Лариса Капелле

Велесова Ночь

Глава 1

Рим, май 1472 года

Это был обычный пригородный римский постоялый двор. Располагался он на входе в город, неподалеку от базилики Сан-Джованни-ин-Латерано. Основная зала была в этот обеденный час забита до отказа: направляющиеся на субботнюю ярмарку торговцы, спешащие за спасением собственной души паломники, отдыхающие от праведных и неправедных дел солдаты, обычный люд, для которого дорога была необходимостью, а то и образом жизни. Рядом с основной залой располагалось несколько отдельных, поменьше, где могли пообедать те, кому больше нравилось или подобало одиночество. К одному из таких салонов, в котором ужинали несколько паломниц-монашек из монастыря Св. Бенедикта, приблизился худенький подросток с огромным, не по росту, подносом. Мать-настоятельница Каталина хорошо знала хозяина заведения и всегда останавливалась здесь во время своих посещений Рима. Гостьи были почетными, и подросток старался им угодить. Он осторожно приоткрыл дверь и протиснулся внутрь. В зале было тихо, но юноша внимания на это не обратил. Обедавшие здесь особой разговорчивостью не отличались. Не отрывая глаз от пола, он засеменил к столу и, только приблизившись, поднял голову. Тишину разорвал тоненький вопль, грохот разбившейся посуды и звон жестяного подноса. В основной зале люди притихли, поглядывая друг на друга с недоумением. Беппо, хозяин постоялого двора, здоровый детина с квадратными ручищами смачно выругался и ринулся на звук, бормоча:

– Опять не справился! Сегодня же выгоню и на дядю не посмотрю!

Заскочив внутрь, остановился как вкопанный. Из широкой миски с супом поднимался еле заметный пар. Вокруг, уронив голову на стол, спали четыре монашенки. Пятая, откинувшись, сидела на стуле. Все вокруг было неподвижным и застывшим, словно на фресках столь любимой Беппо базилики. Только остекленевшие глаза, обращенные в закопченному потолку, и повисшие плетьми руки пятой монашенки свидетельствовали, что автором живописного полотна была… смерть.

За его спиной раздался женский вскрик. Беппо пришел в себя, обернулся и забормотал в отчаянии:

– Мать Каталина! Господи, как это могло случиться! Спаси и помилуй!

Невысокая женщина в монашеском одеянии прошла внутрь.

– Я сделал, как вы приказали, принес ужин сестрам, не дожидаясь вашего возвращения! Что подумают люди, о горе мне! – Беппо говорил уже тише, не в силах оторвать глаз от страшной картины.

Шепча слова молитвы, мать Каталина нежно закрыла глаза пятой монашенки, обошла стол, крестя погибших и молясь за упокой невинно убиенных душ. Следом, дрожа, зашла совсем юная послушница. Ее глаза были широко раскрыты, и в них черным пламенем полыхал ужас:

– Они спят! Мать Каталина, надо их разбудить! – девушка бросилась к умершим, хватая их за безжизненные руки, тряся за плечи.

– Марселла, сестра Агнес! Сестра Кармелла! – Головы с безжизненным стуком опускались на стол, руки падали вновь. – Сестра Дениза! Сестра Дениза! Отзовись! Это шутка! Этого не может быть! Не-е-ет! Не-е-ет! – Девушка опустилась на колени перед пятой монашенкой и зарыдала, зарывшись лицом в платье умершей.

Беппо внимательно осмотрел стол, суп был не тронут, только в кубках на дне переливалась темная жидкость. Взял кувшин с вином, понюхал и передал Каталине.

– Оно отравлено?

Мать-настоятельница взяла кувшин, втянула запах, потом вылила каплю на запястье, лизнула и произнесла:

– Atropа belladonna!

– Этого не может быть! Мое вино самое лучшее в Риме!

Лицо матери-настоятельницы заострилось.

– Надо увести Анну, – приказала она Беппо. – Приставь к ней кого-то надежного и закрой наверху, а я дождусь стражников.

– Я оставлю ее в моей спальне, она будет в безопасности!

Беппо с подоспевшей на помощь женой Лучианой с трудом оторвали Анну от умершей сестры Денизы и потащили наверх. Следом отправили за стражниками. Любопытные посетители толпились у двери, пытаясь заглянуть внутрь. Хозяин постоялого двора отгонял самых настойчивых. Стражники появились быстро. Они моментально очистили помещение, составили протокол, вынесли тела умерших.

Мать Каталина молилась, не обращая внимания на царившую вокруг суету, провожая в последний путь души своих сестер. Только когда все утихло, она встала, расправила складки своего платья и подняла голову.

– Беппе!

Стоявший за дверью хозяин с виноватым видом ринулся к настоятельнице.

– Анна?

– С ней все в порядке, Лучиана дала ей настойки и осталась с ней наверху!

– Что произошло, Беппе? Кто мог убить моих сестер?

– Сам ничего не понимаю, мать Каталина! – Беппе в этот момент было не узнать, глаза потухли, а огромные ручищи висели плетьми.

– Я тебя ни в чем не обвиняю, Беппе, мы слишком хорошо и давно друг друга знаем, – голос матери-настоятельницы дрожал, она лихорадочно размышляла, – только скажи мне, кто-нибудь интересовался нами?

Беппе сначало было помотал головой, потом, поразмыслив, подозвал пухлую девушку, прислуживавшую в основной зале.

– Консолетта, тебя кто-нибудь спрашивал о сестрах монастыря святого Бенедикта?

Девушка сдвинула брови и покачала головой.

– Меня нет, спроси у Альдо.

Беппе подозвал того подростка, что прислуживал монахиням. Он приблизился, кося глазами и бледнея, а услышав вопрос, вообще побелел, стал заикаться и слишком истово клясться в том, что его никто и ни о чем не спрашивал. Беппе, показав глазами Каталине на винный погреб, схватил упирающегося подростка за грудки и поволок вниз. Каталина, прикрыв за собой дверь, последовала за ними.

– Теперь говори правду, иначе весь дух из тебя вытрясу! – закричал хозяин таверны.

– Клянусь Пречистой Девой, я ничего не знал, меня просто спросили, остановились ли у нас сестры прихода святого Бенедикта, я ответил «да», и они мне дали монету, и все, клянусь моей умершей матерью! – выл перепуганный подросток.

– Подожди Беппе, – остановила разбушевавшегося мужчину Каталина, оттащила Альдо и, взяв за плечи, заглянула в покрасневшие от слез глаза.

– Ты уверен, что они тебе задали только этот вопрос?

– Нет, они еще спросили, приехала ли с вами молодая девушка, ваша послушница Анна.

– И ты что ответил?

– Я сказал, что знаю только мать Каталину, но видел с вами девушку с черными глазами.

– Мне все понятно, отпусти его! – приказала Каталино Беппо.

– Как это отпусти, я его сейчас хорошенько выдеру! – бушевал Беппо, найдя наконец хоть какое-то подобие козла отпущения.

– Альдо не виноват, он просто ответил на заданный вопрос, – спокойно возразила мать-настоятельница.

– Чтоб я тебя больше не видел, пошел на кухню! – Беппо с явным сожалением выпустил подростка, тот, не дожидаясь повторного приглашения, ринулся наверх, только пятки засверкали, хозяин постоялого двора повернулся к настоятельнице.

– Почему вы уверены, что он не виноват? И почему вы спросили об Анне?

– Это слишком долгая история, Беппе, и лучше тебе ее не знать…

Воцарилось молчание. Хозяин терпеливо ждал. Наконец мать Каталина тихим голосом спросила:

– Ты брал сегодня кого-нибудь в поденщики?

– Конечно, как всегда перед праздником, сама же знаешь, что сейчас паломников море, одним нам не управиться.

– Кого ты взял?

– Двоих: Антонетту, я ее всегда беру, и другого, ее дружка, как же его зовут?! Балдассаре.

– Ты их хорошо знаешь?

– Антонетту – да, а Балдассаре она мне привела, я его раньше никогда не видел. Сейчас я тебе их покажу.

Но расспросы Антонеты, глупой рыхлой брюнетки с побитой оспой лицом и круглыми глазами, ни к чему не привели. Оказалось, что с Балдассаре она познакомилась только вчера, и тот ей обещал отдать половину своего сегодняшнего заработка. Балдассаре же след простыл.

– Нам опасно здесь оставаться, Беппе, ты можешь найти для меня убежище?

– Конечно, у меня за городом живет брат, – кивнул головой детина. – Вы знаете, кто подослал убийц?

– Знаю, – грустно ответила настоятельница. – Я надеялась, что это старая история, но прошлое имеет вредную привычку возвращаться…

Беппо оставил мать-настоятельницу с Анной в собственной спальне, крепко заперев дверь и приставив собственного помощника Гаэтано охранять ее, а рано утром сам проводил женщин в безопасное место за городом, пообещав найти и привести к ним друга матери-настоятельницы, духовника монастыря Паоло Кастаньо. Тот явился ближе к вечеру, растроганно обнял настоятельницу. Так они и простояли вместе несколько минут: высокий, сухощавый Паоло со строгим лицом аскета и осанкой ариктократа и небольшая, кругленькая Каталина. Следом Паоло взял за руку Анну. Та сидела неподвижно, уставившись в одну точку и ни на что не реагируя. Паоло вздохнул и отпустил ледяную руку своей ученицы. Показал глазами на дверь в соседнюю каморку и вышел, Каталина последовала вслед за ним.

– Теперь расскажи мне, что произошло, – коротко попросил он.

Паоло слушал внимательно, не разу не прервал, только по мере повествования матери Каталины черты лица его заострились, и в глазах заполыхал гнев.

– Ты уверена, что наши враги отравили всех твоих сестер с одной единственной целью – уничтожить Анну?

– Да, подумай сам, кому еще могли помешать мои дочери?! – голос матери-настоятельницы задрожал.

– Тогда почему Анна осталась в живых?!

– Тот, кто подлил яд, не знал, что нас с ней не было, я сказала Беппе, чтобы нас не ждали. Я давно обещала показать Анне базилику Эмилио, и мы вряд ли могли вернуться вовремя, но путешествие было утомительным, и я не хотела доставлять неудобства сестрам, особенно сестре Агнес, сам знаешь, что паломничества с годами ей давались все труднее и труднее.

– Убить пятерых, чтобы разделаться с одной?! Каким чудовищем надо быть!

– Да, вот именно, чудовищем, готовым на все, и которое ничто на свете не остановит!

Оба замолчали.

– Неужели нет выхода?! – горестно спросила Каталина.

– Пока не знаю, – честно признался Паоло, и добавил, – хотя у меня есть одна идея, вы отправитесь со мной.

– Хорошо.

– Я могу поговорить сначала с Анной?

– Она все время молчит, плачет и молится!

– Что ей известно? Ты ей рассказала правду?

– Чтобы добить ее окончательно?! Ты думаешь, ее рассудок вынесет еще одно потрясение после всего случившегося?

Паоло кивнул.

– Ты права, но нужно объяснить, что ей угрожает опасность!

– Хорошо, это я ей объясню, но без каких-либо подробностей! Просто скажу, что у нее есть невидимые враги! А кто они, мне неизвестно!

– Так действительно будет лучше! – согласился Паоло. – Сколько времени тебе понадобится на сборы?

– Ты знаешь, что немного… – впервые за последние дни улыбнулась Каталина.

Анна последовала за Паоло и настоятельницей, не задавая никаких вопросов. Ей было все равно, ее жизнь остановилась и осталась там, на постоялом дворе, рассеявшись, как дыхание ее сестер. Даже разговор с Каталиной по прибытии не вывел ее из молчаливого равнодушия. Ее жизни что-то угрожает? Какая глупость, угрожать можно живым, тем, кто чувствует, как бьется сердце, как хочется плакать или смеяться, радоваться прикосновению любящих рук, для кого страшно покинуть этот мир! А ей все равно, да и потом, как можно бояться освобождения!

Каталина настаивать не стала, они уединились с Паоло и долго шушукались, вырабатывая план действий. Потом он оставил женщин и отправился в направлении, известном ему одному. Отсутствовал мужчина до вечера, вернулся усталый и на расспросы Каталины только безнадежно развел руками. Мать-настоятельница повздыхала и еще усерднее стала молиться, не оставляя свои четки ни на минуту. На следующий день все повторилось. Только через три дня Паоло вернулся раньше обычного и на этот раз с просветленным лицом. Анне было тут же объявлено, что завтра ее представят одному из знакомых Паоло: кардиналу Виссариону Никейскому. Анне имя кардинала ничего не говорило, а прочее ей было неинтересно. Но Паоло продолжил свои объяснения. Кардинал Виссарион в свое время был греческим архиепископом и самым яростным сторонником Флорентийской унии православной и католической церкви. Поэтому именно ему Папа поручил воспитание потомков императорской фамилии, падшей под натиском турков Византии. Святой престол дал убежище брату последнего императора Восточной Римской империи Фоме Палеологу и его семье. И сейчас Виссарион активно искал компаньонку для выросшей в изгнании дочери Фомы – Зои Палеолог. Барышне нашли царственного жениха в далекой стране где-то на востоке со странным названием Московия, и она должна была отправляться туда. Край этот был богат и обширен, Папа рассчитывал заключить с московским царем военный союз, и Зоя Палеолог служила залогом будущего сотрудничества. Паоло Виссариона знал неплохо. Он слыл большим знатоком древних языков, и кардинал обращался к нему с переводом нескольких текстов, найденных в спасенной части библиотеки Палеологов. Поэтому Паоло и решил представить кардиналу воспитанницу Каталины, надеясь, что Анна подойдет на роль компаньонки. А что лучше расстояния сможет защитить ее от невидимых врагов! Каталина сначала всплеснула руками, но после недолгого размышления смирилась.

На следующий день Паоло привел Анну к большому дому в самом центре Рима. Кардинал жил неподалеку от папского дворца, и в доме ничего не говорило о нищете, подобающей слугам господа. Наоборот, чертоги кардинала утопали в роскоши, разительно отличаясь от скромных аппартаментов, виденных Анной до сих пор. После первого обмена учтивостями и представления Анны, Паоло сразу перешел к делу.

– Слышал я, что ты ищешь компаньонку для византийской наследницы?

– Ищу, – согласился Виссарион, – у тебя есть кто-нибудь на примете? Не говори мне, что эта юная монахиня и есть твое предложение? Мне нужна светская девушка!

– Анна еще не приняла сан, она – воспитанница матери Каталины из монастыря Святого Бенедикта.

– Кто ее родители?

– Она – сирота.

– То есть ее происхождение неизвестно. Не хотел бы огорчать тебя, но мне нужна девица знатная, хорошо воспитанная, образованная.

– Анна в монастыре была самой способной ученицей! И поверь мне, ее воспитанию и уму может позавидовать любая знатная девица! Всем известно высокое происхождение матери Каталины!

– Но эта девушка – никто, она же не родственница Каталины! Подумай сам, что скажет Папа, если я предложу в компаньонки наследнице Великой империи простолюдинку, пусть даже воспитанную и образованную!

– Великой империи больше не существуют, и, насколько мне известно, все более или менее знатные римские, флорентийские, миланские и неаполитанские семейства отклонили твои просьбы, никто не собирается отправлять дочь в неизвестную никому страну с наследницей без трона. Папа возлагает большие надежды на этого варварского царя, и вроде бы страна его обширна и богата, но это слишком далеко от самого скромного определения удачного замужества! Или я ошибаюсь? – Паоло поднял внимательный взгляд на Виссариона.

Тот только кивнул головой.

– И потом, Анна вовсе не простолюдинка! Она – незаконнорожденная, это да, но род ее отца может похвастаться и древностью, и большими заслугами перед святым Престолом!

С этими словами Паоло подошел к Виссариону поближе и прошептал ему что-то на ухо. Тот вскинулся и как-то совершенно по-новому взглянул на застывшую девушку.

– Не может быть! Неужели правда! Когда-то об этом шептались по углам, но я не придавал этому значения!

– Нет, не выдумки, перед тобой живое подтверждение! Анна – его дочь!

Виссарион замолчал, он рассматривал стоящую в отдалении девушку словно только сейчас увидел ее. «Господи, как похожа, его глаза, черные как гроза, та же мраморная кожа и нос с горбинкой, поменьше и поизящнее, но его, и эти страстные губы сластолюбца, а от матери ничего!» Та была золотистой блондинкой с глубоким как море фиалковым взором. Другая картина семнадцатилетней давности встала перед ним: золотистые кудри в багровых отблесках пламени… Кардинал вздрогнул и помотал головой, словно отгоняя кошмарные видения, и уже другим тоном добавил:

– Что ж, так тому и быть, тем более, ты прав, и твоя воспитанница нам нужна живой, и что лучше расстояния может ее защитить!

Через пару дней кардинал Виссарион послал за Анной закрытую повозку. Паоло сопровождать ее не пригласили. Карета долго петляла по узким улицам и остановилась возле большого дома. На крыльце ее встречал кардинал. Он проводил Анну внутрь и без особых церемоний представил Зое Палеолог. Наследница великой империи оказалась полноватой особой легкомысленного вида с приятным выразительным лицом. Она оживленно болтала с окружавшими ее молодыми людьми, иногда переводя заинтересованный взгляд на Анну и благожелательно улыбаясь. Девушка внимательно выслушала Виссариона. Потом еще с минуту поболтала, следом, очаровательно улыбнувшись, приказала оставить их одних.

Оставшись наедине с Анной, она так же внезапно прекратила улыбаться. Молчание затянулось. Зоя о чем-то размышляла, остановив на своей гостье изучающий взгляд непривычно больших карих глаз. Та спокойно ожидала, ей было все-равно, первый шок прошел, и она словно заледенела, как-будто мозг ее покрылся инеем как защитной оболочкой, стараясь выдержать и не поддаться безумию отчаяния.

– Итак, если ты останешься в Италии, тебя убьют? – наконец полуутверждающе-полувопросительно произнесла наследница Палеологов.

– Да, – просто ответила девушка.

– Замечательно! – с удовлетворением заявила Зоя.

Анна оторопела и изумленно вскинула брови.

– Значит для тебя нет дороги назад! – продолжила как ни в чем не бывало наследница Палеологов. – Мы, моя дорогая, отправляемся в один конец, и возврата нам не будет!

Пять лет спустя… (Москва, октябрь 1477 года)

Который год сидела в Москве чужестранка коварная, змеюка подколодная Зоя Палеолог. Хоть имя свое змеиное Зоя на русское Софья сменила, но русским именем ведь подлую, чужую душу не выправишь. Пятый год плела интриги, устраивала заговоры, душила одну за другой вольницу боярскую. На чужой, византийский манер жизнь русскую организовать вздумала. "Так ведь разве правое это дело – уставы дедов и прадедов на греческие порядки менять! – раздумывал, покачивая головой, дворянин Государева двора Михаил Степанович Лыков. – От Византии ихней ничего не осталось, который год бусурманин в Царьграде сидит. А Москва-матушка стояла и стоять будет". Горькие думы одолевали Михаила Степановича со вчерашнего вечера. Обидел его Гусев, молодой щенок византийской принцессы, еще как обидел! Перед всеми унизил. Вперед него к великому князю подошел с докладом и спиной еще заслонил, да так Лыкова и не видно было, как будто он не дворянин Государева двора, а совсем никто. А потом еще и перебил, когда Лыков слово перед Иваном Васильевичем держал, вроде бы как поправил.

Лыков снова вздохнул и помотал головой. Думушки заворочались тяжелыми каменьями: "Вот беда-то! Не было лиха, так черти заморские, папа с кардиналами своими, полный короб наволокли, как придумали в невесты князю Зойку эту поганую предложить! Не иначе как извести начисто веру истинную, православную, порешили. А князь у них как паинька на поводу пошел. Теперь эта подлая интриганка всем крутит! Да и князя словно подменили. В кровати стал государственные дела решать! Раньше Иван Васильевич любил как в старину "против себя встречу", когда бояре с воеводами спорили да жизни учили, покорно все выговоры слушал. Так бывало воевода Дорогомилов, князь Патрикеев или дьяк Федор Курицын начнут говорить, то князю и слово вставить не удается. Только когда уважаемые бояре закончат, тогда и князя черед приходит. Теперь даже в палату входить трижды согнувшись надо. И кланяться, как перед иконой, в пояс, а то и до земли. А ежели что не так, то гнев великого князя страшен, а в опалу попасть проще простого. Время худое – из Москвы никуда не уйти, ни к ярославским, ни к тверским, ни к угличским Васильичам! Все теперь только на Москву глядят… И где это видано, чтобы баба в государственных советах участвовала! Оно ведь известно, что у них только волос долог, а ум короток! Лыков даже сплюнул от досады! Перед взором как наяву встала вчерашняя картина, когда Софья в Думной Зале на почетном месте рядом с князем восседала и говорила со всеми на равных.

