стрельцов нажал на спуск, выстрела не последовало: сухой щелчок упавшего на пустой патронник бойка возвестил о том, что вместительный магазин на восемнадцать патронов опустел. В следующий миг цель скрылась из вида, уйдя с линии огня. Зарычав сквозь оскаленные зубы, Стрельцов отшвырнул подобранный рядом с телом Каймана пистолет, развернулся и побежал, отводя руками хлещущие по лицу, норовящие выбить глаза, щедро осыпающие волосы и одежду мелкими красноватыми листочками осиновые ветки.

Кайман носил увесистый тупоносый «Хеклер и Кох VP70» с плечевым упором и переключателем в режим стрельбы короткими очередями. Кайману эта популярная в семидесятых годах прошлого века игрушка не помогла; не помогла она и Петру Кузьмичу, и теперь настало время узнать, кто в этом виноват — пистолет, стрелок или тот, в кого стреляли.

Густой молодой осинник был не лучшим местом для игры в догонялки. Его упругие ветви били по лицу и цеплялись за одежду, тонкие кожаные подошвы не предназначенных для подобных прогулок модельных туфель скользили по пестрому ковру опавшей листвы. Острый сучок впился в шелковую подкладку расстегнутого пиджака; Стрельцов почувствовал сильный рывок и, почти не останавливаясь, одним движением выскользнул из пиджака, оставив его вывернутым наизнанку висеть на осине. Пиджак немного покачался из стороны в сторону, заставляя тонкое дерево кланяться, а потом сорвался с сучка и мягко упал на землю. В следующую секунду через него аккуратно перешагнула нога в высоком ботинке на толстой рубчатой подошве. Преследователь не задержался, чтобы подобрать трофей, и не ускорил шаг: он знал, что добыча от него не уйдет.

Оставшись в одной белой рубашке, перекрещенной кожаными ремнями наплечной кобуры, Петр Кузьмич почувствовал себя свободнее. Прохладный осенний воздух без единой молекулы выхлопных газов приятно холодил разгоряченное тело сквозь тонкую ткань, на спине и под мышками быстро высыхал пот. Раздувающиеся ноздри жадно втягивали запахи мертвых листьев и грибной прели; оглядываясь через плечо, беглец время от времени замечал мелькающую за частоколом осиновых стволов темную фигуру преследователя. Приходилось с горечью признать, что последний с самого начала и до этого мгновения целиком и полностью контролирует ситуацию. Он играючи выбил все козыри противника, для чего ему понадобилось всего два точных выстрела и одна граната, которая даже не подумала взорваться — вероятнее всего, потому, что представляла собой обыкновенный муляж. Стрельцов понял, что она не взорвется, лежа носом в мох среди ломких стеблей увядшего папоротника; понимание пришло слишком поздно, о чем возвестила пуля, разбросавшая мох у самых его ног, когда он попытался вернуться к машине.

На какое-то время — к счастью, недолгое — он почувствовал себя полностью деморализованным. Сейчас минутная слабость прошла. Он бежал, потому что иначе было нельзя: это был не его бой, эта игра шла по чужим правилам, и, чтобы победить, нужно было просто выжить. Выжить, перевести дух, собраться с мыслями и дать новый бой, уже на своих условиях и по своим правилам, гарантирующим полную и окончательную победу.

Выжить — это было главное условие будущей победы. Остальное, в том числе и личность того, кого надлежало победить и уничтожить, могло подождать. Этот человек, кажется, был один, что само по себе наводило на некоторые мысли и подозрения. Петр Кузьмич твердо намеревался эти подозрения проверить, но и для этого нужно было прежде всего выжить, уйти, вырваться из этого чахлого осинника. Вот ведь воистину гиблое место, хуже просто не придумаешь!

Он попытался взять левее, чтобы, сделав круг, вернуться к машинам. Бессмысленный бег по прямой не сулил ничего хорошего, да и ход событий нужно было хоть как-то переломить. Ощущение, что убийца не просто преследует его, а целенаправленно куда-то гонит, не обмануло: за спиной в гуще осинника послышался знакомый хлопок, и сбитая пулей в считаных сантиметрах от лица ветка, кувыркнувшись, отлетела в сторону. Намек был более чем понятен; Петр Кузьмич вильнул вправо, и еще одна пуля отколола длинную щепку от трухлявой коряги, обнажив крошащееся, источенное жучками желтовато-коричневое нутро.

На бегу он расстегнул кобуру и вынул оттуда компактный и безотказный «вальтер РРК». Будучи расшифрованной и переведенной с немецкого, аббревиатура РРК означала «полицейский пистолет, гроза криминала». Когда Петр Кузьмич впервые услышал это напыщенное, претенциозное название, оно насмешило его до колик; покойный Слава Горшенин переделал его в «пушку Петра Кузьмича»; это тоже звучало достаточно забавно, но сейчас Стрельцову было не до смеха. Затвор маслянисто клацнул, дослав в ствол патрон; углядев впереди старую сосну, Петр Кузьмич устремился к ней напролом, прикрывая лицо локтем, чтобы сберечь глаза, добежал, спрятался за толстым, заведомо неуязвимым для пистолетной пули морщинистым стволом и осторожно выглянул из укрытия, высматривая цель.

Цель не заставила себя долго ждать. Знакомая темная фигура, как из театральной кулисы, выдвинулась из-за кустов и обманчиво неторопливой походкой двинулась на Петра Кузьмича. Человек шел, легко уклоняясь от преграждающих путь ветвей, лишь изредка отводя их в сторону свободной рукой. В другой руке у него был пистолет — тяжелый «стечкин» с длинным глушителем, и, опознав это знакомое оружие, Стрельцов понял, кто перед ним, раньше, чем разглядел в лесном сумраке блеск темных линз солнцезащитных очков.

— Живучий гад, — процедил он сквозь зубы, тщательно прицелился и выстрелил.

Пуля калибра семь и шестьдесят пять сотых миллиметра сшибла ветку над головой преследователя. Не пригнувшись, даже не замедлив шаг, тот поднял «стечкин» и выстрелил в ответ. Сосновая кора брызнула во все стороны, запорошив Петру Кузьмичу глаза. Он рефлекторно наклонился, протирая их кулаком, услышал еще один негромкий, с металлическим подголоском хлопок и издал дикий вопль боли и ярости, когда пуля раздробила ему правый локоть. Даже если бы он был к этому готов и специально пытался удержать в раненой руке пистолет, из этого ничего бы не получилось: охваченная нестерпимой болью конечность мгновенно перестала повиноваться, пальцы разжались, и «вальтер» беззвучно упал на пружинящий, пестрый от опавшей осиновой листвы мох. Клокоча горлом, как раненый зверь, Петр Кузьмич наклонился и потянулся за ним здоровой рукой. Пуля вонзилась в мох в сантиметре от его пальцев, в лицо брызнула сухая сосновая хвоя. Стрельцов рефлекторно отдернул руку, а потом выпрямился и побежал — шатаясь как пьяный, зажимая рану скользкими от крови пальцами, рыча и скуля от боли, ярости и осознания своей полной беспомощности перед лицом этого безжалостного, хладнокровного убийцы. Киллер в темных очках казался неуязвимым, словно и впрямь восстал из ада, чтобы расквитаться с теми, кто его туда отправил.

Конечно, никакой мистикой тут и не пахло. Просто, как и предполагал Петр Кузьмич, этот ловкач его перехитрил, инсценировав собственную смерть, а теперь явился, чтобы отомстить. Все правильно! У профессионалов, помимо кодекса чести, есть еще и правила, и одно из самых главных гласит: поднявший меч от меча и погибнет. Впрочем, если Петр Кузьмич в данный момент о чем-то и сожалел, так вовсе не о том, что поднял меч, а лишь о том, что промахнулся. Эк его угораздило! Воистину, и на старуху бывает проруха…

В тишине осеннего леса, нарушаемой только шорохом торопливых шагов, треском веток и хриплым дыханием беглеца, вдруг послышалось карканье потревоженной присутствием людей вороны — а может, и ворона, кто их там разберет. Стрельцов никогда не имел ни времени, ни желания вплотную заняться орнитологией и научиться по голосу отличать ворону от ворона или, скажем, галки.

— Хрен тебе, сволочь, — хрипло простонал он, адресуясь к невидимому падальщику, и карканье смолкло, словно птица его услышала и поняла, а главное, поверила, что ей не светит поживиться мертвечинкой.

Он остановился, чтобы прислушаться. Ему не померещилось: где-то впереди, заглушаемая стволами деревьев, играла музыка. Какой-то ретроград — надо думать, один из этих вечно небритых волосатиков, что и в пятьдесят лет никак не повзрослеют и мнят себя бунтарями и ниспровергателями основ (особенно по вечерам — на кухне, со стаканом портвейна в руке и куском плохо очищенной селедки на вилке), — слушал «Машину времени». «Мы себе давали слово не сходить с пути прямого», — доносилось из зарослей.

Под эту песню они с Андрюхой Вышегородцевым когда-то лихо отплясывали на школьных дискотеках. Она звучала на домашних вечеринках, ее горланили хором в походах, когда окружающий мир суживался до освещенного пляшущими отблесками костра пятачка; она пробуждала воспоминания, но Стрельцову сейчас было не до них. Музыка означала, что где-то рядом проходит дорога, на дороге стоит машина, а в машине сидят, слушая Александра Кутикова, живые люди, которые могут увезти его из этого гиблого места.

Петр Кузьмич побежал, вложив в этот финишный рывок остаток быстро тающих сил. Музыка становилась все слышнее, а убийца не стрелял. В этом чудился какой-то подвох, но Стрельцову было не до разгадывания шарад: он спешил как мог, и уже начал всерьез рассчитывать спасти себе не только жизнь, но, быть может, и руку.

Его лодыжка со всего маху зацепилась за протянутую в траве стальную проволоку как раз в тот миг, когда он разглядел впереди блеснувший сквозь путаницу наполовину оголившихся ветвей лакированный борт автомобиля. С разбега налетев на притаившееся среди жухлых стеблей и опавшей листвы подлое, предательское препятствие, Петр Кузьмич потерял равновесие. Он выставил перед собой здоровую руку, чтобы сберечь лицо, но та, лишь вскользь задев неизвестно откуда взявшуюся здесь груду рыхлой, осыпающейся земли, неожиданно погрузилась в пустоту.

Удар всем телом о дно довольно глубокой ямы в буквальном смысле вышиб из него дух. С огромным трудом перевернувшись на спину, он попытался втянуть воздух широко разинутым ртом, но это ничего не дало: ушибленная диафрагма отказывалась работать. Сверху прямо в лицо сыпалась потревоженная падением земля, неровный прямоугольник неба был затянут неровной сеткой смыкающихся над ямой ветвей.

Наконец дыхание вернулось, и вместе с первым глотком воздуха Петр Кузьмич вдохнул ужасное зловоние — тяжелый сладковатый смрад разлагающейся плоти. Источник запаха обнаружился почти в тот же миг: шарящий по сторонам взгляд наткнулся на выглядывающее прямо из земляной стенки искаженное предсмертной гримасой синевато-серое лицо с запекшейся дырой вместо рта. Прямо из-под него торчала ступня в стоптанном рабочем ботинке; Стрельцов понял, что находится в братской могиле, а чуть внимательнее вглядевшись в распухшее лицо лежалого трупа, узнал его и понял, чья это могила. Расстрелянный по его приказу Палыч смотрел на Петра Кузьмича мутными стекляшками провалившихся глаз, и теперь казалось, что рот его не просто разинут, а ощерен в издевательской ухмылке: ну, со свиданьицем, что ли? Всех перемочил, а ныне, брат, твоя очередь…

Петр Кузьмич подтянул под себя ноги, оттолкнулся здоровым плечом от стены и, шатаясь, встал на дне ямы. Могила была отрыта на совесть, на полных два метра в глубину. Стрельцов свободно дотягивался рукой до ее края, но что с того, если рука всего одна?

Музыка наверху смолкла, налетевший откуда-то ветерок зашелестел листвой, и еще какое-то время после того, как он стих, было слышно, как падают, с негромкими, но отчетливыми шлепками задевая ветки, сбитые им осиновые листья. Стрельцов зарылся пальцами здоровой руки в рыхлый, слегка влажноватый суглинок бруствера, нащупал под ним прочную, поросшую жесткой травой и сырым пружинистым мохом землю, вцепился покрепче и полез наверх, упираясь ногами в противоположную стенку ямы. Он знал, что выбраться отсюда ему, скорее всего, не дадут, но что еще ему оставалось? С учетом всех обстоятельств рассчитывать на пощаду не приходилось, а сдаваться он не привык. Да и потом, что значит — привык, не привык? Капитуляция — обдуманный акт, предпринимаемый на определенных условиях, самым простым и изначальным из которых является сохранение жизни. А когда точно знаешь, что жизнь тебе сохранять не собираются, капитуляция лишена какого бы то ни было смысла. Только сопротивление, даже если оно кажется абсолютно безнадежным, дает пусть мизерный, но все-таки шанс на спасение. Короче говоря, хрен тебе в глаз, а не белый флаг! Хочешь мочить — мочи на здоровье, только не надо рассчитывать, что полковник запаса Стрельцов сделает тебе подарок, покорно улегшись в могилу и задрав лапки кверху…

Нога в испачканной рыжим суглинком модельной туфле скользнула по стенке ямы, отыскивая опору, нащупала какой-то выступ и утвердилась на нем со второй попытки. Петр Кузьмич уперся покрепче и резко оттолкнулся, одновременно выбросив вперед здоровую руку, чтобы уцепиться за ствол осины, чьи облепленные комочками земли корни торчали из стенки у самого его лица. Пальцы коснулись гладкой прохладной коры, подбородок лег на рыхлый бруствер, став еще одной точкой опоры, и в тот же миг из ямы послышался противный чавкающий звук, нога соскользнула с уступа, внезапно сделавшегося скользким, как подтаявший лед, и Стрельцов, не сдержав болезненного вскрика, с глухим шумом обрушился на дно.

Подняв взгляд, он понял причину падения. Гнилая кожа на физиономии Палыча, послужившей ему опорой, лопнула и съехала на сторону, обнажив покрытые отвратительной слизью с кишащими в ней личинками, разлагающиеся мышцы и сухожилия. В зловонной бурой массе белели зубы, и наполовину сорванный соскользнувшей подошвой ортопедический мост не добавлял картине привлекательности.

— Поквитался, старый упырь? — просипел Стрельцов, с ненавистью глядя в обезображенное, превратившееся в жуткое месиво лицо. — Радуйся, твоя взяла!

Превозмогая себя, он снова начал вставать, но тут на голову ему посыпалась потревоженная кем-то земля. Посмотрев наверх, он поначалу не поверил своим глазам: там, на краю ямы, с каким-то странным, болезненным любопытством глядя на него, стоял не убийца в темных очках, а его школьный друг и работодатель Андрей Викторович Вышегородцев собственной персоной. Его тонкое кашемировое пальто было расстегнуто, левая пола испачкалась в земле; на руках были кожаные перчатки, а на переносице поблескивали золоченой оправой очки, которые он надевал крайне редко, но сегодня надел, словно затем, чтобы сослепу не проглядеть что-нибудь важное или просто любопытное.

Петру Кузьмичу пришло в голову, что этим любопытным зрелищем может являться он сам, но он усилием воли прогнал малодушную мысль: это был тот уникальный случай, когда даже ему, холодному, принципиальному скептику, до смерти хотелось поверить в чудо.

— Андрюха? — возясь на дне ямы, прохрипел он. — Помоги выбраться! Видишь, рука…

Вышегородцев молча достал сигареты, сунул в зубы сразу две, прикурил, щелкнув золоченой зажигалкой, сделал пару длинных затяжек, раздувая угольки, и небрежно уронил одну из сигарет в яму.

— Покури, — предложил он. — Покури, покури, твоя борьба за здоровый образ жизни уже не имеет смысла.

Сам он курил быстрыми, жадными затяжками, не скрывая владевшего им лихорадочного возбуждения. Не отрывая взгляда от его хищно заострившегося лица, Петр Кузьмич ощупью отыскал подле себя тлеющую сигарету и затянулся, чувствуя на губах железистый привкус глинистой земли. Вкуса табачного дыма он не почувствовал, да и курить ему не хотелось. Он просто пользовался предложенной отсрочкой, следуя истине, в незапамятные времена вычитанной в какой-то книжке: каждое следующее мгновение распускает перед нами павлиний хвост вероятностей, и одна из них может все изменить, оказавшись спасительной.

— Что это значит? — спросил он. — Сдается мне, ты задумал что-то не то.

— Самое то, — возразил Вышегородцев и с силой выдул дым в сторону Стрельцова. — Ты не хуже меня знаешь, что целое всегда ровно вдвое больше половины. Сам ведь давеча признался, что не прочь меня пристрелить. Так что с точки зрения морали и нравственности во всем этом нет ничего предосудительного. Просто я успел раньше, вот тебе и досадно.

— Ты в своем уме? Андрюха, это же я! Мы ведь…

— Мы себе давали слово не сходить с пути прямого, — скороговоркой продекламировал Вышегородцев и, отлепив от губы окурок, стрельнул им куда-то в сторону, — но так уж суждено…

— Да погоди ты петь! — Петр Кузьмич лихорадочно завозился в яме и встал, привалившись здоровым плечом к земляной стенке и обхватив рукой раздробленный локоть. Болело нестерпимо — так, что хотелось не разговаривать, а дико орать на весь лес; голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота, но он терпел: сейчас было не время падать в обморок. — Что происходит, черт тебя дери?! Как ты снюхался с этим… — он раздраженно дернул подбородком, указав им примерно в том направлении, откуда прибежал минуту назад, преследуемый убийцей в темных очках.

Вышегородцев коротко, криво усмехнулся.

— А знаешь, чем он меня купил? — сказал он. — Знаешь, в чем между вами главная разница? Он никого и никогда не убивает бесплатно, ради собственного удовольствия. И он тебя не трогал, пока не нашел человека, который согласен за тебя заплатить.

— И этот человек — ты, — без вопросительной интонации произнес Стрельцов.

— Ну, разумеется! Разве не ты меня учил: если драки не миновать, бей первым? Ты заигрался, Петруччо, совсем опьянел от крови, а мне как-то неуютно жить, все время чувствуя у себя за спиной голодного вурдалака. Кроме того, как я уже сказал, целое лучше половины.

— Ты просто дурак, — все поняв, но по-прежнему не в силах поверить, что все закончилось так быстро и нелепо, устало произнес Петр Кузьмич.

— А ты умный, — парировал Андрей Викторович, вынимая из кармана пистолет. — И именно потому, что такой умный, сидишь сейчас в яме. Ты слишком старательно заметаешь следы, мон шер Пьер, и у меня нет желания ждать, когда ты решишь, что я тоже представляю опасность, потому что слишком много о тебе знаю. Чтобы тебя немного утешить, скажу: на этот раз все будет по-честному, без инсценировок. Ты уже не воскреснешь, старик.

— Поглядим, — сквозь зубы ответил Стрельцов.

— Дискуссия окончена. Ты уволен, — сказал Вышегородцев и выстрелил.

Из ямы послышался глухой шум падения, и наступила тишина. Андрей Викторович посмотрел на распростертое внизу тело, прицелился в окровавленную голову и бессильно уронил руку с пистолетом. Его вдруг замутило, ноги стали ватными, руки перестали слушаться. Вялым движением бросив пистолет в яму, он поспешно отошел на несколько шагов, чтобы самому не упасть следом.

Наемник стоял в сторонке и спокойно курил, равнодушно поблескивая темными стеклами очков.

— Все? — спросил он негромко.

Андрей Викторович кивнул:

— Все.

— В таком случае, может быть…

Наемник красноречиво подвигал сложенными в щепоть пальцами, намекая, что соловья баснями не кормят.

— Не хлебом единым сыт человек, — устало пошутил Вышегородцев.

— Целиком разделяю ваше мнение, — кивнул киллер. — На одном хлебе долго не протянешь, а мясные продукты и овощи нынче вздорожали. Вы хорошо себя чувствуете?

— А что, непохоже? — вынимая из внутреннего кармана пальто и отдавая ему пухлый незапечатанный конверт, высокомерно огрызнулся Андрей Викторович.

— Угу, — бегло осматривая содержимое, кивнул наемник. — Разговоры какие-то странные ведете. Не по делу.

— Есть один вопрос по делу, — сказал Вышегородцев и кивнул на лопату, что косо торчала в куче земли на краю могилы. — Может быть?..

— Нет уж, уважаемый, — решительно отказался киллер, запихивая за пазуху конверт с гонораром. — Сам так сам. Я стрелок, а не могильщик. И потом, вы попробуйте! Увидите, как все разом станет на свои места. Отличный способ понять, не сваляли ли вы дурака, сгоряча всадив пулю в лучшего друга и делового партнера.

— Это как? — удивился Вышегородцев.

— Элементарно. Если, закапывая его, вы будете испытывать сожаления, значит, решение было чересчур поспешным, а может, и вовсе ошибочным. А если нет — значит, дело и впрямь того стоило.

Он стрельнул окурком, с приличного расстояния попав им в могилу и лишний раз доказав тем самым, что по праву считается метким стрелком, а потом, словно поняв, что собеседник не рискует повернуться к нему спиной, сделал ручкой и удалился. Ему понадобилось всего два-три шага, чтобы беззвучно раствориться в молодом осиннике. Проводив его взглядом, Андрей Викторович медленно приблизился к яме и нерешительно взялся за светлую деревянную рукоятку новенькой лопаты.

Первая лопата земли упала Стрельцову на грудь, образовав на грязной, густо пропитавшейся кровью белой рубашке еще одно неровное рыжеватое пятно. Следуя совету наемника, который, надо думать, худо-бедно разбирался в подобных вещах, Вышегородцев прислушался к своим ощущениям. Ни раскаяния, ни сожалений он не испытывал; напротив, это было недурно, а пожалуй, даже по-настоящему хорошо. Ну, хорошо ведь! Как будто избавился наконец от чемодана без ручки, который, прямо как в поговорке, и бросить жалко, и нести невмоготу.

Проверяя себя, Андрей Викторович хорошенько прицелился и отправил следующую порцию суглинка в обиженно отвернутое от него лицо убитого. Рыхлая земля забилась в волосы, наполнила собой ухо и глазницы; еще один точный бросок оставил на виду только часть щеки.

Это было уже не просто хорошо, а прямо-таки расчудесно.

— Ха! — с силой выдохнул Андрей Викторович и, не щадя ни дорогого пальто, ни лайковых перчаток, заработал лопатой, как Павка Корчагин на строительстве узкоколейки.

* * *

Когда машина, медленно съехав с дороги, клюнула носом, Глеб поставил рычаг коробки передач в нейтральное положение, открыл дверцу и на ходу легко выпрыгнул из кабины. Высокая, тронутая увяданием и ни разу на протяжении долгого жаркого лета не кошенная трава громко шуршала, хлеща по округлому пластиковому бамперу и соскребая с днища присохшую грязь. Мощный японский внедорожник, мягко мурлыча работающим на холостых оборотах двигателем и постепенно набирая скорость, катился вниз по склону. С треском подмяв под себя ивовый куст, он шумно врезался в темную, как деготь, быструю воду. Взметнулись и опали тяжелые мутноватые волны, вода зашипела, соприкоснувшись с раскаленным металлом, над ее волнующейся поверхностью поплыл пахнущий горячим железом пар. Вдоль бортов забурлил вырывающийся наружу воздух; через предусмотрительно оставленные открытыми окна вода беспрепятственно ворвалась в салон, и процесс погружения пошел быстрее. Он замедлился, когда над пенящейся, плюющейся сердитыми гейзерами водой осталась только округлая, отдаленно похожая на брюшко гигантского насекомого черная корма. Глеб слегка забеспокоился, прикидывая, не прострелить ли заднее стекло, чтобы дать выход воздуху, превратившему машину в поплавок, но тут замок багажника не выдержал давления, крышка откинулась, послышался звук, напоминающий предсмертный выдох, и внедорожник стремительно ушел под воду. На месте его погружения вздулся и опал последний бурлящий гейзер, и река унесла вниз по течению расплывающиеся, тающие, отсвечивающие радужными переливами нефтяной пленки круги.

Глеб огляделся. Вокруг не было ни души, излучина реки и заполонившие луговину заросли ивняка надежно скрывали это место от посторонних взглядов. Жухлая трава медленно распрямлялась, скрывая проложенные скатившимся по береговому склону автомобилем колеи, река торопливо лизала песок, смывая отпечатавшиеся на нем следы протекторов. Ее илистая, густо настоянная на коре затонувших деревьев вода надежно скрывала то, что лежало в глубине, течение унесло бензиновую пленку и вымытый из салона мелкий сор.

Недолгий октябрьский день уже перевалил за середину и начал клониться к вечеру. В прозрачном воздухе явственно чувствовалось дыхание приближающихся холодов, и вид струящейся в нескольких метрах от носков ботинок речной воды, даже если не знать, что лежит в глубине у самого берега, не вызывал ни малейшего желания скинуть одежду и окунуться. Глеб закурил, сунул слегка озябшие ладони в карманы куртки и, повернувшись к реке спиной, стал подниматься по склону.

Выбравшись на дорогу, он оседлал минуту назад выгруженный из машины, кое-как отчищенный от пыли и многолетних напластований куриного помета древний мопед, с третьей попытки завел капризный слабосильный движок и, тарахтя на всю округу, запрыгал по кочкам в сторону деревни.

Когда, вернув соседу позаимствованное у него транспортное средство, Глеб вошел в сени и окунулся в ровное сухое тепло недавно натопленного дома, Ирина и Федор Филиппович пили чай в большой комнате. Стол был накрыт свежей белой скатертью с жесткими складками, оставленными на сгибах утюгом. Посреди него красовался, сверкая потускневшими боками, электрический самовар, с которым соседствовали блюдца и вазочки с привезенными из города гостинцами — не всеми, разумеется, а только теми, которые выглядели уместно в сочетании с чаем. Прочие дожидались своего часа в гудящем и тарахтящем на весь дом архаичном холодильнике: Федор Филиппович был человек строгих правил и не донимал чужих жен настойчивыми предложениями выпить водки на брудершафт — ну, по крайней мере, не с порога и не тогда, когда в любой момент мог вернуться муж.

В данный момент его превосходительство откровенно валял дурака, пытаясь рассмешить гостью — держа блюдечко на широко растопыренных пальцах и вытянув дудочкой губы, шумно, по-деревенски прихлебывал чай, отдуваясь при этом и крякая, как старорежимный ямщик после долгой поездки по трескучему морозу. Ирина вежливо улыбалась: она еще не совсем отошла от шока, испытанного при встрече с человеком, которого давно похоронила. Поймав на себе брошенный ею исподтишка взгляд, Сиверов мысленно поежился: пожалуй, подготовить жену к сюрпризу следовало чуточку тщательнее.

Он снял и повесил на гвоздь куртку, не забыв оправить полы так, чтобы рукоятка лежащего во внутреннем кармане пистолета не мозолила присутствующим глаза.

— Нет, — сказала у него за спиной Ирина, — увольте, Федор Филиппович. Какой там стаканчик! Еще один глоток — и я просто лопну. Спасибо за угощение. А можно, я немного погуляю по саду?

Генерал деликатно кашлянул, отдавая должное ее тактичности, и встал, с шумом отодвинув табурет.

— Все, что пожелаете. Разрешите вас сопроводить?

— Не разрешаю, — ответила Ирина. — Лучше поговорите со своим конспиратором, он ведь сюда явно не воздухом подышать приехал.

Федор Филиппович снова кашлянул, на этот раз с явной неловкостью. Глеб посторонился, чтобы его превосходительство без помех помог Ирине надеть куртку. Ирина бросила на него сердитый взгляд, а потом все-таки улыбнулась, хотя и довольно бледно, покачала головой — ну что с вас возьмешь — и вышла. Сиверов тяжело, покаянно вздохнул, поскреб ногтями макушку и двинулся к умывальнику: после поездки на мопеде руки не блистали чистотой и издавали сильный запах бензина.

Когда он подсел к столу, его уже поджидал курящийся горячим паром стакан крепкого чая в массивном литом подстаканнике.

— Что с машиной? — спросил Потапчук, подвигая к нему сахарницу с рафинадом.

Вместо ответа Глеб двумя пальцами взял кусочек сахара, показал его генералу и аккуратно опустил в стакан.

— Буль-буль, — сказал он.

— Ладно, — кивнул Федор Филиппович, — что я, в самом деле! Контролировать специалиста твоего уровня в подобных мелочах — пустая трата времени. Докладывай по существу.

Глеб кивнул, торопливо отхлебнул чаю и стал докладывать по существу. Поскольку его превосходительство не любил ярких красок, живописных подробностей и прочей литературщины, доклад получился сухим и коротким — вот именно строго по существу.

— Короче говоря, — подытожил Сиверов, — мне удалось убедить господина Вышегородцева, что его компаньон не заслуживает доверия. А я, наоборот, заслуживаю — потому что ни на что, кроме аккуратной оплаты услуг, не претендую. Он проникся и, недолго думая, оттяпал себе правую руку. Причем, как мне показалось, не без удовольствия.

— Удалось убедить, — повторил Федор Филиппович и недоверчиво хмыкнул. — Могу себе представить!

Он действительно недурно представлял себе, как это могло выглядеть. Вечер, пустой офис, а может быть, городская квартира или загородный дом — неважно: место действия, интерьер, равно как и количество торчащих вдоль охраняемого периметра вооруженных секьюрити, тут значения не имеют. Чувствующий себя в полной безопасности преуспевающий бизнесмен, уставший после трудового дня или, наоборот, бодрый в предвкушении веселой ночки, входит в темное помещение и щелкает выключателем. Свет почему-то не загорается, а вместо него в темноте вдруг начинает негромко звучать незнакомый мужской голос — чуть хрипловатый, спокойный, уверенный в себе и в том, что говорит. Бежать бесполезно — пуля летит быстрее, — да и незваный гость, чтоб ему провалиться, рассказывает занимательные, любопытные вещи, во многом вторя тайным мыслям и опасениям собеседника. Его утверждения, которые при иных обстоятельствах показались бы клеветой или обычным бредом, сейчас, в темноте, будят в душе слушателя живой отклик, и тот уже готов поверить ночному гостю. Потому что, согласитесь, умный человек не полезет ночью в чужой, надежно охраняемый дом только затем, чтобы нести ересь, а дураку сюда нипочем не забраться…

Глеб умел быть убедительным, причем настолько, что иногда это напоминало гипноз. На самом деле никаким гипнозом он не владел, а просто умел видеть оппонента насквозь, в два счета находил его уязвимые места и расчетливо и точно бил по болевым точкам. Этим искусством владеют многие, но лишь очень немногим дано умение заставить незнакомого, враждебно настроенного человека слушать себя. Сиверов справлялся с этим играючи, причем далеко не всегда для привлечения внимания собеседника ему приходилось целиться в того из пистолета. Наверное, он мог бы блестяще преподавать психологию и зашибать сумасшедшие деньги на ниве психоанализа, но менять что-либо ему было уже поздно, да и вряд ли Глеб по-настоящему этого хотел: верно, помер бы со скуки, выслушивая излияния клиентов. А кое-кого из них, вполне вероятно, и пришил бы по старой памяти — просто так, чтоб не мучились сами и не мучили других…

— Не надо так на меня смотреть, — прервал размышления Федора Филипповича Сиверов. — Что тут представлять, все просто, как блин. Поневоле задумаешься, когда к тебе в кабинет вламывается абсолютно незнакомый тип, которому тут решительно нечего делать, выкладывает всю твою подноготную и намекает, что своей информированностью обязан необдуманным действиям твоего партнера, который наследил кругом, как корова в валенках, и поставил весь бизнес на грань уничтожения из-за своей болезненной приверженности к силовым методам решения деловых вопросов.

— А как ты узнал, где похоронен этот… Палыч?

— Да как же я мог это узнать? Это Вышегородцев сам как-то разнюхал, и всю эту фантасмагорию с раскрытой могилой тоже он придумал. Я же не маньяк!

— Ну-ну. — Похрустев оберткой, Федор Филиппович бросил в рот мятный леденец, хлебнул чаю и пару раз причмокнул. Он был одет в поношенные джинсы и байковую, красную в черную клетку, рубаху, под которой виднелась застиранная полушерстяная тельняшка. Этот затрапезный наряд делал его похожим на рядового пенсионера, какого-нибудь отставного бухгалтера или прораба, но это был как раз тот случай, когда внешность беззастенчиво лжет. — Не маньяк… А зачем тогда ввязался в эту, как ты ее называешь, фантасмагорию? Мог бы поставить жесткое условие и сделать все в своем фирменном стиле — быстро, аккуратно, без дурацких электронных писем, угонов чужих машин, беготни и мистики…

— Охота была лишний раз мараться, — хладнокровно заявил Слепой. — И потом, все было сделано чисто. Письмо я удалил сразу после отправки, корзину очистил, машину не угнал, а реквизировал в силу оперативной необходимости, и на переживания ее владельца мне, простите, глубоко начхать. Кроме того, мне хотелось посмотреть, на что способен господин Вышегородцев, как далеко он готов зайти.

— Посмотрел? Ох, гляди, Глеб Петрович! Сдается мне, ты играешь в прятки с собственной совестью. Мало кругом упырей, так ты их нарочно создаешь, чтоб было кого со вкусом и с пользой для общества шлепнуть!

— Я его не создал, а просто прояснил, — возразил Сиверов, — вывел на чистую воду. И вовсе не затем, чтобы, как вы изволили выразиться, шлепнуть. Шлепнуть его я мог бы и без этого, и совесть бы меня не мучила — ну не верю я, простите, что наказание в виде лишения свободы может кого-то наставить на путь истинный! Зато, если мы или наши новые друзья из Интерпола захотим его о чем-то расспросить, этот эпизод станет неплохим козырем. Любой разговорится, когда ему предъявят живого свидетеля совершенного им убийства. Да еще какого! Обдуманного, спланированного, с особой жестокостью… Пальчики оближешь!

— Что ж, — сказал слегка помрачневший при упоминании Интерпола генерал, — констатирую, что в общем и целом выпутался ты довольно ловко.

— То-то, что выпутался, — кивнул Сиверов. — И на старуху бывает проруха. Это я не о себе, — без видимой необходимости уточнил он, — это я о вас, товарищ генерал. Хорошенький у меня мог получиться отпуск! Если бы эти интерполовские двойняшки меня не предупредили, я бы вам благополучнейшим образом провалил всю операцию. Не выступи они тогда с этим шокирующим заявлением: «Мы знаем, кто вы», вместо них то же самое скоро объявил бы Стрельцов. Только, сами понимаете, в иной обстановке и с другими последствиями. Я бы сказал, крайне нежелательными. Даже катастрофическими — по крайней мере, для меня лично.

— Откуда мне было знать? — огрызнулся слегка пристыженный Федор Филиппович, прекрасно понимая, насколько одиозно звучит только что произнесенная фраза из уст генерала ФСБ.

— Ну да, — кивнул Глеб, — я понимаю. Ребята так и сказали, причем с поправкой на возможную погрешность. Американцам совсем недавно удалось перехватить парочку телефонных разговоров — главного подозреваемого с предполагаемым посредником, предполагаемого посредника с возможным курьером… Короче, сплошные «если бы» да «кабы». Если бы Стрельцов не решился наконец взглянуть на меня собственными глазами да кабы не начал наводить обо мне справки, он до сих пор был бы жив, здоров и полон созидательной энергии, а ваш покорный слуга сидел бы, как таракан в щели, и гадал на кофейной гуще. А хорошо все-таки, что там, в ангаре, при мне не оказалось пистолета! — добавил он неожиданно. — Мы знаем, кто вы… Знают они! Им еще не помешало бы знать, что после подобных заявлений люди, случается, скоропостижно отбрасывают коньки.

— Да будет тебе! — отмахнулся Потапчук. — Ничего они не знают, кроме того, что ты на меня работаешь. А твое настоящее имя я им назвал вместо пароля, как раз на тот случай, если тебе вдруг захочется пострелять. Хотелось ведь, признайся?

— Еще бы не хотелось! Они мне своим «фордом» почти месяц глаза мозолили, а тут еще эти покушения… Связать одно с другим — это же буквально напрашивается! Но в остальном поработали они вполне толково. Не имея ни реальных полномочий, ни оперативной поддержки, проследить связь между Лисом и этой бандой со станции техобслуживания — добрая работа, на крепкую четверку с плюсом.

— Слава богу, хоть чем-то ты доволен, — проворчал Федор Филиппович. — Но как все совпало, ты подумай! Ведь, отпуская тебя тогда нянчить этого Дугоева, я ничего подобного и в мыслях не держал. Мистика какая-то!

— Никакой мистики и никаких совпадений, — возразил Глеб. — Просто мне иногда начинает казаться, что тут действует какая-то закономерность, механизм которой я пока не уяснил. Был бы я истинно верующим, сказал бы, что это Божий промысел, а так — не знаю… Общество — пирамида, это нам еще в средней школе объяснили. Предприимчивый человек стремится вскарабкаться по ней как можно выше. Разные люди находят для этого разные пути, и на каждом из этих путей приходится преодолевать препятствия — тоже разные, свойственные только этому пути, и никакому другому. Чем выше ты поднимаешься, тем серьезнее препятствия. Следуя своим путем, господин Вышегородцев и иже с ним забрались достаточно высоко и столкнулись с препятствием в нашем с вами лице — на той же дорожке и примерно на той же высоте над уровнем моря, что и их предшественники. Пирамида сужается кверху, верно? Поэтому и дорожки наверху узенькие, вот и не получилось нас обойти…

— Действительно, никакой мистики, — фыркнул Потапчук. — Ну что ж, как говорится, стада в хлевах, свободны мы до утренней зари… Теперь дело за американцами. А я, пожалуй, пойду собирать вещи — в гостях хорошо, а дома лучше!

— Я бы не советовал торопиться, — неожиданно возразил Сиверов. — Ничего конкретного, — быстро произнес он, отвечая на полный требовательного изумления взгляд генерала. — С виду все просто отлично, можно смело умывать руки. Но как-то мне не по себе. Кажется почему-то, что все далеко не так просто.

Федор Филиппович снова помрачнел, уже далеко не впервые не по своей воле оказавшись лицом к лицу с кричащим противоречием между собственными убеждениями и суровой реальностью. Ко всякого рода мистике он относился как к полнейшей ерунде, не стоящей времени и слов, которые люди тратят на обсуждение этой темы. Вместе с тем Сиверов не единожды на деле доказывал свою способность заглядывать в будущее. Иногда это выражалось в более или менее детальных прогнозах типа «в ту дверь не входи, костей не соберешь», но чаще всего Глеб, как и полагается уважающему себя оракулу, облекал свои пророчества в такие вот расплывчатые, лишенные какой бы то ни было конкретики формулировки. Кажется ему… И ведь ничего не возразишь: за все годы знакомства с ним Федор Филиппович не мог припомнить случая, чтобы Слепого подвели его туманные предчувствия.

— Чтоб тебя, — сказал он с досадой, передумав вставать. — Вот зачем ты взял с собой Ирину. А я-то, старый дурень, голову ломаю: что это, думаю, за семейный пикник?

— Надо ненадолго отъехать, — подтвердил Сиверов.

В сенях скрипнула входная дверь, послышались легкие шаги, и Федор Филиппович проглотил готовый сорваться с губ вопрос. Куда собрался его агент, генерал смутно догадывался, но о том, что, кроме сувениров, могло ему там понадобиться, не имел ни малейшего представления.

— Послушай, а где ты поставил машину? — войдя в комнату, спросила румяная после прогулки по свежему воздуху Ирина. — Я полдеревни обошла, а ее нигде нет…

— Там, — туманно ответил Глеб и махнул рукой, указав произвольное направление. — Ну и как тебе понравилось это местечко?

— Дивное, — сказала Ирина. — Давно я не ощущала такого покоя. Все эти дачи, загородные дома — не то. Там все какое-то искусственное, даже природа. А здесь просто здорово!

— Вот и превосходно, — быстро сказал Глеб. — Надеюсь, за недельку-другую вся эта красота тебе не надоест.

— Что? — удивилась Ирина.

— Я говорю, Федор Филиппович наверняка соскучился по домашней стряпне, — предпринял фланговую атаку изобретательный Сиверов. — В его возрасте вредно сидеть на макаронах, тушенке и картошке в мундирах. Ты скрасишь его одиночество, он тебя, если что, защитит…

— Одной левой, — авторитетно подтвердил генерал и, не вставая из-за стола, изобразил боксерскую стойку. — Боевое самбо, карате, дзюдо…

— СПС, — подсказал Глеб.

— И это тоже.

— Какой еще СПС? — уцепилась за незнакомое слово сбитая с толку Ирина.

— «Сапсан», — пояснил Глеб. — Это такой сокол. Товарищ генерал обожает соколиную охоту. Помнишь, у Булгакова: его превосходительство любил домашних птиц и брал под покровительство хорошеньких девиц…

— Послушайте, вы это серьезно? А меня вы спросили? — возмутилась Ирина, поняв наконец, что это не шутка и не розыгрыш. — Я вам кто — крепостная? Это что тут у вас — сделка купли-продажи?

— Я тебя не продаю, а просто сдаю в краткосрочную аренду, — возразил Глеб. — Вернее, на ответственное хранение. Под расписку.

— То есть спорить бесполезно, — многообещающим тоном констатировала Ирина.

— В данный момент — увы, да. Абсолютно.

— Убью интригана, — пообещала Ирина.

— Меня Федор Филиппович защитит, — спрятался за начальство Сиверов. — Боевое самбо, дзюдо… Знаешь он какой!

— Не будет он драться с женщиной, — безнадежно отмахнулась от его болтовни погрустневшая Ирина. — Особенно из-за такого скользкого типа, как ты.

— Факт, — вставил словечко в их диалог на всякий случай отодвинувшийся вместе со стулом к самому окну генерал.

— Знала бы — взяла с собой работу, — окончательно загрустила Ирина. — Что же я тут буду делать целую неделю, уже не говоря о двух? С меня же заказчик голову снимет!

— Ну, раз уж отдыхать тебе невмоготу…

Жестом фокусника Глеб извлек из-за печки незаметно пронесенную в дом сумку, а из сумки — ноутбук жены. Ирина обреченно вздохнула, Федор Филиппович молча покачал головой: похоже, этот хитрец все заранее продумал.

— Я тебя все-таки убью, — пообещала Ирина.

— Обязательно, — сказал Сиверов. — В порядке живой очереди.

Глава 18

Над лесом быстро сгущались сумерки, казавшиеся особенно скоротечными и темными здесь, в гуще молодого осинника, куда почти не проникали отсветы угасающего за пеленой облаков октябрьского дня. Набросанная поверх свежей могилы куча старого валежника при таком освещении напоминала груду чудовищно крупных рыбьих костей, оставшуюся после пиршества какого-то великана, у которого сегодня, по всему видать, был рыбный день.

Уже припорошенные нападавшей с деревьев листвой ветки были частично разбросаны и присыпаны вывороченным снизу рыжим суглинком. Темневшие кое-где на серебристо-серых от старости сучьях и жухлой траве пятна крови в сумерках казались черными, как отработанное моторное масло. Прямо от могилы начиналась, уходя куда-то в заросли, полоса примятой травы, густо помеченная все теми же черными пятнами и брызгами. Если бы здесь и сейчас очутился человек, наделенный элементарными навыками следопыта и хоть каким-то воображением, с ним мог бы случиться сердечный удар или, как минимум, приступ неконтролируемой паники: следы прямо и беспристрастно указывали на то, что некто совсем недавно выбрался из засыпанной землей и замаскированной валежником ямы, прополз с десяток метров, пачкая траву и мох своей кровью, а затем поднялся на ноги и убрел куда глаза глядят. Сумерки и воображение дорисовали бы и без того жуткую картину, и случайный свидетель с дикими воплями ринулся бы напролом через кусты, спасаясь от вышедшего на охоту вурдалака.

Собственно, человек, который в полубессознательном состоянии медленно, но упорно продвигался вперед через молодой осинник, на вид мало отличался от восставшего из могилы покойника. Несмотря на прохладу осеннего вечера, которую правильнее было бы назвать холодком, он был голый по пояс. Его обнаженный торс покрывали грязные разводы; кровавые лохмотья — все, что осталось от приобретенной в дорогом бутике белоснежной рубашки, — частично были обмотаны вокруг головы, а частично — вокруг правой руки в районе локтевого сгиба. Ниже повязки руку покрывала страшная на вид, мокро лоснящаяся кора запекшейся, перемешанной с землей крови; человек поддерживал раненую руку здоровой, пальцы которой сжимали пистолет — тот самый, из которого в него стреляли. Кровь и грязь покрывали лицо, превращая его в кошмарную маску, в прорезях которой отсвечивали мертвенным блеском мутные от нестерпимой боли глаза и оскаленные зубы. Он брел, пьяно покачиваясь, спотыкался, падал, но снова поднимался и продолжал путь, стараясь ни на йоту не отклониться от маршрута, который пару часов назад привел его на дно братской могилы.

Вернуться по собственным следам — это было для него жизненно важно, в противном случае весь проделанный путь не имел смысла: он не был столь самонадеян, чтобы рассчитывать выбраться отсюда самостоятельно, своим ходом. В машине, в тайнике под водительским креслом, лежала аптечка, а в ней — пневматический шприц с боевым анестезирующим средством. Один укол препарата, доступного далеко на каждому бойцу спецназа, снова сделает его человеком, несмотря на адскую боль в перебитой руке и чудовищную кровопотерю. Этот кратковременный прилив активности впоследствии будет стоить ему нескольких лет жизни, но что с того? До старости еще надо дожить, и кому они нужны, эти несколько лет прозябания на кефире и овсяной кашке!

Но машина вместе с аптечкой была далеко, и вовсе не факт, что она ждала хозяина на прежнем месте. Кроме того, он очень сильно сомневался, что сумеет вести ее одной рукой, да еще и под воздействием БАСа. По лесу — вполне возможно, по трассе — тоже куда ни шло. А по Кольцевой? А через полгорода, через все эти бесчисленные развязки, кольца, пробки и светофоры? Это вряд ли, и именно поэтому так важно было вернуться вспять точно по своим следам.

В юности Петру Кузьмичу Стрельцову не раз доводилось читать и слышать рассказы о людях, чудом пощаженных пулей во время массовых расстрелов и выбравшихся из заваленных трупами, засыпанных землей рвов. Позднее, когда железный занавес начал трещать по швам, Стрельцов, как и все, отдал дань увлечению фильмами ужасов, среди прочих перлов западной культуры просочившимися через многочисленные прорехи. Увлечение было кратковременным: даже в ту пору Петр Кузьмич был далеко не глуп и очень быстро понял, что после обрушения железного занавеса страну захлестнуло гигантской приливной волной самых обыкновенных помоев, от которых боготворимый диссидентами Запад давно не чаял избавиться. Но сейчас, бредя через погруженный в сумерки лес — весь в крови и земле, только что из могилы и так далее, — невольно сравнивал себя с персонажами тех фильмов. Ну вылитый зомби! Снять бы на камеру и показать Вышегородцеву — поседел бы от ужаса, полные штаны бы навалил! И поделом болвану. Ты сперва выучи, где у пистолета ствол, а где рукоятка, а уж потом разыгрывай из себя крутого мафиози, Аль Капоне ты хренов, снайпер, пальцем деланный…

Мысли были глупые, бредовые, но они помогали отвлечься, перестать мучительно и безрезультатно вычислять шансы на выживание. Путь, который, убегая от преследователя в темных очках, он проделал за каких-нибудь пять — семь минут, сейчас представлялся непреодолимо долгим. До машины было как до Луны, а порой начинало казаться, что она, как горизонт, удаляется с каждым сделанным в ее сторону шагом.

Справа от себя он смутно, словно сквозь закопченное стекло, увидел возвышающуюся над чахлым осинником старую сосну и машинально откорректировал курс. Где-то там, под деревом, наверное, до сих пор валялся его полицейский «вальтер» — доброе оружие, не чета старикашке «Макарову», из которого его пытался пришить этот выскочка Вышегородцев. Искать пистолет Петр Кузьмич не стал: на это не было ни времени, ни сил, ни желания. Оружие — дело наживное, а этого сопливого олигарха вместе с его прихвостнем в темных очках он оприходует и без пистолета, голыми руками. Ну, или одной рукой — это в том случае, если медицина окажется бессильна и спасти вторую не удастся…

Стрельцов едва не упал, запутавшись ногами в чем-то мягком, плотном, с готовностью обернувшемся вокруг ступней, и не сразу сообразил, что это именно то, что он искал, — его сброшенный во время бегства пиджак. Под ноги он не смотрел — помнилось, что пиджак остался висеть на сучке, за который тогда зацепился, — и, если бы не случайность, обязательно прошел бы мимо.

— Случайность, — прохрипел он, тяжело опускаясь рядом с пиджаком на колени, — случайность… Вот хрен вам, а не случайность!

Петр Кузьмич имел в виду, что в случайности он не верит и что так называемые случайности суть не что иное, как частные проявления правящих этим миром непреложных законов. Люди верующие называют это Божьим промыслом, мистики — роком или судьбой. Петр Кузьмич не верил ни в то, ни в другое; во что он верил свято и безоговорочно, так это в то, что удачу можно оседлать и даже не оседлать, а запрячь — надеть на нее хомут и заставить пахать. Для этого придется потрудиться, и успеха тут никто никому не гарантирует. Но если быть упорным, трудолюбивым, умным и ловким, тогда, быть может, получится надеть на норовистую клячу узду, и после этого она от тебя уже никуда не денется. И дураки будут только завистливо качать головами, приговаривая: вот ведь везет человеку! А это не человеку везет — это его, человека, везет собственноручно пойманная и объезженная им лошадка по кличке Фортуна или как там ее еще называют…

Мобильный телефон, к счастью, никуда не делся, а спокойно, будто ничего не случилось, лежал в боковом кармане пиджака. Стрельцов разблокировал клавиатуру, заставив дисплей засветиться в сумерках ровным голубоватым светом. Индикаторы показывали, что батарея заряжена более чем наполовину и связь тоже есть — слабенькая, но вполне устойчивая.

— Вот сейчас и поглядим, воскресну я или нет, — пробормотал Петр Кузьмич, адресуясь к Вышегородцеву.

Голос у него был сиплый и какой-то неживой, словно его голосовых связок уже коснулся процесс разложения. Заскрипев зубами от усилия, он заставил себя подняться на ноги, переждал приступ головокружения и только после этого утопил большим пальцем одну из клавиш быстрого набора.

Момент истины настал. В ближайшее время Петру Кузьмичу предстояло окончательно убедиться, кто из них все-таки выиграл спор по поводу шансов на воскрешение, имеющихся у человека, которого сначала расстреляли, а затем похоронили на глубине двух метров среди чахлого подмосковного осинника.

* * *

Выйдя из полицейского участка, Николай Николаевич огляделся в поисках такси. Было уже начало девятого, Москва давно зажгла вечерние огни — здесь, в тихой боковой улочке, достаточно скромные, ничуть не более яркие и многочисленные, чем в каком-нибудь провинциальном райцентре. Вдоль тротуаров сплошными рядами стояли, напоминая о постигшем Николая Николаевича злосчастье, припаркованные автомобили. Несколько свободных мест оставалось только напротив крыльца, на котором стоял Ник-Ник, в связи с чем ему немедленно вспомнился рассказ одного знакомого, который, было дело, повадился оставлять свою машину около отделения милиции, тогда еще и не помышлявшей о переименовании в полицию. Рассказчику казалось, что это очень умно: редкий наглец рискнет обворовать или угнать автомобиль, припаркованный под окнами ментовки. Вскоре, однако, ему пришлось переменить свое мнение: обокрасть его не обокрали, но три утра подряд, являясь за своей машиной, он обнаруживал все четыре колеса спущенными. Это неприятное явление волшебным образом прекратилось, как только он понял намек и перестал парковаться на милицейской стоянке.

«Сволочи, — с неприязнью подумал Ник-Ник. — Полицейские! Да ты их хоть архангелами назови, все равно как были они ментами, так ментами и останутся. И ни черта они не найдут, зря я только время на них потратил…»

История вышла преглупая: менее чем за сутки до отлета в Нью-Йорк он обнаружил, что у него украли автомобиль — страшно дорогой, горячо любимый, оборудованный самыми современными противоугонными системами японский пикап повышенной проходимости, купленный всего полгода назад. Только-только собрался отогнать его на платную подземную парковку, глядь, а машины-то и нет! Противоугонные устройства не сработали, система спутникового обнаружения помалкивала в тряпочку, из чего следовало, что угонщикам удалось ее отключить. Впрочем, Безродного это ничуточки не удивило: такие машины угоняют исключительно под заказ, и занимаются этим профессионалы, настоящие мастера своего дела, экипированные по последнему слову техники. Так что удивляться действительно было нечему, зато поводов для огорчения хватало. Радовало в этой ситуации только одно: что там, в Нью-Йорке, на ринг выходить не ему.

«Ладно, — подумал он, потихоньку смиряясь с тем, чего все равно не мог изменить, — переживем. Будет теперь моя тележка кататься по какой-нибудь Чечне. Чтоб вы там на ней с серпантина в пропасть сверзились и в лепешку разбились, уроды! А я себе новую куплю, еще круче».

Утешение было слабое. Оно, конечно, невелика потеря, но сам принцип: воруйте на здоровье, я себе еще куплю, — ни к черту не годился, потому что целиком и полностью устраивал в первую очередь угонщиков. Ты покупай, дядя, покупай, а уж мы придумаем, как твоим добром распорядиться — эх, раз, да еще раз, да еще много-много раз…

Надо было потихонечку двигаться: тут, на превращенной в сплошную парковку тихой улице, поймать случайно проезжающий мимо мотор ему не светило. Ник-Ник сунул в зубы сигарету, с недовольством отметив, что в пачке осталось всего три штуки, чиркнул колесиком зажигалки и, попыхивая дымком, сошел с ярко освещенного крыльца на исчерченный тенями оголившихся ветвей тротуар. Над улицей неподвижно висела легкая туманная дымка, небо над головой было того мутного, неопределенного цвета, какой можно увидеть только ненастным вечером в большом городе. Оно действительно напоминало купол — неновый, подбитый грязноватым, потерявшим первоначальный цвет брезентом шатер, которым город по вечерам отгораживался от неба, чтобы оттуда, сверху, не подсматривали, чем его обитатели занимаются под покровом ночной темноты.

Из-за угла, на мгновение ослепив фарами, вывернул какой-то автомобиль. Ник-Ник наудачу махнул рукой, и машина затормозила рядом, оказавшись серебристым седаном, сошедшим с конвейера той же корпорации, что и угнанный пикап Безродного. Стекло с едва слышным шорохом скользнуло вниз; наклонившись, Ник-Ник назвал адрес и, поскольку сигарета в его руке была зажжена буквально только что, поинтересовался, можно ли курить в салоне.

— Можно, — сказали ему в ответ. — Тут все можно: пить, курить, целоваться с девчонками и даже перевозить свежие трупы.

Ник-Ник вздрогнул. Мимолетная радость, испытанная оттого, что так легко удалось поймать машину, улетучилась в мгновение ока: ночной бомбила говорил странные вещи, да и голос его показался Безродному подозрительно знакомым.

— Не рад, что ли? — послышалось из глубины неосвещенного салона. — Садись, прокачу с ветерком!

Ник-Ник неохотно опустился на сиденье рядом с водителем. Он затруднился бы толково, аргументированно объяснить, в чем причина этой неохоты, но регулярность, с которой сидящий за рулем человек случайно подворачивался ему под руку в многомиллионном мегаполисе, становилась подозрительной.

Когда он открыл дверцу, свет в салоне не загорелся. Это было неудивительно: светобоязнь сама собой не проходит, а чтобы отключить нехитрую автоматику внутреннего освещения, достаточно просто протянуть руку и передвинуть рычажок на потолочном плафоне.

— Сколько лет, сколько зим, — будничным тоном произнес Федор Молчанов, плавно трогая машину с места. — Ты какими судьбами в этих краях? В дружинники решил записаться?

— Машину угнали, — буркнул Ник-Ник.

— Это плохо, — без видимого сочувствия сказал Молчанов. — Но бывает и хуже, так что не горюй.

— Легко тебе говорить!.. Скажи лучше, ты сам-то как здесь очутился?

— Обыкновенно, — пожал плечами бывший телохранитель Марата. — Ехал мимо, гляжу, знакомая личность голосует…

— Ты мне не вкручивай, — резко произнес Ник-Ник. — Тебе не кажется, что вторая случайная встреча подряд — это уже перебор? Сначала ты совершенно случайно оказываешься со мной в одном кафе, когда мне позарез нужен телохранитель, потом случайно куда-то исчезаешь… И, что характерно, вместе с твоим исчезновением покушения на Марата прекращаются, как по волшебству!

— Так-так, — спокойно произнес Молчанов. — Я гляжу, у тебя накипело. Давай выкладывай, что там еще?

— Ну, если этого тебе мало, могу добавить, что сразу после того, как ты испарился, тобой интересовались очень серьезные люди.

— Знаю, знаю, — кивнул Молчанов. — Не парься, разногласия с твоими спонсорами я уже урегулировал.

— Успешно?

— Вполне. Видишь ведь: жив, здоров и полон сил!

— И даже трезвый, — добавил Николай Николаевич. — И совершенно случайно проезжал мимо… Я так понимаю, что вопрос о твоей связи с покушениями на Марата так и останется без ответа.

— А разве был вопрос? — изумился Молчанов. — Мне показалось, что я слышал какой-то не слишком приятный и совсем неумный намек. Но если тебе так уж не терпится обсудить именно эту тему, изволь. То, чем ты сейчас занимаешься, называется «валить с больной головы на здоровую».

— Что?

— Что слышал. Ты что, забыл, где мы познакомились, кем я был раньше? Или просто не принял этого во внимание? А зря! В нашем деле бывших не бывает, и это следовало учесть, когда вздумал водить меня за нос. Я тебя за язык не тянул, ты сам напросился, так что теперь молчи и слушай. Когда на заре лихих девяностых лидеры одной из подмосковных ОПГ решили вплотную заняться повышением уровня физической и боевой подготовки своих быков, они наняли профессионального инструктора по рукопашному бою. Люди они были серьезные, небедные и могли позволить себе не мелочиться и выбирать лучшее из того, что предлагал рынок. И выбрали уже тогда известного в определенных кругах обладателя черного пояса по карате, мастера спорта международного класса по боксу и одного из первых, тогда еще неофициальных чемпионов Москвы и области по боям без правил. Звали эту легендарную в спортивных и криминальных кругах личность Лисом… Продолжать?