Конец пришел Руси! И какие дела стали творится! Сатанинские!" – одумал и осенил себя крестным знамением на всякий случай. Вспомнил молодого Бориску Холмогорова, найденного изрезанным, а самое страшное, что даже после смерти поизмывались над ним: голову отрубили, оскопили и причинное место в рот засунули, словно по дьявольскому наущению, да еще не теле места живого не оставили. За что ему такую лютую смерть? Бориску он знал хорошо, тот служил в его столе. Хотя служил так себе. Ленивый был Бориска, не прилежный, одна печаль-забота погулять, попировать да за красными девицами поволочиться. Лыков его взял к себе, чтобы слово сдержать. Товарищу своему, покойному Прокопию Холмогорову, пообещал о семье его позаботиться. С Прокопом вместе на Литву ходили, только тот из последнего похода не вернулся, в засаду попал. Вот из-за товарища погибшего отпрыска его и терпел. А вчерашнего дня и дружка Борискиного, Глеба Добровольского за корчмой на Смоленской дороге нашли. Сам слышал, как пристав Андрей Дорогомилов князю Патрикееву докладывал. Следом на Ростовской дороге троих коробейников след простыл, на кузнеца Богдана Еремина рядом с кабаком напали, так отчехвостили, что плашмя лежит и смерти дожидается, а известной знахарке бабе Манефе голову начисто снесли, а кто неведомо. Ну знахарку наверняка сам лукавый и обезглавил, всем известно, что она с ним зналась, вот, видимо, и не поделили что-то. А остальных-то за что?! Столько народу за два дня погибло! Совсем разбушевался хвостатый! А все из-за нее, из-за Зойки!

Перекрестился на всякий случай и молитву прочитал, потом вернулся к самому важному, что уже несколько месяцев покоя не давало. Вот уж не думал, что так трудно будет сыночка единственного, Васю, на службу во дворец пристроить. К себе в приказ брать – засмеют, что мол, совсем ни чести, ни влияния у Лыкова не осталось, сыночка писарем к себе в стол брать. Но пока все старания Михаила Степановича ни к чему не привели. Жена, Прасковья Игнатьевна, с утра до вечера только об одном и говорила, как Васеньку в люди вывести.

Дверь отворилась, и в кабинет Лыкова вошел подъячий Иван Мельников. Мужчина еле заметно поклонился.

– Спрашивали, Михаил Степанович?

– Конечно! Ты где был? Второй час тебя жду, – не скрывая недовольства, пробубнил Лыков.

– Задержался с купцами новгородской гостиной сотни, опять жалуются, мол, поборы высокие!

– Раз высокие, так и не торгуйте! – мотнул головой Лыков.

– Так ведь не скажешь, я им по-другому объяснил, мол, зато на ярмарке самые лучшие места им выделили, они с двойной выгодой свой товар продать смогут, от лихого народа их защищаем, дороги обезопасили, а стражникам тоже платить надо… Опять заказ им на пищали дали, могли ведь и без них обойтись! Вон как московская гостиная сотня на нас обиделась, что новгородцев выделяем! Их голова, Матвей Никитин, недавно только приходил, но я его успокоил, что сегодня у новгородцев праздник, а завтра – и у вас будет, зато мол, Новгородское вече вам отказать не посмеет, когда со своим товаром поедете!

– Твоя правда, – согласился Михаил Степанович. – С Матвеем ссориться не резон, слухи уже ходят, что скоро не просто головой гостиной сотни, а гостем (крупным купцом – прим. автора) станет, дьяки в разрядном приказе вроде уже и жалованную грамоту на гостиное имя приготовили.

– Быстро поднялся Никитин, – не без зависти покачал головой подъячий.

– Быстро, говорят большими деньгами ворочает, не меньше десяти тысяч обороту в год, сам на Югру, на Северное море ездит, ему уже и воеводы не указ. Ну да ладно, ты все честь по чести выправил, и то хорошо.

Своему подъячему Лыков доверял. Большого ума человек. Поэтому как только с докладом к Патрикеееву или к Курицыну идти, всегда сначала с Иваном посоветуется. Так всегда все складно у него и получалось. А уж с торговым людом общаться равного Мельникову не было. Самые выгодные дела через их стол проходили, и купцы в накладе не оставались, благодарили. Лыков и думать забыл, что с войны голым и босым вернулся. От дедовского удела ему только пара захудалых деревенек и досталась, а холопов так вообще полтора человека. Приданого за Прасковьей тоже негусто получил. Думал, что заслуги отца Прасковьи Игнатьевны да родство с воеводой Ильей Алексеевичем Дорогомиловым подсобят. Только с воеводой все неладно получилось, до сих пор Илья косо смотрит, а вроде военными товарищами были! Хорошо хоть Великий князь заслуги Прасковьиного отца помнил и столом в приказе Большой казны назначил заведовать, и не каким-нибудь, а тем, которому торговые люди подчинялись. А купцы – народ понимающий и благодарный. Так что сейчас хорошо зажил, вот бы Васю к делам пристроить, а там можно и на покой.

– С Васей никак не получается, – пожаловался Михаил Степанович, – может посоветуешь что?

Мельников заботу своего хозяина выслушал, поразмышлял и выдал на-гора:

– Сходили бы вы, Михаил Степанович, к княгине Софье с поклоном. Великий князь вас не жалует, сами не знаем, что ему воевода Дорогомилов наговорил. Так что, тут старайся не старайся! А княгиня, может, и пожалеет. Тем более чужая она здесь, людей, пришедших с поклоном, не часто видит. Знает, что бояре ее ненавидят. Но только на латинян своих да греков опираться ей не просто. Так что ищет она опоры и в боярстве, и в дворянстве московском. Попробуйте, дворянин, попытка не пытка.

Все перевернулось внутри Лыкова, но виду не показал, только засопел слегка. Потом собственной выдержке и хитрости порадовался. Шут его знает, снюхался, небось, с княгиней. Он сам-то из посадских выбился, ни роду, ни племени. "Хотя именно таким сейчас почет", – горько вздохнул дворянин, совершенно забыв, что минуту назад сам же своего подъячего восхвалял до небес. Мельников вышел, а Михаил Степанович так и остался сидеть, поглаживая седую бороду. Был он человеком степенным, неторопливым. А что торопиться, это пусть простой люд торопится, а родовитому человеку держать себя уметь надо. Потом так же не спеша приказал возок запрягать и отправился домой. Только и там отдохнуть не пришлось. На пороге уже ждала его жена, Прасковья Игнатьевна. Лыков взглянул на нее и тут же отвернулся. Но от жены отвязаться не удалось, та была настроена решительно.

– Разговаривал ли ты с воеводой?

– Что прикажешь, каждый день Илье Алексеичу надоедать?

Прасковья с огорчением мотнула головой, но от мужа отставать не собиралась.

– Может Иван тебе что-нибудь путное подскажет? – вспомнила про мужниного помощника Прасковья.

– Подсказал уже, да только такими советами сыт не будешь. Придумал у царевны царьградской милости просить! – на этот раз своего возмущения Лыков не скрывал.

Но реакция его жены оказалась совершенно противоположной той, которую он ожидал.

– А может и правда, – вскинулась Прасковья Игнатьевна с надеждой, – может, поможет Васятку во дворец пристроит. Сам знаешь, Илья на тебя до сих пор косо смотрит. И другие не помогут, ты вон сколько князя Патрикеева за Васятку просил, а он все подожди да подожди, а чего ждать? Пока у Васятки волосы седые появятся, а нас на погост свезут!

– А царевне царьградской я что, кумом прихожусь, чтобы она за Васятку заступилась? – резонно возразил Лыков. – Чин теперь сложнее стал.

Но разве бабу переговоришь, если она себе что-то в голову вбила! Прасковья Лыкова особым умом не отличалась, зато упрямства ей было не занимать.

– Сложнее – не сложнее, а попытка не пытка. Авось и Васятке нашему повезет, глядишь и вовсе кравчим возьмут. Вон какой он у нас молодец и красавец!

Лыков благоразумно промолчал. Упоминать, что единственный выживший из всех их детей сын не отличался ни красотой, ни храбростью было себе дороже. Кроме того, к учению отрок был неприлежен, грамоту освоил еле-еле, а все время пропадал на заднем дворе с кузнецом и оружейником. Он тут же пожалел, что поделился с женой. Теперь волей-неволей придется добиваться Софьиной милости.

Прасковья же после разговора с мужем прямиком направилась на задний двор, дворовые, как только увидали барыню, сразу зашевелились, изображая усердную работу. Но Прасковье было не до них, она только беззлобно дала оплеуху неловкой девке, разлившей лохань с помоями, и направилась к грохочущей и пыщащей жаром кузнице. Внутри голые до пояса и черные от дыма фигуры ловко двигались от наковальни к чану с водой и кипевшему на огне переливающемуся красным золотом металлу.

– Васятка! Васятка! – постаралась перекричать она звон молотков.

Одна фигура отделилась о остальных и направилась к барыне.

– Маменька! Что-то случилось?!

Прасковья выволокла фигуру на воздух и поставила перед собой, грозно уперев руки в боки. Высокий и угловатый парень в кожаном фартуке неловко улыбнулся.

– Опять ты здесь! Ведь кто узнает, сраму не оберешься! Сын дворянина Государева двора и с кузнецами якшается! Разве тебе пристало своими руками работать-то?! Грех это!

– Так мне нравится в кузне-то, маменька! Да и какой это грех, посмотри какой топор я сегодня выковал, даже Архип удивился!

– Топор! И за что мне наказание такое! Вымойся сейчас же и пойдешь с тятенькой во дворец Великого князя!

– Что я там забыл?! – насупился юноша. – Да и не умею я все это, маменька, лучше я на кузне!

– Сказано тебе, иди сейчас же мойся и одевайся! – приказала Прасковья. Парень со вздохом последовал за ней. Перед крыльцом поотстал, словно примериваясь, куда бы скрыться.

– И не думай даже! – не оборачиваясь посоветовала Прасковья. – Иначе вообще к кузнице не подпущу, а Архипа твоего в дальнюю деревню отправлю, он – холоп наш, деваться ему некуда. Услышав угрозу, парень побледнел и с обреченным видом последовал в дом.

Глава 2

Верховная боярыня или, что было для нее гораздо привычнее, придворная дама Великой княгини Московской Софьи Палеолог, Анна Рикарди сидела за столом в своей спальне. Хотя эту светлицу назвать спальней можно было лишь с большой натяжкой. Комната больше походила на рабочий кабинет, настолько она была плотно, до потолка, уставлена полками с тяжелыми рукописными томами и свитками самых разных величин и размеров. Анна поежилась и закуталась понадежнее в заячью душегрейку. Конец октября, а холодно, словно зимой. Все бы отдала, лишь бы осень продлилась еще немножко. Но зима, холодная русская зима с долгими вечерами и снежными бурями, неумолимо приближалась. За пять лет она привыкла уже ко всему в этой странной стране, только зима по-прежнему была в тягость. Нет, конечно, один-два месяца проходили очень даже весело. Но под конец ее всегда начинало лихорадить, и только бурная деятельность отвлекала от тоски. Впрочем, и эта зима пройдет, бодро утешила она себя и встала из-за стола.

Только сейчас почувствовала, как устала. Весь день провела за книгами, пытаясь расшифровать рукопись, о существовании которой узнала год назад и потратила шесть месяцев на поиски. Следы рукописи вели в один из горных монастырей Сербии. И вот, наконец, свиток был перед ней, но задача легче от этого не стала. Тем временем дверь приоткрылась, и в комнату неслышной тенью проскользнула детская фигурка. Девочка развернулась и стали заметны слегка морщинистое личико, седые пряди в волосах. Это была маленькая, не больше десятилетнего ребенка, карлица. Хотя сложена она была почти гармонично. Получалось, женщина в миниатюре. Звали карлицу Василисой. Анна подобрала ее на постоялом дворе недалеко от Пскова. Труппа скоморохов оставила метавшуюся в горячке маленькую женщину на произвол судьбы. Хозяин постоялого двора уже собирался выгнать больную, но Анна не позволила. Она не только в течении трех дней упорно выхаживала Василису, но и забрала ее с собой в Москву. С тех пор карлица стала для нее не только верным и преданным другом, но и надежным помощником. Во всяком случае, именно Василиса, отличавшаяся пронырливостью куницы, ухитрялась проникать в самые глухие закоулки дворца. Она умела скользить невидимой тенью, открывать заветные двери, подслушивать самые секретные разговоры, добывать одной ей известными способами самые разнообразные сведения. И вскоре Анна, а благодаря ей и Софья, стали разбираться в хитросплетениях подковерной дворцовой борьбы не хуже старожилов. Василиса стала ушами и глазами Анна и, когда нужно, ушами и глазами византийской принцессы.

Услышав за спиной шелест, означавший появление верной служанки, Анна вздохнула, но глаз от свитка отводить не стала. Она слышала возмущенное сопение и ждала, когда, наконец, иссякнет терпение маленькой женщины. Ожидание оказалось коротким.

– Опять вы, барыня, всю ночь за книгами провели! – произнесла с хорошо различимым негодованием в голосе Василиса. – Не жалеете вы себя, ой не жалеете!

Потом окинула испытующим взглядом свою хозяйку и сжала решительно губы. Анна была явно измождена. Снова великая княгиня взвалила непосильное бремя на свою верную придворную даму. Василиса догадывалась, в чем было дело. В том самом толстом свитке, который появился неделю назад на рабочем столе Анны. С этого дня ее хозяйка и денно, и нощно сидела над книгами.

– Почему вы себя так изводите, боярыня? Не сдюжите ведь!

Действительно, ночные бдения не украшали ее хозяйку: глубокие тени залегли под черными глазами, а лицо посерело. Но не только это. Высокий лоб был угрожающе нахмурен, тонко очерченные пухлые губы плотно сжаты, придавая изящному, словно вылепленному опытной рукой скульптора, лицу неожиданную для ее двадцати двух лет суровость и непреклонность. Тяжелые, цвета воронова крыла волосы были безжалостно стянуты и завязаны узлом на затылке, только несколько непокорные вьющихся прядок выбивались, словно сопротивляясь желанию хозяйки уничтожить в себе всякий намек на принадлежность к женскому полу.

– Своей красы не жалеете! – не скрывала своего раздражения верная служанка.

– Она мне ни к чему, – с неожиданной горечью отозвалась Анна, – ты прекрасно знаешь.

– Была бы я такой как вы барыня. Эх… какой бы жизнью зажила! А вы все монашенкой сидите. Постриг ведь все равно не приняли, помешали вам, а может так и Господу было неугодно, чтобы вы себя в монастыре заперли!

– Василиса, замолчи!

– Нетушки, вы меня молчать, барыня, не заставите. Себя изводите чтением этим дьявольским, а в знании только печаль, и радости нет никакой! Вышли бы в сад, воздухом подышали, да ноги размяли…

– В сад выйду, только оставь меня в покое, – пообещала Анна, прервав словесный поток карлицы. Она слишком хорошо знала, каким будет продолжение. Но Василису могла остановить только шаровая молния.

– Милого друга вам надо завести, боярыня. Неужели никто вам здесь не глянется?!

– Василиса, милая, – лаской попыталась урезонить свою служанку боярыня, – мне у Великой княгини эти разговоры поперек горла встали, и ты мне покоя не даешь! Постыдись!

– Нету никакого стыда в том, чтобы человека спасать. И княгиня Софья права, когда вам говорит, что не всякий муж умной женщине помеха. Иссохнете, а ведь печали нет никакой. Все с книгами да с книгами. Глаза все проглядите, а что в них, этих книгах-то, хорошего, дурь одна заморская!

– На этот раз ты не ошиблась, Бог видит, что не ошиблась, – рассмеялась Анна, – дурь в этих книгах есть и еще какая!

Как пообещала, спустилась в сад. Октябрь уже обессилел, но пока еще не думал сдаваться диким зимним ветрам. Пахло мокрой пожухлой травой, дымом и почему-то яблоками. Она оглянулась и увидела около лестницы корзину, доверху наполненную крепкими желтовато-румяными плодами. Выбрала одно и с удовольствием надкусила, сладкий сок потек по подбородку. Вдохнула полной грудью чистый, свежий воздух и улыбнулась впервые за столько дней. Василиса была права: трактат мог быть в самом деле дурью заморской, настолько все в нем казалось неправдоподобным. Принадлежал он перу некоего Порфирия, византийского монаха и аптекаря. Этот человек, живший больше пятисот лет назад, объехавший полсвета, рассказывал в своих записках о самых удивительных лекарствах и снадобьях. Анну интересовало одно из них: рецепт зороастрийских магов, позволявший женщине не только зачать, но и выбрать пол будущего ребенка. Проблема была в том, что рецепт монахом был приведен в оригинале. Поэтому Анне и пришлось потратить столько времени, чтобы перевести названия необходимых ингредиентов. Но было несколько слов, а главное мер, соответствия которым, как ни билась, найти не смогла. С сожалением оглядела сад, с каким бы удовольствием она провела бы здесь весь день. Но дело было слишком срочным.

Поднялась к себе и немного подумав, села за стол. Решительным жестом придвинула чернильницу и быстро заводила пером по желтоватому листу бумаги. Письмо было адресовано единственному человеку, к которому она могла обратиться с такой деликатной просьбой: другу матери-настоятельницы – монаху Паоло Кастаньо. Паоло был духовником монастыря, и с матерью-настоятельницей его связывала давняя дружба. Анна догадывалась, что это за этой дружбой скрывались старательно подавляемые чувства совсем иного толка, но благоразумно помалкивала. И для маленькой воспитанницы Паоло стал настоящим наставником. Именно его заслугой являлось всестороннее образование девушки, в которое помимо новых и древних языков, риторики, глубокого знания евангелий, вошли и естественные науки. Благодаря Паоло Анна была хорошо знакома с астрономией, астрологией, метафизикой и алхимией. Но особенно Анне нравился тот путь постижения истины, который больше всего уважал Паоло и называл логикой.

– Ты должна запомнить, Анна, что только напыщенные глупцы бездумно повторяют всем известное и месяцами готовы спорить о всякой дури, выстраивая бесконечную цепь нелепостей. Если хочешь познать реальность, то ты должна как Абеляр иметь смелость сопоставлять противоречивые высказывания и не бояться спора, который чаще всего и приводит к истине. И, как Бэкон, стараться видеть мир таким, какой он, есть благодаря опыту и рассуждениям, а не подстраивать окружающее под готовый набор аксиом.

Анна оказалась способной ученицей, и сколько раз она благодарила Паоло за его уроки. Не было бы их, как знать, смогла бы она так блестяще и не раз выпутываться из самых сложных ситуаций, в которые вовлекала ее непростая дворцовая жизнь Московского Кремля. И сейчас вновь ей нужна была помощь старого монаха. Как отделить правду от лжи, истинное от ошибочного? Подумав, она решила привести весь рецепт и заодно спросить, что старый монах думает о нем. В таком деликатном деле она могла рассчитывать только на Паоло. Если эта информация попадет в руки кого бы то ни было, не сносить им с Софьей головы. Хитрость и осторожность своего друга она знала и была уверена, что может довериться ему без оглядки. А для письма использовала шифр, который они когда-то изобрели с Паоло. Код был простым: смысл имело каждое пятое слово, все же остальное было пустой болтовней. Оставалось только составить связный текст, не вызывающих ни у кого подозрений, что было задачей хотя и трудоемкой, но выполнимой. Пока придумывала ни к чему не обязывающие описания нравов и обычаев Московии, время приблизилось к полудню. Василиса вернулась и насупилась.

– Опять за столом!

– Василиса, это очень срочно и мне нужно окончить, – вяло защищалась Анна, – ты же собиралась на ярмарку!

– Уйти-то я уйду, да только, если к приходу моему вы так же за книгами своими чахнуть будете, то вы меня услышите! – грозно пообещала служанка, с шумом захлопывая за собой дверь.

Анна с облегчением вздохнула. Если повезет, то от Василисы она избавилась до вечера. Усилием воли переключила свои мысли, и перед глазами встала другая пора ее жизни, когда она только открывала для себя Московскую Русь, неведомую, странную, такую отталкивающую и притягательную одновременно, страну, которой предстояло стать ее второй родиной. Вспомнила, как та Европа, которую она знала – каменная, с неприступными городами и высокими замками, сменилась постепенно плоской, без конца без края равниной с небольшими, с трудом отвоеванными у природы полями и дремучими, непроходимыми лесами, в которых непривычному путнику было легко заблудиться. Страна была населена редко и скудно. Городишки маленькие, деревянные, напоминавшие больше непомерно разросшиеся села, где каждый жил своей усадьбой. Поселения эти казались беззащитными, как и вся огромная, раскинувшаяся вдоль и поперек страна. Не было привычных для нее крепостей, а только земляные валы и деревянные стены… от кого они могли защитить? Какую осаду выдержать? Упала искра и нет города, одна куча пепла. Но удивляли люди, привычный ко всему народ, для которого невозможное казалось возможным, который поохав да поахав отстраивал за одно лето только исчезнувшую слободу, обживался, радовался самым незначительным пустякам и упрямо, год за годом, отодвигал границы и без того немерянного государства. Жил бедно, скудно, только великокняжеские палаты да усадьбы нескольких видных бояр и государевых слуг, да и тем было далеко до высоких, соперничавших с небом, каменных замков и церквей той Европы, к которой она привыкла.

Москва, как и вся Русь, была странной, беспрестанно меняющейся и непонятной. Стоило путешественнику увидеть издали Москву, он был поражен великолепием города. Особенно летом, когда среди обильной зелени садов вырастали золотые купола и белые стены церквей. Подъезжал усталый путник к сказочному граду, и рассыпалось все как мираж. Чудесный град Китеж исчезал, пропадал на дне морском, и на его месте постепенно вырастали разбросанные как попало маленькие домишки со слюдяными оконцами, огородами и пустырями, на которых копались в грязи тощие свиньи и облезлые козы. Церкви вблизи не казались уже такими красивыми. Они были маленькими, приземистыми, и только золото куполов также сияло в синем небе, словно вознося безмолвную молитву суровому небу. Улицы были широкими и неухоженными. Кое-где показывались, правда, дощатые тротуары, но там, где они кончались, путь свой приходилось продолжать по жирной, радостно чавкающей грязи. Только зимой и летом, в самую сушь, отдыхал путешественник.

Выросшей в Италии Анне сначала все казалось непривычным. Даже одежда – непривычно широкая, просторная – удивляла. Хотя уже вскоре она находила ее приятной и удобной, если не усердствовать с украшениями и не надевать, как местные боярыни с княгинями, по три-четыре платья одновременно. От кухни с непривычки все время тянуло в сон. Но человек так устроен, ко всему привыкает. У Анны выбора не было. Свита Зои была ее спасением от безжалостного и невидимого врага. Кто ее преследовал, она не знала. Мать-настоятельница молчала и выбить что-либо из нее было невозможно. Поэтому единственное, в чем была уверена Анна, это в том, что пощады ей не будет. Хотя в новой жизни были и свои многочисленные плюсы.

Во-первых, в Москве дышалось легко и просторно. Не было узких, затопленных нечистотами улиц европейских городов. Она вспоминала, как чуть не задохнулась в свою первую поездку во Флоренцию. Тогда они с матерью-настоятельницей пробирались по узким улочкам, старательно смотря под ноги. Пробивающее ноздри зловоние плотным занавесом стояло в воздухе, когда смешивались воедино запахи немытого человеческого тела, протухшего мяса, разлагающихся потрохов, гниющей рыбы! Как ни прикрывала нос куском ткани, пропитанным розовым маслом, спасения от вони, заполнившей улицы, не было. Особенно стало дурно, когда подошли к реке, вода которой вместо ожидаемой прохлады доносила только смрад густонаселенного города. В Москве же можно было дышать полной грудью, не боясь задохнуться.

Во-вторых, русский язык. Он дался ей непросто, но по-настоящему, по-хорошему помогла Василиса. Карлица в свое время самостоятельно изучила грамоту, обладала ангельским терпением, когда дело казалось обожаемой госпожи, и была наделена настоящим учительским даром. Во всяком случае, уже через год, Анна почти свободно изъяснялась и читала по-московитски, а еще через пару лет язык знала лучше некоторых коренных жителей. И если бы не еле заметный акцент, могла бы сойти полностью за свою. Кроме того, и с Софьей Анна быстро нашла общий язык. Византийская принцесса со свойственной ей мудростью быстро оценила способности своей придворной дамы, ее преданность, честность и незаинтересованность. Все это вкупе с талантами верной Василисы стали незаменимым подспорьем в битве за место под солнцем наследницы Палеологов.

* * *

В это же самое время в высоком тереме Великого князя московского солидно, чинно, как в старые добрые времена, сидели по лавкам тяжелые, медведеобразные бояре. Тихо переговаривались между собой, обмениваясь последними новостями и свежими сплетнями. Словно и не было никаких изменений. Да только степенность и неторопливость были внешними. Внутри каждого сидел, затаившись до поры до времени, страх.

Подлая чужестранка Зоя Палеолог находилась в специально отведенной для великой княгини зале и выслушивала доклад дьяка Владимира Гусева. Тот был одним из немногих московитов, которых наградила она своим доверием. Времена были смутными. Только расправились с упрямыми новгородцами, а уже чуялись новые смуты. На западе литовский князь Казимир собирал войско, из Орды шли тревожные вести. Даже людишки посадские почуяли некрепость власти и снова принялись за старое: подати платили нехотя, ссылаясь на тяжелые времена. Да и для московского купечества времена настали непростые. Нечем было дышать московской коммерции. Все пути и дорожки торговые были перекрыты Ганзой проклятой. Набирали силу и на святой Руси изворотливые и двуличные латиняне. Про странную смерть молодых писарей выслушала внимательно, исчезновение коробейников, избиение купца и смерть бабы Манефы тоже приняла всерьез. Вмешаться или нет? Время покажет, сказала сама себе. Во всяком случае, ни Холмогоров, ни Добровольский к цвету московской знати не относились. Единственное, что заслуживало внимания, – слухи о дьявольских кознях, чернильным пятном растекавшиеся по Москве.

Шепоток, пока тихий и еле слышный, что мол, не иначе как Зойка подлая сатану за собой в юбке принесла, просочился и во дворец. Говорили, что не зря Кремль на Ведьминой горке построен. В стародавние времена было здесь капище, и много невинных душ принесли в жертву древним немилосердным богам. А позже стали здесь хоронить чародеев с волхвами и под страхом смерти запрещали приближаться к этому месту. Поэтому и церквы не стояли, а рушились одна за другой. Только молитвой и смирением монашеским можно было неспокойные души проклятых колдунов умиротворить. А новые порядки Софьины да мастера заморские, старину на свой лад перестраивавшие, муть-то со дна и подняли. Так мололи языками вездесущие кумушки, и бывалые мужи только качали головами в знак согласия.

Стоило бы разобраться, кто распространяет эти слухи. Софья вздохнула. К дамоклову мечу, нависшему над ее головой, она привыкла с детства. Но с момента воцарения в Москве меч этот настолько опасно приблизился к ее макушке, что даже впитавшей с молоком матери все дворцовые козни и интриги византийской принцессе иногда становилось не по себе. Хотя вначале все обещало быть более безоблачным. С самого начала Софья прекрасно разобралась в распределении сил в Московском княжестве. Почти вся земля в государстве принадлежала Великому князю, бояре же и другие удельные князья только кичились родовитостью. По привычке удерживали за собой прозвания, от прежних своих княжеств заимствованные, да только власти, богатства и опоры никакой у них не было. Не было в Московском княжестве ни независимых городов, ни укрепленных замков, в которых знатные люди могли бы жить независимо от Великого князя. Да и все уделы дедовские раздробились после бесконечного деления между всеми сыновьями да внуками, а часть и вовсе была отдана монастырям на помин души. Так из поколения в поколение привыкли жить и кормиться за счет Великого князя, даже в деревеньки свои наведывались настолько изредка, что дворня не узнавала собственных господ.

Но привыкли бояре к тому, что князь был первым из равных. И это никак не входило в планы дальновидной принцессы. Для начала она стала вводить шаг за шагом во дворце византийский этикет. Вроде бы мелочи, но эти неприметные детали день за днем накапливались, и в один не слишком прекрасный момент бояре обнаружили, что теперь они уже не равны князю. Под предлогом приведения дворцового этикета в соответствие с византийским, Зоя почти свела на нет возможности удельных князей и бояр влиять на принимаемые решения.

Следующей задачей стало окружение кремлевского дворца таким великолепием, чтобы всякий, кто видел, проникался благоговейным трепетом перед богатством и величием великого князя. Москва деревянная должна была уступить место Москве каменной. Впрочем, ее мужу, Великому Князю Московскому, богатства было не занимать. Она улыбнулась. Князь прислушивался все больше и больше к новой жене. Влияние Софьи росло. Она вспомнила недавно увиденный рисунок нового храма и улыбнулась. Братья Альбинони, архитектор и математик, были гениями. Если возможно будет построить этот храм, то он станет новым чудом света. Москва не просто поднимется вровень с лучшими европейскими городами. Она превзойдет их!

Зоя лучше кого бы то ни было понимала замыслы своего мужа. Самое заветное, нутряное было открыто ей. Если в начале она только надеялась, то теперь была уверена: стране, которая стала ее второй родиной, суждено великое будущее. У владетеля лесных задворков Европы и беспомощного ордынского данника были далеко идущие планы. Иначе и быть не могло.

Словно тень пробежала по лицу царевны, от мечты приходилось возвращаться к реальности. Она знала, какая опасность ей угрожала. Нет, не боярского гнева опасалась дальновидная царевна. Причиной ее тревоги был один единственный человек – Иван Молодой, единственный и обожаемый сын Ивана Третьего. Он еще отроком возненавидел чужестранку, занявшую в сердце отца место его умершей и обожаемой матери Марии Борисовны Тверской. Теперь же ее самому отчаянному и непримиримому врагу исполнилось двадцать лет. Шпионы Зои, пронырливыми куницами шнырявшие по дворцу, подслушали и передали, что-де на тайных сходках поклялся Иван Молодой отправить проклятую византийку в монастырь. А в тихой келье отравить ядовитым зельем, дабы это исчадие адово не мутило Русь и не насаждало порядки свои заморские. Самые именитые и уважаемые бояре поддерживали молодого наследника. Патрикеев и Федор Курицын стали уже откровенно дерзить правительнице. Только невероятным усилием воли удавалось ей сохранять спокойствие. Но только выдержкой дело не спасешь. Единственное, что могло помочь… Она поморщилась, и суровая складка пролегла по лбу. Она должна, обязана была родить сына, иначе все пойдет прахом… На всю жизнь она запомнила уроки своего отца: "Властью, моя дорогая, не делятся. Ты должна разделять твоих врагов, но властвовать безраздельно". И Зоя Палеолог не собиралась ни с кем делиться…

От горьких мыслей великую княгиню отвлек Гусев.

– Княгиня, так что мне ответить дворянину Лыкову? – донесся словно издалека голос дьяка.

Гусев же по удивленному виду Софья понял, что та просто прослушала все, о чем он только что долго и убедительно толковал. Терпеливо повторил:

– Молит о личном приеме. Наверняка милости просить будет. Сына хочет на государеву службу пристроить, сынок молодой, да глуповат, наукам не обучен и во дворце почти не бывает, если отец его и приволокет, то забьется в угол и сиднем сидит, и ни слова, ни пол-слова, чисто в рот воды набрал. Сам не раз замечал. Ну а родитель, конечно, старается, а как же не радеть, свое, не чужое!

– А ко мне почему просится, какого он роду-племени? – пожала плечами Софья, которой было сегодня явно не до карьерных происков дворянина Лыкова.

– Род у Михаила Степановича захудалый, да жена его родственницей воеводе Дорогомилову приходится, и отец ее службу важную Василию Темному, отцу мужа вашего, сослужил. Так Михаил Степанович и возвысился, да и не беден Лыков, далеко не беден.

– А что ж у родственника своего защиты не попросит?

– Вроде кошка между ними пробежала, – задумчиво произнес Гусев.

– Кошка, говоришь… расскажи-ка мне все от начала и до конца? – встрепенулась Софья и с интересом взглянула на Гусева.

– Узнать мне удалось немногое, но вроде вражда эта давняя и началась в последнем литовском походе Михаила Степановича. Вроде как воевода обвинил нашего дворянина в болтливости, и вроде бы как из-за этой несдержанности какой-то очень близкий воеводе человек погиб.

– Важный человек?

– Как сказать, – пожал плечами молодой дьяк, – звали этого человека Антип Сицкий, рода никакого, отец вроде батюшкой в одном из Дорогомиловских сел был, точно не ведаю, но воевода Сицкого отличал. Но дело это давнее, воды много с тех пор утекло…

– Для тебя, может, и утекло, а для воеводы, похоже, нет, – задумчиво произнесла Софья.

– И еще одно сведение немаловажное, – добавил Гусев. – Бориска Холмогоров работал в приказе Большой казны, в столе Михаила Степановича.

Софья внимательно посмотрела на своего помощника.

«Что ты задумал, зачем тебе этот Лыков сдался?» – пронеслось у нее в сознании, но вслух произнесла совершенно другое.

– Какая может быть связь между дворянином и никому не известным писарем?

– Бориска Холмогоров приходился родным сыном покойному боярину Прокопию Холмогорову, войсковому товарищу Михаила Степановича. Они вместе на Литву ходили, да только из того последнего похода Холмогоров-отец не вернулся, поэтому Михаил Степанович сыночка-то к себе и взял. Так что связь-то есть, да только о чем она говорит?

– Ты сказал, что Лыков небеден?

– Какой небеден! Богат Михаил Степанович, очень богат. Благодаря жене возвысился, Прасковья Игнатьевна засиделась в свое время в девках, сватов никто засылать не торопился, что говорить, ни красоты, ни богатства, одно имя да дедовская слава. Да не одна она на дедовской славе далеко уехала, – болтал Гусев.

Зоя внимательно посмотрела на дьяка. Скрывалась ли за этим замечанием какая-либо двусмысленность или нет. Не пытался ли таким образом он намекнуть на ее собственное положение до замужества. Она на всю жизнь запомнила насмешки, косые взгляды, откровенные издевательства итальянских аристократов. Конечно, что она, Зоя Палеолог, могла предложить будущему мужу: отблески былого величия и права на несуществующую корону. Хотя блеск и великолепие исчезнувшей Византии могли помочь Московии стать другой страной. Софья улыбнулась. Во всяком случае, доверять в этой стране она не могла никому. Только Анне, своей верной соратнице, и то не во всем… Это она твердо усвоила. А Гусеву раздражения своего не показала, продолжая благожелательно улыбаться.

– Хорошо, приму твоего дворянина, а сейчас отправь за Анной… Хотя нет, отправь за Анной, а потом и Лыкова. А верховной боярыне передай, чтобы не медлила!

* * *

Палата, отведенная Софье для приема, была значительно меньше тронного зала Великого князя. Но дела здесь решались не менее важные. И как бы не шушукались и не злословили бояре за спиной, но на поклон к княгине приходили. Пока немногие, кто победнее да ниже родом. Другие же гордо отворачивались от чужестранки, надеясь, что вековое, исконное победит пришелицу и развеются византийские козни как дурной сон. Софья наблюдала за всеми потугами бояр спокойно, играя то роль покорной жены, то величавой нездешней королевы, то приветливой и радушной хозяйки, то легкомысленной болтушки, то богобоязненной и смиренной православной.

Вошедшая вслед за Лыковым Анна внимательно окинула взглядом палату и улыбнулась. Она уже привыкла к ролям Зои Палеолог и ее потрясающему таланту актрисы. Иногда ее восхищало это умение Софии вживаться в любой, самый неожиданный образ, иногда раздражало, а иногда пугало. Софья была потрясающе, дьвольски умна. Казалось, вся знаменитая византийская хитрость, изворотливость, умение скрывать свои намерения, плести дворцовые интриги и, главное, отточенное веками искусство коварства воплотились в последней наследнице престола тысячелетней империи. Анна улыбнулась про себя: силы привыкших к почету, извечному порядку бояр и иноземки были неравными. Даже если внешне и казалось, что ничего не изменилось, роковой отсчет времени уже начался.

Вот и сейчас Зоя играла роль добродушной королевы. Она сидела на своем, специально для нее изготовленном стуле с высокой узорчатой спинкой и изящно изогнутыми подлокотниками. Глубокого синего цвета атласный летник с воротом и вошвами золотого шитья удачно подчеркивал удивительно белую кожу государыни и ее огромные карие глаза. Сразу по приезду в Московию Софья спрятала все итальянские наряды и стала одеваться на русский манер, как и подобало жене великого князя. Впрочем, просторное, широкое русское платье как нельзя лучше подходило Софье, скрывая излишнюю полноту. Если в Италии ее находили слишком толстой, то московитянам она пришлась вполне по вкусу.

Лыков неловко, словно потешный медведь на ярмарке, вошел и замялся. Потом постарался поглубже наклониться, внутренне проклиная бедственное свое положение. Если бы не Вася, стал бы он перед наглой чужеземкой шапку ломать?! Зоя же внутренне улыбалась, видя старания дворянина. "Видимо, и на самом деле нужда человека прижала, если он так передо мной через силу кланяется". Но принимала ласково и даже завела неторопливую беседу. А тот, сам того не замечая, рассказал все как на духу: и про Васину неудачу, и про ссору с Дорогомиловым. Внимательно слушала Зоя, размышляя, какую пользу может принести этот увалень. Еще раз задумалась о проекте Альбинони и вспомнила, что итальянцы хотели съехать от бояр Беклемишевых и просили княгиню подобрать им другой дом. Причину такой перемены в настроении собственных гостей искать ей было недосуг, но найти им новое место жительства было делом нелегким. Постоялые дворы в Москве ни чистотой, ни комфортом не отличались, гостевые палаты дворца сгорели в недавнем пожаре… Внезапно идея промелькнула в сознании княгини, и она улыбнулась. Лучше не придумаешь.

– Ты знаешь, что строительство большое по Москве идет. Хочешь быть полезным, – медленно произнесла она, – тогда прими гостей моих как своих. Архитектора Луиджи Альбинони с его младшим братом Лоренцо. Они остановились у Беклемишевых, но хотят съехать от них. Вот у меня и просьба к тебе – прими их у себя, пока палаты для моих гостей во дворце не достроят.

Лыков слегка оторопел от такой неожиданной просьбы, потом все-таки поклонился и как можно степеннее сказал:

– Как же не принять. Добрые гости всегда в пору, и любому хозяину честь ваших друзей привечать.

– Спасибо тебе, дворянин, твоей услуги я не забуду, – многозначительно произнесла княгиня.

– А как говорить-то с ними, толмача бы мне? – спохватился Лыков, – я заморским языкам не обучен как Беклемишевы.

– Не бойся. Они долго жили в литовском королевстве, так что русский знают лучше тебя, – сказала как отрезала Софья, всем своим видом давая понять, что аудиенция закончена.

Лыков неуклюже раскланялся и вышел, осторожно притворив за собой дверь. По его недоуменному виду было понятно, что дворянин так и не решил радоваться ему или огорчаться. Во всяком случае, просьба Софьи ему показалась более чем странной, но высказывать свое удивление он не стал.

– И ты иди, на сегодня довольно, – обратилась тем временем Великая княгиня к Гусеву. Тот неторопливо собрался, старательно уложил чернильницу, перо, свитки в затяжной кожаный мешок. Глубоко поклонился и с достоинством вышел вслед за Лыковым. Анна спокойно наблюдала за всем происходящим. Она прекрасно знала, почему правительница захотела остаться наедине со своей верховной боярыней. Даже преданному Гусеву не полагалось знать то, что затевали две женщины. Слишком велик был риск.

– Почему ты решила отправить Альбинони к Лыкову, государыня? – не сдержала любопытства Анна.

– Считаешь, что я приняла неправильное решение?

– Скорее неожиданное, – пожала плечами Анна, – а твои решения очень редко бывают непредсказуемыми.

– Ты права, ничего внезапного в нем нет. Альбинони в любом случае захотели переехать от Беклемишевых, Лыков богат, для него гости – не обуза, он даже о содержании не поинтересовался. Другой бы на его месте сразу же о деньгах заговорил. Так что казне прямая выгода. Он – родственник воеводы Дорогомилова, но двоюродный брат его не очень-то жалует. А мне Дорогомиловские враги – друзья, столом в приказе Большой казны Лыков заведует важным, и потом, ты слышала о последних убийствах и в том, что меня в них обвиняют?

– Бабьи наговоры, – махнула рукой Анна, – стоит ли обращать внимание на всех этих сплетниц и их глупости!? Языком стену не выстроишь!

– Силу сплетен никогда не надо недооценивать! Стену язком может быть и не выстроишь, а вот подвигнуть на ее разрушение очень даже легко. Московиты меня не любят, я для них чужестранка, а от чужестранки до ведьмы – один шаг. Один из убитых: Борис Холмогоров работал в столе Лыкова. Есть ли связь между его убийством и местом, где он работал, не знаю, но ты это заодно и выяснишь!

– Что могу, то узнаю, – осторожно ответила Анна.

– Ну да ладно об этом, ты все расшифровала? – было видно, что наконец Софья спросила о том, что занимало все ее помыслы.

– Почти, – коротко ответила Анна, – только мне понадобится время.

– Почему? – зрачки Зои расширись от ярости.

Анна спокойно встретила пылающий взгляд великой княгини.