— Мало ли что бывало, кто чем на хлеб зарабатывал, — пожал плечами Безродный. — Я и ментов тренировал, и вас, захребетников… Этим-то ты меня не попрекаешь, хотя я лично большой разницы не вижу.

— То есть можно продолжать. Оч хор! Идем дальше. Именно там, в Люберцах, Лис познакомился и сблизился с неким Бесом, в миру, по паспорту, Игорем Павловичем Бессоновым. Через некоторое время они расстались — не по своей воле, а ввиду активизации борьбы властей с ОПГ и повсеместному восстановлению того, что упомянутые власти стыдливо именуют конституционным порядком, — но связи друг с другом не потеряли. Чем занимался все эти годы Лис, ты знаешь лучше меня. А Бес, вдоволь набегавшись от милиции и отмотав наконец какой-то смехотворный срок, остепенился, бросил быковать по рынкам и даже открыл собственную СТО. Полагаю, менты до сих пор разыскивают некоторых его клиентов, рискнувших заехать к нему на станцию на особенно дорогих и престижных машинах, но действовал он осторожно и ни разу не погорел. Лис тем временем перешел на нормальную тренерскую работу, и в результате у него под крылышком образовался потенциальный чемпион мира — парень, спору нет, талантливый и перспективный, но упрямец, каких поискать. Ему предлагают сдать финальный бой чемпионата мира за очень и очень приличные деньги, а он ни в какую! Вот Лис и решил, что после пары-тройки покушений — ну, разумеется, неудачных! — его чемпион станет намного сговорчивее. Потому что о какой спортивной форме можно говорить, когда перед самым финальным выступлением парень чувствует себя не претендентом на мировое первенство, а мишенью, без пяти минут покойником?

Он сделал паузу, с любопытством поглядывая на своего пассажира, но тот молчал, рефлекторно посасывая коротенький окурок с наросшим на кончике длинным кривым столбиком пепла. Машину легонько тряхнуло, пепел беззвучно упал и канул в темноту под передней панелью.

— Для усиления психологического эффекта, — не дождавшись реакции на свою обвинительную речь, продолжал Молчанов, — а также чтобы предупредить возможные обвинения в бездействии перед лицом смертельной угрозы, Лис нанял своему подопечному телохранителя — случайно встреченного в кафе отставного чекиста, явного алкаша. Та встреча, к слову, действительно была совершенно случайной, и ты об этом прекрасно знаешь. Мне сразу показалось странным, что такой серьезный человек, как ты, нанимает для такой ответственной работы явного люмпена, от которого с утра пораньше за версту шибает перегаром. А замысел был простой, и, чуточку тебе подыграв, я начал догадываться, в чем тут соль. Это был просто дополнительный штрих, еще один раздражающий фактор, новый способ давить парню на психику, выводить его из душевного равновесия. Стрельба в упор по бронежилету из мелкокалиберного пистолета — это было недурно придумано и довольно чисто проделано. Кому-то другому этого хватило бы за глаза, но наш Черный Барс продолжал упрямиться, и тогда кто-то предоставил в распоряжение Палыча и его отморозков с СТО автомат. Журналисты были извещены заранее и слетелись, как вороны на падаль. Падалью должен был стать я, иначе стрелок подождал бы, пока из подъезда выйдет Марат. Но он не стал ждать, и это его сгубило: никто ведь не знал, что торжественно выданный тобой травматический пугач я продолжаю носить только для вида! Я его ранил, и это никого не устраивало: попав в лапы следователей, бедняга обязательно заговорил бы, да и труп по-прежнему был необходим — уже неважно чей, лишь бы был хоть какой-то информационный повод для скандала. И тогда кто-то — я полагаю, все тот же Бес, Палыч, — прострелил бедняге голову и был таков. Ну, а остальное рассказывать ни к чему, ты сам все знаешь. Если не присутствовал на похоронах друга, могу свозить на могилку, мне совершенно случайно удалось ее найти. Там, кстати, лежит еще один твой знакомый, тот самый спонсор, что мной интересовался.

— А я тебя недооценил, — после продолжительного молчания негромко заметил Ник-Ник. — Причем недооценил сильно. Ладно, что сделано, то сделано. Оправдываться не стану…

— И не надо, — ввернул Молчанов. — Моральные аспекты этой истории интересуют меня в самую последнюю очередь — вернее сказать, вообще не интересуют. Люди гибнут за металл, как сказал классик. Этим все сказано, и вряд ли ты сумеешь добавить что-то новое, даже если будешь говорить до самого отлета в Нью-Йорк.

— Да, деньги-дребеденьги, будь они неладны… — вздохнул Ник-Ник. — Ну и чего ты хочешь?

— Ты сам только что сказал, — напомнил Молчанов. — Именно их я и хочу, и не думаю, что тебя это хоть капельку удивляет. Ты сам обещал мне долю, помнишь?

— А я от своих слов не отказываюсь. Сам куда-то запропастился, а теперь являешься с претензиями…

— Ситуация изменилась, — перебил его Молчанов, — так что причитающаяся мне доля отныне составляет… ну, скажем, половину того, что получишь ты.

— Половину?!

— Не забывай, твои кореша пытались меня убить. За это я мог бы забрать у тебя все до копейки, а самого тебя взять к ногтю, как гниду, но я незлопамятный. Обобрать тебя до нитки — значит обозлить и заставить искать способ поквитаться. Тогда тебя все-таки придется шлепнуть, а ты мне нужен живой и дееспособный. Это ведь не последний чемпионат в карьере твоего подопечного, верно? Да и чего ты так всполошился? Свои убытки ты всегда можешь хотя бы частично компенсировать за его счет. Ты ведь и так обдираешь его как липку. Ну, отстегнешь ему еще на пару процентов меньше, он и не заметит. Как заметить, когда даже приблизительно не знаешь размеров собственного заработка! Ну, что скажешь?

Безродный молчал, сосредоточенно выковыривая из пачки очередную сигарету. По салону, сменяя друг друга, скользили полосы тени и света от уличных фонарей, и в этом летящем, переменчивом освещении лицо Ник-Ника выглядело осунувшимся и сосредоточенным, как перед выходом на ринг.

— Не о том думаешь, — снова не дождавшись ответа, сказал ему Молчанов. — Не надо придумывать, как от меня избавиться. Это так же неконструктивно, как бегать по автомобильной стоянке и материться, потрясая кулаками, после того, как у тебя угнали машину. Даже если ты найдешь людей, способных справиться с этой задачей, и даже если они с ней действительно справятся — в чем я лично очень сомневаюсь, — тебе это ничего не даст. Как только меня погасят, подробный, доказательный очерк твоей славной биографии автоматически станет достоянием широкой общественности — в частности, работников прокуратуры, полиции и прочих неприятных организаций. Но до этого вряд ли дойдет. Просто, когда у меня начнутся неприятности, я сначала их улажу, а потом увеличу свою долю в нашем бизнесе…

— В нашем? — с горькой иронией переспросил Безродный.

— Ну да, а ты как думал? Жизнь, как бумеранг, — что ни запусти по ветру, оно обязательно к тебе вернется. Чем, скажи на милость, ты лучше тех ларечников и кооператоров, которых вы с Бесом бомбили в начале девяностых? Бог велел делиться, это тебе любая амеба подтвердит. Кроме того, я могу быть полезен. Я не только способен обеспечить вам обоим безопасность, но еще и имею на твоего чемпиона некоторое влияние. А это, с учетом его строптивого характера, немаловажно.

Безродный наконец закурил и вяло отмахнулся дымящейся сигаретой.

— Какой там, в ж…, характер, — пренебрежительно бросил он. — Парень уже сломался, понял, что мочиться против ветра себе же дороже. Деньги, Федя, кого хочешь уму-разуму научат, и, будь в его ослиной башке хоть миллиграмм серого вещества, он бы давно это понял.

— Да хватит тебе уже его костерить, — умиротворяющим тоном предложил Молчанов. — Парень — золото, талант. А что характер взрывной и кровь горячая — на то и Кавказ!

— Ерунда это все, — возразил тренер. — Таких талантов в любой подворотне навалом. А что до характера, я всегда говорил: нет у этих черномазых никакого характера. Дерьмо это, а не характер, сплошной гонор и дешевые понты. Кричит, петушится, а дашь ему по сопатке да макнешь разочек мордой в говно, и дело в шляпе — он уже готов тебе ботинки лизать. И, что характерно, на стороне продолжает петушиться: не тронь, а то зарежу! Тьфу, слякоть! Чемпион… Кукла, марионетка! Чего он без меня стоит-то? Да все они одинаковые, кого ни возьми. Нынче все одним миром мазаны — что певцы, что бойцы: только и умеют, что перед камерами красоваться да бабки обеими руками грести.

— Да, — после непродолжительной паузы сочувственно произнес Молчанов, — у тебя и впрямь накипело.

— Погоди, — мрачно предрек Николай Николаевич, — потрешься около него подольше — у тебя еще не так накипит!

— А вот от этого уволь, — неожиданно возразил Молчанов. — Что, у меня других дел нет, по-твоему? Чего ради я стану около него тереться, в каком качестве? Да и не хочу я этого, елки-палки!

— То есть ты свое дело сделал, — полувопросительно сказал Ник-Ник. — Все разнюхал, всех выследил, посадил на крючок, выговорил себе долю и можешь спокойно стричь купоны, пока другие работают. Так?

— Это бизнес, — напомнил Молчанов. — И жаловаться тебе не на кого. Я, в отличие от тебя, никого не обманывал и долю свою заработал честно, рискуя шкурой — своей, заметь, а не чужой. Так почему бы мне теперь немножечко не отдохнуть?

— Черт, — сказал Ник-Ник озадаченно. — Ловко ты устроился! Теперь тебе даже «чтоб ты сдох» не скажешь — а вдруг возьмешь и сдохнешь? Ты сдохнешь, а меня повинтят…

— Да, — делано посочувствовал его горю Молчанов, — придется тебе теперь заботиться не только о своем здоровье и здоровье нашего чемпиона, но еще и о моем. Приехали, — добавил он, плавно останавливая машину на ярко освещенной площадке у въезда во двор элитной высотки, в которой обитал его пассажир.

— Сколько с меня? — не то в шутку, не то всерьез поинтересовался Ник-Ник.

— Пятьдесят процентов, — напомнил Молчанов. — Так что лучше оставь в покое кошелек, вряд ли у тебя при себе имеется такая сумма.

— Не так уж она и велика, — предпринял последнюю попытку поторговаться Безродный.

Молчанов укоризненно поцокал языком.

— Брось, Ник-Ник, — сказал он. — В наше время ни один букмекер не записывает ставки мелом на доске или карандашиком в засаленном гроссбухе. Все пользуются компьютерами, данные идут через Всемирную сеть, и для продвинутого пользователя не составляет никакого труда проследить путь каждого поставленного тобой на проигрыш твоего воспитанника цента. А я как раз и отношусь к категории продвинутых пользователей. Нынче без этого даже человека грамотно не кокнешь, не говоря уже о том, чтобы заработать немножко денег.

Высадив пассажира, он весело помахал на прощанье рукой и укатил. Ник-Ник остался стоять на ярко освещенном лампами повышенной интенсивности, выложенном разноцветной цементной плиткой тротуаре. Его душила бессильная ярость, и осознание того, что ничего уже не исправишь и не вернешь назад, только усиливало это неприятное чувство. Куда ни ткнись, все выходы и лазейки были надежно перекрыты; как ни кинь, выходил клин. Ник-Ник чувствовал себя гроссмейстером, которому поставили детский мат в три хода; ему до смерти хотелось сорвать на ком-нибудь злость, отвести душу, но и этого он не мог: у него не было даже собаки, чтобы хорошенько пнуть ее под зад.

Глава 19

Узкая, с неровными краями полоска неба над дорогой еще светилась глубокой вечерней синевой, но тут, внизу, было уже совсем темно. Свет фар прыгал и метался, выхватывая из густого мрака то лохматые кусты и траву обочины, при таком освещении похожие на затейливое, серебряное с чернью, металлическое кружево, то хищно протянувшиеся к дороге из темноты корявые, с растопыренными пальцами веток лапы дубовых суков. Резкий контраст между ярким светом ксеноновых фар и глубокими черными тенями превращал окружающий мир в двухцветную черно-белую гравюру, на которой каждый бугорок казался горным кряжем, каждый камешек — приличных размеров валуном, а каждая впадинка — глубоким провалом, в котором ничего не стоит оставить все четыре колеса.

По разбитой лесной грунтовке в глухой полуночный час двигался кортеж, состоявший из целых трех машин. Впереди, указывая путь через паутину многочисленных, ведущих в неизвестность (а чаще всего просто в никуда), то и дело пресекающих друг друга малоезжих проселков, ехал полноприводной «мерседес» — угловатый, черный, как эта ненастная осенняя ночь, и сверкающий, как глыба полированного антрацита. Он шел на опасной скорости, лишь изредка прожигая мрак короткими кроваво-красными вспышками тормозных огней, безжалостно убивая дорогостоящую подвеску. За ним с трудом поспевал ярко раскрашенный микроавтобус скорой помощи. Его мигалки не горели, сирена молчала — здесь некого было прогонять с дороги, кроме ежиков, — но скорость, заданная головной машиной, прямо указывала как на степень спешки, так и на размеры суммы, полученной бригадой медиков за этот внеурочный экстренный выезд.

Колонну замыкал серебристый «лексус», так густо осыпанный опавшей листвой, словно простоял в лесу добрых полдня. Сырые от ночного тумана листья прилипли к влажному железу и стеклу; «дворники» сдвинули их в стороны, к боковым стойкам кузова, и они обрамляли ветровое стекло, напоминая декор, старательно, но неумело нанесенный продавщицами на витрину захудалого провинциального магазинчика в преддверии Дня знаний — первого сентября. В другое время и при иных обстоятельствах водитель «лексуса» ни за что не тронул бы машину с места, не приведя ее предварительно в надлежащий вид. Но сейчас было не до того, да и пассажир, который мог бы сделать резкое замечание по поводу поданного к подъезду хлева на колесах, сейчас ехал в другом автомобиле и был занят другими делами, куда более важными, чем демонстрация начальственной спеси.

В салоне «скорой» горел яркий свет. Пристегнутое ремнями к подвесной койке, опутанное проводами и трубками тело пациента было по самый подбородок укрыто простыней, на которой темнели бурые пятна подсыхающей крови. Голову украшала толстая марлевая чалма, по контрасту с которой покрытое разводами кровавой грязи лицо выглядело особенно темным и страшным. Правая рука пациента тоже была забинтована и взята в пластиковый лубок; в вене левой торчала укрепленная с помощью пластыря игла, через которую в зависший между жизнью и смертью организм поступала кровь. Помощь подоспела вовремя, и то, что группа крови была известна заранее, оказалось очень кстати: без срочного переливания пациент вряд ли дотянул бы не только до клиники, но даже и до шоссе.

Цепляясь за ремни и поручни, чтобы не слететь с узкого и неудобного бокового диванчика, Черемис смотрел в осунувшееся, мертвое лицо своего шефа и мучительно гадал, правильно ли поступил, сделав то, что сделал.

При этом он отлично понимал, что гадать поздно: выбор сделан. Да и был ли у него выбор? Если подумать, то, пожалуй, нет, не было. Когда угодно, только не в этом случае. Потому что шеф, как обычно, проявил предусмотрительность, хорошенько все обдумал и только после этого позвонил Черемису.

Майор запаса Олег Борисович Иванов родился и вырос в небольшом поселке километрах в двадцати от Йошкар-Олы, за что и был еще в военном училище прозван Черемисом. Для марийца, заброшенного судьбой далеко от родных мест (и, как правило, очень этим довольного), носить кличку Черемис так же естественно, как украинцу в схожих обстоятельствах зваться хохлом, а русскому — москалем. Как и многие его земляки, Черемис был невысокого роста, мелкокостный, большеголовый, но с мелкими чертами лица, отдаленно напоминавшими сморщенное печеное яблоко, чтобы не сказать: мартышечью морду. Некоторые именно так и говорили, и кое-кто из подчиненных за глаза обзывал его обезьяной. Правда, теперь такое происходило значительно реже. Если в армии это еще приходилось как-то терпеть (а что ты им, рекрутам подневольным, сделаешь; чем, кроме наряда вне очереди, можешь напугать?), то теперь нижний чин, неосторожно распустивший язык, рисковал в два счета очутиться на улице с волчьим билетом в зубах и отпечатком подошвы, пусть себе и только воображаемым, пониже спины. Потому что теперь Олег Борисович служил заместителем начальника службы безопасности крупной фирмы, название которой «Париж — Ангара» имело столько же отношения к ее деятельности и месторасположению, сколько навязшее на зубах словосочетание «Лада-калина» — к широко распространенному в средней полосе России кустарнику. Платили здесь хорошо, непосредственный начальник, Петр Кузьмич Стрельцов, был золотой человек (или, по крайней мере, умел таким казаться), так что лишиться такой работы не хотел никто.

Острых ситуаций на этой работе хватало, но сегодняшняя, пожалуй, превосходила все, что Черемису довелось пережить до сих пор, — если не по степени риска для здоровья и жизни, то по накалу страстей и внутреннему напряжению. Раньше, если ему и приходилось принимать самостоятельные решения, это всегда делалось в рамках должностных обязанностей и полномочий, по приказу Стрельцова или Большого Босса, Андрея Викторовича. Не было случая, чтобы их приказы и распоряжения противоречили друг другу — не было, потому что просто не могло быть. Все сотрудники фирмы знали, что эти двое дружат еще со школьной скамьи, а наиболее доверенные лица, в число которых с некоторых пор входил и Черемис, располагали куда более важной, многое объясняющей информацией: официально выступая в роли начальника службы безопасности, Стрельцов на деле являлся полноправным совладельцем бизнеса. Так что, если у Андрея Викторовича и возникали с ним разногласия, улаживались они наедине, за закрытыми дверями, после чего достигнутый боссами компромисс озвучивался перед подчиненными в виде того или иного конкретного распоряжения. Выбирать, чей именно приказ подлежит выполнению, а чей следует похерить, таким образом, не приходилось никогда. Сегодня такое случилось — или, вернее сказать, стряслось — впервые, да еще на таком уровне личной ответственности, до которого Черемис сроду не чаял (да, честно говоря, и не хотел) добраться.

А вышло так. Ближе к концу рабочего дня, а именно в районе семнадцати часов, Черемиса вызвал к себе сам Большой Босс. Секретарша в приемной, про которую было доподлинно известно, что она набитая дура (потому что только полная дура может думать, что, если достаточно долго делить с шефом постель, можно его на себе женить), выглядела растерянной и напуганной, и, войдя в кабинет, Черемис моментально уяснил для себя причину ее странного состояния.

Андрей Викторович энергично расхаживал из угла в угол, то и дело задевая мебель, и испачканные рыжей смесью песка и глины полы длинного пальто развевались за ним, как старинный плащ. В одной руке Вышегородцев держал дымящуюся сигарету, другая сжимала горлышко треугольной коньячной бутылки, в которой осталось меньше половины содержимого. Черемис с растущим недоумением заметил, что на руках у босса надеты кожаные перчатки и что перчатки эти, как и пальто, густо перепачканы песком и глиной. Волосы Андрея Викторовича в полнейшем беспорядке торчали во все стороны, а сам он был бледен и буквально дрожал от распиравшего его изнутри лихорадочного возбуждения.

Даже не дав Черемису толком поздороваться, он сообщил, что с этой минуты тот может считать себя свободным от обязанностей замначальника службы безопасности. «И назначенным на должность ее начальника!» — добавил он, дав Черемису время вдоволь насладиться ужасным известием, после чего разразился громким — пожалуй, даже чересчур громким — хохотом. Далее Черемис узнал, что приказ о его назначении будет составлен незамедлительно и вывешен на доске объявлений не позднее завтрашнего утра. «Если эта идиотка ничего не напутает», — добавил босс, и Черемис не стал уточнять, о какой идиотке идет речь: это было ясно и так. Далее, основательно приложившись к бутылке, Андрей Викторович продолжил, что новому начальнику охраны надлежит уяснить следующее: его предшественник, Стрельцов Петр Кузьмич, скоропостижно — то бишь, пардон, спешно — уволился с занимаемой должности и отбыл за границу. Направление, в котором он убыл, равно как и предполагаемый срок его отсутствия, никому не известны. Обстоятельства, при которых герр Стрельцов покинул Москву, и вид транспорта, которым он при этом воспользовался, неизвестны также. Олегу Борисовичу следует уяснить и запомнить, продолжал Андрей Викторович, что Стрельцов в его, Черемиса, присутствии неоднократно жаловался на ухудшение самочувствия и усталость и высказывал намерение провести какое-то время подальше от Москвы и поближе к осененным королевскими пальмами коралловым пляжам.

Сделав деревянное лицо, Черемис отрапортовал, что все уяснил, запомнил и исполнит в лучшем виде. Это была правда, хотя и не вся: недопонять что-либо тут могла бы разве что секретарша Большого Босса, и выполнить полученные инструкции новый шеф службы безопасности намеревался добросовестно и до последней запятой. Куда «уехал» Стрельцов, гадать не приходилось, на это прозрачно намекали как странное поведение Вышегородцева, так и еще более странный беспорядок в его одежде. Такое окончание царившей между школьными друзьями идиллии было дьявольски неожиданным, но, с другой стороны, отсутствие публичных скандалов — еще не гарантия упомянутой идиллии. В бизнесе друзей не бывает; ребятам было что делить, до поры они недурно справлялись с этим непростым делом, а теперь вот не справились — делили-делили, да не поделили.

По всему выходило, что Большой Босс оприходовал Кузьмича собственноручно. Сам грохнул, сам похоронил — видать, здорово допекло. Сделал он это, как всегда бывает в таких случаях, вполне бестолково, по-дилетантски, и сам, видимо, это отлично понимал. И, понимая это, прямо сейчас вербовал Черемиса в сообщники — фактически вверял ему свою судьбу, — что в перспективе сулило серьезное повышение уровня благосостояния майора запаса Олега Борисовича Иванова.

Двух мнений тут просто не могло быть. Кузьмич был мировой мужик, толковый начальник и чисто по-человечески очень нравился Черемису. Но теперь его не стало, и было бы чертовски глупо упустить шанс поправить свои собственные дела из одного только уважения к покойному. Да что там дела! Какой там отказ от сотрудничества и соучастия! Только намекни, только дай боссу повод заподозрить, что ты с ним не согласен, — и отправишься вслед за своим прежним шефом. И, судя по грязи на одежде Андрея Викторовича, то место, где нынче обретается Кузьмич, далеко не лучшее на планете: там не ласковые океанские волны лижут песок, а ледяные подземные воды медленно сочатся сквозь каменистый суглинок…

Поэтичность была несвойственна прагматичной натуре Черемиса, но именно такая картина — холодная вода, сочащаяся из стенок глинистой могилы, — возникла перед его внутренним взором в тот момент, когда он смотрел в бешеные, с расширенными, как у наркомана, зрачками глаза Вышегородцева. Весьма впечатленный эти видением, он постарался, чтобы его заверения в своей лояльности прозвучали как можно более убедительно, и это ему удалось, потому что в тот момент говорил он вполне искренне.

А потом, часа через полтора или два, зазвонил его мобильный, и, едва взглянув на дисплей, Черемис понял, что поторопился с выводами. Он ответил на вызов, и прозвучавший в трубке голос мигом свел к нулю и ранее представлявшуюся ничтожной вероятность того, что это звонит какой-нибудь пристукнутый пыльным мешком чудак, нашедший на улице чужую мобилу и пытающийся по номерам в записной книжке установить личность ее владельца.

— Тебе, наверное, уже предложили новую должность, — пьяно растягивая слова и глотая звуки, прохрипел этот загробный голос. — Заешь, с учетом обстоятельств я бы на твоем месте не спешил радоваться этому назначению.

Это Черемис уже понял и сам, без подсказок с того света. Но момент выбора настал для него значительно позже. Вернее, Черемис этот момент позорно проморгал: сначала действовал на рефлексе, в силу глубоко укоренившейся привычки к беспрекословному повиновению кинувшись выполнять новые инструкции, а потом, когда сообразил, что можно было пойти другим путем, стало поздно. Теперь вокруг была масса свидетелей, что автоматически приближало вероятность утечки информации к ста процентам, и тихо отправить Стрельцова туда, откуда он каким-то чудом выбрался, уже не представлялось возможным.

Да добро бы выбрался! Черемис проклинал себя за то, что связался с этим полутрупом, именно потому, что это был самый настоящий полутруп. Олег Борисович сделал на него ставку, не зная, насколько плачевно его состояние, и уже начал побаиваться, что здорово прогадал. А если Стрельцов откинет копыта, не приходя в сознание? Да если даже и не откинет, что с того? В таких ситуациях действовать надо молниеносно, не давая противнику опомниться, а на это Кузьмич сейчас заведомо неспособен. Вышегородцев узнает обо всем не позднее утра, а узнав, назначит Черемиса не шефом службы безопасности, а покойником — возможно, расчлененным.

Трясясь на узкой и неудобной откидной лавке внутри скачущего с ухаба на ухаб микроавтобуса, Черемис то и дело бросал короткие взгляды на сидящего напротив врача в ярком форменном комбинезоне Центроспаса. Врач проявлял чудеса ловкости, умудряясь не только усидеть на своем месте, но и обеспечить целость и сохранность вверенного ему имущества, а именно: медицинского оборудования и связанного с этим оборудованием в одно целое пациента. Помимо ловкости рук и быстроты реакции, доктор демонстрировал отменное знание ненормативной лексики. Пока он изощрялся в подборе красочных эпитетов, характеризующих как российскую действительность в целом, так и ее отдельные аспекты, Черемис прикидывал, какую сумму этот Айболит запросит за то, чтобы что-нибудь подкрутить в капельнице — ну, чтобы на этот раз медицина наверняка оказалась бессильна, потом отвезти труп Большому Боссу и сказать: «Вот, смотрите, я исправил допущенную кое-кем ошибку…»

— Даже не думай, — заставив его вздрогнуть, произнес хриплый потусторонний голос. Глаза умирающего были открыты, и взгляд их — как обычно, осмысленный и острый — был устремлен Черемису, казалось, в самую душу. Судя по этому взгляду, умирать тут никто не собирался, а вот желающие кого-нибудь пришить, напротив, имелись. — Рожа у тебя, Черемис, как стеклянная банка, — продолжал передумавший помирать Стрельцов, — все, что внутри, сквозь нее видать. Не бзди, майор, победа будет за нами. Дай-ка лучше закурить…

Мгновенно приведенный в привычное состояние беспрекословного повиновения Черемис машинально полез в карман за сигаретами. Но тут врач, временно лишившийся дара речи при виде нашпигованного обезболивающими и успокоительными препаратами полуживого тела, не только пришедшего в себя вопреки медицинской науке и здравому смыслу, но еще и имеющему наглость распоряжаться и стрелять сигареты буквально на смертном одре, пришел в себя и пронзительно завопил:

— Вы с ума сошли!

Стрельцов перевел взгляд на него и, подумав, сказал:

— Я в порядке. Это ты визжишь, как сумасшедший. Сигарету, — потребовал он у Черемиса. — А этому денег дай, чтоб заткнулся.

Черемис безропотно подчинился: в отличие от медика, он знал, с кем имеет дело, и видел, что шеф действительно в порядке — настолько, насколько это вообще возможно, и даже чуточку сверх того.

Стрельцов затянулся дымом, закашлялся и попытался сесть. Привязные ремни не пустили, врач сделал протестующее движение. В руке у него была толстая пачка денег — остаток того, что имел при себе Черемис, — но он еще по инерции пытался сохранить верность клятве Гиппократа.

— Давай, — сказал ему Петр Кузьмич, — отцепляй от меня свои клистирные трубки. Ну?!

— Вы себя убьете, — с уверенностью предрек врач. — Вам необходима срочная госпитализация. Огромная кровопотеря, рука, черепно-мозговая травма…

— Рука до утра не отвалится, — успокоил его Стрельцов. — Остальное — чепуха, бывало хуже. А убить я действительно могу. Только не себя, а кого-нибудь другого.

Машина в последний раз, громыхнув подвеской, подпрыгнула на ухабе, притормозила перед выездом на шоссе, с явным облегчением взревела двигателем и, выбравшись на гладкий асфальт федеральной трассы, устремилась в сторону Москвы. Водитель врубил сирену и мигалку; впереди и сзади сыпали во все стороны слепящими синими молниями включенных проблесковых маячков и рвали темноту в клочья дробными вспышками стробоскопов джипы сопровождения. Немилосердная тряска прекратилась, и врач, сделав правильный выбор между деньгами и бесславной смертью во имя принципов, расстегнул пряжки привязных ремней, отключил ставший бесполезным аппарат принудительной вентиляции легких и вынул из руки чудесным образом вернувшегося к жизни пациента иглу капельницы.