– Мне нужен переводчик с персидского. Искать знатока здесь опасно, да и вряд ли найдешь, только ненужные подозрения вызовешь. Вы знаете, что нам нужно быть осторожными. В Московии может быть и нет инквизиции, зато дыба и виселица существуют и вполне успешно действуют.

Софья склонила голову в знак согласия.

– Хорошо, действуй как знаешь и помни, что надежда у меня только на тебя. Иван Молодой растет, а Патрикеев с Курицыным на него прочно лапу наложили. Молодой князь им в рот смотрит и все как «Отче наш» повторяет. Случись что с Великим князем, нам темницы не миновать. В лучшем случае в монастырь постригут, а если… – княгиня не продолжила, только с усилием сглотнула ставшей внезапно вязкой слюну.

– Почему ты так не уверена в отношении к тебе Великого князя, государыня? – пожала плечами Анна, – после всего того, что ты сделала для Московии, князь тебе стольким обязан!

– Это ты так думаешь, – возразила Софья, – князь же никогда не вспомнит ни о моих советах, ни о моей помощи! Единственное, что имеет значение – это наследник. Иначе я – никто! Ты забыла, что женщина – существо низкое, она должна внимать мужу в безмолвии со полной покорностью.

– Не для всех! – упрямо возразила верховная боярыня.

– Для большинства женщина – порождение дьявола, без души и без разума, и не нам с этим сражаться. Единственное, что может придать мне силы и власти, – это сын. И ты мне должна в этом помочь, – спокойно и твердо ответила Софья, – у меня просто нет другого выхода. Иван любит нашу дочь, но она для него – забава. Елена никогда не сможет стать наследницей, будь она даже семи пядей во лбу, никогда женщина не сможет взойти на русский престол. Мне нужен сын!

Анна хотела возразить, что не может заменить Бога, но прекрасно зная легковоспламеняющийся характер государыни, предпочла промолчать. Была ей известна и страсть Софьи к магии. Еще в Ватикане будущая Великая княгиня московская регулярно посещала известного алхимика Веронезе, обращалась к целому сонму гадалок и предсказательниц, не чураясь даже черной магии. Даже вера в свое великое предназначение ей была предсказана гадалками, и она свято верила всему сказанному.

И еще одно. Анна прекрасно понимала положение Софьи. Слишком часто участь всех королев и знатных дам сводилась к единственному: бесконечному, изнуряющему деторождению, когда королева превращалась в постоянно брюхатую самку. Только самые сильные и выносливые могли утвердиться и укрепить свое влияние на государя. И, конечно, самое заветное место – вдовы и королевы-матери, когда, наконец, как зрелое яблочко упадет в руки долгожданная, зачастую ничем не ограниченная, власть. Как знать, может и Софья в глубине души своей чаяла именно этого. В любом случае Софья готова была на все, чтобы родить сына и возвести его на престол. Вопрос о средствах в данном случае не стоял.

* * *

Лыков вышел из дворцовых покоев в полной растерянности. Не знал, огорчаться ему или радоваться. Принять иноземцев, отчего же не принять. Авось не объедят, да только к чему это все? Что ж, хоромы у него такие, что и заморских гостей принимать не зазорно. Только бы не попасть впросак! Да и как понимать все это – как почет или ловушку? И чем им их житье у Беклемишевых не понравилось? Так и вернулся домой озадаченный. Рассказал все свое беспокойство жене. Та дворянина утешила, даже обрадовалась.

– Нечего тут голову ломать, время научит, что делать, – уверенным голосом заявила Прасковья, – да и всякому дню своя забота. Самое главное теперь придумать, как гостям Великой княгини угодить. А там все само собой образуется, и довольные иноземцы сами за Васеньку слово замолвят!

Засуетились, забегали в доме Лыковых. Ключница Варвара, высокая и дородная женщина лет сорока, руководила приготовлениями к приезду государевых гостей. После недолгого обсуждения решили отвести иноземцам лучший терем усадьбы. Поставлен он был в верхней связи боярских хором, в пол-яруса выше главной залы. Так гостям будет спокойнее и от домовой суеты подальше, рассудили Прасковья Игнатьевна и ключница. С утра дворовые девки вымели и выскоблили пол, застелили персидскими коврами, а в центр стол с блюдами из серебра и кубками из венецианского стекла поставили. Следом розового масла в светильники для хорошего духа подлили, в углах вышитые мешочки с чабрецом и полынью повесили, лучшие стулья с подушками из шелка принесли, а во второй половине две кровати с перинами и подушками из гусиного пуха разместили. Красота, да и только, так и царей принимать не зазорно!

На следующий день появились иноземцы: двое господ и слуга. Итальянцы оказались людьми приветливыми, хотя немного заносчивыми. Но к этому в Москве уже привыкли. Так уж повелось, что всяк со своим законом да норовом приходил. Вот и итальянцы: во-первых, второй стол потребовали, ковры убрали, якобы только пыль от них, чабрец и полынь своими снадобьями для хорошего духа заменили. Про слугу сказали, что не с челядью внизу, а с ними спать будет. Варвара удивилась, но слова поперек говорить не стала. Тем более, палаты иноземцам понравились. Даже на слово приветливое разорились: мол, и усадьба в порядке, и дворовые чистые да приветливые, и вообще для души приятственно им будет в таком месте располагаться. А от вида, открывавшегося из окон терема, так вообще в восторг пришли. Шутка ли сказать, весь Кремль белокаменный с церквями да Москва-река как на ладони!

Людьми они оказались негромкими и нешумными. Спускались только к трапезе, а так все в своей светлице сидели. На столах свитки да холсты огромные разложили. На стенах рисунки странные и инструменты диковинные повесили. Варвара, на всякий случай, боярыне пожаловалась, мол, не бесовское ли какое дело. Но та только прикрикнула на служанку, мол, одним топором белокаменную церковь не выстроишь. Для этого людей всяким наукам научают, и нечего в учении одно дьявольское наущение видеть. Варвара губы сжала в ниточку, но боярыне возражать не стала, хотя сама про себя решила тайно за чужеземцами понаблюдать. Всякое может быть, лишний пригляд никогда не помешает.

Глава 3

С утра Анна закрутилась в вихре неотложных дел. Сначала надо было выбрать, каким путем отправить послание Паоло. Задача была не из простых, учитывая, что с одной стороны носить все это должно было вид самый невинный, но с другой, дойти достаточно быстро до адресата. Решила отправить с посольством воеводы Дорогомилова. Воевода был был заклятым врагом Софьи. Поэтому вряд ли ему придет в голову, что с его помощью переправляют нечто крамольное. С письмом отправила пару редких рукописей с описанием растений Московии, в которые и вписала нужные слова на персидском, обозначив значком. Об интересе Паоло к естествознанию знали все окружающие. Даже если люди Дорогомилова и поинтересуются, то ничего предосудительного не найдут. В конце концов, верховная боярыня княгини Софьи имела право отправить своему другу редкие рукописи в подарок.

Первая гора с плеч верховной боярыни свалилась, и Анна сразу почувствовала облегчение. Следующей задачей было навестить братьев Альбинони. Нужно было убедиться, что дорогие Софье гости размещены со всеми удобствами и нужды ни в чем не испытывают. А заодно и присмотреться повнимательнее к Лыкову. Анна была уверена, что ничего интересного про убийство Бориса Холмогорова не узнает, но попытаться все-таки стоило. Быстрым шагом боярыня вышла из дворца и направилась к себе. Правда, зайдя в отведенные им с Василисой палаты, сморщилась и сразу же заткнула уши. У ее преданной служанки, по всей видимости, было лирическое настроение.

Надо сказать, что несмотря на преданность и исключительную ловкость карлицы, у нее все-таки было несколько слабостей, доставлявших некоторые неудобства ее хозяйке. Первым пристрастием была беззаветная любовь Василисы к музыке. Проблема была в том, что любовь была настолько же беззаветная, насколько безответная. Музыкальный слух у маленькой женщины не просто отсутствовал начисто, а находился где-то в отрицательных величинах. То есть, если про неспособного к музыке человека говорят, что ему медведь на ухо наступил, то по Василисиным ушам протопталась целая стая экзотических животных, называемых слонами. Но это никак не помешало упрямой карлице вбить себе в голову, что ей подвластны любые музыкальные инструменты.

"Естественно, подвластны, – думала с оттенком безнадежности Анна, – тем более, что ни у лютни, ни у виолы, ни у свирели выбора совершенно не было". Поэтому в минуты лирического настроения карлицы всем оставалось только зажимать уши и исчезать под любым удобным предлогом из покоев. Гусли издавали дребезжание плошек и чашек, свирель выводила кладбищенские вопли, музыка лютни напоминала артель жестянщиков в разгаре рабочего дня, ну а виола производила такой набор звуков, словно кто-то тянул за хвосты целую дюжину облезлых уличных котов.

Следующей страстью было пение. Поэтому в особо грустные минуты, а надо сказать, что по характеру она была скорее не шутихой, а трагической актрисой, Василиса пела, подыгрывая себе на лютне. В такие минуты, а то и часы, из дома можно было выносить не только святых, но все, что под руку попадется. Голос у Василисы отличался такой пронзительностью, и пела она настолько фальшиво, что даже кремлевские палачи, к воплям, понятное дело, привыкшие, не выдерживали и бежали куда глаза глядят.

Правда, нужно было отдать должное ее самокритичности. Василиса признавала, что петь не умеет. И подвергала этой пытке свою госпожу только в самых крайних случаях зеленой тоски. Хотя у этой страсти были определенные плюсы. Им отвели покои в самом дальнем уголке раскиданных как попало дворцовых построек. Анну это вполне устраивало. Находиться непосредственно под оком Софии ей нравилось все меньше и меньше.

Боярыня все-таки нашла в себе мужество разжать уши и решительным шагом зашла внутрь помещения. Времени спасаться бегством у нее не было. На этот раз Василиса терзала свирель. По всей видимости, воображала себя пастушкой в окружении преданных фавнов. Буколическую картину дополнял подвывавший музыке приблудившийся неизвестно откуда пес. По его вдохновенной морде было понятно, что все это ему очень даже нравится.

– Василиса, нам нужно уходить, я же тебя предупредила! – нарушила идиллию Анна. – Нужно проверить, как устроился Альбинони у Лыковых.

Кладбищенское завывание прекратилось, пес обиделся и залаял на верховную боярыню. Но пришедшая в себя Василиса пнула товарища с наслаждением ногой и вытащила его за загривок во двор. Потом также деловито накинула легкую душегрейку и повела барыню к Лыковым.

Привычная Василиса, изучившая все улочки и закоулки Москвы как свои пять пальцев, катилась шариком впереди. Анна еле поспевала за карлицей. К счастью, дворянин Государева двора жил недалеко от Кремля, и большая часть дороги проходила по деревянным мостовым. Правда, часть досок прогнила, и зазевавшие прохожие частенько проваливались в грязь. Дожди в октябре были обильные, а морозы еще не подоспели, поэтому коричневую глинистую почву основательно развезло. Анне приходилось быть вдвойне осторожной. Там, где легкая как перышко Василиса проходила без помех, Анна вполне могла завязнуть по колено.

Наконец показались окруженные частоколом хоромы дворянина Лыкова. Ворота отворились бесшумно, во дворе царила обычная для больших дворов суета, на их приход никто не обратил особого внимания. Только одна девка мельком взглянула на пришедших и нырнула куда-то в погреб. Оттуда тут же выскочила дородная женщина, занимавшая, судя по всему, особое место в поместье, следом показался высокий мужчина того же возраста, скорее всего тиун (управляющий – прим. автора), во всяком случае одет он был в хорошо скроенный кафтан и держался с достоинством. Они вопросительно посмотрели на пришедших, оценили богатую одежду Анны и поклонились. Первой заговорила женщина.

– О ком прикажете доложить, госпожа?

– Скажи, что верховная боярыня княгини Софьи Анна Рикарди пришла проведать итальянских гостей.

Женщина с еще большим почтением поклонилась и с неожиданной легкостью взлетела по высокой лестнице на крыльцо с искусно вырезанными из дерева витыми колоннами. Мужчина за ней следовать не стал, поклонился в свою очередь и удалился. Пока докладывали о ее визите, Анна с интересом огляделась. Внутренний двор был мощен досками и чисто выметен, никаких следов ни бурьяна, ни птицы, путавшейся под ногами, не было. Дворовые постройки были хорошо организованы, а не разбросаны как попало, как это водилось по обыкновению в большинстве дворянских или более богатых боярских дворов. Клети для припасов располагались по левую сторону от дома, конюшня по правую, а коровник и птичник были убраны на задний двор. Сам дом был двухэтажным, украшенным богатой резьбой, с окнами из венецианского стекла и высокой крышей. Не привыкшая к такой аккуратности Анна порадовалась за итальянцев. Хозяева были людьми богатыми и рачительными. Внутри дома была также чисто, как и снаружи. Пол был устелен цветными коврами. Двери были дубовыми с изящной резьбой. Стены покрыты богато вышитыми покрывалами. Ну что ж, за итальянцев она могла не переживать. Варвара оставила Анну со служанкой в трапезной. Впрочем, хозяева долго себя ждать не заставили. Лыков прибыл сразу же, не заставляя гостий ждать больше положенного. За ним еле поспевала его жена Прасковья Игнатьевна – ширококостная женщина лет сорока, с густо, по московской моде подведенными бровями и неумело нарумяненными щеками. На ней была парадная шелковая рубаха и два платья, одно шерстяное, другой парчовое. Явно старалась, но результат оставлял желать лучшего. Московской модницей жена Лыкова не была, в миру появлялась редко и больше всего была озабочена судьбой единственного сына, в котором души не чаяла. Лыков же старался всячески быть на виду, благо дело сравнительно недавно заработанное состояние позволяло. Своим столом заправлял ловко, умел так дело справить, что и купцам подати были под силу, и царская казна пополнялась, ну и про собственный карман не забывал. Всеми этими сведениями Анну снабдила вездесущая Василиса.

Пока Анна вежливо поддерживала обязательный в этих случаях обмен учтивостями, Василиса исчезла. Маленькая служанка прекрасно знала свою часть задачи: разговорить дворню, попытаться войти в доверие к стряпухе, истопнику, конюху, ключнице и прочим важным людям, которым жизнь поместья зачастую была известна лучше хозяев. И кто, как не Василиса, обладал счастливой способностью налаживать мосты и обретать связи в рекордно короткие сроки в любом месте и с любыми людьми. Наконец, пришло время отвести верховную боярыню к братьям Альбинони. Разместили итальянцев в тереме, располагавшемся в верхней части боярских хором. Сначала ее провели по просторным и теплым сеням, связывавшими терем с остальной частью дома. Потом она уже одна поднялась по дубовой лестнице с богатой резьбой и постучала в дверь. Итальянцы, предупрежденные слугами, уже ждали гостью.

– Проходите, боярыня Анна, – учтиво пригласил ее Луиджи, старший из братьев, и вежливо поклонился.

Анна уже встречала братьев во дворце, но первый раз ей представилась возможность увидеть соотечественников за работой. Она с интересом огляделась. Взгляд сам собой остановился на рисунке, развернутом на огромном обеденном столе рядом с небрежно свернутыми свитками. Снедаемая любопытством, она сократила обмен учтивостями, второпях расспросила братьев, довольны ли они жизнью у Лыковых, и попросила разрешения рассмотреть проект повнимательнее. Пухленький Луиджи только улыбнулся в ответ на такое неофициальное поведение Верховной боярыни и провел молодую женщину к столу.

Анна взглянула на рисунок и потрясенная замерла. Церковь была небольшая, но все ее части находились в такой гармонии, что, казалось, были нарисованы нечеловеческой рукой. Высокий расписной шатер дополнял картину. Ничего подобного она ни разу в жизни не видела. Талантом архитектора старший Альбинони сплел воедино и восточную узорчатость, и изысканность простого белого камня, и радостную песню позолоты.

– Разве возможно все это выстроить? – изумилась она.

– Лоренцо все рассчитал. А я привык полагаться на моего брата как на самого себя, – уверенно ответил Луиджи, развертывая перед боярыней густо испещренные странными формулами свитки, а Лоренцо, скрестив на груди руки, спокойно наблюдал за сценой, время от времени вставляя небольшие замечания. Голос Луиджи был хрипловатым и словно немного надтреснутым. Лоренцо же щебетал маленькой птичкой. Да и внешне походил на птицу: маленький, с остреньким, словно всегда готовым клюнуть, носиком, таким же остреньким безбородым подбородком и маленьким ротиком. Старший же брат был более степенным, неторопливым, говорил размеренно, складывая пухлые, почти женские ручки на кругленьком животе. И в который раз Анна изумилась таланту братьев Альбинони. Если один был артистом, то другой – настоящим ученым и изобретателем.

Теперь верховная боярыня лучше понимала значение, которое придавала Софья деятельности двух итальянцев. Если проект воплотится в жизнь, то Москва единственная в мире будет обладать невиданным сокровищем. Во всяком случае, ничего подобного она никогда не видела. Гармония, простота и изящество форм стали самим воплощением молитвы, вознесенной к небу, словно все надежды неприкаянной человеческой души воплотились в едином порыве архитектурного гения Луиджи Альбинони.

– Это настоящее чудо!

Искреннее восхищение Анны доставляло видимое удовольствие Луиджи. Он волновался, словно ученик перед учителем, описывая внутреннее и внешнее убранство и в конце добавил:

– Это храм Богородицы. У нас с братом особенное отношение к Пресвятой Деве. Для нас она стала настоящим светом, покровительницей и заступницей! Я всю жизнь мечтал построить посвященный ей храм, и вот, благодаря вашей княгине, наконец, моя мечта исполнится… – тут голос его дрогнул, и он заморгал часто-часто, безуспешно пытаясь скрыть набежавшие слезы. И словно спала маска степенности и неторопливости, которая скрывала истинные чувства Луиджи Альбинони. Анна перевела взгляд на набухшие и воспаленные от усталости глаза младшего брата и только в этот момент отдала себе отчет, что, несмотря на внешнюю беззаботность, итальянцы работали день и ночь как проклятые, вкладывая весь свой талант и отдавая все силы тому, что было для них настолько важно.

В едином порыве ей захотелось помочь.

– Может быть, я смогу вам найти более подходящее место для работы? Все-таки у Беклемишевых было гораздо более просторно… – и неожиданно для самой себя спросила, – а почему вы решили съехать от Беклемишевых?

– У них все было слишком церемонно, а мы люди непритязательные, больше привыкли к простоте, и здесь нам очень нравится, и дворянин с женой очень стараются, так что не беспокойтесь, боярыня Анна, – с деланной легкостью ответил старший Альбинони, но младший долгим испытывающим взглядом посмотрел на молодую женщину.

Такой ответ показался Анне по меньшей мере странным, и изящество одежды ее соотечественников говорило скорее о противоположном, но продолжать дальше она не стала. Почувствовав внезапную холодность своих соотечественников, боярыня предпочла раскланяться, оставив гостей обживать отведенные им покои. Она развернулась и только в этот момент заметила, что в комнате находится еще кто-то. Высокий худой мужчина с глазами преданной собаки терпеливо стоял в стороне. По всей видимости это и был слуга братьев – Марчелло, с которым Альбинони не расставались ни на миг. Он с обожанием смотрел на своих господ и ждал приказаний.

– Марчелло, проводи боярыню, – не приказал, а скорее попросил Луиджи.

Марчелло, вежливо поклонившись, открыл дверь. Анна вышла, слуга двинулся за ней. Она улыбнулась про себя. Марчелло мог дать фору Василисе, насколько карлица умела передвигаться неслышно, настолько Марчелло производил шума не больше маленькой мышки. У Анны почему-то возникло сравнение с привидением. Даже дрожь прошла по телу от такого сравнения. И еще почему-то в голову пришла мысль, что аскетичный слуга прятал под своим одеянием власяницу. Настолько он казался отрешенным от всего мирского. Намотанные на левую рук четки-розарий только дополняли сравнение с монахом. Во всяком случае, видеть слуг с четками ей приходилось нечасто. Не был ли Марчелло в прошлом послушником или монахом-расстригой? Но если и был, то поменял служение богу на служение братьям Альбинони. Одна-единственная забота наполняла его существование – это комфорт, покой и довольство его господ. Иметь такого преданного слугу… Братьям можно было только позавидовать.

Отослав Марчелло, Анна отправилась вниз. В главных покоях Анну поджидала хозяйка дома.

– Пожалуйте, боярыня, к ужину. Откушаете с нами, чем бог послал, не обидьте, от всей души просим, и служанку вашу тоже приглашаем, – распевно произнесла Прасковья Лыкова и поклонилась зачем-то чуть не в пояс.

Непривыкшая к таким почестям Анна поспешила согласиться. Ей было неловко. Она предпочитала всегда находиться в тени и хотя называлась верховной боярыней, но никакого особенного решпекта к себе не требовала.