* * *

Расставшись с Ник-Ником, Глеб еще с полчаса поколесил по городу, чтобы успокоить нервы и поразмыслить. Ему всегда хорошо думалось за рулем, а чтобы процесс шел еще лучше, он порылся в бардачке, выбрал из беспорядочно наваленной там груды компакт-дисков нужный и скормил его беззубому рту магнитолы. Магнитола с довольным чмоканьем втянула его в себя, с шелестом погоняла внутри, будто пробуя на вкус, тихонечко щелкнула, и из динамиков пролился мощный, нарастающий, заставляющий каждую клеточку тела вибрировать в унисон аккорд. Сиверов удовлетворенно кивнул: Бах — это было именно то, что нужно. В данный момент его мрачноватая музыка наилучшим образом соответствовала душевному настрою Глеба.

Машина мягко скользила сквозь расцвеченную огнями фонарей и реклам, прошитую вспышками неистребимых мигалок московскую ночь, кружным путем, по спирали, приближаясь к площади Маяковского. Под рыдающие вздохи органа Глеб думал о том, что под всей этой нелепой историей самое время подвести черту. История во многом вышла и впрямь анекдотическая, по крайней мере с точки зрения специалиста, но Федор Филиппович был прав: Глеб выпутался из нее достаточно ловко и теперь имел полное право отойти в сторону и оттуда, со стороны, пронаблюдать, как другие завершат дело, уладив мелкие, чисто технические детали наподобие задержаний, обысков и сбора доказательств. Правда, у него осталось еще одно пустяковое дельце, что-то вроде долга чести, на который, с учетом повсеместного смягчения нравов, можно было с чистой совестью махнуть рукой. Словом, все шло своим чередом, и в то же время что-то явно было не так, о чем свидетельствовало снедавшее его смутное, не имевшее разумного объяснения беспокойство.

Описывая сужающиеся круги по ночной Москве, он дважды попал под мелкий моросящий дождик. Капли по углам ветрового стекла, куда не доставали «дворники», дробили вечерние огни, и Глеб вдруг пожалел о том, что вынужден носить темные очки: смягчая нестерпимо яркий для его чувствительных глаз свет, они одновременно гасили краски, изменяли цвета, воруя у своего хозяина немалую часть мира, который его окружал.

Впереди уже показался выхваченный из ночного мрака лучами прожекторов бронзовый поэт, когда с бровки тротуара наперерез машине шагнул, на манер милицейского жезла выставив перед собой сложенный зонтик, некий высокий, недурно сложенный и прилично одетый гражданин — судя по нетвердой походке и излишней размашистости движений, крепко подвыпивший. В свободной от зонтика руке он держал шикарный портфель из натуральной кожи; его приятель, с виду такой же, как и он, менеджер среднего звена, цеплялся за его локоть, то ли пытаясь убрать коллегу от греха подальше с проезжей части, то ли просто не рискуя остаться без дополнительной опоры. «Вот клоуны», — подумал Глеб, плавно притормаживая рядом с этой парочкой. Ему стало интересно, применим ли к данной ситуации закон о защите авторских прав, но разобраться в этом щекотливом вопросе ему не дали: гражданин с зонтиком уже приоткрыл переднюю дверь с правой стороны и, просунув в салон голову и плечи, чересчур громко осведомился:

— Але, шеф, до Гоголевского не подбросишь?

— Да садитесь уже, устроили тут балаган, — проворчал Сиверов.

Пассажиры погрузились — тот, что с зонтиком и портфелем, на переднее сиденье, а второй, без портфеля и зонтика, но зато в мокрой фетровой шляпе, на заднее. Глеб включил указатель левого поворота и тронул машину.

— Принесли? — спросил он, косясь в боковое зеркало. В сплошном транспортном потоке образовался небольшой просвет, и, газанув, Сиверов ловко вклинился в ряд.

— Доставить из точки А в точку Б пару бумажек и при этом не надорваться может любой дурак, — сообщил владелец портфеля. Голос его теперь звучал абсолютно трезво, спокойно и ровно, хотя и с изрядной долей иронии, и спиртным в машине не пахло совершенно. — Вот добыть их в точке А — это дело, для дурака непосильное.

— С ним не каждый умный справится, — поддакнул с заднего сиденья второй из интерполовских двойняшек — тот, которому во время устроенной Глебом массовой драки подбили глаз и порвали пиджак. — Да еще в такие сжатые сроки.

— Это спорный вопрос, — возразил Сиверов. — Любой дурак, если его наделить соответствующими полномочиями, сумеет еще и не такое. Так что вы совершенно напрасно распускаете передо мной хвосты: орденами я бы вас не наградил, даже если бы это было в моей власти. Так принесли или нет?

— Тяжелый вы человек, — вздохнул портфеленосец. — Вот вроде и побрились, и одеты по-человечески, и пахнете приятно, а все равно…

— Что «все равно»?

— Могли бы хоть спасибо сказать. А вы грубите…

— Я не грублю, — терпеливо произнес Глеб. — Я как раз и спрашиваю, есть ли за что говорить вам спасибо.

Собеседник опять тяжело, с явной укоризной вздохнул, один за другим расстегнул латунные замочки портфеля, нарочито неторопливо откинул клапан, покопался внутри, сосредоточенно оттопырив нижнюю губу, и наконец протянул Глебу коленкоровую книжицу загранпаспорта. В паспорт был вложен продолговатый глянцевый буклет с броским слоганом авиакомпании. Паспорт был новенький, с иголочки, о чем свидетельствовал исходивший от него слабый, но отчетливый запах химикалий, применяемых в современной полиграфии.

— Исключительно из уважения к нашему общему знакомому, — сообщили с заднего сиденья.

Продолжая вести машину, Глеб принял паспорт, одной рукой, пристроив на ступице рулевого колеса, на ощупь перелистал странички и, бросив на нужную беглый взгляд, убедился, что все в полном порядке: виза была на месте, и она была настоящая. Фотография соответствовала оригиналу, а имя, на которое выдали паспорт и визу, значения не имело: хоть горшком назови, только в печь не ставь. Лежащий внутри рекламной обложки авиабилет также не вызывал нареканий: указанное в нем время отправления рейса полностью совпадало с высказанными Глебом пожеланиями.

— Спасибо, — сказал он, пряча документы во внутренний карман куртки.

— На здоровье, — буркнул человек на переднем сиденье, застегивая портфель. — Я почему-то не уверен, что наш общий знакомый в курсе ваших планов.

— А вы молодцы, — хмыкнул Сиверов. — Исключительно из глубокого уважения действовать у человека за спиной, даже не зная, не подкладываешь ли ему этим свинью, — это что-то новенькое в сфере морали и нравственности. А также этого… взаимовыгодного сотрудничества силовых ведомств на ниве охраны законности и правопорядка.

Человек с портфелем сделал движение, словно намереваясь отобрать у него паспорт. Глеб повернул к нему голову и вопросительно приподнял бровь. Интерполовец увял, расслабленно откинувшись на спинку сиденья.

— Что вы намерены делать? — спросил он.

— Ничего особенного, — заверил Глеб. — Не волнуйтесь, страна пребывания не пострадает. Можете рассматривать это как простую туристическую поездку.

— Отрадно слышать, — сказали с заднего сиденья. — И еще отраднее сознавать, что с оружием вас в самолет все равно не пустят. Тут мы вам ничем не можем помочь даже из уважения к нашему… ну и так далее.

— Рад, что вы рады, — мысленно усмехнувшись, сообщил Глеб.

— Я бы на твоем месте не спешил расслабляться, — обернувшись, сказал своему напарнику его сосед. — Если я все правильно понял, он сам — оружие, ввоз которого чреват крупными неприятностями для любой страны мира.

— Да ладно вам, — сказал Сиверов, — тоже мне, нашли Джеймса Бонда! Мое оружие — правда, — добавил он и сейчас же подумал, что этого говорить не стоило.

Впрочем, его слова были восприняты как шутка — пусть не совсем удачная, но встреченная вполне благосклонно, как попытка немного разрядить обстановку.

— Правдоруб, значит, — полуутвердительно хмыкнул интерполовец с портфелем.

— В пресс-службе, наверное, трудитесь? — вежливо осведомился второй.

Оба засмеялись, и Глеб присоединился к общему веселью: шутка и впрямь была хороша.

— Смех смехом, — сказал портфеленосец, — а мы очень рассчитываем на ваше благоразумие. Не подумайте, что нас сильно волнует целость имущества и покой граждан известной вам великой державы. Я лично считаю, что небольшая встряска им не повредит… да, наверное, уже и не поможет. Уж их трясут-трясут, а им все нипочем — продолжают жрать свои гамбургеры, заплывать жиром и считать себя самыми умными людьми на планете. Дело не в них, а, извините, в нас с коллегой. Помогая вам с документами, мы существенно превысили свои полномочия, и, если что, нас по головке не погладят. Так что вы уж там, пожалуйста, поаккуратнее.

— Так оно всегда и бывает: говоришь людям чистую правду, а они тебе не верят, — сокрушенно вздохнул Глеб.

— Для человека, который никогда не лжет, вы слишком часто повторяете слово «правда», — заметил портфеленосец.

— Верно подмечено, — признал Сиверов. — Возможно, вы и правы, но я говорил о другом. В том-то и парадокс, что, когда я лгу, мне, как правило, верят. А когда для разнообразия перестаю этим заниматься, доверчивость окружающих уходит, как вода в песок. Вот и вы туда же. Все правильно, раздобыть ствол в большом городе — не проблема, да и без него в случае чего можно обойтись. Но я действительно не имею ни желания, ни необходимости делать кому-нибудь больно. Если бы такая необходимость существовала — как вы понимаете, имеется в виду оперативная необходимость, — уж поверьте, в таком пустяковом деле, как получение американской визы, я обошелся бы без вашей помощи. В любом случае еще раз спасибо. Все, приехали, Гоголевский. Денег не надо, я сегодня всех подвожу бесплатно.

— Так мы можем не волноваться? — уже положив ладонь на дверную ручку, еще раз настойчиво поинтересовался портфеленосец.

— Не волнуются только покойники, — просветил его Глеб. — А у живого человека всегда найдется повод для беспокойства.

Это была правда, и его самого она касалась в первую очередь: необъяснимая тревога все не проходила, и это означало, что что-то по-прежнему не так, и чем дальше, тем сильнее.

Глава 20

Невзирая на поздний (или, наоборот, ранний, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть) час, в просторном гараже загородного дома Андрея Викторовича Вышегородцева было непривычно людно. Судя по некоторым признакам — валяющимся на краю редко используемой осмотровой ямы обломкам бетона, громоздящейся рядом куче земли с торчащими из нее лопатами и портативной бетономешалке, что гудела, громыхала и чавкала в метре от ямы, — присутствующие занимались здесь какими-то строительными работами. С учетом того, что время давно перевалило за полночь, а «строители» щеголяли в запачканных землей и цементом деловых костюмах и белоснежных рубашках, выглядело все это до оторопи странно, чтобы не сказать дико.

Вот именно, дико. Стоя в три часа ночи в одной пижаме посреди собственного гаража, Андрей Викторович то и дело ловил себя на ощущении, что еще не проснулся. Босые ноги мерзли на бетонном полу, скованные за спиной стальными наручниками руки затекли и потеряли чувствительность, разбитый рот распух и напоминал о себе ноющей болью, но все это казалось просто элементами цветного, предельно реалистичного, но тем не менее бредового ночного кошмара. Хотелось во всю глотку выкрикнуть сакраментальное: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» — но он благоразумно помалкивал: населяющие этот кошмар персонажи, даром что во сне, дрались чертовски больно.

Главный из этих монстров, которых Андрей Викторович еще пару часов назад считал своими телохранителями, своей, черт ее дери, доблестной личной гвардией, сидел в легком пластиковом кресле в метре от работающей бетономешалки. Его голову украшала чистая марлевая повязка, умытое лицо было бледным и осунувшимся. Глаза лихорадочно блестели; под надетой внакидку, как кавказская бурка, легкой спортивной курткой виднелась перебинтованная грудь, к которой была накрепко примотана взятая в пластиковый лубок перебитая рука. Помимо куртки, на нем были чистые джинсы и простые белые кроссовки. Он непрерывно курил, словно торопясь наверстать все, что упустил, пока боролся за здоровый образ жизни, и стоявший за его левым плечом охранник, не дожидаясь команды, подавал ему уже зажженную и раскуренную сигарету всякий раз, когда кончалась предыдущая. Именно этот восставший из безымянной могилы мертвец придавал картине, и без того бредовой, окончательно сюрреалистический вид.

Впрочем, умом Андрей Викторович отлично понимал, что чем дольше он утешает себя сказочками про привидевшийся спьяну бредовый кошмар, тем меньше у него шансов проснуться. Все это следовало как можно быстрее прекратить, а уж потом, если понадобится, разбираться, что из событий этой ночи было наяву, а что во сне.

— А ну, хватит! — громко произнес он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более твердо и властно. — Немедленно снимите с меня наручники и объясните, какого дьявола все это означает!

Один или два человека отреагировали на эту речь косыми вороватыми взглядами, остальные вели себя так, словно ничего не слышали. На ход событий выступление Андрея Викторовича никоим образом не повлияло: из осмотровой ямы по-прежнему летела выбрасываемая лопатой земля, бетономешалка продолжала вращаться, и стоявший подле нее охранник деловито подбрасывал в напоминающее дуло старинной пушки коническое жерло песок и гравий. Другой, подойдя, вылил туда же ведро воды, а потом, отлепив от нижней губы, отправил следом окурок. Стрельцову подали очередную сигарету; подошедший Черемис что-то негромко ему сказал, Стрельцов кивнул, и оба засмеялись.

— Смейтесь, смейтесь! — крикнул им Андрей Викторович. — Вам недолго осталось скалиться, козлы! Особенно тебе, обезьянья харя! — добавил он, обращаясь персонально к Черемису. — Пока что ты просто уволен, а если живо не снимешь с меня наручники, сдохнешь, как собака, с пулей в брюхе!

Стрельцов вполголоса обронил короткую команду. Черемис, трусливо избегая взгляда Андрея Викторовича, крикнул двоим охранникам, которые только что принесли откуда-то и поставили на бетонный пол продолговатый железный ящик защитного цвета, похожий на те, в каких транспортируют некоторые виды боеприпасов:

— Залепите ему пасть!

— Я тебе ее землей залеплю, макака марийская! — успел крикнуть Вышегородцев, прежде чем один из охранников коротким движением наклеил ему на разбитые губы кусок широкого скотча.

Вышегородцев зарычал от боли и ярости и, выйдя из ступора, попытался боднуть его головой. Охранник легко уклонился и в свою очередь коротко и резко, без замаха, ударил своего хозяина и благодетеля кулаком под дых. Сложившись пополам, Андрей Викторович упал на колени. Черемис махнул рукой, и кто-то выключил бетономешалку.

— Так-то лучше, — произнес в наступившей тишине Стрельцов. Голос у него был слабый, дребезжащий, как у больного с высокой температурой, но говорил он уверенно и ровно. — Не стоит беспокоить соседей, людям выспаться надо, у всех завтра рабочий день. У всех, кроме тебя, дурак, — добавил он, адресуясь к Вышегородцеву. — Ты уходишь в бессрочный отпуск. Куда, говоришь, я уехал — в теплые страны? Знаешь, мне больше нравится наш климат. Лучше отправляйся туда сам, старина Эндрю. Зря ты меня не послушал, я ведь предупреждал, что вернусь… Поставьте его на копыта.

Андрея Викторовича ухватили за шиворот и рывком подняли с пола. Стоявший за спиной у Стрельцова охранник рукояткой вперед протянул ему пистолет с глушителем. Окончательно осознав, что ожидать счастливого пробуждения в своей мягкой двуспальной кровати не приходится, Вышегородцев неожиданно с силой оттолкнул плечом ближайшего из своих мучителей и, шлепая босыми ступнями по шершавому холодному бетону, бросился к выходу.

Щуря глаз от дыма зажатой в уголке рта сигареты, Стрельцов поднял пистолет, тщательно прицелился и плавно нажал на спуск. Несмотря на слабость и сильное наркотическое опьянение, вызванное обезболивающими препаратами, он не промахнулся. Выстрел оказался точным, пуля угодила именно туда, куда хотел Петр Кузьмич, а именно в правый локоть.

Это напоминало сильный удар железной палкой, поначалу показавшийся безболезненным, но уже в следующее мгновение отозвавшийся такой нечеловеческой, невообразимой болью, о существовании которой Андрей Викторович до сего момента даже не подозревал. На бегу его развернуло правым плечом вперед, ноги переплелись, и он кубарем покатился по бетонному полу, пачкая его кровью и глухо, нечленораздельно воя сквозь кляп. Лицо побагровело от натуги, из зажмуренных глаз потекли слезы; он извивался на полу, как гигантский раздавленный червяк, колотя по бетону сбитыми в кровь босыми пятками.

— Вот теперь все по-честному, — с удовлетворением произнес Стрельцов, возвращая охраннику пистолет. — Пакуйте.

Раненого грубо подхватили под мышки, волоком дотащили до железного ящика и бесцеремонно, как куль картошки, швырнули туда. Стрельцов встал, опираясь на услужливо подставленное плечо охранника, подошел к ящику и заглянул внутрь. Под его спокойным, ничего не выражающим взглядом Андрей Викторович перестал выть и биться о железные стенки.

— Как аукнется, так и откликнется, — поделился с ним проверенной веками народной мудростью Петр Кузьмич, выбросил мешающий окурок и здоровой рукой без дальнейших разговоров захлопнул крышку ящика. Та глухо лязгнула, опустившись, и сейчас же подпрыгнула, едва не открывшись снова: перед лицом уготованной ему страшной, мучительной смерти даже такой рохля, как дружище Эндрю, брыкался до последнего. Резким движением головы заставив отступить кинувшегося было на помощь охранника, Стрельцов придавил крышку коленом и один за другим защелкнул три прочных запора. Ящик ходил ходуном, из него доносился приглушенный кляпом панический визг. — Давайте, — сказал своим людям Петр Кузьмич и, с трудом переставляя ноги, вернулся в кресло.

Охранники поднесли ящик к краю смотровой ямы и подвели под него прочные брезентовые шлеи, какими пользуются для переноски тяжестей профессиональные грузчики. Профессия могильщиков явно была для них новой, и, опуская импровизированный гроб в яму, действовали они довольно неуклюже. Один из них не удержал шлею, та соскользнула с плеча, ящик накренился, со скрежетом чиркнул углом о бетонный борт ямы и с глухим шумом упал на дно.

— Если он потерял сознание или сломал шею, я тебя рядом с ним положу, — пообещал растяпе Стрельцов.

Позеленевший охранник с облегчением перевел дух, когда донесшийся из ямы приглушенный вой возвестил о том, что допущенная им оплошность не возымела фатальных последствий. Не дожидаясь команды, он спрыгнул в осмотровую яму, в одиночку поправил ящик, косо торчавший из отрытой там могилы, поднатужился и столкнул его на дно. Выбравшись наверх, он схватился за лопату, и, как только первая пригоршня земли с шумом упала на железную крышку, доносившиеся из ящика нечленораздельные вопли смолкли.

Впрочем, после третьей или четвертой лопаты они возобновились. Становясь все глуше по мере того, как утолщался слой похоронившей под собой железный гроб земли, они не прекращались до тех пор, пока кто-то снова не включил бетономешалку. Коническая бочка завертелась, возвращая однородность успевшему отстояться раствору; ее подкатили к самому краю, вращающееся жерло накренилось и опрокинулось, с хлюпаньем извергая густую комковатую массу. Потом бетономешалку выключили, и два охранника, орудуя совковыми лопатами, принялись торопливо выскребать из нее остатки раствора.

Когда скрежет лопат по железу прекратился, Петр Кузьмич прислушался. Ему показалось, что он по-прежнему слышит доносящиеся из-под слоя земли и бетона слабые скулящие звуки, но, вероятнее всего, они были плодом его воображения.

— Заканчивайте, — сказал он, с трудом поднимаясь из кресла, и, утратив остатки интереса к осмотровой яме, повернулся к Черемису: — Ну, ты узнал?

— Да, — сказал бледный от переживаний Иванов, — ребята засекли место, из которого в последний раз поступил сигнал маячка. Это где-то в сельской местности, километрах в трехстах от Москвы. Они сейчас уточняют, где именно — ну, вы же знаете эти гражданские карты, по ним дорогу в собственный сортир черта с два найдешь…

— Поторопи их, — нетерпеливо оборвал его Петр Кузьмич. — Мне нужен этот подслеповатый подонок. Заканчивайте здесь, грузитесь и действуйте по плану. Отправляйтесь в Сходню, берите в гараже бус — он чистый, незасвеченный, — и чтобы к утру духу вашего тут не было. Отправляйтесь на Селигер, на нашу базу, и сидите там тише воды, ниже травы. Никаких баб, никакого шума… Лично отвечаешь, понял?

— Так точно, — не ко времени вспомнив армейское прошлое, отрапортовал майор запаса Иванов. — Но, может быть, все-таки…

— Не может быть, — сказал ему Петр Кузьмич, — и не все-таки. Людей у нас хватает, а вы… Сам понимаешь, чем дальше вы сейчас будете от Москвы, тем лучше — и для меня, и для дела, и в первую голову для вас самих. Бетон должен как следует застыть, пыль улечься, а ребята, да и ты тоже, — успокоиться. Действуй, Олег Борисович, — добавил он, дружески похлопав Черемиса по плечу здоровой рукой, — я на тебя рассчитываю. Не подведи, прошу.

— Не подведу, — сказал Черемис, но Стрельцов, повернувшись к нему спиной, уже брел в сторону двери, что вела из гаража в жилые помещения дома.

* * *

Создавая то, что Андрей Вышегородцев считал службой безопасности принадлежащей ему фирмы «Париж — Ангара», а сам он — своим личным, тщательно скрытым от посторонних глаз королевством, Петр Кузьмич Стрельцов позаботился о путях эвакуации и укромных, тихих, уютных местечках, где можно отсидеться в экстренных случаях. К первым относился зарегистрированный на подставную фирму-однодневку гараж на четыре машины, расположенный в Сходне, а ко вторым — небольшая база отдыха на Селигере. В гараже стояли исправные, заправленные, готовые к немедленному выезду автомобили, за которыми присматривал специально приставленный к этому делу человек. База на озере, пустующая примерно триста дней в году, обслуживалась пожилой супружеской четой, дюжим охранником, нанятым в соседнем поселке и очень смутно представлявшим, на кого работает, а также его сторожевым псом — недурно натасканной немецкой овчаркой по кличке Валет.

Татарина, который присматривал за гаражом в Сходне, звали Тахир. Ему было под пятьдесят; он жил один, имел инвалидность, заработанную в какой-то горячей точке еще в начале девяностых, и в трезвом виде был молчун, каких поискать. Но трезвым он бывал редко, а выпив, становился разговорчив и нес полнейшую околесицу, разобраться в которой было сложно даже при большом желании, которого, как правило, никто не испытывал. Ходил он в обносках, внешность имел отталкивающую, но при всех ярко выраженных, бьющих в глаза недостатках за ним числились и некоторые достоинства.

Во-первых, в упомянутой выше горячей точке он служил под началом Петра Кузьмича Стрельцова, души не чаял в своем командире и был предан ему, как пес. Поговаривали, будто бы Кузьмич лично вынес его, израненного, контуженного и переломанного, из-под огня. Так это было или не так, наверняка знали только сам Стрельцов и Тахир. Черемис, к примеру, полагал, что это не имеет особого значения. Если Кузьмич здесь, на гражданке, имея солидную должность и большие деньги, умудрился остаться приличным человеком, то можно не сомневаться, что на войне ему как командиру буквально не было цены и что любой из подчиненных был готов пойти за него в огонь и в воду.

Вторым достоинством татарина был талант механика. Он мог практически голыми руками привести в чувство и заставить вполне сносно работать явный металлолом, на который все давно махнули рукой, будь то часы любой конструкции, стиральная машина, холодильник, древняя ламповая радиола или современный, до отказа напичканный мудреной и капризной электроникой автомобиль. Поэтому вверенные его попечению «УАЗ-патриот» и пожилой восьмиместный «фольксваген» всегда были исправны и готовы в любой момент выехать из гаража, причем готовы не на словах, а на деле, на все сто процентов и даже чуточку больше.

В Сходне у Тахира имелась однокомнатная квартирка, за которую он аккуратно вносил коммунальные платежи. Но жить он при этом предпочитал в гараже, и тут его было нетрудно понять: к чему каждый день мотаться туда-обратно, если и на рабочем месте можно устроиться вполне комфортно? Отсюда никто не гонит, дома никто не ждет — свобода! И за вверенное имущество душа не болит, и соседи не донимают, и денежки капают — чем плохо?

Посему, когда в начале четвертого утра, в самый глухой ночной час, Тахиру позвонил Стрельцов, татарину не пришлось вскакивать с теплой постели, одеваться и сломя голову бежать через весь город в гараж. Он просто сбросил ноги с застеленного засаленным рваньем топчана, на котором спал, оказавшись таким образом готовым к труду и обороне.

Нашаривая старые резиновые сапоги, которые с успехом заменяли ему домашние тапочки, он спросонья въехал ногой в батарею пустых бутылок, которые собирал и сортировал перед сдачей во вторсырье временно деливший с ним кров бомж. По давно потерянному паспорту бомжа звали Василием Ивановичем, за что в народе он был раз и навсегда окрещен Чапаем. Нрава он был тихого, но Тахир пригрел его не за это, а за геройское прошлое (Чапай успел понюхать пороху еще в Афганистане и даже, по его словам, был удостоен ордена Красной Звезды) и умение играть на гитаре, сопровождая музыку сипловатым, но достаточно мелодичным — по крайности, на слух не шибко привередливого татарина — пением.

Опрокинутые бутылки раскатились во все стороны с громким звоном и дребезгом. Храпевший на брошенном в угол драном матрасе Чапай перестал храпеть и с трудом разлепил заплывшие, мутные с похмелья глаза.

— Подъем, Вася, — сказал ему Тахир. — Сейчас серьезные люди подъедут. Надо бы тебе ненадолго потеряться, а то, гляди, зашибут ненароком. Как отвалят, приходи.

Чапай молча и безропотно принялся натягивать растоптанные, лопнувшие по швам кроссовки, выражая свое неудовольствие по поводу преждевременной побудки лишь сопением и шмыганьем носом. Бомжи — народ покладистый, особенно в том, что касается внезапных предложений освободить территорию и поискать другое место для ночлега, поступающих от законных хозяев облюбованного ими уголка.

Через две минуты, опрокинув стаканчик бормотухи — для согрева, для бодрости и, опять же, на посошок, — Чапай благополучно отбыл. Проводив его, Тахир слил в мутноватый стакан все, что еще оставалось в бутылке, выпил, крякнул, занюхал рукавом и взялся за дело.

Стрельцов велел подготовить микроавтобус к дальней поездке, причем подготовить не как попало, а по классу «А». Зачем, почему — этого он не объяснил, а Тахир не спрашивал: раз Кузьмич сказал, значит, так надо.

Подняв капот, он подсоединил аккумулятор, хорошенько закрепил клеммы, без необходимости проверил уровень масла в поддоне картера, а также наличие прочих технологических жидкостей, давление в шинах и работу внешних осветительных приборов. Все было в полном порядке; татарин прекрасно об этом знал, но проверку все равно произвел с максимальным вниманием и придирчивостью — в конце концов, ему за это платили, и платили неплохо. Двигатель работал, как швейцарские часы, лежащие в бардачке документы никуда не пропали и пребывали в полном порядке, даже техосмотр, и тот был пройден своевременно. Заглушив мотор, Тахир потратил еще пару минут на то, чтобы обеспечить дополнительные опции, предусмотренные упомянутой Стрельцовым подготовкой по классу «А», после чего вскипятил воду в стареньком замызганном электрочайнике, заварил чай и стал ждать.

Около четырех часов за воротами послышался звук подъехавшей машины. Не дожидаясь гудков клаксона или стука в железную дверь, татарин поднял пластинчатые ворота свободного бокса, и в гараж, поблескивая невыключенными фарами, осторожно вполз угловатый черный внедорожник с заключенной в окружность хромированной трехлучевой звездой на радиаторе. Двигатель заглох, фары погасли; Тахир закрыл ворота, и из «мерседеса», разминая затекшие конечности, полезли люди, которых там, как выяснилось, было, как горошин в стручке, — целых шесть человек. Это была возглавляемая Черемисом команда, принимавшая непосредственное участие в жутковатом ритуале похорон живого человека, о чем татарин, естественно, даже не подозревал.

— Принимай аппарат, — похлопав «мерседес» по горячему капоту, сказал Тахиру водитель. — Махнем не глядя!

Татарин молча указал ему на «фольксваген».

— Грузитесь, — скомандовал Черемис — единственный из присутствующих, с кем Тахир несколько раз встречался, — и, с начальственным видом оглядевшись по сторонам, добавил, обращаясь к Тахиру: — Что у тебя тут за бордель? Бутылки какие-то, матрас на полу… Ночлежку для бомжей устроил? Гляди, татарин!..

У Тахира было что возразить. Его главным и единственным начальником являлся Стрельцов; Черемис был ему никто — просто знакомый Кузьмича, которого надлежало проводить по классу «А» и ценные указания которого были для татарина пустым звуком. Но Тахир промолчал — не потому, что опасался возможных неприятностей, а просто потому, что находился еще не в том градусе опьянения, когда язык переставал его слушаться и начинал плести околесицу.