– Останемся, с удовольствием останемся, – ответила она.

– Спасибо за честь, – расплылась в улыбке Прасковья.

– Пока я, с вашего разрешения, пожалуй, выйду во двор, прогуляюсь. Если увидите служанку мою, Василису, то отправьте ко мне.

– Конечно, конечно, – закивала головой Лыкова.

Во дворе Анна присела под начинавшей желтеть липой и задумалась. Мыслями возвращалась к оставшейся на столе рукописи и спрашивала себя в который раз: стоила ли игра свеч? Не попалась ли она на выдумки очередного шарлатана. Даже если и жил врачеватель много веков назад, от древности шарлатан не становился целителем. Мысли перескочили на смерть Бориса Холмогорова. Софья желала, чтобы она попыталась узнать побольше. Хорошо бы расспросить тех, кто работал с молодым писарем. От размышлений ее отвлек давешний мужчина, которого она видела в самом начале. Недолго думая, подошла.

– Вы тиун Лыковых? – прямо, без церемоний, спросила она.

– Нет, я здесь, как и вы, с визитом. Иван Мельников, подъячий приказа Большой казны, – поклонился мужчина.

Анна удивилась, на ловца и зверь бежал. Только подумала расспросить тех, кто работал с Холмогоровым, как судьба ей послала ближайшего помощника Лыкова.

– Анна Рикарди, – представилась она, – служу великой княгине.

– Ну кто же вас, дама Анна, не знает, вы всем на Москве как наипервейшая помощница цесаревны Софьи известны! – улыбнулся подъячий. – Пришли гостей царевниных проведать?

– Да, и не только, – подтвердила она. – А вы с делами к Михаилу Степановичу?

– Конечно, конечно, – торопливо закивал Мельников, – хорошо устроились ваши гости?

– Лучше быть не может, – похвалила Анна Лыковское гостеприимство и, не откладывая в долгий ящик, спросила, – кстати, раз вы в приказе работаете, тогда Бориса Холмогорова должны были хорошо знать?

Тень промелькнула по лицу Мельникова, он побледнел и торопливо перекрестился.

– Не дай Господи, никому смерть такую лютую принять!

Анну что-то насторожило, но она не могла понять, что, поэтому подъячего решила не отпускать.

– Вы товарищами были?

– Какими товарищами мы могли быть?! Он меня на два десятка лет моложе, знал так себе, его недавно в приказ взяли, Бориску-то, по Михаила Степановича пожеланию.

– Дворянин Государева двора с отцом его воевал, не так ли?

– Точно.

– И как Борис работал, с кем в вашем приказе дружил?

– Трудился, как на духу, боярыня, скажу, так себе, но о мертвых или хорошо говорить надо, или ничего, поэтому ничего говорить не буду, грех это.

– В правде греха нет, – возразила Анна.

– А зачем вам Бориска сдался? Или ваша княгиня в смерти Холмогорова решила разобраться?

– А хоть бы и решила, – заявила Анна, решившая вокруг да около не ходить, – расскажите-ка мне все, что вам известно. Вы когда его в последний раз видели?

– Так вечером и видел, он должен был бумаги переписать, а ничего не переписал, сказал, что мол, завтра перепишет, потому как встреча у него важная, торопился.

– Он волновался, тревожился?

– Да нет, как завсегда был, я ему пенять стал, мол, опять работу не выполнил, а он мне: «Ты мне, Ванька, не указ, знай свое место! Думаешь, если из холопов выслужился, так боярскому сыну указывать можешь! Не бывать такому!» Так и ушел, больно высоковыйный Бориска был, все своим родом кичился, а за душой-то ни гроша, сапоги дырявые. Правда недавно сафьяновые сапожки себе приобрел да кафтан новый, рубашки стал шелковые носить, в общем приоделся…

– То есть у него деньги появились?

– Появились, – подтвердил Мельников.

– Откуда?

– А шут его знает, вроде жалованье ему никто не повысил, и для просителей он не старался, в нашем деле так бывает, грамоту правильную торговому или ремесленному человеку выправишь, он тебе хорошо заплатит. А Бориска никогда перед купцом шапку бы ломать не стал! Гордый больно и ленивый в придачу! Да и, если уж совсем честно, так и в грамоте не больно силен был Бориска, я ему завсегда самые легкие дела давал, в которых важности никакой.

– Может быть, наследство получил?

– Об этом бы Михаилу Степановичу известно бы стало.

– Воровал? Вы немаленькими деньгами ворочаете.

– Чтобы у нас под носом! Не бывать этому! У нас копейку не умыкнешь!

Анна подумала про себя, что Лыков вполне успешно умыкал, и не только копейку, но вслух произнесла другое.

– Значит, откуда у Холмогорова появились деньги, вам неизвестно?

– Нет, поклясться могу!

– Ну а Глеба Добровольского знаете?

– Борискиного дружка-то? Как не знать, они как два пальца одной руки были, особенно если глупость какую сотворить да по красным девицам пошляться! – с презрением выговорил Мельников, на этот раз правилом – о мертвых хорошо или ничего – не утруждался.

– Тогда, может быть, деньгами Холмогорова Добровольский снабжал?

– Глебка, конечно, не такая голь перекатная, как Бориска, батюшка его разрядным дьяком был, семье немалое состояние оставил, и пару деревенек в кормление государь ему за службу выделил, но год как преставился, а семья большая, так что не до жиру, чтобы еще Глебкиному дружку сапожки сафьяновые покупать! – убежденно произнес подъячий.

– Хорошо, если что-то вспомните, знаете, как меня найти.

– Знаю, боярыня, а теперь разрешите откланяться.

С этими словами подъячий скрылся за воротами. Анна, довольная новыми сведениями, поднялась в господские покои.

Ужин начался с нескольких чарочек удивительно вкусного меда. Пища была хорошей, обильной и очень вкусной: молочный поросенок с гречневой кашей, утка с яблоками, запеченые белые грибы, блины с вареньями и моченой ягодой. Ели молча, только итальянцы изредка обменивались короткими фразами, да Прасковья Игнатьевна уговаривала гостей не стесняться и отведать то или иное кушание. Анна исподтишка разглядывала участников обеда. Грацией хозяин дома не отличался, а напоминал скорее ярмарочного медведя, грузный, неповоротливый, густые кустистые брови нависли над небольшими глазками болотного цвета, широкий нос и длинная каштановая борода дополняли картину. Особая приветливость ему тоже не грозила, на гостей поглядывал неодобрительно, зато аппетитом обладал отменным. Огромные куски исчезали с серебряного блюда с необыкновенной скоростью. Прасковья Игнатьевна была потоньше и явно хитрее собственного мужа. Гостям старалась угодить, а Анне понравиться. Боярыня уже была в курсе попыток Лыкова выправить чин сыну Василию. По словам Софьи, отрок был представлен молодцем и умницей. Оказался же долговязым нескладным юношей с прыщавым лицом и робкой улыбкой. Красоты особой не было и в помине, как, впрочем, и широкого размаха в плечах. Правда, улыбка Анне понравилась, искренняя, хорошая улыбка.

– Давно я так вкусно не ела! – с чувством произнесла верховная боярыня.

– Спасибо на добром слове, – расцвела Прасковья Игнатьевна. – Степанида наша – наипервейшая московская стряпуха. Мы далековато от Кремля живем, вот и перестали с княжеского стола кормиться. А что, так удобнее, хоть и расходов больше, да никому не в обузу.

– Степанида, конечно, заморским яствам не обучена, вы уж извините, – с ложной скромностью заявил Лыков.

– Если хотите, Марчелло вашу стряпуху новым блюдам научит? – с невинным видом заявил Лоренцо.

– Конечно, конечно, – несколько растерянно закивала головой Прасковья Игнатьевна.

– А нам и так подходит! – зыркнул на жену Лыков и побагровел.

Лоренцо улыбнулся, ему похоже нравилось подначивать хозяина, но Луиджи тут же произнес примиряющим тоном:

– Степанида – замечательная кухарка, мы так вкусно и за княжеским столом не едали!

Анна пришла на помощь Луиджи и перевела разговор на другую тему.

– Я только что с вашим помощником, Иваном Мельниковым, познакомилась. Расторопный у вас подъячий.

– Вы Ваньку в приказе видели?

– Нет, у вас, разве он не к вам с докладом приходил?

– Ко мне? – удивился Лыков, – Прасковья, ты Ивана видела?

– Видела, – успокоительным тоном произнесла жена, – он тебя не застал, а как боярыню увидел, решил, что тебе не до него.

– И правда не до него, – согласился дворянин Государева двора.

Вечер опустился быстро, ужин закончился, соотечественники Анны распрощались со всеми и отправились к себе. Анна осталась, выбирая момент для ухода. Слово за слово заговорили о будущем Василия. Тут Прасковья Игнатьевна не удержалась и поклонилась гостье.

– Вы бы, боярыня, слово за Васеньку нашего замолвили во дворце. Все знают, как вас князь с княгиней жалуют! А мы уж вам так благодарны будем, век не расплатимся! Единственный у нас Васенька, сыночек, одна кровиночка! Помогите, боярыня!

Василий зарделся и насупился, а Анна согласно закивала.

– Конечно, замолвлю, слово-то как не замолвить, а тебе, Василий, какое дело во дворце по душе?

– Да не хочу я во дворец! – неожиданно выдал Василий, а Прасковья Игнатьевна только охнула и ткнула сыночка в бок, но он, не обращая никакого внимания на мать, продолжал.

– Мне бы, боярыня, кузнецкому делу обучиться, хочу оружейником стать, все про булат синий и красный узнать и научиться его делать! Чтоб саблям моим и пикам износу не было!

– Булат?! – удивилась Анна, – что ж, я подумаю…

– Да не слушайте вы его, боярыня, сам не знает, что глаголит! – заорал Михаил Степанович. – Не бывать такому, чтобы сын дворянина Государева двора на заднем дворе весь в золе ходил! Ты куда смотрела, мать!

– Погоди при гостях-то шуметь! – одернула мужа Прасковья, дворянин только глаза выпучил и заткнулся. – Спасибо, вам боярыня, что уважили нас, а Васятку не слушайте, чего только по молодости и по глупости в голову не втешмятится!

Анна, наконец, поблагодарила хозяев и отправилась на поиски Василисы. Спустилась по добротной деревянной лестнице в подклет и двинулась на раздававшиеся голоса. Странная картина открылась ее глазам. Огонь, потрескивающий в печке, и неровный свет двух лучин освещали лица слушавших багровым пляшущим пламенем. В центре круга сидела Варвара-ключница и рассказывала что-то неторопливым, заволакивающим голосом. Анне стало интересно, и она решила не разрушать своим появлением царившую в помещении атмосферу загадочности. Она притаилась и прислушалась. Голос Варвары звучал низко и волнующе.

– А ночь завтра будет особенная, многие про нее слышали, а вот что она означает не каждый знает…

Слушавшие благоговейно молчали, стараясь не упустить ни одного Варвариного слова.

– Завтра последний день месяца, который наши предки листопадом величали, а послезавтра первый день груденя (1 ноября – прим. автора), когда зима в свои права вступает. А ночь, между ними, будет непростая.

– Мне всегда бабушка в эту ночь про судьбу спрашивать велела, – робко произнес в углу девичий голос.

– Правильно тебе, Глашка, бабушка говорила. Деды и бабки наши знали о чем говорили. Эту ночь Велесовой называют, и великая сила в ней сокрыта! В нее души наши предков приходят к нам, чтобы помочь, благословить и предупредить, поэтому поставьте на ночь угощения на стол, даже просто хлеб с водой, если ничего другого нет. Так усопшим своим уважение и любовь покажете, что помните их, что нить жизни, которая от них к вам идет, не прервалась.

– А еще мне бабушка говорила, что в эту ночь гадать даже получше, чем в ночь под Рождество, – добавила Глашка, слушавшие загомонили, и, гордая вниманием, девушка добавила, – особенно если про девичью судьбу загадывать.

– И это правильно, в Велесову ночь гадать – судьбу узнать! Да только непростое это дело, в эту ночь тайные двери открываются, и навь в явь приходит, а вместе с навью не только наши умершие, которые добра нам желают, но и мраконосы с мороками, да мавки с кикиморами, нечисть всякая на волю вырывается, поэтому не всякому в эту ночь гадать позволено!

– А тебе, Варвара, позволено? – спросил из темноту чей-то женский голос.

Варвара внимательно посмотрела на спрашивавшую и после недолгого молчания ответила.

– И мне не всегда позволено, только я сегодня в храм ходила, все мои грехи отмолила и милостыню раздала, теперь смогу, хоть и непросто это все!

– А на мою судьбу погадаешь? – со смешком спросил ломающийся юношеский голос. – Может, я на царевне или на купчихе разбогатой женюсь и буду как сыр в масле кататься!

– А на твою судьбу, Федька, и гадать не стоит, ты и так у Степаниды как сыр в масле катаешься, куда еще тебе! Только и работы, что юбку задирай, всякий сумеет!

Люди загоготали, только одна здоровая баба в расшитой петухами рубахе, видимо та самая стряпуха, вскочила вся красная и полезла на ключницу.

– Ну и язык у тебя, что жало змеиное! Гляди, Варвара! Думаешь, на твой роток платок некому будет накинуть?

– А ты попробуй, Стеша, накинь! – встала во весь рост Варвара, не отводя от стряпухи жесткого как кремень взгляда. Степанида не выдержала, разразилась бранью, но отступила, а потом и вообще выскочила прочь, чуть не снеся прислонившуюся к притолоке Анну.

– Да ну вас, бабы, ты лучше нам сказку какую расскажи, Варвара, давно обещала нам новую сказку рассказать! – глухим голосом бухнул здоровый седовласый мужик, лицо которого освещало печное пламя.

– Точно, расскажи, – загомонили остальные.

Варвара обвела всех взглядом, потом неожиданно кинула взгляд в сторону Анны и хищно улыбнулась.

– Ваша воля, сказка так сказка. Только на этот раз она будет не про богатырей-царевичей, а про то, как есть на небе рядом со Становищем три звезды яркие. Звезды эти особенные, потому как не звезды это, а души девичьи, души трех сестер, поэтому и зовутся звезды эти "Девичьими Зорями". Есть о них сказание старинное, заветное… – распевно начала ключница, голос ее зазвучал по-новому, и в этом голосе был слышен странный вызов, и еще она смотрела в сторону Анны, словно рассказывала эту сказку для нее с одной ей известной целью.

– Жили-были на белом свете три сестры, родством и дородством – сестра в сестру. Давно ли это было, недавно, не ведаю, да только все кругом на них удивлялися. Жили они в одном дому-терему, без отца, без матери. Сами домом правили, сами пахали-сеяли, сами хлеб продавали. Проторили к сестрам дорожку свахи-сваты, да было им все диво дивное. Придут к воротам – ворота сами отворяются; пойдут к дверям – двери сами отойдут настежь; взойдут в избу – в избе нет ни живого, ни мертвого, как после мора страшного. Постоят, постоят, так и пойдут ни с чем. Выйдут на улицу, посмотрят на окна, а у окон сидят три сестры и вместе одну кудель прядут. Посудили-порядили бабы-свахи и решили, что не иначе как эти три сестры – самые настоящие ведьмы. Попугались, да потом надумали сжить девок со свету. Чего только не придумывали, лишь бы загубить их. И святой водой пороги опрыскивали, и сон-травой заговоренной обмахивали. Даже огонь пробовали: поджигали то городьбу, то избу девичью, да только и огонь их не брал. По знахарям-ведунам хаживали, и те ума не приложат, что с тремя сестрами сделать! Увидали-подглядели однажды ночью зоркие бабьи глаза, что летит поднебесьем Огненный Змей и прямо к дому ненавистных им трех сестер: полетал-полетал, да и прочь полетел. Охнули бабоньки: и Змей проклятых не берет! Да только много ли, мало ли воды утекло, а умерли сестры. Как вместе жили, так вместе и умерли.

Анна слушала, потрясенная. Не ожидала от простой бабы такой велеречивости и такого воображения. Внезапно почувствовало чье-то присутствие за спиной. Оглянулась и вздрогнула, на нее внимательно смотрели черные глаза Марчелло. Когда он подошел, она не заметила. Варвара же, похоже, Марчелло заметила гораздо раньше Анны. И не для него ли она рассказывала эту сказку. Во всяком случае, она смотрела на него, радостно, победно улыбаясь. Марчелло ответил неожиданной, еле заметной улыбкой и, поклонившись Варваре, растворился в коридорном сумраке. В глазах Варвары промелькнуло разочарование, но она быстро справилась с собой и продолжила рассказ.

– … узнали тем временем свахи-бабы о том, что сестер не стало, пошли поглядеть на покойниц… пойти-то пошли, а самих страх берет, коленки сами собой подгибаются, а ноги идти не хотят. Решили послать наперед себя мужиков. Тем отказываться несподручно. Осенили себя крестным знамением да пошли к городьбе. Только подошли, городьба расступилась на четыре стороны. Страшно стало мужикам, да не отступишь, свахи-бабы сзади подталкивают. Подошли к избе – а изба в мелкие щепки рассыпалась. Смотрят, а посередине три гроба стоят, а в них словно молодые сестры лежат. Хотели подойти. Только двинулись, а вдруг объяло все пламенем горячим, подняло вихрем огненным и унесло в небо. В один миг все исчезло, словно и не было ничего. Тогда только догадались и мужики, и бабы-свахи, что сестры эти были прокляты на роду. Да и после смерти худое житье им досталось: век гореть зорями. Вот и горят с тех пор вместе, и люди мудрые их так и называют – Девичьими Зорями. И никто не знает, не ведает, за какое злодейство так были наказаны три сестры, да, видимо, страшное, нечеловеческое сотворили, от своей природы отказались, продали свою светлую голубиную душу за гордыню. Вот такая вот сказка, – улыбнулась Варвара.

– Мастерица ты сказки рассказывать, и у кого только научилась? – восхищенно произнесла уже ставшая своей Василиса.

– Матушка нас с сестрицей научила, вот и иногда тешу себя и других…

Весь обратный путь Василиса без устали восхищалась Варварой-ключницей.

– Большого ума баба и про Велесову ночь правильно все рассказывает, всем поместьем управляет, ей хозяева как самим себе доверяют. Всем бабам баба эта Варвара.

Анна со своей служанкой соглашалась, ключница была действительно женщиной незаурядной. Но думала больше о другом, об эскизе церкви, о разговоре с Иваном Мельниковым и еще о том, что все-таки случилось с молодыми писарями: Борисом Холмогоровым и Глебом Добровольским.

На следующий же день Василиса развернула бурную деятельность и ближе к вечеру не терпящим возражения голосом заявила:

– Ночь сегодня особенная, вы вчера Варварин рассказ слышали?

– Только не говори мне, что собираешься гадать? – с оттенком безнадежности в голосе заявила Анна.

– Собираюсь, еще как собираюсь, меня еще бабушка научила! – гордо заявила Василиса.

– И на чью девичью судьбу гадать собираешься?

– На вашу, а на чью же еще! Сколько вам еще в девках сидеть?

– Мне в девках очень неплохо сидится! Что ты еще выдумала! – попыталась было возмутиться Анна, впрочем, особенно она ни на что не надеялась. Позиции сдала быстро, предпочтя быстрое и бескровное отступление, предоставив своей служанке действовать на собственное усмотрение с одним единственным условием: ее, Анну, не тревожить. Василиса согласилась, а Анна закрылась в своей светлице, зажгла свечу и погрузилась в древний манускрипт. Но в голове непрестанно крутились вопросы, ответа на которые не было. Потом вспомнила Варварин рассказ и подумала, а что, если правда в эту ночь к ней могут прийти души дорогих ей людей, но как ни старалась, ничьего присутствия в светлице не почувствовала. Слишком далеко она уехала, неужели и для дорогих ей душ такое расстояние оказалось непреодолимым. Слезы навернулись на глазах, она всхлипнула и схватила четки, подарок Каталины. Закрыла глаза и зашептала молитвы, перебирая знакомые бусинки, чувствуя пальцами привычные щербинки. От сердца отлегло, словно мать-настоятельница издалека помогала своей воспитаннице забыться и не терять надежду. В соседней комнате раздавалось Василисино бормотание, периодически прерываемое завываниями, Анна неторопливо разделась, юркнула под меховое одеяло и забылась тревожным, неспокойным сном.

* * *

В поместье Лыковых вечер тоже близился к концу. Дворянин с женой отправились отдыхать. Стряпуха, поставив на ночь тесто, зевала во весь рот, собираясь в свою каморку. Федька крутился вокруг своей зазнобы, та только отмахивалась. Холопы и челядь разбрелись кто-куда. Варвара-ключница неторопливо обошла хозяйство. Все было надежно закрыто, огонь потушен, стражник с колотушкой на своем месте, птичник заперт на засов, кони в конюшне, коровы в хлеву. Что ж, теперь можно было и к себе. Но Варваре совсем не хотелось уходить с улицы. Она любила вечер, только сейчас она чувствовала себя свободной. Дневные хлопоты заканчивались, а до следующего утра еще оставалось время, когда она могла побыть самой собой, подышать полной грудью и помечтать. Уж очень везучий день получился сегодня у Варвары-ключницы. Так бывает: плывет удача, только и делай, что ворота пошире раскрывай, словно бабушка ворожит. Варвара тут же дала себе слово могилку покойницы убрать и крест новый поставить. Сестренке небось не до того, а она время найдет. Ей сейчас хозяева и слово-то лишнее сказать боялись.

Внезапно лицо ее помрачнело, но она тут же от тревожных дум отмахнулась. Она была умной и осторожной, да и сноровки ей было не занимать. Справится, еще как справится! Хотя сгустившиеся над головой тучи чувствовала. Рискованное дело она затеяла и не одно. Вспомнила последние слова Ивана. Холодок пробежал по спине. Потом тряхнула головой, словно отмахиваясь от тревожных дум. Нет, отступать она не будет, хватит, наотступалась. Всю жизнь склонив голову прожила, так к старости плечи расправит. Лыковы хоть ее и хвалили, а как не станет у нее сил, сразу на задний двор прогонят, и будет вместе с черной дворней маяться. А уставать она стала все чаще, да и ноги уже бегали не так резво, и руки подрагивали, и легкости в теле совсем никакой не осталось. Нет, пришло время своим домом зажить и собственную торговлю открыть. Она уже и лавку приглядела, вдова купца Фомы Демина продавала, третьего дня сходила, задаток дала, а остаток пообещала через неделю принести. Так сможет и свою жизнь устроить, и сестренке подсобить удастся. Слишком уж тучи над ней сгустились, вспомнила тревожное лицо сестры и помрачнела. Она должна была действовать, и чем быстрее, тем лучше.

Ключница зашла к себе, порылась в сундуке и вытащила зеркало в серебряной оправе. Приладила его на столе, зажгла еще одну лучину. «Время пришло», – сказала она сама себе. На душе стало тревожно, не любила она гадать, хоть и умела иногда лучше собственной сестры, несмотря на то, что для той это стало ремеслом. Так оно сложилось, с тех пор как маленькой девочкой увидела в воде что-то страшное, да такое, что вернулась домой с криком… Впрочем, не время в прошлое возвращаться, железо надо было ковать пока горячо, успеет еще поосторожничать и назад пооглядываться. Человек, которого она ждала, запаздывал. «А вдруг не придет? – промелькнуло тревожное. Но в дверь тут же постучали, Варвара вскинулась, вмиг забыла все страхи и кинулась открывать.

Глава 4

На следующее утро Анну вызвали к государыне. Верховная боярыня застала свою княгиню в личных покоях. Софья напоминала в этот момент кого угодно, но только не Великую княгиню московскую. В домашнем платье, простой душегрейке, без драгоценностей и с раскинутыми по плечам волосами она расположилась на ковре с дочерью Еленой. Маленькая княгиня полукругом разложила своих кукол и с увлечением рассказывала матери какую-то историю, а Софья с мягкой улыбкой слушала. При виде Анны Софья приподнялась, поцеловала дочь и подозвала мамок. Сделала знак Анне следовать за ней в маленькую комнатку, примыкающую к спальне, которая часто служила им секретным кабинетом. Там обернулась, и только сейчас Анна заметила, насколько Софья была встревожена. Причина беспокойства была совершенно неожиданная.

– Позавчера ты была у Лыкова, если не ошибаюсь?

Анна кивнула головой.

– Что-то не так с Альбинони?

– Не совсем, хотя все может быть… Этой ночью в поместье умерла Варвара-ключница. По моим сведениям, смерть неожиданная и несколько странная. Хотя, по утверждениям домашних, ее хватил удар.

– Удар?! – Анна покачала головой, припоминая живое лицо и легкие движения Варвары, – не похоже.

– Согласно моим данным, тоже сомнительно. Хочу, чтобы ты проверила. Я должна быть уверена, что жизни Альбинони ничего не угрожает. Тем более, плохое предзнаменование… – она запнулась, – нужно, чтобы ты убедилась, что смерть естественная!

Но по выражению лица государыни и по тому, каким тоном она произнесла слово "естественная", Анна поняла, что та сомневается. Софья обладала совершенно анормальным, дьявольским чутьем. Анна привыкла полагаться на интуицию государыни, поэтому и на этот раз, не споря, отправилась к себе переодеваться. На ее удачу Василиса ожидала свою госпожу в палатах. Анна коротко передала карлице услышанное от Софьи. Та только руками всплеснула.

– Вот беда-то! Так она нас хорошо привечала! – Внезапно глаза Василисы округлились. – Ой, барыня, а ведь ночь-то эта была особенная, Велесова ночь! А вдруг это духи с нави Варварину душу-то и уволокли! Свят, свят, свят! – мельницей закрестилась карлица.

– Сейчас молитвы читаешь, а ночью две свечи из самого лучшего пчелиного воска сожгла и блюдо из серебра сажей вымазала! – проворчала Анна.

Но продолжать не стала, Василиса воззрилась на свою боярыню с таким невинным видом, что призывать ее к совести было бесполезно. Тем более, что верная служанка не дала себе расчувствоваться, помня, что дело было важным, и в первую очередь ей надо было думать о собственной боярыне.

На этот раз у выхода из деревянных покоев их ожидала легкая повозка на летнем ходу, и до Лыковых они долетели вмиг, не заботясь о чавкающей под ногами прохожих грязи. Ворота усадьбы были широко распахнуты, и в них одна за другой въезжали нагруженные доверху телеги. Рядом с озабоченной миной стоял лучше других одетый седовласый мужчина, внимательно наблюдая за разгрузкой и отмечая что-то в длинном списке. Его она уже заметила раньше, судя по всему, этот слуга пользовался особым доверием хозяев. Дворовые суетились, не обращая никакого внимания на верховную боярыню и маленькую служанку. Василиса решительным шагом подкатилась к управляющему разгрузкой, потянула его за рукав. Тот оглянулся, заметил знатную гостью и мигом подлетел к боярыне. Анна в любезностях рассыпаться не стала. После краткого приветствия попросила отвести ее к хозяевам.

– Так барыня еще из церкви не возвращалась, а Михаила Степановича так рано дома не бывает, – с поклоном ответил слуга.

– Тебя как зовут?

– Артемий. Я за припасами наблюдать поставлен, к зиме готовимся.

– Тебе известно, кто я?

– Боярыня Анна, вы третьего дня к нам приходили, гостей наших заморских проведать. Их тоже в усадьбе нет, только слуга ихний тенью повсюду шныряет, позвать его?

– Не надо, Артемий, никого звать не надо, – успокоила Анна все порывавшегося услужить мужчину. – Ты мне вот что скажи. Правда ли, что ваша Варвара-ключница этой ночью умерла?

Артемий почему-то побледнел, потом, торопливо перекрестившись, закивал головой.

– Правда ваша, померла, а ведь еще вчера совсем здоровая была! Вот ведь как оно бывает, – добавил он почти философским тоном.

– Где она?

– Кто она? – не понял Артемий.

– Варвара.

– В холодную отнесли. Батюшку пригласили, он отпел, а потом и отнесли, завтра похороним, сегодня недосуг, хлопот много, – объяснил Артемий, словно Варварина смерть была всего лишь одной из многочисленных забот, ни больше ни меньше.

– Я могу увидеть ее каморку?

В первый раз какое-то подобие чувств отразилось на озабоченной физиономии слуги.

– А зачем вам она? – удивленно воскликнул он.

– Это приказ великой княгини!

– Раз так, то следуйте за мной.

Артемий услужливо заторопился, показывая дорогу. Крутая лестница из почерневшего от времени дерева вела вниз, в сложенную из красного кирпича подклеть, в которой располагались помещения для припасов и крошечные каморки привилегированных слуг. Тем, кто попроще, в боярском доме спать не полагалось. Артемий распахнул дверь в обиталище Варвары.

– Вот, глядите!

Горница Варвары была опрятна и убрана. Небольшая печка, стол с двумя стульями, два сундука и широкая кровать за занавеской. Пол укрывали цветные половики, в углу перед иконой Варвары-великомученицы все еще горела лампадка. Мирное, спокойное обиталище.

– Расскажите мне, что произошло, – обратилась она к стоящему рядом дворовому.

Тот был краток. Согласно его словам выходило, что слуги услышали крики Варвары, зовущей на помощь. Когда, взломав дверь, ворвались, ключница уже испустила дух.

– Все в комнате осталось, как есть?

Артемий задумался, потом зычно крикнул:

– Глашка!

На крик откуда-то выскочила веснушчатая девушка в линялом сарафане, показавшаяся Анне знакомой.

– Или сюда, – совсем другим, приказным тоном заявил он. – Скажи-ка тут все так и осталось с тех пор, как Варвару вынесли?

Та замялась.

– Говори! – потребовал Артемий, оглядываясь на боярыню.

– Евдокия приказала все со стола убрать.

– Евдокия у нас сейчас за ключницу, барыня с утра распорядилась, хозяйство-то вести надо, – словно оправдываясь развел руками Артемий. Анна только кивнула головой и уточнила:

– Что было на столе?

– Зеркало на столе стояло, – стала старательно отвечать Глашка, – поднос рядом серебряный и вода в нем странная, с золой перемешанная, и лучины по сторонам, и травы какие-то сушеные на столе были разбросаны. Вот мы с перепугу все и убрали. Евдокия испугалась, что если кто увидит, то Варвару хоронить откажутся!

– Хорошо, ты все точно запомнила, больше ничего не укрываешь? – как можно строже спросила Анна.

Глашка замотала головой.

– Чтоб мне на месте провалиться, если вру! – и перекрестилась для большей убедительности, и боярыня Рикарди, наконец, вспомнила, почему девушка ей показалась знакомой. Перед глазами встал вечер и Варвара-ключница, рассказывающая свои странные сказки.

– Не ты ли это спрашивала у Варвары про Велесову ночь? – спросила прямо.

Девушка воззрилась на Анну и медленно, неуверенно кивнула.

– И что гадать на девичью судьбу в эту ночь тебе бабушка завещала?

Глашка часто заморгала, но ни слова не сказала и только еще раз кивнула.

– Ты что это, дорогая, язык проглотила? Или, может быть, Варвара на твою судьбу гадала? – еще строже спросила Анна.

Глашка снова замотала головой.

– Что вы, тетенька, откуда у меня таким деньгам-то взяться?! Варвара ничего запросто не делала!

На этот раз ее голос прозвучал честно, и Анна оставила ее в покое. «О ком на самом деле заботилась Евдокия? О Варваре или о ком-то другом?» – промелькнуло в голове. Придет время – разберется. Затем окинула внимательным взглядом комнату. По давней привычке постаралась запомнить расположение мебели, немногочисленных вещей умершей. Память у нее была отменная, и ей было достаточно взглянуть один единственный раз, чтобы потом воспроизвести все увиденное. На этот раз ее способность мгновенно запоминать пришлась очень даже кстати. Она знала, что времени у нее немного. И без того ее желание увидеть жилище умершей вызовет толки и среди прислуги, и в семействе самого дворянина. Клетушка была освещена неверным светом трех лучин. Дневной свет еле пробивался через крошечное слюдяное оконце. Никаких следов борьбы, все было на месте. Еще раз внимательно осмотрела комнату. Подошла к столу, осмотрела кубок. Почерневшее от времени дерево на дне было сухим. Рядом стояла глиняная бутыль. Она поднесла сосуд к носу, судя по запаху – мед. Поколебалась, потом вылила несколько капель на запястье, попробовала. Никакого особого вкуса не почувствовала. Взгляд упал на небольшую бусинку, застрявшую в щели между досками стола. На всякий случай положила находку в поясной кошель. Пробежала взглядом по комнате. Обратилась к большому сундуку, в котором покойная хранила весь свои пожитки. Он был заполнен до отказа одеждой, а на самом дне старательно замотанные в белое полотно лежали пять серебряных рублей, тонкое золотое колечко и небольшая монетка, похожая на пражский денарий. Дальше наткнулась на небольшой берестяной свиток, он ее заинтересовал. Поднесла к неровному свету окошечка, прочитала и положила в свою сумку вместе с монеткой.

– Отведите меня в холодную, я хочу увидеть умершую, – коротко приказала она.

Артемий неожиданно воспротивился.

– Зачем вам, боярыня, видеть-то ее? Царствие ей небесное. Разве подобает знатной женщине на покойников-то смотреть?

– Это мне решать, – спокойно возразила Анна.

– Как вам будет угодно, – пожал плечами слуга, – отведу.

Выйдя во двор, нос к носу столкнулись со стряпухой Степанидой. Та была в распрекрасном настроении.

– Вот, боярыня приказала к Варваре ее отвести, – протянула Артемий, – Евдокию позови.

– А что Евдокию звать, я сама отведу, – вызвалась Степанида, Глашка следовала за ними.

– Покойница, царство ей небесное, добрая псица была, никому прохода не давала, вот сердце небось от усердия и прихватило! – насмешливо произнесла Степанида, откидывая рогожку, прикрывавшую тело.

Глашка побледнела и торопливо перекрестилась, отводя глаза, Степанида, наоборот, уставилась и усмехнулась. Вид мертвого тела, казалось, ее забавлял, и еще в глазах блестело нечто похожее на удовлетворение. Анна приподняла рубаху, тело было покрыто пятнами и ноги опухли. Вспомнила, как легко двигалась Варвара, нет, явно не от подагры. Анна нахмурилась, внимательно осмотрела лицо, ощупала шею, приподняла веки. Аккуратно, одними пальцами, приоткрыла рот покойной, провела пальцем по небу и по языку. Быстро наклонилась и обнюхала лицо покойницы. Еще раз приподняла веки и покачала головой. У Степаниды глаза сначала расширились, а потом понимающе сузились, и она усмехнулась, быстро перекрестившись. "Завтра по Москве пойдут толки, что верховная боярыня Софьи ведьма и чернокнижница", – тоскливо подумала Анна и поморщилась. Но другого выхода у нее не было. Интуиция Софью обманывала редко. И в данный момент важнее было разобраться, что в этой неожиданной смерти было не так. И Великая княгиня не ошиблась, сердце явно было ни при чем. Действие яда? Скорее всего. Но какого? Анна заколебалась, стоило показать Варвару одному из дворцовых лекарей или нет? Еще раз внимательно оглядела покойную и одним решительным жестом опустила дерюгу. Продолжая размышлять обо всем увиденном, достала из небольшой сумки, пристегнутой к поясу, небольшой флакончик и кусок светлого сукна. Налила несколько капель остро пахнущей жидкости на сукно и тщательно протерла сначала лицо, потом руки.

– Что ищите, боярыня, черт свою служку унес! Туда ведьме и дорога! – с непонятным торжеством произнесла Степанида и набожно перекрестилась. – А дом-то освятить надобно, как только похороним!

– При чем тут черт? – не поняла Анна.

– Как при чем?! – удивилась Степанида, – не зря люди про Велесову ночь говорят!

– Типун тебе на язык, Стеша! Что зазря напраслину возводишь! – попробовала вступиться за погибшую Глашка.

– А ты не защищай! Хозяева-то на Варвару как на икону молились, а сколько волка не корми, а он все в лес смотрит.

Степанидино злорадство Анна взяла на заметку. На память пришли слова Варвары о некоем Федьке, катавшемся как сыр в масле у Степаниды. Имела ли стряпуха отношение к неожиданной смерти ключницы? Женщины друг друга явно не любили, но одно дело не любить, а другое отправить на тот свет. Осмотрелась, больше оставаться в холодной надобности не было. Все, что нужно, она увидела, и все, что смогла, поняла. На выходе столкнулась с хозяйкой.

– Доброго дня вам, боярыня, что же вы наверх не поднялись? Если бы не Артемий, так и разошлись мы бы с вами! – певуче произнесла Прасковья Игнатьевна.

– Я обязательно бы поднялась к вам, просто мне сказали, что вы в церкви и пока не приходили.

– За упокой души Варвариной помолилась и свечечку поставила, кроме меня больше некому, – пояснила барыня и благочестиво перекрестилась, только на лице читалось явное и нисколько не скрываемое облегчение.

– Такую грешницу всем скопом отмаливать не отмолишь! – подала голос Степанида.

– Ты что тут, Стеша, забыла, али работы тебе не хватает? – будничным тоном, словно исключительно для проформы, произнесла Лыкова. – Ступай.

Прасковья Игнатьевна грустной не казалась, странно, вроде бы Варвара пользовалась безграничным доверием хозяев, и хорошие слуги на дороге нигде, даже в московском государстве, не валялись. «Хорошо бы понять, – пронеслось в Аниной голове, – ставила ли ты свечку за упокой души твоей ключницы или за избавление от нее?» Подумала и сама собственным мыслям удивилась. Нет, в этом поместье явно было трудно найти того, кого смерть ключницы огорчила, зато тех, кого обрадовала, и искать не надо было.

– Пожалуйте, боярыня, к нам, обед скоро будет готов, не обидьте! – пригласила Лыкова.

Анна согласилась, хотя есть ей хотелось меньше всего, но поговорить с обитателями дома следовало бы, да и ее поспешный уход мог быть воспринят как оскорбление. Кроме того, пока ничего путного узнать не удалось, вот и поговорит с хозяевами и итальянскими гостями за обедом. Правда, к ее разочарованию, никто о смерти ключницы за столом упоминать не собирался. Придется начинать самой, выхода у нее не было. Она вздохнула, прокрутила в голове возможные варианты и, наконец, решилась:

– Я послана великой княгиней, чтобы разобраться со странной смертью вашей ключницы.

– А что в ней странного? – удивился Лыков, – сердце, небось, прихватило.

– Она была отравлена, это убийство! – не стала ходить вокруг да около Анна.

– Отравлена! Убийство! – в один выдохнули присутствующие.

Непрестанно крестившаяся Прасковья стала напоминать ветряную мельницу, Василий пошатнулся, итальянцы переглянулись и побледнели, Лыков единственный, кто оставался спокоен, только заходившие под кожей желваки выдавали волнение.

– Кому она нужна, а Варвара-то? Зачем ее убивать? – возразил дворянин.

– Конечно, – подхватил идею Лыкова верткий Лоренцо и закрутил по своей привычке головой, – повод должен же быть какой-то. Возможно, что сама себя отравила. Ведь дверь, если слуги не врут, была заперта изнутри.

– Точно, наложила на себя руки, – поддержал брата Луиджи.

Анна скептически пожала плечами. Меньше всего Варвара была похожа на самоубийцу. Хотя ни от одной из гипотез отрекаться было не след. Пока она размышляла, ее молчание стало еще больше раздражать присутствующих. Все явно занервничали, и напряжение в комнате стало настолько ощутимым, что к нему можно было прикоснуться рукой. Верховная боярыня же никак не могла решить с чего начать. Софья откровенно дала ей понять, что необходимо в этом деле разобраться. У нее была уже полная уверенность в том, что Варвару убили. Но кто и зачем? Вечные вопросы.

– Я бы хотела сначала, чтобы вы мне рассказали, как прошел вчерашний вечер. Заметил ли кто-нибудь что-то необычное в поведении Варвары, – обратилась она по старшинству к хозяину дома.

Тот нехотя пробасил:

– Все было как обычно, да и откуда нам знать, Варвару мы к столу не звали, ела она с челядью внизу.

Слова боярина подтвердили Прасковья и Василий. Выяснилось также, что итальянцы ужинали у себя, к общему столу не спустились, для них специально стряпуха молочного поросенка с гречневой кашей приготовила, так как Лыковы в тот день ели только постное.

– Разве вчера пост был? – вырвалось у Анны.

– А как же? – не без дальнего умысла вставил Лыков, придав лицу подобающее в данном случае благочестивое выражение, – вы, боярыня Анна, к заморским порядкам привыкли, а в нашем доме все по исконному, вековому обычаю установлено, как наши богомольные деды-прадеды жили, так и мы живем!

Анна выругалась про себя. Оплошности ей было допускать не впервой, но эта была слишком явной. Показывать свое равнодушие к соблюдению постов было по меньшей мере неосторожно. На Руси верили истово, тщательно соблюдая каждый положенный по церковному уставу постный день. Прасковья Игнатьевна тем временем незаметно пихнула в бок своего благоверного. Тоже вздумал ближнюю Софьину боярыню жизни учить! И заторопилась отвлечь знатную гостю от неприятных слов собственного мужа.

– Только мне показалось, что Варвару что-то беспокоило. Странная она стала, то рада-радешенька, то глаза печальные и от испуга шарахается.

Анна тут же встрепенулась.

– Что с ней случилось?