Напоследок окинув Тахира уничтожающим взглядом, Черемис вслед за своими людьми погрузился в микроавтобус. Боковая дверь с тонированным стеклом захлопнулась, скрыв эту довольно неприятную компанию от глаз татарина. Он открыл ворота, дизельный движок «фольксвагена» заворчал, поплевывая сизым дымком из выхлопной трубы, и ночные гости укатили.

Проводив взглядом удаляющиеся рубиновые точки габаритных огней, Тахир закурил. Закрывать ворота он не торопился: гараж не мешало проветрить, да и вообще… «Вообще» в лице Чапая не заставило себя долго ждать: едва бормотание с аппетитом поглощающего солярку турбодизеля смолкло в отдалении, Василий Иванович появился на освещенном уличным фонарем пространстве у ворот, из чего следовало, что все это время он отирался где-то неподалеку — надо полагать, за углом гаража.

Закрыв ворота, приятели вернулись в угол, служивший им жилой зоной, и, поскольку их мирный сон все равно был нарушен, вскрыли новую бутылку бормотухи. Опрокинув стакан, татарин немного повеселел, оттаял и, потихонечку обретая разговорчивость, ни с того ни с сего поведал Чапаю, как работает химический взрыватель замедленного действия. Как всегда, когда он выпивал лишнего, его татарский акцент заметно усилился, а речь стала бессвязной, так что извлечь из его объяснений хоть сколько-нибудь полезную информацию бомж не сумел бы, даже если бы от этого зависела его жизнь.

— И-с-с-стеклянный трубка, понял? — пьяно растягивая слова, втолковывал жующему беззубым ртом черствую горбушку Чапаю разговорившийся Тахир. — И-с-с-стекло — хрусть, кислота потек, потек… Перегородка разъел, это с этим соединялся, огонь загорался, понял, нет? Огонь горел, пороховой трубка трогал, порох горел, детонатор работал, пластилиновый взрывчатка — ба-бах!!! Ты понял, не понял, и-с-с-скажи?

— Понял, — утвердительно кивал косматой нечесаной головой краснорожий Чапай. — Чего тут не понять: бабах — и ваших нет…

— Совсем ничего не понимаешь, — вздохнул Тахир. — Пьяный потому что. Лучше пой.

Перегнувшись через топчан, он снял с гвоздя висевшую в изголовье гитару и протянул ее Чапаю. Довольный уходом от мало интересующей его темы бомж принял обшарпанный, но пребывающий в полной исправности инструмент и на пробу взял аккорд, прислушиваясь к звучанию.

Между тем процесс, горячо, но бестолково описанный Тахиром, шел полным ходом. Упомянутая татарином стеклянная трубка разбилась в тот самый миг, когда микроавтобус с командой Черемиса тронулся с места. Пока приятели закрывали ворота, рассаживались около заменяющего стол деревянного ящика, вскрывали бутылку и пили вино, кислота медленно, но неотвратимо разъедала перегородку, отделяющую друг от друга активные химические реагенты. Воспламенение порохового заряда произошло примерно в тот момент, когда Чапай, откашлявшись, сделал короткий проигрыш и сипловато затянул из Розенбаума:

— В Афганистане, в «черном тюльпане», с водкой в стакане мы…

Где-то в отдалении гулко, как в бочку, громыхнуло, пластинчатые железные ворота отозвались на удар воздушной волны коротким жестяным дребезгом, под топчаном жалобно звякнули бутылки.

— Чего это? — прервав песню, насторожился Чапай.

— Класс «А», — как всегда, непонятно ответил Тахир. — Тебя не касается, меня не касается… Пой, Вася!

Еще раз озадаченно покосившись в сторону закрытых ворот, бомж пробежался грязными когтистыми пальцами по струнам и запел:

— …С водкой в стакане мы молча плывем над землей…

В загородном доме Андрея Викторовича Вышегородцева, в его роскошной, обставленной в стиле ампир спальне, спал тяжелым наркотическим сном измученный болью и слабостью Петр Кузьмич Стрельцов. Он заснул сразу же, как только позвонил Тахиру, не дожидаясь доклада, в котором не было нужды: Петр Кузьмич знал, что любой собранный татарином механизм, будь то автомобильный мотор или химический взрыватель, работает безотказно и что исключений из этого правила не бывает никогда.

Глава 21

Рейс, которым Николай Николаевич Безродный и его воспитанник должны были вылететь в Нью-Йорк, отправлялся около полудня — если быть точным, в одиннадцать сорок семь. Ник-Ник и Марат, провожаемые друзьями и коллегами, прибыли в аэропорт заблаговременно, без проблем прошли регистрацию, паспортный и таможенный контроль, распрощались с провожающими, помахав им рукой поверх символизирующего государственную границу Российской Федерации барьера, и очутились на нейтральной территории. Никаких новых ощущений ни тот, ни другой при этом не испытали. Дальние перелеты с пересечением множества границ — вовсе не диковинка для спортсменов такого уровня, как Марат Дугоев, и их свиты — тренеров, менеджеров, массажистов и особо преданных, а главное, материально обеспеченных болельщиков, которые могут себе позволить скитаться вслед за кумиром по всему земному шару.

С самого утра погода была просто на загляденье. Чистое голубое небо, яркое солнце, нулевая облачность и почти полное безветрие — все это являло собой прямо-таки идеальные условия для полета, даже если бы он осуществлялся не на новеньком суперсовременном аэробусе, а на одной из тех сметанных на живую нитку этажерок, что бороздили девственные просторы пятого океана на заре воздухоплавания. Поэтому Ник-Ник слегка напрягся, когда приятный женский голос из динамиков вдруг объявил, что вылет их рейса откладывается по техническим причинам.

— Заправиться забыли, — мрачновато пошутил Марат под аккомпанемент все того же мелодичного, нарочито ровного и обезличенного голоса, повторяющего неутешительную новость по-английски.

— Бомж в турбине застрял, — предложил свой вариант Ник-Ник. — Забрался переночевать, зацепился там за что-то и застрял.

— Ага, — с кривой улыбкой подхватил Дугоев. — Они стали двигатели прогревать, а оттуда, как из мясорубки, фарш…

— М-да, — неопределенно обронил Николай Николаевич. Шутка не удалась: шутники, каждый в силу своих собственных, глубоко личных причин, сегодня были не в ударе, так что и пытаться друг друга развеселить им, наверное, не стоило.

Впрочем, его тревога быстро улеглась, а настроение улучшилось, стоило лишь вспомнить, что таможня осталась позади и что между ним и Америкой теперь стоит лишь небольшая задержка (ну да, по техническим причинам, которых в таком сложном приборе, как современный авиалайнер, может быть вагон и маленькая тележка) да несколько скучных часов полета с пересадкой в ирландском аэропорту Шеннон. Дружище Фима позвонил в пятом часу утра, и Ник-Ник заверил его, на этот раз со спокойным сердцем и чистой совестью, что все в полнейшем порядке. Это была правда, тем более приятная, что ради достижения желаемого результата Ник-Нику пришлось-таки изрядно потрудиться и преодолеть немало трудностей.

После того как неприятное впечатление от прозвучавшего по громкой связи объявления сгладилось, на безоблачном, как это погожее утро, фоне владевшего Ник-Ником бодрого, приподнятого настроения осталось всего два темных раздражающих пятнышка — одно поменьше, другое побольше. Маленьким пятнышком была мрачная физиономия Марата, который, судя по всему, опять ударился в переживания из-за необходимости поступиться гордостью и сдать действующему чемпиону мира финальный бой. По совести говоря, Ник-Ник уже устал от этих его тонкостей; более того, теперь, когда Марат все понял и со всем согласился, на его переживания Безродному было наплевать с высокого дерева. Пусть его переживает в свое удовольствие, лишь бы на ринге сделал все как надо, продемонстрировал красивый, зрелищный бой и убедительно изобразил нокаут именно в четвертом раунде, а не в первом или каком-то еще.

Отмахнуться от второй проблемы, омрачавшей его настроение, было сложнее. Откровенно завышенные, ни с чем не сообразные требования Молчанова все время неприятно напоминали о себе, беспокоя, как дырка в зубе. И потом, какая разница, завышенные они или там заниженные? Кто он вообще такой, чтобы чего-то требовать?! Лишний рот, неожиданно объявляющийся в непосредственной близости от уже поделенного пирога, всеми и всегда воспринимается одинаково — мягко говоря, без восторга. Ишь, какой умник выискался! И хуже всего, что обижаться-то не на кого, кроме себя самого: эту беду Николай Николаевич навлек на свою голову собственноручно, по своей инициативе, ошибочно приняв такие временные, преходящие явления, как щетина на подбородке и запах перегара, за верные признаки устойчивой, прогрессирующей деградации.

«Обращусь к Фиме, — решил он. — Он мне, можно сказать, жизнью обязан: прирезали бы тогда в камере или, хуже того, опустили, и где б он сейчас был? Пусть теперь и он мне пособит, устроит какой-нибудь там долгосрочный контракт. Марат согласится — какая ему разница, под чьим флагом драться, да и своя рубашка ближе к телу. Останемся в Штатах, будем жить-поживать да добра наживать… А на Молчанова, а заодно и на этих задрипанных спонсоров плевать с высокой колокольни. Нашли себе, понимаешь, дойную корову! Все только и смотрят, как бы нажиться за чужой счет, загрести побольше деньжат, не ударив пальцем о палец и ничем не рискуя… Вот вам, — Ник-Ник мысленно сделал непристойный жест, — вот вам, а не нажива! Без труда не вынешь рыбку из пруда — слыхали?.. Так и сделаю. Это, помнится, был такой телевизионный фильм — «Собака на сене» назывался, там еще Боярский с Тереховой играли. Как бишь он ей тогда завернул? «Я знаю точно, что любовь пройдет, когда два сердца разделяет море…» Золотые слова! Конечно, любовь к деньгам, да еще и чужим, так просто не проходит, но ничего, как-нибудь перетопчутся — авось с голодухи не помрут… Кроме того, у Фимы связи. Разные связи, и среди них найдутся такие, которые могут оказаться полезными в данной ситуации. Что ни говори об американцах, что о них ни думай, а среди них попадаются достаточно крутые ребята, способные решить любую проблему и с кем угодно разобраться. Вон, бен Ладена нашли и пришили, что им какой-то Молчанов или Стрельцов? Раздавят, как вошь, и не поморщатся!»

Если бы Николай Николаевич знал, в чем причина задержки рейса, или мог хотя бы одним глазком заглянуть в служебные помещения аэропорта, его оптимизм пошел бы на убыль так же стремительно, как падает самолет, у которого в полете вдруг отвалились оба крыла и хвостовое оперение. Но он этого не знал и не мог знать, а между тем события, происходившие в этот момент в одной из комнат для личного досмотра, имели к нему и его планам самое прямое и непосредственное отношение.

В упомянутой комнате было не протолкнуться, ибо размерами она значительно уступала большому залу Кремлевского дворца, а народу сюда набилось преизрядное количество. Тут находились два офицера таможенной службы, уже успевшие основательно взопреть в своих суконных мундирах, два сотрудника Московского бюро Интерпола, которых Глеб Сиверов окрестил двойняшками, и несколько немолодых, солидного вида мужчин в штатском, один из которых являлся ярко выраженным представителем негроидной расы. Помимо перечисленных господ, здесь присутствовали охранники упомянутых солидных мужчин; никакой роли в происходящем они не играли и могли восприниматься как мебель — вернее, могли бы, если бы, как и все, не потребляли кислород, выделяя вместо него углекислый газ и способствуя тем самым усилению и без того неслабого парникового эффекта.

Таможенники тщательно потрошили чей-то багаж, со скрупулезной точностью укладывая каждую вещь на то самое место, где она лежала до осмотра. Двойняшки из Интерпола стояли рядом, контролируя процесс и с заметным даже со стороны трудом сдерживая желание в него вмешаться — хотя бы консультативно, на уровне полезных советов. Один из немолодых солидных господ, под серым цивильным пиджаком которого билось пылкое сердце генерала службы таможенного контроля, тоже неотрывно следил за действиями своих подчиненных. Его холеное лицо выражало явное неудовольствие, с причиной которого он, увы, ничего не мог поделать, ибо вопрос решался на уровне, до которого ему было не допрыгнуть. Двое других, одним из которых был темнокожий господин, о чем-то тихо беседовали по-английски; если прислушаться, разговор шел о каких-то гарантиях: темнокожий уверял, что они стопроцентные, его собеседник соглашался и благодарил — отменно вежливо, но с легким оттенком сомнения. Переводчик темнокожего господина и подпирающая стенки охрана просто скучали, попутно добавляя работы шелестящему в углу под потолком кондиционеру.

Наконец из объемистой спортивной сумки на свет появилась малая боксерская груша. Темнокожий господин, прервав беседу, издал негромкий удивленный возглас, означавший, помимо всего прочего, что прибыл он сюда точно не из Африки: будь по-иному, наличие в багаже ненадолго отправляющегося в Соединенные Штаты профессионального спортсмена этого предмета его бы не удивило. Один из интерполовских двойняшек издал странный сдавленный звук, явно лишь в самый последний миг поймав себя за язык и не нарушив клятвенного обещания помалкивать в тряпочку и не мешать работе специалистов. Зато начальник упомянутых специалистов, ничего не заявляя, счел необходимым значительно кашлянуть в кулак.

Внимательно осмотрев злосчастный спортивный инвентарь, таможенники без особого труда отыскали шов, при рассмотрении в лупу заметно отличающийся от заводского. Прочная нить была аккуратно надрезана и не менее аккуратно, при помощи пинцета, удалена, в результате чего на тугом кожаном боку груши образовался вертикальный надрез сантиметров двадцать в длину. Один из таможенников запустил туда руку, сделавшись похожим на филиппинского знахаря, проводящего полостную операцию без применения хирургических инструментов, и извлек на свет божий увесистый, перевязанный бечевкой холщовый мешочек.

Бечевку развязали, содержимое мешочка высыпали на стол, и, пока присутствующие вздыхали и ахали, кто-то позвал томившегося в коридоре эксперта. Увидев то, что сверкающей грудой лежало на столе, пожилой эксперт схватился сначала за сердце, а потом за глазную лупу. Процесс взвешивания, пересчета, оценки и составления скрепленного печатями и подписями официального акта занял около полутора часов, на протяжении которых Ник-Ник и Марат Дугоев сообща выпили около литра кофе и разгадали примерно полтора кроссворда.

По завершении формальностей камни ссыпали обратно в мешочек, мешочек завязали и поместили в грушу, а разрез на ней зашили той же нитью, при помощи лупы, пинцета и иглы продевая ее точно в старые отверстия. После новых заверений темнокожего господина и красноречивого взгляда его собеседника генерал таможенной службы крякнул, вздохнул и обреченно махнул рукой: а, да делайте вы что хотите! По этому сигналу груша была бережно уложена в сумку, сумка застегнута и заново упакована в полиэтиленовую пленку, после чего багаж наконец был удален из помещения и отправлен в багажное отделение терминала для погрузки в самолет.

Через полчаса стальная громадина, набирая скорость, пробежала по взлетной полосе, оторвалась от земли и с неожиданной легкостью поднялась в воздух, унося в своем раздутом брюхе сотни людей с их надеждами и огорчениями, несколько тонн багажа и что-то около двух килограммов подвергшихся первичной огранке якутских алмазов.

Глеб Сиверов проводил самолет взглядом, стоя у окна зала ожидания на втором этаже пассажирского терминала. Его рейс должен был отправиться через четыре часа, и именно сейчас, когда до вылета осталось всего ничего, собственная затея вдруг показалась Слепому глупой, мальчишеской, никчемной, а главное, абсолютно несвоевременной.

Потому что что-то по-прежнему шло не так; в этом деле имелся какой-то неучтенный фактор — какой именно, Глеб по-прежнему не знал, но, кажется, начал догадываться, где его искать.

* * *

Помимо доли в бизнесе Вышегородцева, Петр Кузьмич Стрельцов через цепочку подставных лиц владел своим собственным коммерческим предприятием, о существовании которого дорогой покойничек даже не подозревал. Вернее, предприятие как таковое было более или менее на виду. Андрей Викторович почти наверняка видел его рекламу и, очень может статься, раз-другой проезжал мимо расположенного в центре города офиса. Однажды, когда возникла острая нужда в специалистах определенного профиля, ребята из принадлежащего Петру Кузьмичу ЧОП «Скорпион» даже произвели для него рейдерский захват производственной зоны, принадлежавшей конкуренту; обратиться в «Скорпион» другу Эндрю посоветовал дружище Пьер, так что название это покойный слышал, по крайней мере, один раз. О чем он не подозревал, так это о том, что «Скорпион» целиком, от уставного капитала и недвижимости до последнего патрона в обойме пистолета ночного сторожа, принадлежит его компаньону.

Петр Кузьмич всегда старательно и умело скрывал это обстоятельство, не зная наверняка, но не без оснований предполагая, что в один прекрасный день маленькая профессиональная армия, о существовании которой никто не догадывается, может очень ему пригодиться. Теперь этот день настал, хотя начался он с некоторым опозданием: проснувшись и посмотрев на часы, Стрельцов обнаружил, что уже половина десятого.

Первым делом он придирчиво проинспектировал состояние своего организма. Тут все было ясно и неутешительно: чтобы понять, насколько все скверно, медицинское образование не требовалось — ни высшее, ни среднее, никакое. Его бросало то в жар, то в холод, голова кружилась, мысли путались; действие анестетиков прошло, пока он спал, и теперь раздробленный локоть заявлял о себе с настойчивостью и прямотой, достойными лучшего применения. Выше повязки рука распухла, кожа на ней приобрела зловещий багровый оттенок. По Петру Кузьмичу горько плакала больница, но у него имелись дела поважнее, и он решил, что больнице ничего не сделается, если она поплачет еще немного.

На мраморном туалетном столике Вышегородцева, откуда Петр Кузьмич перед сном небрежно смахнул на пол все флаконы, тюбики и безделушки, которых тут было не меньше, чем у дорогостоящей куртизанки, лежала предусмотрительно припасенная армейская аптечка первой помощи. Неловко действуя левой рукой, Стрельцов принялся один за другим опустошать шприц-тюбики, вкалывая себе антибиотики и обезболивающие. Он досыта навоевался в горячих точках и по части полевой медицины мог дать сто очков вперед любому выскочке в белом халате, который не нюхал пороху. После третьего укола он почувствовал себя лучше и сразу же закурил, после чего продолжил шпиговать организм лекарствами, каких не купишь ни в одной аптеке.

Почувствовав себя здоровым и бодрым, хотя и не вполне адекватным, Петр Кузьмич обулся и проследовал в ванную. Чтобы не ходить небритым, ему пришлось провести несколько весьма неприятных минут с глазу на глаз с зеркалом, которое беспристрастно констатировало факт, известный Стрельцову и без него: видок у Петра Кузьмича после вчерашних приключений был еще тот — вот именно, краше в гроб кладут. Кое-как покончив с бритьем, он спустился на первый этаж, чтобы приготовить кофе.

Пока кофеварка сипела и плевалась горячим паром, он выкурил еще одну сигарету, рассеянно думая о друге Эндрю — как он там, помер или, может, еще жив? Последнее представлялось маловероятным: воздуха в железном гробу должно было хватить ненадолго. Теперь Петр Кузьмич уже жалел, что прострелил Вышегородцеву руку: этот хлюпик мог раньше времени потерять сознание от боли и потери крови и так и умереть, не приходя в себя и не успев в полной мере насладиться всем, что выпадает на долю похороненного заживо. Месть — это блюдо, которое следует подавать холодным. Именно поэтому в данный момент Петр Кузьмич сознательно тянул время, не позволяя себе торопиться.

Напившись кофе, он позвонил в «Скорпион», узнал новости и вызвал машину. Новости были утешительные, вселяющие оптимизм; Петр Кузьмич с трудом натянул куртку, рассовал по карманам содержимое аптечки, сигареты, пистолет и запасные обоймы. Перед уходом он все-таки не удержался и заглянул в гараж, чтобы проверить, что там да как. В гараже все было в полном порядке: бетономешалку и мешки из-под цемента и гравия убрали, пол чисто подмели, и теперь ничто здесь не напоминало о ночных событиях. Дно осмотровой ямы было гладко забетонировано; свежий бетон уже начал подсыхать, делаясь из темно-серого светлым, белесым. Его девственная чистота не слишком резала глаз: все-таки это был частный гараж, а не ремонтная мастерская, и его хозяин был достаточно состоятельным человеком, чтобы не держать машин, которые оставляют после себя лужицы протекшего моторного масла повсюду, где им случается остановиться хотя бы на минуту. Поэтому в гараже всегда было чисто, да и какое, в сущности, это имело значение? Если Вышегородцева вдруг начнут искать, то осмотровая яма в гараже его загородного дома станет последним местом, которое придет ищейкам на ум.

Через двадцать минут у ворот остановилось такси. Водитель посигналил; калитка открылась, вышедший из нее человек медленно, с трудом, стараясь не потревожить травмированную руку, забрался на заднее сиденье, и машина укатила, оставив позади опустевший особняк, отныне служивший своему хозяину надгробием.

Сидевший за рулем крепкий, коротко остриженный мужчина лет сорока посмотрел на пассажира в зеркало заднего вида и ахнул:

— Господи, ну и вид у вас! Что с рукой, Кузьмич?

— Локоть раздроблен, — сообщил Стрельцов.

— Елки зеленые, что ж вы творите-то?! Вам же в больницу надо! Срочно! Руку хотите потерять?

— У меня еще одна имеется, — напомнил Стрельцов. — Хотя… — Он заколебался, поскольку лучше водителя знал, насколько тот прав. — Нет, Гриша, больница подождет. Я должен там присутствовать и все увидеть своими собственными глазами. А лучше — пощупать, чтобы уж наверняка. Второй раз со мной этот фокус не пройдет… Так вы установили точное место?..

— Да, — сказал таксист, который был таким же таксистом, как Петр Кузьмич Стрельцов оперным басом. — Я все никак не привыкну к нынешней технике. Насколько все-таки проще стало работать! Не то что в наши времена.

— Проще, — согласился Стрельцов. — Но, к сожалению, не только нам.

Техника, о которой так восторженно отозвался сидевший за рулем начальник оперативного отдела ЧОП «Скорпион» Григорий Банщиков, в данном случае представляла собой скрытый радиомаяк, передававший сигнал прямо на спутник, который, в свою очередь, транслировал его на компьютер, установленный в офисе «Скорпиона». Фактически это была широко распространенная в наше время спутниковая система обнаружения, которой частенько оборудуют дорогие автомобили на случай угона, естественно отличавшаяся от стандартной рядом дополнительных качеств и возможностей. Она была скрытно установлена на автомобиле Николая Николаевича Безродного в первую же ночь после того, как он его купил. Ник-Ник напрасно тратился, приобретая и устанавливая под капотом своего пикапа сходную систему, значительно уступавшую той, что уже была надежно спрятана внутри корпуса; он мог бы неплохо сэкономить, если бы спонсоры и деловые партнеры потрудились его об этом предупредить. Но, отдавая приказ об установке радиомаяка, Стрельцов заботился не о Безродном, а о себе: он не верил, что осторожность бывает излишней, и не собирался рисковать, позволяя старому клоуну бесконтрольно перемещаться в пространстве с полными карманами чужих алмазов. Человек может сто раз знать, что брать чужое некрасиво и опасно, причем сплошь и рядом смертельно опасно; он может даже не иметь предосудительной склонности к присвоению чужого имущества. Но бывают искушения, преодолеть которые слабая человеческая натура просто-напросто неспособна. Для кого-то это золотое колечко, неосмотрительно оставленное на виду хозяйкой дома в день приема гостей, для кого-то — ключ, торчащий в замке зажигания брошенной каким-то растяпой в темном дворе дорогой машины. Но свой предел прочности, за которым человек ломается и, перестав корчить из себя праведника, тянет загребущие лапы к чужому имуществу, есть у каждого — в этом Петр Кузьмич был убежден глубоко и искренне.

Правда, проверить эту свою теорию на Безродном ему так и не довелось, но предусмотрительность, как обычно, не оказалась излишней, сослужив добрую службу там, где этого никто не мог ожидать. Страдающий светобоязнью киллер приехал на им же назначенное свидание на угнанном пикапе тренера. Он недурно потрудился, водя окружающих за нос, стравливая друг с другом и раз за разом выходя сухим из воды, но в конце концов прокололся и он. Обойдя и отключив все дорогостоящие противоугонные примочки, которыми был нашпигован уведенный от родной коновязи японский скакун, он проглядел установленный людьми Гриши Банщикова маячок. Да и кто бы на его месте догадался, что в одной, пускай себе трижды дорогой и новой машине стоят две системы спутникового обнаружения вместо одной?

Убийца в темных очках об этом не догадался, доказав тем самым, что является таким же, как все, простым смертным, а не каким-нибудь вернувшимся с того света мстительным призраком (за которого, честно говоря, его было не так уж трудно принять). Сигнал с маячка исправно поступал до второй половины вчерашнего дня, после чего, по словам дежурного, внезапно оборвался. И Петр Кузьмич твердо рассчитывал, что в точке, где это произошло, он отыщет ответы на многие свои вопросы, разрешит кое-какие свои недоумения и завершит некоторые незавершенные дела.

Банщиков на ходу открыл бардачок и, вынув оттуда, через спинку сиденья протянул ему сложенную топографическую карту.

— Вон, где крестик, — сказал он. — Деревня Бережки. Вернее, ее окрестности. Последний раз сигнал поступил с берега реки примерно в полутора километрах юго-восточнее поименованного населенного пункта. По-моему, Кузьмич, это пустой номер. Он просто утопил машину и свалил.

— Угу, — промычал Стрельцов. Бегло осмотрев ту часть карты, на которой красовался нарисованный красным фломастером крестик, он отбросил ее на сиденье. — От Москвы это, как я понимаю, километров триста…

— Триста двадцать, — уточнил Банщиков. — С небольшим хвостиком. А что?

— Логика, Гриша, — сказал Стрельцов. — Я ее не вижу, а она должна быть. Просто обязана. На кой ляд ему было рисковать, гоня в такую даль на паленой, числящейся в угоне тачке? Только затем, чтобы ее утопить? Так мы, брат, живем не в сердце пустыни Гоби. Ты на карту посмотри. По дороге от Москвы до этих Бережков столько водоемов, что не одну танковую дивизию утопить можно! Нет, он ехал в конкретное место и с конкретной целью, причем сильно торопился — настолько, что даже не стал менять машину, а просто избавился от нее, когда добрался до цели. Подозреваю, что у него там оборудована уютная норка, в которой можно с комфортом отсидеться. При его профессии это не роскошь, а жизненная необходимость.

— Так что — по коням?

— А что, в этой ситуации кому-то нужны дополнительные указания? — довольно ядовито поинтересовался Стрельцов.

— Обижаете, Петр Кузьмич, — вертя баранку, заявил Банщиков. — Ребята с шести утра в сборе, в полной боевой готовности…

— Анекдоты травят и в карты режутся, — подсказал Стрельцов, закуривая очередную сигарету. — Знаю я вашу боевую готовность… Короче, гони на базу, надо взять другую машину. Там ведь небось не дороги, а сплошной танкодром после ковровой бомбардировки.

— К гадалке не ходи, — уверенно кивнул Банщиков и плавно утопил педаль акселератора.

Глава 22

Денек выдался погожий, ясный. Синоптики пугали скорыми заморозками, но пока что их прогнозы не сбывались, и, когда солнце подбиралось к зениту, становилось тепло — пусть по-осеннему, но все-таки тепло. Руки, по крайней мере, не мерзли, и перед обедом Ирина не отказала себе в полузабытом удовольствии выйти в палисадник и немного покопаться в земле, ухаживая за хризантемами. Надолго оставленные без присмотра прежними хозяевами, белые и желтые цветы, похожие на мохнатые звезды бархатной южной ночи, разрослись и одичали, так что уход за ними выражался в основном в прореживании, пересадке и выкапывании лишних луковиц. Официально целью данной процедуры считалось придание клумбам правильной геометрической формы; на деле Ирина просто коротала время, очень смутно представляя себе, какой именно эффект произведут ее действия и чего от них будет больше — пользы или вреда.

Со двора доносилось тюканье топора, смачный треск расслаивающейся под ударами острого железа древесины и звонкий перестук отлетающих поленьев. Эти звуки свидетельствовали о том, что Федор Филиппович занимается тем же, что и Ирина, то есть, попросту говоря, убивает время, пытаясь придать этому процессу хотя бы видимость смысла. Того, что уже лежало в поленнице, должно было хватить месяца на полтора, если не на два, зимовать здесь никто не собирался, так что истинно мужская повинность, добровольно взятая на себя его превосходительством, была ничуть не более необходима и полезна, чем упражнения Ирины с цветочными луковицами.

Она обернулась на звук подъезжающей машины, отметив про себя, что очень быстро адаптировалась к местным условиям, проникнувшись здешним духом и обзаведясь привычками, свойственными жителям глубинки. Если в Москве шум, производимый неисчислимыми моторизованными ордами, служит привычным фоном существования, без которого коренной горожанин чувствует себя не в своей тарелке, то здесь, в деревне, изредка раздающиеся гудение мотора и шорох шин вызывали инстинктивную реакцию: обернуться и посмотреть, кого это там несет.