– А вот это мне неведомо, – развела руками Прасковья.

– Мне придется вернуться и опросить всех ваших слуг, – как бы извиняясь произнесла Анна.

– А зачем это… – открыл было рот Лыков, но на этот раз получил такой сильный тычок в бок, что даже крякнул от неожиданности.

– Милости просим, – почти пропела Прасковья Игнатьевна, – что скажете, то и выполним, для нас ваше слово – приказ.

– А кто-нибудь из вас спускался в подклет?

Все только руками развели.

– А что нам там делать? – удивился Лыков. – У слуг своя жизнь, у нас своя.

– Я припасы с утра проверяю, а во всем остальном на Варвару как на себя полагалась, – пояснила Прасковья Игнатьевна. – День был особенный, так я духовные стихи Мише с Васенькой почитала, а потом на покой пошли. Ночь-то была непростая, опасная ночь!

– Это вы про Велесову ночь говорите?

– Про нее, – кивнула головой Прасковья и отвела глаза. – И Варваре сколько раз говорила, судьбу не искушать.

– Вы запрещали ей гадать? – удивилась Анна.

– Так разве запретишь, – развела руками Лыкова.

– Да все это бабьи побасенки! Велесова ночь! Домовые с кикиморами! – возмутился Михаил Степанович.

– Какая дикая страна, только дай волю, в лес побегут своим идолам молиться! – по-итальянски промолвил Луиджи, и братья понимающе переглянулись. Анна сделала вид, что не услышала, зато Лыков бросил черный взгляд, словно прекрасно понял, о чем перемолвились гости.

Понимая, что сегодня ей больше ничего не удастся добиться, Анна откланялась, предпочитая привести все свои мысли в порядок в собственной светлице. Верная Василиса, отсутствовавшая все время, пока ее госпожа провела в гостиной зале Лыковых, появилась именно в тот момент, когда Анна готовилась садиться в легкий возок. Но обратный путь провели молча. Анна думала, а карлица боялась потревожить хозяйку. Анну же не покидало ощущение, которое возникло только что в усадьбе. Ей стало казаться, что между ней и остальными выросла солидная, надежно сработанная стена молчания. И ничем эту стену не пробить, не проломить. Во всяком случае, никакой ниточки у нее не было и давать ее никто не собирался. Впрочем, в одном она была точно уверена: всем участникам было что скрывать. А значит, разобраться будет сложнее обычного. Ну что ж, бодро успокоила она себя, умение распутывать клубки у нее было, да и терпения было не занимать.

Вернувшись к себе, решила порасспросить подробнее Василису. Карлица явно отлучалась не зря.

– Барыню слуги любят?

– Как тебе сказать. Не злая она, Прасковья Игнатьевна, добрая и Бога боится, зла никому не причинит. Варвара ее правой рукой была. Кто говорит, что их водой не разольешь, а кто, наоборот, все про какие-то размолвки, мол, Варвара много на себя брать стала и Прасковьи Игнатьевны приказы все чаще оспаривала.

– И ей за это ничего не было? Варвара хоть и ключница, но простая холопка, неужели ее на место никто не ставил?

– Да, вроде, хозяйка ее усмирила. Прасковья Игнатьевна хоть на вид и глуповата, но не так проста, как кажется.

Так, похоже был конфликт между зарвавшейся холопкой и женой дворянина Государева двора. Хотя, если поразмыслить, такое бывало часто, и, если ключников и ключниц из-за этого убивать, всех хороших слуг перевести можно.

– А что про дворянина говорят?

– Разное, вроде последнее время посмурнел, раньше такого с ним не случалось…

– Причину такой тоски знают?

– Кто что говорит: одни на Василия кивают, мол, никак не удается к двору пристроить, другие про какие-то заботы толкуют.

– Кто такая Евдокия?

– Раньше Василия кормилицей была, потом в Варварины помощницы выбилась, а теперь и вообще заместо ключницы стала.

– Ты ее видела?

– Ну а как же, ее не заметить трудно, на голову всех выше, даже мужиков, и тех перегнала. Здоровая! – не без зависти произнесла Василиса, явно вспомнив про свои крошечные размеры.

– Как она к Варваре относилась, знаешь?

– Соперничала, еще в первый вечер спорила с ней.

– О чем?

– Запамятовала, – после недолгого раздумья огорченно призналась Василиса.

– Что про Варварину смерть говорила?

– А то говорила, что и другие говорят: мол, ни слухом ни духом не ведает, что случилось!

– Не ведает, говорит, а зачем тогда приказала Варварину каморку убрать? Вроде особой любовью к той не пылала, зачем тогда скрывать, что покойная гадала в ту ночь? Какая ей разница, похоронят Варвару по-христиански или нет?

– Одно дело не любить, боярыня, а другое дело смерти лютой желать, и чтоб как собаку за церковной оградой зарыли! – резонно возразила Василиса.

– Ты права, – согласилась Анна.

– А кто Варварину каморку первым открыл, знаешь?

– Вроде Артемий, умный мужик, он у Лыковых за управляющего, и Степанида, потом Глашка прибежала, она вроде неподалеку была.

– Глашка? – удивилась Анна, – разве дворовые девки в доме ночуют?

– Правда, твоя, не ночуют, – согласилась Василиса, – порасспрашиваю-ка я ее.

– Не надо, сама расспрошу.

– Это тебе, боярыня, решать, как скажешь, так и сделаю, – подозрительно быстро согласилась Василиса.

– Ну а про Степаниду что тебе известно? – вспомнила Анна про злорадствующую стряпуху.

– С этой сладить не так-то просто. Пробовала я к ней колобочком румяным подкатиться, да только зашипела она на меня, да еще из кухни пригрозила выгнать.

– А про Мельникова что говорят?

– Уважают и боятся. Великого ума человек, говорят, на нем весь приказ держится. И с Варварой, говорят, разные дела крутил, и вроде бы как из-за этих дел поссорился, даже намедни угрожал ей. Эта мне баба одна из дворовых проговорилась, мол, сама видела, как Мельников сам не в себе орал и руками махал, а Варвара только стояла и усмехалась.

Она задумалась. Непростой женщиной была Варвара-ключница. Одни ее уважали, другие боялись, одни любили, другие ненавидели, хозяева во всем на нее полагались, да только Прасковья Игнатьевна особенно из-за потери ее не горевала, а у Лыкова ни одного доброго слова про верную служанку не нашлось. Внезапно Анне стало жалко Варвару-ключницу.

Что ж, надо было повнимательнее изучить расстановку сил в поместье. Конечно, убийцей мог быть кто-нибудь и со стороны, но опыт говорил, что частенько убийцу далеко искать не следовало, это только слухи все лихим людям приписывали. Да только разбойники и душегубцы так запросто для удовольствия не убивали кого попало. Следом решила свои находки рассмотреть. Достала из сумки бусинку, монетку и свиток. Почерневшая от времени бусинка была из дерева, скорее всего из кипариса. Что она делала на столе и есть ли между ней и смертью ключницы хоть какая-то связь? Отложила, стала вертеть в руках монетку. Она действительно по размерам напоминала пражский денарий, на вид была из серебра, но полустершаяся от времени надпись не позволяла утверждать что-либо. Решила завтра же отправить Василису к менялам, лавки которых располагались прямо рядом с кремлевскими воротами. Вслед за этим обратилась к свитку, развернула и еще раз внимательно прочитала. Это была купчая, из которой следовало, что 28 октября, за два дня своей смерти, Варвара дала задаток в размере семи серебряных рублей за лавку купца Фомы Демина, остаток в размере 10 рублей покупательница должен был заплатить через неделю. Итак, Варвара готовилась покинуть дом Лыковых. Выходит, она была вольной! И значит, действительно, стояла на голову выше других слуг. Было над чем поразмышлять.

Не заметила, как наступил вечер. К Софье с докладом идти было поздно, да и рассказывать было особенно нечего. В любом случае, государыня ждала первых выводов. А их как раз-то и не было. Хуже того: Анна не могла с точностью утверждать, что итальянцам ничего в поместье Лыковых не угрожает. Хотя именно за этим она была послана. Можно было, конечно, предложить им съехать от греха подальше, но согласятся ли они?! Луиджи не случайно настаивал, что хозяевами и теремом своим они премного довольны. Даже неожиданная смерть Варвары не поколебала их желания остаться.

Анна продолжила свои размышления, пытаясь привести мысли в порядок. Варвару явно отравили, только кто и когда. Было бы легче, если бы убийство произошло в пиршественной зале. Во время пира обменять кубки проще простого. Когда в глубокие глотки гостей заливалось достаточное количества меда и браги, за принадлежностью посуды для питья уже никто не следил. Но ситуация была более сложной: Варвара была одна и закрыла дверь изнутри. Другого выхода из клетушки не было, если не считать крошечного слюдяного окошка, но створок на окошке не было, и слюда была не тронута. Кто мог убить? Брать ли в расчет челядь? Каким образом простой смерд мог найти редкий яд и расплатиться за него. Да и к чему? Если встала ему Варвара посеред дороги, то дубина или топор были гораздо надежнее и никаких дополнительных капиталовложений не требовали. Конечно, можно было нанять кого-то. Но это путь самый опасный, потому что в таких случаях очень часто у исполнителя возникало непреодолимое желание поделиться. Такой способ, несомненно, был самым неосторожным. А она привыкла убийц дураками не считать. Анна отправилась в постель, так ни до чего и не додумавшись. Прояснение истины лучше было оставить на потом, утро вечера мудренее, и ночь очень часто дает подсказки, которые хоть весь день голову ломай, не найдешь. Потом неожиданная мысль пришла в голову.

– Василиса, – позвала она свою маленькую помощницу, – вчера постный день был?

– Какой такой постный? – удивленно переспросила Василиса с порога. – Нам же с княжеского стола кусок бараней ноги вчера доставили, я-то могу забыть, а чтобы самому князю в постный день да скоромное подали…

* * *

С утра Анна, посовещавшись с Василисой, решила отправить последнюю на торжище и в корчмы. Самая ничтожная информация могла стать подмогой, а никто лучше ее помощницы не умел в стоге всевозможных разговоров найти иголку нужных сведений. Сама же, быстро доложив Софье результаты вчерашнего дня, направилась в поместье. Как и подсказывала Василиса, решила сначала допросить челядь. Тем более, если господа и приглашенные вниз не спускались, то дворовые так и шныряли в подклете. Значит, могли что-нибудь услышать или увидеть.

Ниток, торчавших из клубка, оказалось великое множество. Теперь оставалось разобраться, которая окажется коротенькой и без исхода, а какая приведет ее к самому центру запутанного лабиринта – к убийце. Еще раз взглянула на составленный вчера список вопросов и после недолгого раздумья решила потеснее пообщаться с новой ключницей. Эта ниточка, скорее всего, была короткой и никакого прямого отношения к смерти Варвары не имела. Анна твердо усвоила одно правило: охоту лучше начинать с мелкой дичи, меньше риска спугнуть крупную. В любом случае ей нужно было отсечь все ненужные ответвления. Следом в списке у нее значился разговор со стряпухой и Артемием. В общем и целом, решила на свой страх и риск поддерживать температуру в боярском имении на нужной высоте. Чем напряженнее будет атмосфера, тем убийце будет труднее. А облегчать задачу супостату в ее планы не входило.

На этот раз приходу Анны никто не удивился. По всему было видно, что ее ждали. Даже дворовые узнавали странную иноземную боярыню в лицо. Поэтому после короткого приветствия барин с барыней без слов оставили Анну одну, отправив дворовую девку за Евдокией. Ожидая ту, Анна прокручивала в голове все возможные сценарии допроса. Во-первых, ей было прекрасно известно о соперничестве Варвары и Евдокии. Василиса расклад сил в поместье ей описала хорошо. Во-вторых, Евдокия явно не говорила всей правды. Конечно, она могла покрывать кого-то. Единственным человеком, к которому она была по-настоящему привязана, являлся Василий, недаром она была его кормилицей. Но это только на первый взгляд. Анна прекрасно понимала, что вполне могла что-то упустить. Она с обитателями поместья пуд соли не съела, чтобы разбираться во всех тонкостях отношений. Только какого рожна Василию понадобилось убивать Варвару? Логики никакой не было, а Анна привыкла как раз это самую логику и искать. Уроки Паоло она запомнила отлично, и если с риторикой у нее было так себе, то с логикой все было отлично. Любые самые сложные задачи она решала с блеском и играючи выстраивала изящные схемы. Анна улыбнулась. Вспомнила как они с Паоло искусно скрывали от матери-настоятельницы предмет своих занятий. Каталина пришла бы в ужас от одного упоминания вопросов, которые смел задавать Паоло Анне.

Прокрутив всю эту информацию в голове, Анна решила действовать напрямик. С новой ключницей ходить вокруг да около смысла не имело. Евдокия появилась на пороге и поклонилась. Василиса была права, на голову выше Анны, плечистая, немного нескладная новая ключница из толпы выделялась, правда красотой Господь ее явно обделил. Лицо было грубым, словно вытесанным топором, да еще изрядно побитым оспой. Только глаза привлекали – удивительно голубые как небо с густыми черными ресницами.

– Сказали к вам явиться, – поджала губы женщина, – да только я ничего знать не знаю, ведать не ведаю. Варвару в тот вечер я не видела, умаялась за день и уснула, да так, что ничего не слышала!

– Так уж и не слышала! – сухо прервала кормилицу Анна.

Та насторожилась и подобралась.

– А что мне скрывать?

– А то, что в тот вечер ты вместе с Варварой гадала!

Стреляла наугад, а попала в самую точку. Евдокия побледнела и забормотала:

– Только барыне не говорите. Все как на духу расскажу!

– Ты боишься, что Прасковья Игнатьевна узнает о ваших тайных увлечениях? Итак, на кого приворот был?

Евдокия от страха стала заикаться:

– Н-на Артемия! – Потом осмелела и более связно запричитала. – Люб он мне, Артемушка, а то я всю жизнь одна да одна, мы-то и два месяца вместе не прожили, как муж мой под Смоленском голову сложил, он с Михаилом Степановичем тогда отправился, так литовцы поганые его и порешили! А мне что, всю жизнь бобылкой маяться! Почто я мучаться должна?

– А привораживать зачем? Не проще ли Артемию во всем признаться? – непонимающе пожала плечами Анна.

– Варвара мне сказала, дело верное, намертво прикипит! Я и поверила, полушку отдала и серьги серебряные! У нее ведь, у Варвары-то, сестра – знахарка знатная, а иные говорят, что вроде как колдунья ее сестра, такие заговоры знает, что ни в одной церкве не отмолишь, поэтому и боялись мы ее, Варвары-то!

– Так, понятно, за приворот-то ты заплатила, а дальше что?

– Дальше Варвара мне сказала, как все в доме успокоятся, приходи, мол, ночь эта особенная, нет лучшей ночи для приворота, я так и сделала, пришла, постучалась, а Варвара мне из-за двери и отвечает, мол, недосуг мне, попозже придешь, я развернулась и пошла, в следующий раз пришла, за дверью тишина, я постучала, а там хрипы какие-то и стоны стали раздаваться, потом крики пошли, я испугалась и спряталась, тем временем другие на шум прибегли, дверь сломали, да только поздно.

– Подожди, подожди, когда ты в первый раз пришла, Варвара была одна или нет?

– Говорила она с кем-то, да только голос я не знаю, – боязливо произнесла Евдокия и, внезапно побледнев, перекрестилась, – а вдруг не с человеком она разговаривала!

– Тогда с кем, если не с человеком, с котом?! – досадливо переспросила Анна.

Евдокия еще раз перекрестилась и выдала:

– А что, если она с чертом разговаривала, раз у нее сестра – ведьма, так и Варвара может быть тоже… того… И ночь непростая, Велесова ночь!

На новую ключницу было жалко смотреть, она грохнулась на колени и начала креститься.

– Матерь-божья, заступница, прости меня грешную! Ведь чуть с ней не связалась, с ведьмой этой! Господь меня защитил от нее!

– Тогда что ж ты когда Артемия приворожить вздумала, о душе забыла!

– Бес попутал!

Анна подошла к кормилице, силой заставила ее встать и хорошенько встряхнула.

– Сядь и успокойся! Демоны в данном случае ни при чем! Захотели бы покончить с Варварой, справились бы и без яда!

Евдокия перестала дрожать и с шумом сглотнула.

– Теперь вспомни, может тот голос ты знаешь? Подумай получше!

Но все было без толку. Евдокия искренне пыталась вспомнить, но было видно, что усилия эти ни к чему не приводили.

– Этот голос был мужским или женским? – предприняла последнюю попытку Анна.

В глазах Евдокии промелькнуло что-то.

– Вроде бы как мужчина говорил, а временами баба, сама не пойму. Только сейчас вспомнила, что подивилась тогда. Голос то низкий, а вот хоть что делай, а только кажется мне, что женщина говорила.

– Женщина, – несколько растерянно повторила вслед за ней Анна.

– Женщина, и странно так, да только показалось мне тогда, что женщина эта мне знакома, только специально голос меняет, – Евдокия казалась все более уверенной.

– А теперь вспомни, в тот вечер ты видела кого-то из верхних покоев спускавшимся в подклет?

Евдокия задумалась.

– Вот только сейчас вспомнила, – обрадованная возможностью помочь, произнесла она, – одного из заморских гостей, того что постарше видела, да только как меня увидел, сразу наверх пошел.

Анна нахмурилась. Что могло понадобиться Луиджи Альбинони в подклете? Ее собеседница терпеливо ждала, Анна подняла глаза на новую ключницу.

– Ладно, теперь ступай и Степаниду позови…

Евдокия замешкалась на пороге и обернулась, боярыня вопросительно подняла брови.

– Вы ничего Прасковье Игнатьевне не скажете? – заискивающе произнесла женщина. – Христом Господом прошу, боярыня, пощадите, барыня у нас строгая, потому и Варварину сестру на порог не пускала.

– Не пускала, говоришь, а откуда знаешь?

– Сама слышала, как Варвара просила приютить на время, мол, злые люди беды ее сестренке хотят, а хозяйка ей нет и все тут, мол, Варваре не в упрек, но сестра у нее небогоугодными делами известна, а дому нашему такая слава не нужна.

– Кто ее сестра, знаешь?

– Нет, Варвара имени никогда не называла, говорила, что знахарка она знатная и все тут.

– Хорошо, теперь за Степанидой ступай и не беспокойся, тайны твоей я не выдам, незачем мне все это.

– Век буду благодарна, – чуть не в пояс поклонилась Евдокия и исчезла.

Степанида появилась сразу же, явно околачивалась неподалеку. И с порога заявила:

– Велели мне все вам, что знаю, рассказать, да только я сама не ведаю, что вам нужно, спрашивайте, барыня, все как на духу выложу.

– Как на духу, – усмехнулась Анна, – тогда говори, подругами вы были с Варварой-ключницей или ворогами?

– Ни то, ни другое, барыня, любить мы друг друга не любили, да и незачем нам это было, дружбы я Варварой не искала, и она моей не спрашивала. Да только делить нам с ней было нечего, я на кухне сама себе хозяйка, а Варвара в доме, в кладовых, да на заднем дворе.

– Говорят, что с Варварой у вас ссора приключилась?

– Так ведь это дело такое, поучила я Варьку, куда нос совать не следует, а она мой урок поняла.

– И все?

– И все, – твердо заявила Степанида.

– А спор у вас из-за чего вышел?

– На хозяйстве всякие споры бывают… – отвела в сторону глаза стряпуха.

– Конечно, бывают, – согласилась Анна, – только мне кажется, не понравилось тебе, что Варвара открыто о твоей связи с молодцем одним говорила?

– У Варьки не язык был, а жало змеиное! – вырвалось у густо зардевшейся Степаниды.

– Вот кто-то на роток ее платок и накинул! – добавила Анна.

– Кто-то, да только не я! – твердо заявила стряпуха, – с моей стороны, как ни ищите, боярыня, ничего не найдете! Я с ключницей покойной и без смертоубийства разобраться смогла бы, не одна Варька чужие секреты знала! – вырвалось у Степаниды.

– И какие же Варварины секреты тебе известны были? – не упустила случая Анна.

Женщина явно заколебалась.

– Говори, у тебя выбор простой – или мне расскажешь, или в Кремль под стражей отведут! – характер собеседницы боярыня вычислила быстро, если для иных и силы убеждения было достаточно, то на таких, как стряпуха, действовали исключительно угрозы.

Степанида вскинулась и торопливо зачастила:

– Не отводите, боярыня, все как на духу, вот те крест, расскажу!

– Тогда рассказывай, – быстро сменила гнев на милость госпожа, – чего тебе такого особенного про Варвару известно было?

– Про сестрицу ее, ведьму, которая калашника одного на тот свет отправила, а теперь прячется! Известное дело, с лукавым спуталась и продала ему душу христианскую незадорого! Вот сыновья почившего ее и ищут, чтобы к господину ее на тот свет и отправить!