Машина, оказавшаяся, к некоторому удивлению Ирины, новеньким внедорожным «мерседесом» с московскими номерами, остановилась напротив дома. У Ирины радостно стукнуло сердце, но из машины вышел не Глеб, явившийся, чтобы возвестить конец ее ссылки, а какой-то незнакомый молодой человек, одетый так, как одевается, отправляясь на охоту или рыбалку, житель большого города. На нем был новенький камуфляжный костюм, поверх которого обретался расстегнутый бушлат той же расцветки, на ногах сверкали начищенные до антрацитового блеска высокие ботинки на толстой подошве, а стриженую макушку прикрывала черная трикотажная шапочка.

— Добрый день, хозяюшка, — обратился он к Ирине. — Дорогу на Выступы не подскажете? А то мы с приятелем заплутали чуток — колесим, колесим, а толку ноль…

— На Выступы? — выпрямляясь, растерянно переспросила Ирина.

Она впервые слышала это название и не имела ни малейшего представления о том, где может находиться поименованный населенный пункт. Вместе с тем было понятно, что козырять своей неосведомленностью ей не с руки. Глеб не напрасно привез ее сюда, и Федор Филиппович отсиживался в деревне явно не для собственного удовольствия. Это с одной стороны; с другой, номера на джипе были московские, а вид человека, который из него вышел, поневоле заставлял насторожиться. Камуфляж камуфляжем, но его шапочка подозрительно смахивала на головной убор спецназовца, способный одним движением превратиться в маску, полностью скрывающую лицо. Ирина никогда специально не интересовалась подобными вещами, и Глеб, разумеется, не читал ей лекций соответствующего содержания, но с кем поведешься, от того и наберешься: после стольких лет жизни под одной крышей со Слепым и всего, чем эти годы были наполнены, Ирина, сама не зная как, научилась недурно разбираться в таких вопросах.

— Куда, куда? На Выступы?

Ирина вздрогнула, только теперь осознав, что уже некоторое время не слышит тюканья топора. Федор Филиппович, выполняя данное Глебу обещание, пришел ей на выручку, и Ирина едва сдержала тревожный возглас — увы, запоздалый. Если приезжие были не те, кем хотели казаться, вряд ли они явились сюда по ее душу — скорее всего, они разыскивали именно генерала. И видимо, его превосходительство совсем расслабился, уверовав в надежность подысканного Глебом убежища, если вот так, в открытую, с голыми руками, вышел навстречу нежданным и непрошеным гостям.

Впрочем, узнать в человеке, что стоял сейчас около закрытой калитки в низеньком штакетнике, генерала ФСБ Потапчука было затруднительно. Седой щетине на его подбородке оставалось всего ничего до настоящей бороды, глаза затенял козырек засаленной кепки, руки были засунуты в карманы старой рабочей телогрейки — некогда синей, а ныне голубовато-серой, блеклой и не сказать чтобы чистой. Под телогрейкой виднелась клетчатая байковая рубаха, в вырезе которой красовался полосатый треугольник матросской тельняшки; линялые джинсы, заправленные в порыжелые, отродясь не знавшие щетки и ваксы кирзовые сапоги, довершали непрезентабельную картину.

— Да, на Выступы, — переключил свое внимание с Ирины на Федора Филипповича приезжий. — Помоги, отец, а то у нас уже бензин на исходе! Станем в чистом поле с сухим баком — что тогда?

— Выступы, Выступы… — глубокомысленно повторил генерал. — Наверняка не скажу, а врать неохота, тем более что у вас с горючкой проблема… Это бы вам, ребятки, у местных спросить.

— А вы нездешние, что ли? — В голосе приезжего Ирине послышались явственные нотки настороженности, да и сам он, продолжая излучать показную доброжелательность, как-то подобрался, сделавшись похожим на почуявшего дичь охотничьего пса. — То-то же я удивляюсь: и что это, думаю, такая красавица в этой дыре делает?

— Дочка, — горделиво сообщил Федор Филиппович. — Дачники мы, первый год тут, так что в окрестностях пока ориентируемся слабовато, с пятого на десятое.

Ирина мысленно ахнула: да что же он такое говорит?! Еще бы удостоверение свое ему предъявил для полной ясности — чего, в самом деле, тянуть, когда уже и так все понятно?

Наклонившись, она подобрала с земли садовую тяпку — смехотворное оружие, опасное разве что для мелких сорняков и бесполезное против вооруженных, тренированных мужчин, занятых таким серьезным, ответственным делом, как охота на генералов.

В глазах приезжего что-то мигнуло, как будто там, внутри, сработала диафрагма пленочной фотокамеры. Ирине даже послышался характерный щелчок затвора — знакомый с раннего детства звук, всегда вызывавший легкое разочарование: и это все? А где же обещанная птичка?

— Шла бы ты в дом, дочка, — ласково обратился к Ирине Федор Филиппович, который, хоть и с большим, на ее взгляд, опозданием, тоже почуял неладное. — Хватит тебе здесь возиться, обедать пора.

Приезжий быстро оглянулся на машину.

— Водицей не угостите, хозяева? — спросил он, кладя ладонь на верхний край калитки с явным намерением толкнуть ее и войти во двор.

Дверца джипа открылась, и из нее, не сводя глаз с Федора Филипповича, выбрался водитель — коренастый загорелый крепыш лет тридцати, одетый в точности так же, как и его приятель.

— Нету водицы, — придерживая левой рукой калитку, сделал откровенно лживое заявление генерал. — Мы водочкой обходимся, а вам водочки нельзя — вы за рулем, вам еще Выступы искать.

— Да мы уже, по ходу, все, что надо, нашли, — на глазах утрачивая остатки показной доброжелательности, сообщил приезжий и характерным движением потянулся к левому лацкану.

Водитель в это время обходил капот «мерседеса», по-прежнему не сводя глаз с генерала и что-то негромко говоря в микрофон портативной рации. Рацию он держал в левой руке; правая, опущенная, была не видна, скрытая моторным отсеком внедорожника, но у Ирины отчего-то сложилось вполне определенное впечатление, что в ней что-то есть.

— Зря вы это, ребятки, — сказал своему собеседнику Федор Филиппович. — Эта ваша затея может очень плохо кончиться. Ирина, живо в дом!

— Стоять! — окончательно отбросив притворство, резко выкрикнул приезжий, выхватывая из-под камуфляжного бушлата пистолет, показавшийся Ирине громадным, как Царь-пушка. — Грабли в гору, козел! Все, отбега…

Не вынимая правой руки из кармана, Федор Филиппович дважды нажал на спуск. От телогрейки полетели дымящиеся клочья, запахло паленой тряпкой, и человек в камуфляже тяжело опрокинулся навзничь, с гнилым треском обломив штакетину, за которую перед этим держался. Водитель «мерседеса» с испуганным матерным возгласом отшвырнул рацию и, подтверждая догадку Ирины, вскинул короткоствольный автомат, который держал в опущенной руке.

— В дом!!! — не своим голосом рявкнул Потапчук, резким толчком в плечо сбил Ирину с ног и несколько раз подряд выстрелил в водителя, заставив того поспешно нырнуть в укрытие.

Упав на землю, водитель открыл ответный огонь из-под днища машины. От бревенчатой стены дома полетели щепки, перебитые пополам штакетины закачались на ржавых гвоздях, скрещиваясь и норовя сложиться в неприличную надпись. Новая очередь ударила в клумбу, расшвыряв землю и осыпав все вокруг желтыми и белыми лепестками срезанных пулями хризантем. Ирина не видела, как пошли насмарку ее труды. Она была уже за углом дома, рефлекторно выполняя отданный не терпящим пререканий тоном приказ и понимая, что толку из этого не выйдет никакого: отбиться от целой банды, прибытия которой следовало ожидать с минуты на минуту, мог бы разве что Глеб, а он был далеко. Случилось то, что рано или поздно должно было случиться: Глеб допустил ошибку, и противник ударил его в самое уязвимое место, которое он сейчас был просто не в состоянии защитить.

* * *

С самого детства, сколько себя помнил, Петр Кузьмич Стрельцов знал, что, когда вырастет, станет военным. Иначе и быть не могло; талант не талант, а ярко выраженная склонность к этому ремеслу у него имелась, и азы военной премудрости он усваивал, не прилагая к этому никаких специальных усилий, автоматически, как все без исключения живые организмы на планете усваивают кислород. Известный эпизод из черно-белого кинофильма «Чапаев» — тот самый, в котором на примере нескольких варенных в мундире картофелин и перевернутого чугунка объясняется, где должен находиться во время атаки грамотный военачальник, — был им правильно понят и принят к сведению после первого же просмотра, состоявшегося, когда Петьке Стрельцову не исполнилось и шести лет. С тех самых пор всегда, когда позволяли обстоятельства, он следовал мудрому совету, занимая позицию в тылу своих войск, где-нибудь на возвышенности — так сказать, на донышке чугунка. Трусость тут была ни при чем: когда в этом возникала нужда, Петр Кузьмич лично вел людей в атаку — «впереди, на лихом коне», в стиле незабвенного усатого комдива.

Но сейчас размахивать шашкой у него не было ни необходимости, ни сил. Поэтому он предпочел остаться на пригорке, с которого как на ладони была видна деревня Бережки — замшелая, забытая Богом и людьми дырка на карте Российской Федерации, представляющая собой единственную короткую улицу, протянувшуюся вдоль речки с дурацким названием, которое Петр Кузьмич забыл, едва узнав. Он смотрел на деревню в бинокль, расположившись на переднем сиденье джипа и вслушиваясь в шипение и треск статических помех, доносящиеся из динамика лежащей под ветровым стеклом портативной рации. Гриша Банщиков нервно прохаживался снаружи, дымя сигаретой и поглядывая то вниз, на деревню, то на своего шефа, состояние которого по-прежнему вызывало у него беспокойство.

Впрочем, причин для беспокойства хватало и без раздробленного локтя Петра Кузьмича. Пару минут назад посланная в разведку группа из двух человек доложила, что в крайнем доме обнаружен считавшийся убитым генерал Потапчук. Собственно, доклада как такового не получилось. Рация прохрипела: «Здесь Потапчук!», — после чего из динамика послышались звуки стрельбы, немедленно продублированные докатившимся со стороны деревни эхом. Там, в деревне, несколько раз выстрелили из пистолета, потом гулко застучал автомат; пистолет выстрелил еще трижды, после чего наступила тишина. Стрелять перестали, но и группа, посланная в разведку, больше не отвечала на вызовы.

— Он там, — сказал тогда Петр Кузьмич Грише Банщикову, выглянув в открытое окно.

— Генерал? — переспросил тот.

— Генерал — это само собой. Я говорю про этого ублюдка в темных очках.

— Откуда вы знаете? — удивился начальник оперативного отдела.

— Логика, Гриша! Простая человеческая логика подсказывает, что пожилой кабинетный генерал заведомо неспособен так быстро реагировать и так метко стрелять, чтобы, имея в своем распоряжении всего-навсего пистолет, в два счета уделать двоих обученных, хорошо вооруженных бойцов. Для этого нужен профессионал — тот самый, который явился сюда на машине Безродного. Здесь, я полагаю, он и останется, второй раз живым я его уже не выпущу. — Здоровой рукой он поднес к губам рацию и отчетливо произнес в микрофон: — Внимание, всем группам! Работаем, мальчики. Пленных не брать.

Приказ был отдан минуту назад. Темные купы облетевших садов и почерневшие, испятнанные изумрудными заплатками мха крыши скрывали от Петра Кузьмича единственную улицу деревни, но он точно знал, что там происходит. Стоявшие на исходной позиции за дальней околицей джипы тронулись с места, почти сразу разделившись на две группы по две машины в каждой. Все маневры выполнялись четко, с истинно военной слаженностью; впечатление беспощадной милитаризованной мощи усиливалось тем, что все автомобили были одного цвета и одной марки — классические, проверенные временем и российскими дорогами, угловатые, как коробки из-под обуви, черные полноприводные «мерседесы» с тонированными стеклами и идущими подряд номерами одной серии. Петр Кузьмич намеренно не поскупился, приобретая транспорт для «Скорпиона»; обошлось это куда как недешево, зато вид этих машин неизменно производил на окружающих неизгладимое впечатление. Со стороны это напоминало танковую дивизию вермахта на марше. Клиентов это зрелище убеждало в солидности и надежности фирмы, предлагающей им свои услуги, противников повергало в трепет, а заодно укрепляло боевой дух ребят, которым было приятно сознавать себя членами мощной, превосходно оснащенной организации, руководство которой не привыкло экономить на таких важных вещах, как транспорт, вооружение и жалованье бойцов.

Разделившись, машины пошли параллельными курсами, беря деревню в клещи. Две из них двинулись по улице, поднимая густую пыль, распугивая кур, собак и местных жителей; две другие, приседая и раскачиваясь на ухабах, пошли в обход, задами, появившись в поле зрения Стрельцова в тот самый миг, не раньше и не позже, когда он подумал, что им пора бы появиться. Четыре машины, шестнадцать человек, вооруженных автоматами, пистолетами и даже ручными гранатами, не говоря уже о ножах, — этого, как не без оснований полагал Петр Кузьмич, было более чем достаточно, чтобы справиться с одним, пусть себе даже самым метким, стрелком.

Двигавшиеся задами джипы остановились у забора, ограждавшего крайний участок. Поднятая колесами пыль догнала их и на несколько секунд заволокла мутным желтовато-серым облаком.

— Первый на позиции, — прохрипела рация.

— Второй на позиции, прием, — сейчас же отозвался другой голос.

Стрельцов опустил на колени бинокль, взялся за рацию и, передвинув рычажок на корпусе, сказал в микрофон:

— Работаем. Повторяю: пленные мне не нужны. С Богом, ребята!

Даже без бинокля он видел, как посыпались из машин и, растягиваясь редкой цепью, пошли в атаку его люди. Передний с разбега перемахнул хлипкую ограду. Подгнившие столбы не выдержали, штакетник дрогнул и покосился, заваливаясь внутрь, и следующий боец опрокинул его в бурьян ударом ноги. Послышался трескучий хлопок пистолетного выстрела, в прозрачном воздухе дробно раскатился гулкий перестук автоматной очереди, и вдруг внизу принялись палить так густо, словно в доме окопалась не пара человек, а вооруженная до зубов банда исламских террористов.

— Что это они там затеяли? — насторожился Банщиков, держа на отлете руку с дымящимся окурком.

— Садись в машину, — напряженным голосом откликнулся Петр Кузьмич.

Он уже все понял, хотя еще не мог поверить в правильность своей догадки. «Засада! Ложись! Справа, Костян! Спра…» — на разные голоса хрипела и кричала рация. Бойцы «Скорпиона», только что скрывшиеся из вида среди деревьев старого сада, снова появились в поле зрения Петра Кузьмича — пятясь и на ходу короткими очередями паля из автоматов куда-то в сторону дома, они отступали к машинам. На глазах у Стрельцова один из них упал, и ему никто не попытался помочь — это было уже не отступление, а бегство, позорный панический драп, во время которого человек забывает обо всем и ничего не слышит, кроме голоса инстинкта самосохранения: беги, дурак, убьют!

— Они что, друг в друга шмаляют? — наполовину забравшись в кабину и продолжая в полнейшем недоумении вглядываться в то, что происходило на краю деревни, тупо предположил Банщиков.

И тогда, словно в ответ на этот дурацкий вопрос, пожелтевшее нераспаханное поле за деревней вдруг зашевелилось, ожило, и возникшие словно из-под земли фигуры в косматых маскхалатах почти в упор дали залп по отступающим бойцам «Скорпиона». Двое упали, остальные замерли, где стояли, побросав оружие и подняв руки. Операция изначально задумывалась как блицкриг — пришел, увидел, победил; так оно и вышло, хотя и с небольшой поправкой: в чеканной классической формулировке непобедимого Цезаря последнее слово — «победил» — в данном случае следовало заменить на «обгадился».

Со стороны деревни долетел звук последнего одиночного выстрела.

— Заводи, — сказал в наступившей тишине Петр Кузьмич, — поехали отсюда.

Гриша Банщиков наконец вышел из ступора, уселся за руль, хлопнул дверцей и запустил двигатель. Все-таки он был начальник оперативного отдела, а не тупой бык и помимо рефлексов хранил внутри черепной коробки некоторое количество серого вещества. Что до его временной растерянности, то понять его было легко. Петр Кузьмич и сам испытывал схожее чувство, разве что не был так удивлен: в отличие от Гриши, он хорошо знал, кто противостоит ему в этой игре, и был внутренне готов к любым сюрпризам. Это была игра по принципу «пан или пропал», и теперь, когда подброшенная монетка опять легла решкой кверху, Стрельцов понял: в этой игре с самого начала у него не было ни одного козыря. Все покатилось под откос в тот самый день и час, когда он позволил себя обмануть, купившись на двойную любительскую инсценировку. Если бы он послушался совета того же Гриши Банщикова и послал в литейный цех бойцов «Скорпиона», а не каких-то приблудных псов, обман вскрылся бы в тот же день, поскольку убыль личного состава не осталась бы незамеченной. Но он не любил оставлять следы, и на этот раз собственная чистоплотность сыграла с ним дурную шутку: ни о чем не подозревая, он продолжал идти вперед, когда нужно было бросить все и улепетывать сломя голову.

— Что же это, а? — потерянно бормотал Банщиков, разворачивая машину. — Как же так? Откуда?

— Полагаю, из Москвы, — вынимая из кармана куртки шприц-тюбик с анестезирующим средством, сквозь зубы просветил его Петр Кузьмич. — Из нее, Первопрестольной, больше неоткуда… Вот старый пес! Обвел все-таки, выследил, подкараулил… — Он прямо сквозь рукав воткнул иглу в пульсирующее невыносимой болью плечо, сдавил пластиковый тюбик, выжимая лекарство, шумно подышал носом и закончил: — Сделали нас, Гриша. Сроду меня так, как сегодня, в галоши не обували.

Он выбросил в окно пустой шприц-тюбик и завозился, неловко закуривая одной рукой. По салону поплыл, рваными клочьями вылетая в окно, табачный дым. Петр Кузьмич отправил вслед за тюбиком ставшую ненужной рацию, вынул из кармана два паспорта, заглянул в оба, спрятал один обратно в карман, а второй протянул Банщикову со словами:

— Будь добр, выбери минутку и избавься от этой хреновины. С этой минуты меня зовут… Впрочем, неважно, меньше знаешь — крепче спишь. Сделаешь?

— Не вопрос, — пожал широкими плечами Банщиков. — Ложимся на дно?

— А есть другие варианты? Счастье, что нас вместе с остальными не повязали, — сказал Петр Кузьмич, добавив про себя: «Сие, впрочем, еще не факт».

Машина скатилась с пригорка, волоча за собой длинный хвост пыли, и нырнула в лес. Прямо в глаза забили короткие вспышки пробивающегося сквозь поредевшие кроны солнечного света, и Стрельцов опустил солнцезащитный козырек. Лес был смешанный, и дорога была сплошь устлана желтым ковром опавшей листвы. Это было красиво, но Петр Кузьмич чувствовал, что теперь до конца своих дней не сможет любоваться листопадом, не вспоминая при этом, как бежал, спасаясь от верной смерти, по шелестящим, разлетающимся в стороны красно-желтым осиновым листьям. Горечь поражения и ярость человека, у которого в самый последний момент прямо из-под носа украли верную победу, шли на убыль по мере того, как освещенная косыми лучами солнца, желтая от листвы и пестрая от теней лесная дорога, петляя, убегала назад.

— Главное, Гриша, всегда оставаться живым и свободным, — озвучил он свое настроение. — Пока человек жив и на свободе, он может все изменить — поражение превратить в победу, нищету — в богатство…

— Живым и свободным, да, — задумчиво повторил Банщиков, поглядывая то вперед, на дорогу, то в боковое зеркало — нет ли погони. Погони не было, по крайней мере пока, и Петр Кузьмич надеялся, что те, кто поджидал их в засаде, не заметили стоящую на верхушке пригорка машину. — Живым и свободным… — еще раз повторил Гриша и, резко перейдя от философии к насущным житейским вопросам, осведомился: — Вас куда — в больницу?

Его тон показался Стрельцову каким-то странным. В невинном на первый взгляд вопросе начальника оперативного отдела чудился какой-то подтекст, какой-то второй, скрытый смысл. Логика, которую постоянно превозносил Петр Кузьмич, мигом подсказала ответ на еще не сформулированный вопрос: Гриша Банщиков был хорошим учеником, исполнительным, инициативным работником и, как и его шеф, страшно не любил оставлять за собой хвосты, тщательно — вот именно до последней молекулы — уничтожая следы.

В сложившейся ситуации таким нежелательным следом, увы, являлся сам Петр Кузьмич — тяжело раненный, одурманенный лекарствами, полуживой от потери крови, остающийся в сознании исключительно благодаря железной силе воли и волшебному действию препаратов, недоступных широкой общественности. Его ждала тяжелая, сложная операция под общим наркозом, и как тут было не вспомнить штандартенфюрера СС Штирлица, объяснявшего своей беременной радистке, что все роженицы на свете кричат «мама» на родном языке? С работой Гриши Банщикова в «Скорпионе» было покончено, как и с самим «Скорпионом»; с его, Гриши, точки зрения, Петр Кузьмич тоже был конченый человек — ненужный свидетель, досадная помеха на пути к жизни и свободе.

Вывод не просто напрашивался — он был очевиден. При иных обстоятельствах друг Гриша давно лежал бы в придорожных кустах с пулей в голове, но Петру Кузьмичу был позарез нужен водитель, и это дало начальнику оперативного отдела прекратившего свое существование ЧОПа спасительную отсрочку, которую тот, следует отдать ему должное, использовал с толком. Ведь надо же, дурак, а сообразил, что, пытаясь облизать упавший маслом вниз бутерброд, рискует занозить язык!

— Послушай, Григорий, — деловито заговорил Петр Кузьмич, как бы невзначай опуская руку в карман куртки, где лежал пистолет. — Врачу надо будет дать денег, чтобы помалкивал, и вообще… Вот здесь у меня номер счета…

Банщиков вдруг резко ударил по тормозам. Петра Кузьмича швырнуло вперед, на ветровое стекло, а когда, ударившись головой, он откинулся назад, друг Гриша для верности коротко и сильно ударил его локтем в висок. Потеряв сознание, Стрельцов завалился на дверцу. Первым делом Банщиков вынул у него из кармана пистолет, почти беззлобно помянул хитрую сволочь и, не глуша мотора, вышел из машины. Обойдя ее спереди, он открыл дверь, и бесчувственное тело Стрельцова с шумом выпало оттуда на дорогу.

Оглядевшись по сторонам, прислушавшись и не услышав ничего, кроме шороха срывающихся с ветвей желтых листьев и шелестящего звука работающего на холостых оборотах мотора, Банщиков взял своего шефа и благодетеля за воротник куртки и волоком, оставляя в усеявшей дорогу листве широкую борозду, потащил в придорожные кусты. Шорох задевающих одежду ветвей и треск ломающихся под ногами сучьев продолжались недолго; наступила короткая тишина, потом ударил выстрел. Откуда-то сверху послышалось истеричное карканье напуганной этим неожиданным резким звуком вороны. Вскоре кусты раздвинулись, и на дорогу вышел, на ходу деловито пересчитывая солидную пачку стодолларовых купюр, живой и свободный Григорий Банщиков. Сунув деньги в карман камуфляжного бушлата, он вернулся за руль, хлопнул дверцей и дал газ, мысленно пожелав продолжающей хрипло каркать вороне приятного аппетита.

Глава 23

Вздрогнув, Глеб открыл глаза. В салоне царил разжиженный ночными лампами сумрак, снаружи доносился ровный гул турбин. От закрытого пластиковой шторкой окна слегка сквозило: там, за толстым стеклом, царил вечный ледяной холод верхних слоев атмосферы. «Приснится же такая чертовщина», — украдкой переводя дух, подумал он и натянул повыше сползший на грудь теплый, мягкий плед.

Во сне прямо на него мчался большой черный автомобиль, и заключенная в окружность хромированная трехлучевая звезда на его радиаторе напоминала перекрестие прицела — совсем как в бородатом анекдоте про нового русского, вот только на этот раз смешно почему-то не было — было жутко. «Мерседес» нужно было во что бы то ни стало остановить, и Глеб плавно, как на стрельбище, поднял на уровень глаз пистолет. Но увесистый «стечкин», как это часто случается во сне, вдруг превратился в кривой, скользкий от коричневой гнили сучок, а машина все мчалась прямо на него и все никак не могла домчаться, нагнетая напряжение до самого последнего предела, который может выдержать человеческая психика…

Глеб усмехнулся в полумраке погруженного в мирный сон салона. Его сновидение было просто переработанным, искаженным отчетом о проделанной работе — этакая отрыжка подсознания, под покровом ночи берущего реванш за вынужденное дневное молчание.

Подсознанию было за что мстить своему хозяину. Оно долго кричало об опасности и никак не могло докричаться. То есть отголоски этих панических воплей Глеб слышал почти непрерывно, но, анализируя поступающие в мозг тревожные сигналы при помощи холодной дневной логики, не находил в них рационального начала и потому игнорировал, хотя это становилось все труднее с каждой минутой. Потом звучавшие в его голове сигналы тревоги стали такими оглушительными, что он почти лишился способности воспринимать окружающее. По-прежнему не понимая, где тут зарыта собака, он решил, что Американский континент, спокойно простоявший миллионы лет без Глеба Сиверова, авось как-нибудь протянет без него еще день-другой.

Он гнал как на пожар, уверенный, что спохватился слишком поздно и уже ни за что не успеет, и действительно опоздал. Мобильная связь в деревне Бережки отсутствовала, а презентованный им Федору Филипповичу спутниковый телефон вдруг оказался недоступен. Глеб звонил на этот номер непрерывно, рискуя допустить ошибку на бешеной скорости и разбиться в лепешку, а потом оставил это бесполезное занятие: записанный на пленку бесстрастный голос оператора, раз за разом повторявший одно и то же, не добавлял душевного равновесия.

Вторым и куда более грозным свидетельством его безнадежного, рокового, непоправимого опоздания стала машина — та самая, что привиделась ему во сне на высоте четырех тысяч метров над Атлантикой. Они повстречались на относительно прямом участке лесной дороги, что позволило Глебу вовремя заметить движущийся навстречу автомобиль — угловатый черный внедорожник «мерседес», чья несовременная, непрезентабельная по нынешним меркам наружность пребывала в разительном несоответствии с ценой, ходовыми качествами и непреходящей популярностью этого комфортабельного вездехода.

То, о чем даже не догадывался Андрей Викторович Вышегородцев, давно не было секретом для Глеба Сиверова. Как и генерал Потапчук (да, наверное, и интерполовские двойняшки), он знал о ЧОП «Скорпион» все, что могло иметь хоть какое-то практическое значение. В частности, он знал, кто является настоящим хозяином этой частной силовой структуры, а также, даже разбуженный посреди ночи, мог без труда назвать марки и регистрационные номера всех числящихся за этой шарашкиной конторой автомобилей — как пресловутых «мерседесов», так и более скромных, неприметных легковушек, предназначенных для наружного наблюдения и перемещений по делам, требующим соблюдения конфиденциальности.

Он понял, что едущий ему навстречу черный «мерин» ночует в комфортабельной конюшне «Скорпиона», намного раньше, чем сумел рассмотреть номер. Непонятно было другое: откуда тут взялась эта сколопендра, каким ветром ее сюда занесло? «Скорпион» — это Стрельцов, а Стрельцов мертв и похоронен, так какого дьявола?! Да будь добрейший Петр Кузьмич хоть трижды жив и здоров — как, елки-палки, он мог пронюхать?!

Ответы на эти вопросы можно было получить сотней различных способов. Коль скоро Глеб все равно опоздал, время терпело; кто больше не мог терпеть, так это он сам, и, рванув на себя ручник, Слепой одним резким поворотом руля поставил свою машину поперек дороги, полностью перегородив узкий проезд.

Дальше все было точь-в-точь как во сне, с той лишь разницей, что наяву «стечкин» ни во что не стал превращаться и сработал, как всегда, без осечки. В плоском ветровом стекле мгновенно появилась аккуратная круглая дырка, «мерседес» пьяно вильнул, съехал с дороги и с треском завалился угловатым носом в заросший ольховником кювет.

Еще дальше произошло много всякой всячины, вспоминать о которой было и смешно, и неловко, а местами и просто неприятно. Глеб очень отчетливо помнил ощущение беззвучного сокрушительного удара в самое сердце, когда в километре от того места, где застрелил водителя «мерседеса» (если верить документам, то был начальник оперативного отдела ЧОП «Скорпион» Григорий Дмитриевич Банщиков), увидел отчетливый след волочения, оставленный на дороге каким-то тяжелым предметом. След начинался почти точно посередине дороги и уводил прямиком в кусты. Глеб остановил машину и с замирающим сердцем пошел по нему, почти уверенный, что сейчас получит последнее, самое главное и страшное свидетельство того, что безнадежно опоздал.

Как и ожидал, он обнаружил в заросшей кустами и малинником противопожарной канаве в нескольких метрах от дороги наспех набросанную кучу хвороста. Но то, что обнаружилось под ней, его сильно удивило. Это был не Федор Филиппович (и не Ирина, имя которой в данном контексте он боялся упоминать даже мысленно), а Стрельцов — мертвый, как кочерга, но, судя по некоторым признакам, перешедший в это состояние не накануне, как был уверен Глеб, а буквально несколько минут назад. Его присутствие здесь объясняло, откуда в кармане у Банщикова взялся его паспорт, но, отвечая на один, да и то второстепенный вопрос, оно порождало массу других. Для надежности Глеб не поленился наклониться и проверить пульс, уверившись, что дырка в марлевой повязке на голове у Стрельцова не является бутафорской и что на этот раз он действительно мертв — окончательно, без дураков и без шансов на воскрешение.

Потом была деревня, в которой оказалось неожиданно людно. Издалека углядев торчащий на задах знакомого подворья автофургон с синей мигалкой на крыше, Глеб почел за благо бросить машину и прогуляться пешком. Вокруг дома было полно людей в боевой экипировке спецназа; спецтранспорт для перевозки трупов еще не прибыл, и они, накрытые старым брезентом, лежали рядком в саду — семь штук, все как один в армейском камуфляже и высоких ботинках западного армейского образца. Один из четырех принадлежавших «Скорпиону» «мерседесов» лениво догорал посреди улицы, прямо напротив дома, и двое спецназовцев так же лениво ходили вокруг с порошковыми огнетушителями, сбивая последние чахлые языки пламени. Остальные три машины почти не пострадали, и Глеб не без цинизма подумал, что скоро кое-кто приобретет этот конфискат по цене, которую рядовой российский гражданин не раздумывая выложил бы за ржавую жигулевскую «шестерку» и еще долго хлопал бы в ладоши от радости, что совершил такую удачную покупку.

В доме, помимо Федора Филипповича и Ирины, которые, к неимоверному облегчению Глеба, были живы и здоровы, обнаружился спецназовец двухметрового роста, с бычьим загривком и покатыми плечами такой ширины, что полковничьи звезды на его мятых матерчатых погонах казались лейтенантскими. Этот персонаж на поверку оказался весьма эмоциональным человеком. Сначала он страшно удивился, обнаружив в помещении постороннего, который каким-то необъяснимым образом миновал его бойцов и очутился там, где посторонним находиться не положено. Потом, когда Глеб проигнорировал заданный в суровой армейской манере вопрос соответствующего содержания и не внял сделанному в той же манере предложению немедленно очистить помещение, полковник сильно раздражился. Эмоции свои он сдерживать не привык и проявлял их настолько громогласно и в таких выражениях, что Федору Филипповичу пришлось взять его за рукав и от греха подальше увести во двор, пока Глеб не напомнил ему о правилах поведения в присутствии женщины в своей собственной, не столь оглушительной, но зато очень действенной манере.

Далее последовала неизбежная романтическая встреча, в стандартный сценарий которой была внесена одна маленькая поправка: прежде чем упасть мужу на грудь и разрыдаться, Ирина залепила ему пощечину. Это не был легкий шлепок, не столько болезненный, сколько оскорбительный, которого можно ожидать от женщины; о нет, то была полновесная, звонкая затрещина, после которой у Глеба онемела половина лица и долго звенело в ухе. Он не обиделся: что заработал, то и получил. К тому же ему послужила утешением еще одна старая русская поговорка: бьет — значит, любит. И, судя по испытываемым ощущениям, любили его сильно, что, как ни крути, было хорошо.

Потом был разговор с его превосходительством, по ходу которого Глеб едва не сделал с Федором Филипповичем то же, что несколько минут назад сделала с ним Ирина. Произошло это, когда Сиверов попытался выяснить, почему генерал полдня не отвечает на телефонные звонки. На лице его превосходительства отразилось недоумение; не вдруг отыскав пресловутое средство связи, Федор Филиппович посмотрел на дисплей, и недоумение на его лице уступило место явному смущению.

— Елки-палки, батарея села! — пробормотал он.

Видимо, лицо Слепого в тот момент красноречиво отражало испытываемый им нестерпимый зуд в кулаках, потому что Федор Филиппович, бросив на него всего один короткий взгляд, поспешно перевел разговор на другую тему, объявив:

— А Стрельцов-то каков! Мы его облапошили, а он нам — той же монетой… Орел!

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним, — буркнул Глеб, про себя отдав должное ловкости, с которой Федор Филиппович нашел на его теле самое мягкое, уязвимое местечко, идеально подходящее для того, чтобы воткнуть туда шпильку.

Позже, когда страсти улеглись, спецназ отбыл, а Ирина пошла собирать вещи, они немного поговорили об Америке. Федор Филиппович согласился, что Соединенные Штаты, благополучно обходившиеся без Глеба Сиверова на протяжении более чем двух столетий, худо-бедно простоят без него еще сутки, не понеся при этом существенного морального и материального ущерба. Вообще, затею своего агента он не одобрял, хотя и препятствовать ему не собирался.

— Впадаешь в детство, — елозя электробритвой по заросшей седой щетиной щеке, заметил он. — Гляди, уже и донкихотствовать начал… А главное, я далеко не уверен, что из твоего донкихотства выйдет хоть какой-нибудь толк.

— А когда из донкихотства выходил толк? — резонно возразил Глеб. — И потом, у человека должен быть выбор.

— Выбор есть всегда, — невнятно, ибо в этот момент, задрав голову и оттопырив нижнюю губу, выбривал нижнюю часть подбородка, напомнил генерал.

— Выбор выбору рознь, — сказал Сиверов. — В идеале выбор должен делаться на основании полной, правдивой информации…

— С соблюдением принципов демократии, законности, прав человека и идеалов гуманизма, — саркастически подхватил Федор Филиппович. — Ты вроде еще не помер, а требования выдвигаешь такие, словно уже получил постоянную прописку в раю.

Глеб выставил перед собой указательный палец.

— Один, — сказал он почти просительно. — Один маленький, частный случай. Вам жалко, что ли?

— Да на здоровье, — продув бритву и сматывая шнур, пожал плечами Потапчук. — Охота тебе лишний раз убедиться в несовершенстве человеческой природы — полный вперед. Только потом не жалуйся, я тебя утешать не стану… Хорошо! — добавил он бодро, проведя ладонью по гладко выбритой челюсти. — Надоело ходить дикобразом. Удивительно все же, как легко люди покупаются на такую примитивную мимикрию, как затрапезный вид!

— Несовершенство человеческой природы, — передразнил начальство Сиверов. — Провожают по уму, а встречают все равно по одежке — увы, увы…

…Приподняв пластмассовую шторку, Глеб посмотрел в окно, но увидел только смутное, нечеткое отражение своего лица да несколько неподвижно повисших в кромешном мраке светлых точек, обозначавших звезды. До Нью-Йорка было еще четыре с половиной часа полета, и за это время ему не мешало бы выспаться. Сон не шел. Некоторое время Глеб развлекался тем, что вглядывался в лица пассажиров, пытаясь угадать, кто из них только притворяется спящим. Несомненно, такой человек здесь был: в каждом рейсе на борту находится вооруженный сотрудник службы безопасности авиакомпании. Специально для таких людей знаменитая американская компания разработала бескурковый легкосплавный револьвер тридцать восьмого калибра «Смит-Вессон охрана авиалиний»; строго говоря, прежде всего следовало бы разработать стрелка, в десяти из десяти случаев дырявящего террористов, а не корпус самолета. Глеб подумал, что когда его, наконец, отпустят на покой с нынешней работы, можно будет попробовать себя на этом поприще — скучновато, спору нет, зато платят, наверное, недурно и есть возможность посмотреть мир. Причем именно посмотреть — спокойно, без оглядки на сотни привходящих помех и угроз и необходимости кого-то пришить к назначенному сроку…

Поймав себя на этих мыслях, он невесело усмехнулся: оружие, опять оружие… Куда ни повернись, о чем ни начни думать, все равно рано или поздно вернешься мыслями к пистолету. Ну его к дьяволу, подумал Глеб, в этот раз обойдемся без него. Двойняшки из Интерпола решили, что он опять водит их за нос, а Глеб говорил чистую правду: в этой поездке пистолет ему был не нужен. Его оружие находилось при нем и относилось к тому типу вооружений, против которого ничего не имеют даже сотрудники таможенной службы Соединенных Штатов.

Он натянул плед до самого подбородка, устроился поудобнее в кресле, закрыл глаза и усилием воли выбросил из головы все до единой мысли. Через тридцать секунд он уже мирно посапывал, перестав наконец действовать на нервы сидящей наискосок через проход от него с закрытыми глазами и бескурковым «смитти» под юбкой миловидной рыжеволосой и веснушчатой дамочке, совершавшей свой первый полет в качестве замаскированного сотрудника службы безопасности авиакомпании.

* * *

Яркий режущий свет, спертый, несмотря на обширность помещения, воздух, сотни, тысячи бледных пятен, шевелящих темными дырами ртов, жадно пялящихся, нетерпеливо ждущих, готовых разразиться оглушительными воплями, ревом и свистом. Тяжелый запах пота, железистый привкус крови во рту, боль, на которую привычно не обращаешь внимания. Нарочито бодрый голос комментатора, скороговоркой лопочущий что-то на чужом языке, пестрота рекламных щитов и растяжек, медные удары гонга, девицы в блестках и перьях, выделывающие на забрызганном кровью ринге танцевальные па в перерывах между раундами, — знакомый, давно ставший привычным фон. На этом фоне, как надутый водородом воздушный шар, плавает в жемчужной дымке усталости лицо Ник-Ника. Его губы шевелятся, его голос звучит в ушах, и слова странным образом попадают в такт взмахам полотенца, которым размеренно, как машина, работает секундант.

— Хорошо, хорошо, молодец, сынок, — говорит Ник-Ник. — Ты все правильно делаешь, грамотно, так держать. Только немного аккуратнее, Фима, кажется недоволен. Не стоило подбивать парню глаз, чемпион должен иметь товарный вид.

Марат смотрит на сидящую в противоположном углу ринга бледную, густо покрытую татуировками гору мышц, уделяя особое внимание наливающемуся под правым глазом приличных размеров фонарю, и находит, что это украшение очень к лицу действующему чемпиону мира. Это мнение лучше оставить при себе; с некоторых пор — если быть точным, со вчерашнего вечера — Марат Дугоев сильно поумнел и научился держать язык за зубами, оставляя при себе многое, о чем Ник-Нику не мешало бы знать. Он узнает, но не сейчас, а когда придет время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Потому что именно так они договорились: момент истины — восьмая минута четвертого раунда финального боя за звание чемпиона мира…

Марат красноречиво трогает кончиками пальцев пластырь, которым заклеена рассеченная бровь.

— Это бои без правил, а не балет, — говорит он. — Люди приходят, чтобы увидеть кровь. Нам никто не поверит, если победа достанется ему без единого синяка. Ты сам так сказал, помнишь?

Николай Николаевич Безродный кивает: это правда. Сказано на эту тему было многое. Откровенно говоря, он сам чертовски устал от собственной болтовни, но тренер — это в первую очередь педагог, который обязан не только обучить своего подопечного всем тонкостям того или иного вида спорта и привести в идеальную физическую форму, но и должным образом психологически настроить — на победу или почетное поражение, зависит от обстоятельств.

Последний раз они говорили на эту тему сегодня утром. Марат опять был чернее тучи, но Николай Николаевич для себя решил считать это следствием проблем с адаптацией, вызванных резкой сменой режима сна и бодрствования. За завтраком Ник-Ник как бы между прочим напомнил, что Бешеный Бык Фаррелл должен одержать победу в предстоящем бою на восьмой минуте четвертого раунда. После того как накануне в неофициальной, дружественной обстановке он презентовал другу Фиме привезенный из России сувенир — малую боксерскую грушу с дарственной надписью фломастером (которую можно было оставить на память, а при желании — легко смыть), — эта тема волновала его больше всего. За три дня до судьбоносного поединка действующий чемпион устроил очередной пьяный дебош в общественном месте, был задержан полицией, доставлен в участок и выпущен оттуда под весьма солидный залог. В результате этого происшествия, почти наверняка инспирированного изобретательным Фимой Штейнбоком, ставки против Бешеного Быка подскочили до небес.

Стараниями все того же бесценного Фимы рейтинг Черного Барса Дугоева в эти дни стал высок, как никогда. Весьма выигрышная фотография, на которой снятый крупным планом Марат посылал соперника в аут, не сходила со страниц спортивных (и не только) газет, записи его лучших боев почти непрерывно крутили по кабельному телевидению. Его победа в предстоящей схватке не вызывала сомнений ни у кого, кроме очень узкого круга избранных. И только четыре человека — Ник-Ник, сам Марат, Ефим Моисеевич Штейнбок и его подопечный, Бешеный Бык Фаррелл, знали, в каком раунде и на какой конкретно минуте широкая спортивная общественность останется с носом, а каждый из них получит выигрыш, который, с учетом ставок и конъюнктуры, обещал стать не просто большим, а громадным.

Именно поэтому хмурый вид Марата беспокоил Николая Николаевича, и именно поэтому он еще раз напомнил ему: не забудь, восьмая минута четвертого раунда! Если ляжешь минутой раньше или минутой позже, мы вообще ни черта не получим и плакали наши денежки…

— А если он завалит меня раньше? — уже далеко не впервые спросил Марат.

— Не завалит, потому что он тоже сделал ставку, — ответил Ник-Ник. — И поставил столько, что нам с тобой и не снилось. Но ты все равно не расслабляйся. Он будет бить по-настоящему, и ты бей, не стесняйся — это бои без правил, а не балет, люди приходят в зал посмотреть, как здоровые мужчины пускают друг другу кровь, а не как два голубка в трусах прыгают по рингу и гладят друг друга по головке. Они платят за зрелище, и мы обязаны им это зрелище дать.

Это правда; к тому же лишний раз убедиться, что ученик не пропустил слова учителя мимо ушей и способен процитировать их с точностью до запятой, отрадно. И все-таки, все же…

— Все правильно, — говорит Ник-Ник, — но я тебя прошу, будь аккуратнее. Старайся работать по корпусу, не надо его злить. Он ведь и вправду бешеный, этот Фаррелл. Зацепишь его неосторожно по сопатке, махнет разок со всей дури, и все пропало. Не забывай, какие деньги стоят на кону. Я сейчас не про наши деньги говорю, поверь, не о них беспокоюсь. Но вот Фима, например, занял под это дело четыре миллиона. Занял у очень серьезных людей, которые не любят, чтобы их кидали. Они уже подсчитали свой навар и твердо намерены получить все, что им причитается, до последнего цента, причем строго в назначенный срок. Как ты думаешь, что они сделают, если ставка против тебя не сыграет?

— Убьют? — с кривой улыбкой уточняет Марат.

— Даже не сомневайся. — Уверенность, которая звучит в голосе Ник-Ника, неподдельна; таким тоном человеку, расстилающему спальный мешок на рельсах узловой железнодорожной станции, объясняют, что, заночевав здесь, он вряд ли проснется. — И на этот раз это будет самое настоящее убийство, а не тот цирк, который, пытаясь подзаработать, устраивал твой телохранитель Федор.

О телохранителе Ник-Ник напоминал Марату уже не первый раз.

— Я все выяснил, — сказал он Марату на днях там, в аэропорту, за чашечкой кофе в ожидании отложенного по техническим причинам вылета. — Я выяснил, кто устраивал все эти покушения. Это было просто необходимо узнать, чтобы спокойно жить дальше. Я обратился к компетентным людям, они провели расследование и довольно быстро установили, кто за всем этим стоит. Так вот, я не ошибся: это был Федор. Наткнулся на мою фамилию в спортивной газете, узнал, что я тренирую чемпиона России и претендента на мировое первенство, и решил погреть на нас с тобой руки. Квалификация у него когда-то была достаточно высокая, так что добыть всю необходимую информацию и обзавестись сообщниками ему ничего не стоило. Вот ловкач! Даже бронежилет тебе подарил, а потом один из его людей стрелял в тебя из мелкокалиберного пистолета — в корпус, а не в голову, потому что на голове жилета не было, а на корпусе был. Получилось и убедительно, и безопасно… В общем, все это можно считать доказанным. Вот Федору, к сожалению, удалось улизнуть. А было бы неплохо отдать этого стервеца под суд. Сколько крови он нам попортил, подумать страшно!..

Упоминание имени сбежавшего телохранителя снова вызывает на губах Марата кривую улыбку. Эта улыбка не нравится Ник-Нику — она кажется какой-то двусмысленной, словно, говоря одно, Марат думает о чем-то другом. Впрочем, на двуличие этот кавказский драчун вряд ли способен. Мусульмане считают, что обмануть неверного — не грех. Но обманывать надо уметь, а паренек никогда не блистал умственными способностями и с раннего детства привык полагаться не на хитрость, а на силу. Да и как же иначе? Будь по-другому, он сейчас не дрался бы на ринге за чемпионский пояс, а служил в дипломатическом корпусе или торговал на рынке какой-нибудь хурмой… ну, или что там у них, в горах, растет. Так что эта странная кривая улыбка, скорее всего, объясняется не какими-то задними мыслями, а тем, что у парня припухла губа и рассечена бровь…

Марат смотрит на висящие на стене напротив центральной трибуны часы. Ник-Ник поворачивает голову и тоже смотрит на часы. Это японские электронные часы, очень точные, и сейчас они отсчитывают последние секунды перерыва перед началом третьего раунда. Звучит мелодический сигнал, на ринге появляется полуголая аппетитная красотка, которая несет в поднятых руках табличку с крупно намалеванной тройкой. Она поворачивается в разные стороны и обходит ринг по периметру, демонстрируя табличку зрителям и попутно одаривая их ослепительной заученной улыбкой. Голос комментатора объявляет начало третьего раунда, в центре ринга появляется рефери. Замешкавшийся уборщик торопливо ныряет под канаты, унося пластиковое ведро с порозовевшей водой и веревочную швабру. На отмытом от крови ринге, поблескивая, быстро высыхает вода. Марат делает последний глоток из протянутой секундантом бутылки, закладывает в рот каппу и легко поднимается с табурета.

— Аккуратно, — напоминает ему Ник-Ник, — по корпусу, по корпусу работай! По этому корпусу хоть ломом бей, ни хрена ему не сделается, — добавляет он, когда Марат, коротко кивнув, направляется навстречу сопернику.

Рефери подает сигнал, медный удар гонга тонет в реве трибун. Перед тем как целиком сосредоточить внимание на ринге, Ник-Ник скользит взглядом по рядам зрителей и непроизвольно вздрагивает, заметив, как ему показалось, знакомое лицо. Он вглядывается пристальнее, но на том месте, где ему только что примерещились темные очки, сидит, чавкая попкорном, какой-то толстяк в бумажной шляпе, купленной перед началом боя в вестибюле.

Глава 24

Все шло хорошо, лучше не придумаешь. Третий раунд снова закончился с явным преимуществом претендента на чемпионский пояс. Марат провел его, как и первые два, на высшем уровне. Он дрался технично, жестко и зрелищно, энергично работал всеми четырьмя конечностями, порхая вокруг неповоротливого соперника, который вяло отбивался, действительно напоминая раскормленного буйвола, отражающего нападение голодного барса. Трибуны неистовствовали, от рева и свиста закладывало уши; в этой какофонии без труда улавливались нелицеприятные выкрики в адрес действующего чемпиона. Пока бойцы молотили друг друга, Ник-Ник поверх помоста переглянулся с Ефимом Моисеевичем, и друг Фима улыбнулся ему знакомой еврейской улыбочкой, в которой свойственная ему ирония была в равных пропорциях смешана с одобрением: а вы таки жулик, ггажданин Безгодный, по вас тюгьма плачет!

Они уже успели все обсудить, и не один раз. Доставленные Ник-Ником камешки были переданы посреднику, оценены и признаны соответствующими условиям контракта. По поводу планов Николая Николаевича Фима проявил неожиданный и слегка удививший Безродного энтузиазм, пообещав ему всяческое содействие. Причина этого энтузиазма выяснилась незамедлительно: оказывается, пока Ник-Ник пересекал Атлантику и знакомился с достопримечательностями Нью-Йорка, попутно проводя профилактическую промывку мозгов своему подопечному, в России что-то стряслось. Что именно произошло, Фима был не в курсе, но внешние, поверхностные признаки — такие, например, как упорное нежелание российской стороны в лице господ Вышегородцева и Стрельцова отвечать на телефонные звонки американских партнеров, — настораживали, свидетельствуя о том, что климат средней полосы России может оказаться очень вредным для здоровья Николая Николаевича, если тот все-таки переменит свое решение и вздумает вернуться к родным пенатам.

— то большая удача, — говорил Фима, — что ты успел упорхнуть оттуда, имея при себе и камешки, и будущего чемпиона — словом, все, что необходимо для воплощения в жизнь американской мечты. Теперь все зависит от того, как поведет себя твой парень. А это, в свою очередь, зависит от тебя, и ни от кого другого…

Что ж, со своей стороны Ник-Ник уже сделал все от него зависящее. Теперь дело было за Маратом, и он, насколько мог судить тренер, тоже старался изо всех сил. В какой-то момент у Безродного даже мелькнула мысль: «Жаль, что все так вышло, парень-то и впрямь мог бы свалить этого быка — возможно, еще в первом раунде, на первой же минуте… Ей-ей, мог бы! Но сделанного не вернешь, да и деньги лишними не бывают. Особенно ТАКИЕ деньги…»

После гонга Марат опустился на табурет в своем углу, забросив на канаты натруженные, лоснящиеся от пота руки, выплюнул каппу, глотнул воды и улыбнулся Ник-Нику, который вместе с секундантом привычно суетился вокруг.

— Ты доволен, уважаемый? — слегка задыхаясь, спросил он.

— Ты дыши, дыши, — строго сказал Безродный. — Все идет нормально, но знаешь, как говорят на Украине: не кажи «гоп», пока не перескочишь. На комплименты станешь напрашиваться, когда получим выигрыш. Да тебе тогда на них и напрашиваться не придется, я, если захочешь, месяц буду у тебя под окном серенады петь.

— Да сохранит нас от этого всемогущий Аллах, — серьезно произнес Марат. Он прополоскал рот водой и сплюнул в подставленное секундантом ведерко. — Не надо песен, уважаемый. Я однажды слышал, как ты поешь, больше не хочу, клянусь мамой! Но одна просьба у меня есть. Прямо сейчас.

— Ну-ну? — улыбаясь, подбодрил его Николай Николаевич.

Ему нравилась перемена в настроении Марата, от недавней мрачности которого теперь не осталось и следа. Все-таки деньги имеют над людьми волшебную власть, и их запах может даже смертельно больного поднять на ноги и заставить лихо отплясывать гопака.

— Я хочу, чтобы ты прямо сейчас сходил в нашу раздевалку, — сделал неожиданное заявление Дугоев. — Там на массажном столе лежит одна штучка… Ты сразу ее увидишь и поймешь, что с ней делать.

— Сейчас? — не поверил своим ушам Безродный. — Сейчас будет четвертый раунд, ты не забыл?

— Я не убегу, клянусь, — с улыбкой пообещал Марат. — Я знаю, что делать, Фаррелл знает, что делать, Женя… — он кивнул на секунданта, — Женя тоже знает, что делать. Все всё знают и все всё сделают, даже если ты не будешь бегать вокруг ринга, кричать и махать руками. Пожалуйста, Ник-Ник, очень тебя прошу! Для меня это важно. Можешь мне не верить, но для тебя это тоже важно. Ты же сам прекрасно знаешь, что от твоего присутствия или отсутствия тут, внутри канатов, уже ничего не изменится. Восьмая минута, верно?

— Верно, — медленно произнес Безродный.

Марат продолжал улыбаться разбитым лицом, но его улыбка вдруг перестала нравиться Ник-Нику. Она не затрагивала глаз; улыбались одни губы, как будто кто-то невидимый, стоя у Марата за спиной, время от времени раздвигал их, натягивая привязанные к уголкам рта нитки.

— Вообще-то, это не принято, — напомнил Ник-Ник.

— Мало ли что не принято, — снова улыбнулся Марат. — Договорные бои тоже были не всегда. Кто-то когда-то рискнул и первым сделал то, что не принято.

— Ладно, — все так же медленно, с колебанием произнес Николай Николаевич, — если ты настаиваешь…

— Я тебя умоляю, — перебил Марат. — Пойми, дорогой, я действительно не хочу, чтобы ты это видел. Понимаешь?

— Честно говоря, не очень, — признался Ник-Ник. — Что ты, как девушка…

— Сам девушка, э! — возмутился Марат. — Сделаешь или нет?

Кажется, он все-таки был в порядке. Ник-Ник напоследок обвел взглядом трибуны, понимая, что только понапрасну тратит время: даже если там, в зале, и был кто-то в солнцезащитных очках, углядеть его в толпе можно было бы, только точно зная, куда смотреть, или совершенно случайно. Пожав плечами, он отозвал в сторонку рефери и как мог объяснил этому недотыкомке, ни бельмеса не понимавшему по-русски, что должен ненадолго отлучиться. Рефери удивился (еще бы нет!), но возражать не стал, очевидно списав странное поведение русского тренера на вызванный нервным перенапряжением острый кишечный спазм — говоря по-русски, на медвежью болезнь.

— Все, — вернувшись к Марату, сказал Николай Николаевич, — если ты не передумал, я пошел. Черт, как же не вовремя тебя повело чудить! Ладно, держись. Если станут бить, постарайся не плакать.

— Я постараюсь, — заверил Дугоев. — Только если будет не очень больно.

Ник-Ник фыркнул и, повернувшись спиной к рингу, заспешил к раздевалке. Марат проводил его взглядом. Он опять улыбался, и, если бы Николай Николаевич видел эту улыбку, испытываемое им легкое недоумение сменилось бы тревогой, а может быть, и страхом.

Отпирая ключом дверь раздевалки, он услышал удар гонга, эхом отозвавшийся в низком, облицованном кафелем коридоре. «Что я делаю?» — мелькнула в голове трезвая, окрашенная легким беспокойством мысль, но дверь уже открылась, и в раздевалке автоматически включился свет.

Он сразу увидел то, о чем говорил Марат. Оно действительно лежало на краю массажного стола и представляло собой продолговатый предмет из серебристого пластика, издалека похожий на мобильный телефон, но чуточку короче, намного уже и с меньшим количеством клавиш.

За спиной, заставив его вздрогнуть, щелкнул замок притянутой доводчиком двери. Вполголоса ругнувшись, Ник-Ник шагнул вперед, к массажному столу.

Лежавший на нем предмет оказался цифровым диктофоном, и сделанное открытие наполнило душу Николая Николаевича ноющим, сосущим беспокойством. Первая мысль «Что могли накопать эти чертовы журналюги?», вызванная видом этого профессионального инструмента охотников за жареными фактами, была сразу же отброшена как несостоятельная. Потом в голову незваным пришел незабвенный штандартенфюрер Штирлиц: «Минуточку, партайгеноссе, я перемотаю пленку».

Вот это уже было, что называется, ближе к телу. Объяснить, почему он в этом так уверен, Ник-Ник не смог бы даже под дулом пистолета, но всем нутром чувствовал: это какая-то подлянка.

Выяснить, так это или не так, было проще простого. Марат сказал: ты увидишь эту вещь и поймешь, что с ней делать. А что делать с диктофоном? Одно из двух: либо что-то записывать, либо слушать то, что записал кто-то другой.

Поелику еще не настолько впал в маразм, чтобы оставлять звуковые послания потомкам (да и что бы он им сказал, даже если б они у него были?), Ник-Ник нажал на клавишу воспроизведения.

Все стало ясно не с первого слова — потому, наверное, что человеку редко удается узнать собственный голос, звучащий со стороны, в записи, — но все равно очень быстро, где-то со второй фразы. Это был их разговор с Молчановым накануне вылета из Москвы, когда Федор подобрал его около полицейского участка. Ник-Ник слушал и не мог поверить своим ушам. Нет, он помнил, о чем они говорили, допускал, что Молчанов не поверил ни одному его слову; ясно было также, что этот чекистский выкормыш с самого начала вел какую-то свою игру, иначе не стал бы тайком записывать разговор. Это было недурное орудие шантажа, рычаг давления на Ник-Ника, если бы тому вдруг вздумалось артачиться — вернее было бы, если б не попало в руки Марату. Но оно было тут, и попасть сюда могло только одним способом: — от Молчанова. Все тут было ясно и понятно, кроме одного: ЗАЧЕМ?! Чтобы, не удовлетворившись частью, захапать все до последней копейки? Сомнительно, если только Молчанов не полный идиот. Таким способом можно оставить Николая Николаевича без работы и денег — по крайней мере, теоретически. Но присвоить то и другое — да нет, простите, а с какой, собственно, стати? Если уж называть вещи своими именами, чего ради даже такой лопух, как Марат Дугоев, станет отдавать одному проходимцу свои собственные деньги, только что отнятые у другого?

Он выключил диктофон, машинально сунув его в карман спортивной куртки. В углу под потолком бормотал громкоговоритель, транслируя ведущийся в прямом эфире репортаж о происходящих на ринге событиях. Американская сторона была настолько любезна (опять же спасибо Фиме), что в раздевалку Марата вывели канал, по которому российская бригада комментаторов обращалась к многомиллионной аудитории земляков. Таким образом, Ник-Нику не надо было напрягаться, чтобы понять диктора; напрячься пришлось, чтобы вслушаться в то, что он говорит, а потом поверить своим ушам. Когда это произошло, Николай Николаевич в отчаянии схватился руками за голову: господи, да разве в реальной жизни возможен такой чудовищный идиотизм?!

— Дугоев снова атакует, — напористо вещал диктор. — Смотрите, это по-настоящему красиво! Правой, левой, и снова правой, и еще…

— Да, — вставил другой, — это настоящий ураган. Кажется, наш земляк твердо намерен отобрать у Джимми Фаррелла чемпионский пояс…

— И согласитесь, Константин, он будет носить его по праву! Смотрите, какая атака! Левой по корпусу, удар ногой в голову… Отлично! Идет шестая минута четвертого раунда, а чемпион мира уже едва стоит на ногах. Вот он входит в клинч…

— Чтоб вы сдохли, идиоты! — простонал Ник-Ник и опрометью выбежал из раздевалки. У него оставалось еще две минуты, чтобы спасти положение, в нужный момент бросив на ринг полотенце.

…Фаррелл вошел в клинч, повиснув на Марате всей тяжестью своей татуированной, скользкой от пота двухметровой туши. Марат вдыхал тяжелый запах его пота, слышал его хриплое дыхание, всем телом ощущал бешеные удары его пульса. Чемпион выдохся; он был готов. С самого начала раунда Марат недвусмысленно дал ему понять, что с танцами покончено; поначалу Бешеный Бык не поверил, что у него хватило наглости отойти от утвержденного сценария, но, получив пару весьма болезненных гостинцев, рассвирепел и начал драться всерьез, молотя кулаками с энергией и силой гидравлического кузнечного пресса. Молотил он в основном воздух, но пару раз перепало и Марату, причем весьма основательно — так, что на мгновение он почувствовал себя наполовину в ауте. Ник-Ник, что о нем ни говори, знал его как облупленного и был прав в одном: события последних полутора месяцев действительно выбили Марата из колеи, и к настоящей, серьезной драке за чемпионский пояс он был, мягко говоря, не готов.

Другое дело, что Фаррелл был готов к ней в еще меньшей степени. Это заведомое обоюдное несоответствие соперников уровню состязания выглядело достаточно цинично. Оно подтверждало правоту Ник-Ника еще в одном вопросе: таких чемпионов в самом деле навалом в любой подворотне. Умой их, сфотографируй для газет, покажи пару раз по телевизору, научи правильно двигаться на ринге и красиво падать, и готово: ты — хозяин первой и пока единственной в мире настоящей фабрики чемпионов. Изготовленные тобой конвейерным методом живые куклы будут бить друг друга по лицу и подниматься на ступеньки пьедесталов в установленной тобой строгой очередности; подпольный тотализатор будет работать, зрители — раскошеливаться на билеты, а ты — стричь купоны, время от времени подбрасывая своим чемпионам немного мелочи на конфеты…

Чемпион снова вошел в клинч. Это была его инициатива, но Марат, положа руку на сердце, не знал, кому из них двоих нужнее эта короткая передышка. Все-таки Фаррелла не зря прозвали Быком. Он и был самый настоящий бык, здоровенный, как шайтан. Марат пытался свалить его с самой первой минуты раунда, но пока что преуспел не больше, чем если бы задался целью сдвинуть с места гору Казбек.

Он пару раз ударил повисшую на нем тушу по почкам, ткнул кулаком в печень, потом коленом в пах. Последний удар Фаррелл вяло блокировал бедром, после чего предпринял слегка удивившую Марата попытку его задушить. Рефери, который, в отличие от действующего чемпиона, помнил, что даже в боях без правил правила все-таки есть, развел их в стороны.

Публика ревела и свистела. Марат владел английским ровно настолько, чтобы через пень-колоду объясниться с официанткой в кафе или таксистом, но часто проскальзывающие в общем гомоне разнообразные производные от слова «фак», известного в мире даже более широко, чем его русский эквивалент, ясно указывали на далеко не восторженную реакцию присутствующих на демонстрируемую чемпионом манеру ведения боя. Марату оставалось только надеяться, что на него эта реакция не распространяется; впрочем, он понимал, что недалеко ушел от Бешеного Быка. Он точно такой же и будет оставаться таким, пока делом не докажет обратное.

Плохо было только, что доказать что-либо он мог лишь себе, Фарреллу да еще, может быть, Ник-Нику. Да и то, все перечисленные лица, кроме него самого, воспримут его поступок как преступную глупость, вероломное, ничем не спровоцированное, бессмысленное предательство. Подумаешь, гордость! За такие деньги ею не жалко поступиться. Деньги-то верные, а чемпионский пояс, между прочим, еще надо добыть. Получалось следующее: если он выиграет бой, то подложит огромную свинью Ник-Нику и всем, кто состоит с ним в сговоре. Зато он станет чемпионом (в перспективе — покойным), а все, кто на него поставил, получат немножко денег. Немножко потому, что на него поставили сотни, может быть, тысячи людей, а против — единицы, которые в курсе. А если проиграет — не сдаст бой в заранее оговоренный момент, а честно проиграет, пропустив прямой в челюсть прямо сейчас или в каком-то другом раунде, — в проигрыше окажутся практически все: и те, кто поставил на него, и те, кто против, и в первую очередь он сам.

Получалось, что выхода нет и что запись на диктофоне, который он вчера перед сном обнаружил у себя на подушке (номер был заперт, горничная никого не видела, и Марат очень сомневался, что камеры видеонаблюдения в коридоре зафиксировали лицо взломщика), ровным счетом ничего не меняет. Конечно, с Ник-Ником придется расстаться, больше работать с ним Марат не станет, но прямо сейчас ну что он может поделать? Выиграть? А вы попробуйте сами! Попробуйте голыми руками победить в честном бою хотя бы собаку, не говоря уже о бешеном быке!

Рефери жестом подал сигнал приготовиться к бою. Принимая стойку, Марат посмотрел на часы. Светящиеся цифры утверждали, что идет седьмая минута четвертого раунда. Еще тридцать — сорок секунд, и можно заканчивать. Открыться, дать Фарреллу шанс, и этот рассвирепевший бык его не упустит — врежет так, что имитировать нокаут не придется. Зато на ринг упадет уже другой человек — пусть не чемпион, зато богач, ставший таковым в тот самый миг, когда кулак соперника со скоростью и силой пушечного ядра врезался в его челюсть. Его дальнейшая жизнь потечет легко и гладко, а утраченное уважение к себе с успехом заменит показное уважение окружающих…

Он начал опускать глаза и замер. Прямо под часами, в проходе, скрестив на груди руки и бесстрастно поблескивая темными стеклами очков, стоял человек, известный ему как Федор Молчанов. Едва ли не единственный из всех, кто находился в зале, он сохранял полное спокойствие и неподвижность. Он не кричал, не размахивал руками, даже не улыбался — просто стоял и смотрел, никак не выражая своего отношения к происходящему. И Марату вдруг показалось, что он понял этого человека — понял, что тот имел в виду, сначала сделав, а затем подбросив ему эту запись.

Ник-Ник, спору нет, повел себя некрасиво. Но у него был свой резон, а ради больших денег люди прощают друг другу еще и не такое. Благодаря Федору Марат теперь знал об этом бое за чемпионский пояс все, и Федор вовсе не пытался склонить его в ту или иную сторону — он просто предоставил ему выбор и пришел сюда, верно, только затем, чтобы своими глазами увидеть, что выберет Марат. Получалось, что в зале есть еще как минимум один человек — беспристрастный, незаинтересованный свидетель, который все правильно поймет, оценит по достоинству и, если его спросят, сумеет рассказать, как все было на самом деле.

Перед мысленным взором Марата вдруг, как наяву, предстала немыслимая, с его точки зрения, картина: Федор, сидящий в кругу его земляков где-нибудь в Махачкале (например, в борцовском зале спортивной школы, где будущий чемпион России впервые вышел на ковер) и подробно, по порядку, во всех деталях рассказывающий, как все было на самом деле.

Тогда ему стало смешно, и он действительно засмеялся. Во рту у него была окровавленная каппа, и потому смех больше напоминал какое-то сдавленное уханье. Покосившись на него с опаской, как на буйного сумасшедшего, рефери дал сигнал к продолжению боя. Все еще продолжая нервно хихикать, Марат двинулся вперед. О всемогущий Аллах, о чем он только думал все это время? О какой чепухе беспокоился, каким сором забита его голова?!

Цифры на электронном табло сменились, засвидетельствовав начало восьмой минуты четвертого раунда. Слегка оправившийся от неожиданно полученной трепки Фаррелл, явно приободренный этим обстоятельством, рванулся вперед, как атакующий слон. Его перчатка рассекла воздух, и, когда Марат нырнул под удар, ему послышался свист, как от пролетевшего над головой снаряда. Он сложил руки в замок, накрыв левой ладонью правый кулак, распрямился, как пружина, и, вложив в удар весь вес своего тела, вмазал снизу вверх так, словно хотел сбить пролетающий высоко в ночном небе над Нью-Йорком самолет. Пробить дыру в потолке ему помешал встретившийся на пути подбородок действующего чемпиона мира Джимми Фаррелла по прозвищу Бешеный Бык.

Марат услышал — или ему просто показалось, что услышал, — странный звук, что-то между треском и чмоканьем, которым сопровождался этот удар. Стопятидесятикилограммовое тело чемпиона поднялось в воздух, в полете запрокидываясь назад, и с тяжелым деревянным стуком рухнуло на ринг. Пятки упали последними — сначала правая, за ней левая, — и их глухие шлепки были отчетливо слышны в неожиданно наступившей мертвой тишине.

Затем послышался вздох, как будто весь зал разом перевел дыхание, а в следующее мгновение на Марата со всех сторон обрушился громовой, оглушительный рев беснующейся публики. Он заглушил восторженную разноязыкую скороговорку комментаторов и частые, как на пожаре, удары гонга. Бессильно уронив руки, сам едва держась на ногах, Марат посмотрел в проход под электронным табло, но человек в темных очках уже исчез.

Да и был ли он там, в самом-то деле?

…Николай Николаевич почти успел, но «почти», как обычно, не пошло в зачет. Он не видел, что происходило на ринге — малый рост мешал ему разглядеть что-либо поверх голов каких-то людей, заполонивших ведущий к раздевалкам проход, а расступаться эти люди не хотели. Он видел только табло, показывающее восьмую минуту четвертого раунда, и слышал, как взорвался зал. Все произошло точно в назначенное время, минута в минуту, и у него немного отлегло от сердца. Потом толпа начала потихоньку успокаиваться, и над ней взлетел усиленный динамиками голос распорядителя:

— На восьмой минуте четвертого раунда чистую победу нокаутом одержа-а-ал…

«Ну, слава тебе господи», — подумал Безродный.

— …претендент на звание чемпиона мира, чемпион России по боям без правил — Черный Барс Марат Дугоев!!!

Николай Николаевич позволил себе секундную слабость, громко, вслух, с огромным наслаждением выругавшись матом. Это было все, что он мог сделать, все, на что был способен — отныне, и присно, и вовеки веков, аминь.

Пятясь, он протиснулся через толпу и нырнул обратно в раздевалку: Манхэттен — не Химки и не какое-нибудь Бирюлево, и спортивный костюм — не самая распространенная и модная форма одежды в этих каменных джунглях. Паспорт и деньги остались в отеле. С таким же успехом они могли лежать на противоположной стороне Луны, но Николай Николаевич не особенно о них горевал: снявши голову, по волосам не плачут.

Он не стал задерживаться, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию с другом Фимой. Сказать ему было нечего; денег, чтобы расплатиться с Фимой и его кредиторами, не было тоже, и Ник-Ник очень сомневался, что их старая дружба существенно повлияет на дальнейшие события.

Как показали эти самые события, сомневался он не напрасно.

* * *

За окном хмурился сырой, пасмурный и промозглый ноябрьский денек. Все там, снаружи, было серое, безотрадное, тусклое и мокрое, и один только взгляд в окно автоматически вызывал мысль о неизбежном насморке — возможно, с осложнениями. В небольшой конспиративной квартирке, приютившейся в мансарде старого дома в одном из кривых арбатских переулков, было, напротив, тепло и сухо, хотя и довольно сумрачно: хозяин не любил яркого света, и редким гостям, которые сюда забредали, приходилось с этим считаться.

Глеб Сиверов сидел в кресле и, расстелив на журнальном столике газету, чистил пистолет. Федор Филиппович расположился рядом на диване; примостившись на свободном от газеты краю стола, он без видимого удовольствия прихлебывал из большой фаянсовой кружки слабо заваренный зеленый чай. При этом он неодобрительно поглядывал на небольшой плоский телевизор с жидкокристаллическим экраном, что мерцал яркими красками и вполголоса бормотал на стене напротив дивана. Генерал Потапчук относился к телевизору с большим предубеждением. Он охотно признавал, что телевидение является одним из величайших изобретений человечества, которое, как и подавляющее большинство изобретений, используется так, что лучше уж было бы вовсе ничего не изобретать. В данный момент Федор Филиппович предпочитал держать это мнение при себе, и вовсе не потому, что был в гостях и не хотел лезть со своим уставом в чужой монастырь. Альтернативой просмотру телевизора было прослушивание музыкальных записей, впечатляющая коллекция которых занимала почти половину комнаты, а меломаном генерал никогда не являлся — скорее уж наоборот.

Кроме того, он подозревал, что Глеб включил телевизор неспроста — уж точно не затем, чтобы насладиться каким-нибудь боевиком, эстрадным концертом или очередным выпуском одного из этих треклятых реалити-шоу.

В данный момент по телевизору передавали новости. Симпатичная дикторша, выглядевшая очень аппетитно в плотно облегающем деловом костюме, соблазнительно шевеля пухлыми губками, мелодичным голоском поведала многомиллионной аудитории о сомнениях, испытываемых некоторыми экспертами в отношении того, что трупы, тайно захороненные в пустыне ливийскими повстанцами, действительно принадлежат полковнику Каддафи и его сыну. Затем вскользь, как бы невзначай, прошлась по биржевым котировкам, безмолвно предлагая зрителям, еще не утратившим остатков здравого смысла, самостоятельно сложить два и два, после чего переключилась на светские новости: юбилей очередной звезды, скандал в труппе всемирно известного театра… Перебарывать желание завладеть пультом и выключить эту шарманку становилось все труднее, но тут дикторша все тем же бодрым голоском сообщила:

— Накануне на пресс-конференции, которую дал для представителей столичных СМИ, чемпион России и мира по боям без правил Марат Дугоев, известный в спортивных кругах под псевдонимом Черный Барс, объявил о своем решении на пике карьеры оставить большой спорт и перейти на тренерскую работу.

Федор Филиппович удивленно приподнял бровь и осторожно поставил чашку на край стола.

— Некоторые спортивные журналисты, — продолжала дикторша, — связывают это беспрецедентное решение с трагической смертью Николая Николаевича Безродного, который был тренером Дугоева и погиб в тот самый день, когда его воспитанник завоевал чемпионский титул. Обстоятельства смерти заслуженного тренера России до сих пор окончательно не ясны. По данным американских СМИ, буквально через час после окончания боя за чемпионский пояс Николай Безродный упал с платформы одной из станций нью-йоркской подземки под колеса проходящего поезда…

Глеб отложил разобранный, лоснящийся от свежей смазки пистолет, тщательно вытер чистой тряпочкой замасленные пальцы, взял лежавший на подлокотнике пульт и выключил телевизор. Вид у него был абсолютно невозмутимый; положив пульт на прежнее место, он спокойно вернулся к прерванному занятию.

— Надеюсь, это не твоя работа, — осторожно произнес Федор Филиппович, когда убедился, что комментариев не последует.

— Почему не моя? Моя, — энергично орудуя шомполом, возразил Слепой. — В некотором роде. Под поезд я его, конечно, не толкал. Я вообще не имел ни времени, ни желания об него мараться, у меня других дел хватало. Можете не верить, но вытащить оттуда этого чудака — я имею в виду Дугоева — и живым доставить в аэропорт было не так-то просто. Благодаря его выходке серьезные люди в тот вечер потеряли очень серьезные деньги…

— А к упомянутой выходке его подстрекнул ты, — предположил генерал.

— Льщу себя такой надеждой… Так вот, серьезные люди подобных вещей не прощают, как вы понимаете. Я не знаю, как и что там было в метро, но не удивился бы, узнав, что Ник-Ник сиганул на рельсы сам, без посторонней помощи. Правда, характер у него был бойцовский, несмотря ни на что, поэтому я все-таки склоняюсь к мысли, что ему помогли. И решение Дугоева, которое эта дамочка, — не поднимая головы от своего рукоделья, он кивнул в сторону телевизора, — назвала беспрецедентным, меня вовсе не удивляет. Чемпион мира, особенно по боям без правил и особенно в наше время — это во многом космополит, человек мира, перекати-поле. Только катается оно не по голой степи, а по большим городам. Матчи, светские мероприятия, контракты, съемки в рекламе какого-нибудь очередного одеколона…

— Нового бритвенного станка с десятью лезвиями, — подсказал Федор Филиппович. — С его щетиной это самое то.

— Вот-вот, — согласился Сиверов, неторопливыми точными движениями собирая пистолет. — В общем, поездить по миру пришлось бы. И в первой же поездке с ним бы почти наверняка что-нибудь стряслось — отравление устрицами, кирпич с крыши… да мало ли способов! Когда серьезные люди на кого-то обижаются, это, как правило, надолго. Вот он и решил, что в Махачкале, среди земляков, будет намного спокойнее. Тем более что он теперь, считайте, национальный герой, и даже у очень серьезных людей вряд ли хватит пороху объявить войну субъекту Российской Федерации только затем, чтобы поквитаться с одним отдельно взятым гражданином, будь он хоть трижды чемпион.

Федор Филиппович хлебнул чаю, подумал, не развернуть ли мятный леденец, но решил воздержаться: побороть желание выкурить сигарету это средство почти не помогало, а вот зубную боль вызвать могло запросто.

— Зря он это, — сказал он. — Это я о твоем чемпионе. При случае так ему и передай. Никто его там, за бугром, не поджидает, всем уже давно и прочно не до него. У них сейчас хватает проблем посерьезней.

Сиверов молча вскрыл коробку пистолетных патронов и начал по одному выставлять их на стол, выстраивая в шеренгу. Вид у него при этом был такой, словно он ничего не слышал, и Федор Филиппович подумал, что пора избавляться от привычки делать провокационные заявления, рассчитанные на реакцию типа: «Как?! Не может быть! Потрудитесь объясниться!» С Сиверовым эти номера не проходили, генерал убеждался в этом сто раз.

— Американцы никак не могли выйти на главного заказчика, — сказал Потапчук. — Знали, откуда поступают партии контрабандных алмазов, знали, кто посредничает при сделках, знали, кто их сбывает, — в общем, неплохо видели всю сеть. А паучка, который ее сплел, отыскать не могли. А паучок прокололся на мелочи: дал небезызвестному господину Штейнбоку взаймы четыре миллиона, чтобы сделать ставку на подпольном тотализаторе, да еще и от себя столько же прибавил. А когда денежки крякнули, не захотел с этим смириться и начал прессовать уважаемого Ефима Моисеевича, которого к этому времени уже очень плотно вело ФБР. Так что сейчас они общаются на очных ставках… — Он вдруг ухмыльнулся и добавил: — Дорого бы я дал, чтобы на это посмотреть! Воображаю, как смачно они там лаются! Жаль, кругом одни американцы, некому по достоинству оценить этот цирк. Босс, он же кредитор Ефима Моисеевича, — он ведь из той же… эээ… скажем так, диаспоры. Оба — одесские евреи, так что на очных ставках там наверняка каждый раз открывается маленький филиал Привоза.

— Но я не плачу, никогда не плачу, есть у меня другие интэрэсы… — пробормотал Сиверов и в свою очередь усмехнулся. — Между прочим, нам с Дугоевым крупно повезло. Таксист, который вез нас в аэропорт, оказался русскоговорящий и большой любитель боев без правил. Узнал чемпиона, взял автограф, а когда попросили ехать побыстрее… Ну, короче, я думал, он так, с разгона, Атлантику и перепрыгнет. Но это к делу не относится, я просто хотел сказать, что таксист был армянин. Представляете?

— Без труда, — сказал Федор Филиппович. — В общем, беру свои слова насчет донкихотства и всего прочего обратно. Твоя партизанская вылазка с диктофонной записью принесла-таки ощутимую практическую пользу. Если бы Дугоев действовал по плану и сдал бой, американцам пришлось бы довольствоваться мелкой рыбешкой.

— Надо же, как ловко все срослось, — нейтральным тоном заметил Глеб, по одному беря со стола патроны, перетирая их тряпочкой и возвращая в строй. — Какое редкостное, а главное, счастливое стечение обстоятельств! И главная случайность — это что я, ни о чем не подозревая и ничего такого не имея в виду, исключительно из человеколюбия или, как вы изволили выразиться, из донкихотских побуждений очутился в самой середке этого варева. Сначала я случайно наткнулся в баре на Безродного, который — тоже, разумеется, случайно — оказался по совместительству курьером Стрельцова…

— Ну, то ли еще бывает! — благодушно произнес генерал, почему-то именно сейчас по достоинству оценивший солидные размеры кружки с чаем, позволявшие хотя бы отчасти спрятать лицо. — Ты ведь сам рассказывал мне про социальную пирамиду: мол, чем выше забираешься, тем уже тропинки, тем больше шансов на нежданную встречу…

Сиверов скроил гримасу, означавшую, по всей видимости, что генералам не к лицу повторять чепуху, которую порой под настроение несут их подчиненные. Федор Филиппович вздохнул.

— Меньше знаешь — крепче спишь, разве не так? — сказал он.

— Спасибо за заботу, — сдержанно отозвался Глеб.

— Да я сам не все до конца понимаю, — признался генерал. — Ты же знаешь нашу контору. Она как храм какой-нибудь забытой цивилизации — строилась так долго и такими разными людьми, что сейчас никто не знает, какие там ближе к фундаменту и чердаку есть тайные ходы и закоулки. Денег на свою безопасность ни одно государство сроду не жалело, так что в нашем департаменте кого только нет — аналитики, советники, психологи, экстрасенсы… Говорят, даже некоторые астрологи у нас зарплату получают, хотя я лично дела с ними не имел. И не собираюсь. Если хочешь знать мое мнение, они самые обыкновенные шарлатаны…

— Время от времени выдающие прогнозы, которые сбываются с точностью до шестого знака, — вставил Глеб. — Тоже, разумеется, чисто случайно. Так это экстрасенсы вас надоумили назначить мне встречу со связным в том баре?

— В самом широком смысле слова, — кивнул Потапчук. — У нас на Безродного ничего не было, кроме смутных подозрений. Кое-кто заметил, что появление крупных партий контрабандных якутских алмазов на черном рынке Европы и Америки странным образом совпадает с заграничными поездками Дугоева — совпадает, заметь, как по времени, так и по месту появления очередной партии. Естественно, изначально все внимание было сосредоточено на Дугоеве — фигура-то заметная, да и кавказец, как ни крути, такого грех не заподозрить. За ним начали присматривать, и, когда произошло первое покушение, где-то в закоулках, о которых я только что говорил, произвели анализ и пришли к выводу, что к нему надо присмотреться с минимальной дистанции и что ты, как никто, подходишь для внедрения.

— Для блуждания по темному лесу с завязанными глазами, — ворчливо поправил Сиверов.

— Это гарантировало объективность и непредвзятость расследования. Анализировали добытую тобой информацию и делали выводы другие. А ты прежде всего играл роль раздражающего фактора, отвлекал на себя внимание Стрельцова и Безродного. С этой задачей ты справился блестяще. В какой-то момент оба вообразили, что ты представляешь собой главную проблему, и целиком сосредоточились на ее решении…

— И это им почти удалось, — заметил Глеб. — Еще бы чуть-чуть, и они бы ее точно решили. Так-то вы меня цените!

— То-то и оно, что ценю, — огрызнулся генерал. — Я знал, что ты выкрутишься, и ты выкрутился. А если б не выкрутился, грош бы тебе цена. Да и потом, ты почти не рисковал, потому что постоянно находился под присмотром, то есть не ты, а твое окружение, вся эта банда на «майбахах» и «мерседесах». Думаешь, спецназ в Бережках оказался случайно — поехали по грибы и ненароком ввязались в боевые действия?

— Ну, это-то понятно, — усмехнулся Глеб. — Я поначалу никак не мог понять другого: откуда там взялся Стрельцов. Что выбрался из могилы — это ладно, действительно, бывает и не такое. Это мой прокол — не надо было полагаться на Вышегородцева, этот шпак, наверное, и пальцем-то в ноздрю не с первого раза попадает. Но почему же, думаю, он вместо больницы очутился в деревне? А потом сообразил: наверное, в машине Безродного был маячок, который я проворонил.

— И к лучшему, — утешил его Федор Филиппович. — Ты заставил его действовать, причем действовать быстро и, как следствие, необдуманно. Хуже было бы, если бы он затаился. Мы бы не знали, что он жив, а он на приволье придумал бы что-нибудь поумнее этого военного набега. И это, между прочим, лишний раз доказывает, что все эти шаманы, которые у себя в кабинетах гадают на кофейной гуще, недаром едят свой хлеб. Они не ошиблись, рекомендовав использовать тебя втемную. Даже допуская ошибки, ты делал именно то, что нужно.

В комнате наступила тишина. Чай в генеральской кружке остыл, за окном начали сгущаться сумерки. Вычищенный и собранный пистолет лежал на противоположном от кружки крае стола; на очищенной от грязной ветоши газете, матово поблескивая медными боками, идеально ровной шеренгой стояли патроны. Вытянув указательный палец, Слепой толкнул крайний слева, тот упал и, откатившись на несколько сантиметров, замер. Глеб толкнул второй патрон, третий… При этом он беззвучно шевелил губами, словно читая заклинание или молитву.

— Ты что это? — спросил Федор Филиппович.

— Считаю трупы, — сообщил Сиверов. Он коснулся кончиком пальца лежащего на боку патрона. — Безродный — раз. Бес-Палыч — два. Его подручные с СТО — три человека, вместе будет пятеро. Плюс семеро бойцов «Скорпиона» и их начальник оперативного отдела — получается тринадцать. Стрельцов — четырнадцать. Вышегородцев?..

— Пятнадцать, — сказал Федор Филиппович. — Ночью после предполагаемого убийства Стрельцова группа наружного наблюдения засекла какую-то подозрительную суету у него в доме и во дворе. С тех самых пор его никто не видел. Дом обыскали… Ну, в общем, его обнаружили в гараже, в осмотровой яме, в железном ящике под слоем бетона. Эксперты утверждают, что, когда его похоронили, он был жив и находился в сознании.

— Как аукнется, так и откликнется, — кивнул Глеб, не подозревая, что цитирует покойного Стрельцова. — Значит, пятнадцать. Посредник, который меня нанимал, чтобы ликвидировать вас, плюс те три чудака, что пытались ликвидировать меня самого, — вместе это уже девятнадцать… Может, подскажете еще кого-нибудь, просто для ровного счета?

Федор Филиппович пожал плечами.

— Их почти наверняка больше, — сказал он. — В Якутии, в Штатах, да и московские дела еще не все распутаны… Ты это к чему?

Сиверов одним движением опрокинул остальные патроны и, взяв со стола обойму, начал по одному загонять их туда.

— Люди гибнут за металл, — сказал он. — Да в каких количествах! Да добро бы за металл или за те же алмазы — нет, за бумажки с портретами мертвого дяденьки в буклях! Народу накрошили, как на войне, честное слово. Аналитики… Тьфу!

Он избыточно сильным ударом ладони загнал обойму в рукоять «стечкина», оттянул затвор, дослав в ствол патрон, аккуратно спустил курок и поставил пистолет на предохранитель.

— Что ты носишься с этим старьем? — чтобы направить ставший беспредметным разговор в другое русло, ворчливо спросил Федор Филиппович. — У тебя же целый арсенал, а ты все со «стечкиным» да со «стечкиным»…

— Люблю классику, — сообщил Слепой и в подтверждение своих слов нажатием кнопки на пульте включил музыкальный центр.

Откинув голову на спинку кресла, он закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя полную готовность вкусить сокровищ мировой музыкальной культуры. Комната наполнилась рыданиями скрипок и виолончелей. Разговаривать стало невозможно, да, в сущности, и не о чем. Испытывая неловкость, которая уже давно сделалась его верной спутницей в такие моменты, Федор Филиппович расстегнул портфель и выложил на стол туго набитый конверт без имени и адреса. Сиверов сидел неподвижно, с запрокинутой головой, лишь кисть его правой руки едва заметно шевелилась в такт музыке, как будто Глеб дирижировал невидимым оркестром. Федор Филиппович уперся ладонями в колени, готовясь встать, и вдруг понял, что идти ему никуда не хочется — настолько, что он даже готов безропотно смириться с перспективой провести некоторое время в обществе Моцарта, Вивальди и других именитых покойников.

— Жизнь коротка, искусство вечно, — не открывая глаз, вдруг изрек Сиверов.

Федор Филиппович мысленно плюнул и, расслабленно откинувшись на мягкую спинку дивана, сунул в рот мятный леденец.

Content

Андрей Воронин
Слепой. Смерть в подземке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24