– Как зовут сестру Варвары?

– Марфой кличут Бусыгиной, знатной знахаркой была, все Замоскворечье к ней ходило, что греха таить, и мне Варвара от нее снадобья приносила, третьего года в горячке лежала, к кончине своей готовилась, а тут как рукой сняло! Да только, видать, мало ей стало травы, знать с лукавым спуталась, вот калашника и отравила!

Анна в который раз удивилась человеческой неблагодарности: для своей спасительницы у Степаниды и доброго слова не нашлось!

– А тем временем нечистая сила и сестру ее, Варвару, на тот след унесла! – продолжала злорадствовать Степанида. – Ночь-то была непростая! Тут батюшку со святой водой вызывать надо, подклет очищать или за ведуном послать, потому как от мороков и блазней (привидения, мнимые видения – прим. автора) покою не будет.

– То есть, по вашему, Варвару призраки убили?

– А то как-же! – радостно произнесла Степанида, торжествующее выражение на секунду промелькнуло на ее лице и исчезло.

Анна хмыкнула. Она привыкла верить собственным глазам и еще распознавать с помощью разума истину и ложь. Мороки и блазни явно не нуждались в яде, чтобы отправить Варвару на тот свет. Нет, сверхъестественные силы и души умерших явно были ни при чем, к смерти Варвары приложили руки вполне живые и реальные люди.

– А как Марфу мне найти, знаешь?

– Нет, не ведаю, иначе бы сказала! Прячется…

Анна поверила, Степаниде было незачем скрывать местонахождение Варвариной сестры.

– Кстати, – вспомнила боярыня, – а что ты господам в тот день на ужин подавала?

– Щи мясные, пироги с курой и кисель из сушеных ягод, а гостям заморским еще пироги с рыбой подали и поросенка, они щей не едят.

Итак, никакой ошибки не было, день постным не был. Зачем Лыковой понадобилось врать? Избавиться на один вечер от итальянцев? «Ничего, – успокоила себя Анна, – придет время, узнает».

– Ты сама в подклет в тот вечер спускалась?

– Нет, я не там сплю, а рядом с кухней, так удобней, – пожала плечами Степанида.

– А кого-нибудь видела?

– Я – нет, да только Груша, которая за припасами приглядывать поставлена, дивилась вчера, что Василия в подклети тем вечером видела. Мол, что могло хозяйского сына вниз привести? Но спросить побоялась, да и не дворовое это дело…

Отпустив Степаниду, Анна решила допросить управляющего, с которым познакомилась вчера и по которому, оказывается, сохла Евдокия. Артемий ей казался мужчиной спокойным и основательным. Наблюдения таких людей всегда были полезны. Он смотрел спокойно, изучающе, говорил неторопливо, словно взвешивая каждое слово. Но его немногословие оказалось очень даже полезным. О Варваре говорил с уважением. Прямо сказал, что ключница в хозяйстве была незаменимой. Однако, последнее время стала нос совать не в свои дела. Причем это было сказано без всякой враждебности. Простая констатация факта.

– А были ли у Варвары враги?

– Были, как же не бывать. Да и она никогда особенно и не сторожилась. Чего греха таить. Наблюдательная она была, Варвара, и сама хвасталась, что секретов тьму знает.

– Секретов тьму, говоришь, – заинтересовалась Анна, – а каких?

– Так она никогда не говорила, при себе держала. Да часто приговаривала, что чужие тайны всегда можно в звонкую монету обратить, ежели умеючи к делу подойти.

– Умеючи к делу подойти, – как эхо повторила Анна.

– Только опасное это дело – чужие тайны, боярыня, так я думаю, – твердо сказал Артемий.

– Варварину сестру встречал?

– Марфу? Встречал, как не встречать! Да только хозяйка велела Марфу за порог не пускать, только зря она это, Марфа и мухе зла не причинит, напраслину на нее купеческие сынки возводят… – сказал и словно запнулся.

Внимательно наблюдавшая за собеседником Анна случая не упустила и ринулась в атаку.

– Одно дело барыня приказала, а другое – Варвара попросила? Не так ли? Мне можешь сказать, я твоей госпоже докладывать не буду.

– Правда ваша, боярыня, укрыли мы с Варварой сестрицу ее на пару деньков, а потом Марфа домик один нашла, где – сказать не могу, – развел руками Артемий.

– А про смерть Варвары Марфа знает?

– На следующее же утро прибежала, а кто предупредил – не ведаю.

Анна задумалась, значит кто-то в поместье хорошо знал, где находится Марфа, и еще хоронилась Варварина сестра где-то неподалеку, раз утром прибежала. Еще раз взглянула на Артемия, но настаивать не стала, мужик мог заупрямиться, а прибегать к угрозе кремлевских палачей не стоило. Он явно кого-то защищал. Евдокию? Вряд ли, та казалась искренней и боялась барыниного гнева не понарошку. Вздохнула, похоже на сегодня хватит с нее расспросов в поместье дворянина, следовало все хорошенько обдумать, но идеи были смутными, крутились в голове обрывками. Отпустила Артемия и засобиралась. На выходе из палат наткнулась на Василия. Тот при виде заморской боярыни неуклюже поклонился и покраснел от собственной неловкости.

– День добрый, боярыня.

– И тебе добрый день, Василий. Как раз с тобой я и хотела поговорить.

– Со мной? – удивился отрок и простодушно заявил, – так говорите, вот он я.

– Батюшка за тебя хлопочет, чтобы к делу тебя во дворце пристроить.

– Знаю, да только не хочу я во дворец, боярыня! – искренне заявил лыковский сын.

– Не хочешь? – Анна сделала вид, что удивилась. – А почему?

– А что во дворце толочься без толку, да друг другу сплетни на ухо нашептывать, да думать, как вперед другого просунуться, не по душе это мне, боярыня, вы бы маменьке моей это сказали.

Сыночек явно не собирался оправдывать возложенные на него надежды. Анна благосклонно слушала.

– Это тятенька с маменькой мечтают, – продолжил Василий, торопясь высказать наболевшее в понимающие глаза, – а по мне гори оно синим пламенем! Сами рассудите, боярыня, складно, как некоторые, говорить я не умею, локтями пихаться да козни другим строить не горазд, куда мне, только засмеют! За тятенькой иду, конечно, куда деваться, а сам все думаю, скорее бы вся эта скука смертная кончилась и в кузню бы вернуться! Я на огонь смотреть люблю, булат хочу такой сделать, как на саблях заморских, чтобы все нипочем! Мне Архип сколько раз говорил, что я лучше всех кую, и удар у меня хороший, не сильнее, не слабее, и глаз точный.

Анна улыбнулась, Василия она понимала даже слишком хорошо.

– Ты Варвару в тот вечер видел?

– Видел, как не видеть, она и в кузницу приходила, с Архипом о чем-то потолковать, потом с Иваном ее видел.

– С каким Иваном?

– Мельниковым, папиным помощником.

– Мельников, значит, в тот вечер у вас был.

– Был, да он часто у нас бывает. Тятенька без него как без рук, – простодушно заявил Василий.

– Ну а у тебя было к Варваре какое-то дело?

– Какое у меня могло быть к ней дело, хозяйством у нас маменька заправляет, – пожал плечами Лыковский отрок, только на этот раз глаза в сторону отвел.

Анна оставила Василия Лыкова в покое, попрощалась с хозяевами и отправилась восвояси. На обратном пути решила заглянуть в приказ Большой казны. Подумала получше познакомиться с Мельниковым. Она так и не могла понять, какую роль он мог играть в поместье Лыкова. В приказе он явно заправлял делами вместо Михаила Степановича, но какое отношение он мог иметь к поместью? На этот вопрос ответа у нее не было, а разобраться следовало. Мельников не заставил себя ждать. Деловитым шагом подошел и поклонился. На лице блуждала услужливая улыбочка, аи глаза выражали готовность.

– О чем вы хотели меня спросить, боярыня?

– Знаете о смерти Варвары-ключницы?

– Конечно, земля слухом полнится, – кивнул головой Мельников.

– Когда в последний раз вы ее видели?

– Три дня назад, точно не помню.

– Вы хорошо ее знали?

– Варвару? – удивился Мельников, и ей почему-то показалось, что напрягся.

– Отвечайте, – приказала она.

– Я у Михаила Степановича часто бываю, поэтому и многих слуг в лицо узнаю, а больше мне ничего не надо.

– Странно, а мне показалось, что Варвару вы особенно выделяли, – кружила она вокруг собеседника.

– А чего мне ее выделять, я в поместье не живу, со слугами не якшаюсь, у меня своих забот полон рот, – резонно ответил Мельников.

Боярыня молчала и внимательно рассматривала своего собеседника: его длинное узкое лицо, немигающие совиные глаза непонятного цвета, тонкие губы над гладко выбритым квадратным подбородком. Такое лицо было впору воину, но никак не приказному. Тело было подстать лицу: сухощавое, подобранное, как у кошки. "Что этот человек делает на службе у Лыкова?" – впервые задала себе вопрос Анна. И ответа найти не смогла. Проследив взглядом за его точными и четкими движениями, почему-то подумала, что если бы захотел убрать Варвару, то вряд ли прибегнул к помощи яда. Держался подъячий уверенно, но за внешним хладнокоровием скрывалось нечто другое. Сидящий перед ней мужчина явно нервничал.

– То есть никаких особых дел у вас с Варварой не было?

– Откуда им взяться-то, – развел руками Мельников и сладко улыбнулся.

Анна с раздражением думала, что никакого умного вопроса в голову не приходит. Идеи были смутными, подозрения плавали как рыбы в мутной воде и в руки не давались. Ничего конкретного не было. Только что-то вроде того, что этот человек ей решительно не нравился. Ну в конце концов, он не виноват, что не вызывает симпатии.

– А мне казалось, что вы знали Варвару раньше? – продолжала, ни на что надеясь, Анна. По опыту она знала, что истина чаще всего была дочерью времени, и грехи прошлого, как бы надежно сокрыты они не были, рано или поздно поднимались на поверхность.

– Это вам мнится, – совершенно спокойно ответил Мельников.

И по тому, как стоящий напротив мужчина облегченно выдохнул, поняла, что попала пальцем в небо. Стараясь не терять спокойствия и не паниковать, она лихорадочно обдумывала возможный выход из ситуации. Подъячий молча наблюдал за ней. В его взгляде чувствовалась ирония.

– Это, возможно, и домысел. Моя задача – найти ответ на вопрос, и по правилам логики я начинаю с самых невероятных предположений. Значит причину вашего спора с Варварой надо искать в настоящем, – сбила спесь с собеседника Анна и с удовольствием отметила, что тот снова занервничал.

– Какого такого спора? – прикинулся непонимающим подъячий.

– О котором вся дворня говорит.

– А, вы об этом, – как можно легче ответил Мельников, – Варвара последнее время совсем от рук отбилась, вот Прасковья Игнатьевна и сказала мне ее вразумить.

– А что у вас за дела с Варварой были?

– Какие дела у нас могли быть? Она в поместье, а я в приказе, – развел руками Мельников.

– Может, помогала вам ключница? Или вы ей?

– Чем глупая баба может мне помочь? У женского рода, всем известно, только волос долог, а ум короток! – напыщенно произнес Мельников и тут же, спохватившись, льстиво добавил, – да не в обиду вам будет сказано, такие как вы, боярыня, раз в сто лет рождаются!

«Самонадеянный наглец!» – внутренне возмутилась Анна, но виду не показала, всему свое время.

– А что вам известно о Варвариных доходах?

Слово "доходы" она произнесла как можно многозначительнее и на этот раз не ошиблась. Подъячий вздохнул и вытер рукавом выступившие внезапно на лбу капельки пота.

– Жарко здесь, – пояснил он и сокрушенно добавил, – надо бы топить поменьше. Столько дров переводим, другим на две зимы хватает.

– Вы поняли мой вопрос? – не дала ему уйти от ответа Анна.

– Какие у Варвары доходы, – презрительно махнул рукой Мельников, – да и сестре своей всегда помогала.

– Не скажите, деньги у Варвары были, раз она собиралась купить лавку купца Фомы Демина! И не самую последнюю лавку…

– Лавку! – по всему было видно, что подъячий изумился на этот раз вполне искренне. Во всяком случае, сыграть вылезшие на лоб глаза, приоткрывшийся от удивления рот было трудно и бывалому актеру. Наконец сидящий перед ней мужчина справился с собой и уверенно произнес:

– Не бывать такому, чтобы у Варвары денег на лавку хватило! Кому как не мне знать… – начал было он и тут же испуганно прикрыл рот.

Анна вырвавшиеся нечаянно слова на заметку взяла и ткнула Мельникова носом в лежащий на столе свиток. Тот пробежал глазами купчую и развел руками, покачивая головой от удивления. Посмотрел прямо в глаза Анне, словно спрашивая себя, что известно молодой женщине.

– Мне об этом ничего не ведомо, – твердо и вполне искренне произнес он.

– А мне все-равно, занят Иван или нет! – послышался за стеной глубокий бас, и дверь, жалобно взвизгнув, распахнулась. В комнату решительным шагом влетел высокий, богато одетый мужчина.

– Я тебя давно уже разыскиваю, и никто толком сказать ничего не может! Ты забыл, что обещал, Иван?! – резко произнес он и оценивающим взглядом окинул боярыню. Потом ловко поклонился.

– Извините за резкость, – и уставился прямым взглядом очень светлых серо-голубых глаз, волосы тоже были светлыми, а кожа загоревшей, словно продубленной ветром.

Анна поежилась, обычно ее так откровенно не разглядывали, мужчина заметил и усмехнулся, но глаз отводить не стал.

– Матвей Никитин, купец, – поклонился он.

Анна о Никитине слышала много, но видела впервые.

– Анна Рикарди, верховная боярыня Великой княгини, – произнесла она с важностью, решив впечатлить купца. Потом сама же этого и устыдилась, тоже хвост распушила!

– Я о вас, боярыня, наслышан, об уме вашем и красоте!

Огромный мужик оказался вовсе не таким медведем, Анна вздохнула, комплимент ей польстил. Тем временем Мельников сладко улыбнулся и протянул:

– Тут у нас с боярыней Анной разговор был, потому и запамятовал я.

– Что ж память тебе освежить я всегда готов, и запамятовал ты не сегодня и не вчера, а неделю назад, когда новгородцам лучшие места на зимней ярмарке отдал!

– Я со всеми по справедливости! И тебе жаловаться грех, Матвеюшка! Сам знаешь, что я за тебя горой! – нисколько не смешался Мельников.

– Ну за меня горой стоять у тебя интерес имеется, а вот другим московским купцам меньше везет, ты такую пошлину заломил, что ввек некоторые не расплатятся!

– Расплатятся, Матвеюшка, как не расплатиться! Москва теперича наипервейшим торговым местом стала, Тверь давно уж подмяла, с Новгородом и Псковом вровень стоим.

Глава 5

Анна добралась до своих палат затемно. Василисы не было. Скорее всего ее верная служанка занималась своей частью расследования. Боярыня Рикарди уже привыкла к тому, что до поры до времени карлица предпочитала молчать, пока действительно не нападет на нечто стоящее. Это было предметом своеобразной гордости карлицы: преподносить сведения уже готовыми – на блюдечке. Остановившись посередине горницы, Анна в задумчивости стала расстегивать пуговицу за пуговицей украшенного шелковым шитьем опашня. Она предпочла бы закутываться в удобную мантию, но слишком хорошо знала, что бояре не упустят очередной возможности потолковать о столь явном неуважении иноземной боярыни к традиционному русскому платью. Поэтому в отсутствие ловкой Василисы запасалась каждый раз терпением, расстегивая и застегивая бесконечный ряд скрученных из золотого шнура пуговиц. На этот раз монотонность этого обряда ее нисколько не смутила. Она заново прокручивала в голове все, что ей удалось сегодня узнать.

Итак, primus, Варвара была женщиной с непростым характером. Впрочем, с простым в ключницы не пробиваются. Дело осложнялось еще и тем, что, похоже, всем в этом доме было что скрывать и никто правды не говорил. По вчерашним утверждениям Лыковых, ни итальянцы, ни хозяева вниз не спускались. Свидетели же видели одного из братьев Альбинони и Василия Лыкова спускавшимися в подклет. Запамятовали? Выгодная забывчивость. Хотя убийцей вполне мог стать и человек, которого никто не заметил, поэтому никого со счетов скидывать она не собиралась.

Secundus, у Варвары была непонятная женщина, говорившая низким голосом. Хуже не придумаешь. Основную часть подозреваемых составляли мужчины. Из женщин были только Евдокия и Степанида. И низким голосом разговаривали обе, у Прасковьи Игнатьевны голос был повыше и помелодичнее. Но вряд ли Евдокия не узнала бы голос Степаниды…

Tertius, Варваре явно нужны были деньги, и не просто для покупки купеческой лавки, но и для того, чтобы выручить из беды собственную сестренку. Надо было навести справки про Марфу Бусыгину. Марфу следовало найти еще по одной причине. По словам Артемия, труп сестры она видела и поняла, что Варвару отравили. Бусыгина была известной своим искусством знахаркой, поэтому вполне могла понять, какой яд использовал убийца.

И, наконец, quartus, следовало взять на заметку Ивана Мельникова, у него были явно какие-то дела с Варварой. Ключнице было известно нечто нежелательное и неприятное о целом ряде людей. И эти люди, похоже, готовы были платить, и немало. Кто и за что? Входил ли в разряд этих людей Мельников? Возможно, но… и в этом "но" была вся загвоздка… Если Мельников и платил Варваре, то эта сумма была не настолько значительная, чтобы купить купеческую лавку. Удивление подъячего было искренним и неподдельным, в этом она была уверена.

Наскоро ополоснула лицо и руки, сняла парадное платье, натянула простую суконную рубаху, закуталась в шаль и села за стол. Надо было собраться с мыслями и записать все сегодня услышанное. В первый раз в стене молчания, окружавшей Анну, была пробита хоть маленькая, но все-таки брешь. У нее впервые появилась надежда, что что-то получится. Она неторопливо расправила бумажный лист, заточила перо, придвинула мешочек с мелким песком и начала записывать. Проработав так с час, она удовлетворенно откинулась назад. День она провела совершенно не зря. Загадка Варвариной смерти, конечно, не прояснилась. Но если раньше перед ней был гладкий клубок без единой ниточки, то сейчас концы нитей появились. Оставалось запастись терпением и начать распутывать одну за другой.

Nihil ex nixilo – всплыло в ее памяти. (Ex nihilo nihil). Из ничего ничто не возникает, всему должна быть своя причина. Это правило она твердо усвоила. И смерть Варвары имела свою причину. "Много секретов знала", – всплыли в голове слова слуги. Чьих секретов? "Эх Варвара, Варвара, – с сожалением подумала Анна, – вымогательство – дорожка легкая, да только ведет все чаще в топь смертную!" Много секретов знала и решила эти секреты в звонкие монеты обратить. Да только не рассчитала. Значит, опасна стала, очень опасна, если кто-то не побоялся убрать слишком много знающую ключницу.

Следом вернулась к предыдущему делу – смерти Бориса Холмогорова и явно связанной с ней гибелью его товарища Глеба Добровольского. Следовало бы побольше разузнать о Добровольском. Анна поморщилась: дело было явно непростым, но попытаться разобраться с этой смертью была обязана. От заданий Софьи не отвертишься, и если княгиня задумала что-то, то переубедить ее было невозможно. Варвара работала у Лыкова, оба писаря работали в столе Михаила Степановича. Простое совпадение, случайное стечение обстоятельств? Вполне возможно, пути Господни были неисповедимы. Однако внутри Анны зрела уверенность, что все эти смерти связаны невидимой и странной нитью. «Что я не вижу?» – задала она себе вопрос. Вспомнила Паоло, который любил повторять: «Глупцы подобны слепому, который уверен, что если он не видит солнца, то оно не существует! Если ты не видишь или не понимаешь что-то, то это вовсе не значит, что его нет…»

Про Добровольского ей было известно немногое: сын разрядного дьяка, пятый ребенок в семье, но зато самый способный, в науках преуспел, отец перед смертью успел пристроить сыночка в приказ, заправляющий торговыми делами. Сам состояние сколотил и на сыночка надеялся? Далеко глядел папаша, только сын надежд не оправдал. Связался с Холмогоровым и покатился по наклонной плоскости: в работе усердия не проявлял, зато в московских кабаках стал своим. Батюшка спохватился, пытался образумить вертопраха, но было уже поздно. Катиться под гору было куда приятнее, правда, если бы Глеб знал, куда приведет его эта дорожка… Впрочем, сокрушаться о загубленной жизни в планы Анны не входило, вряд ли ее это выведет к убийце. Стала размышлять, могли ли убить Добровольского, чтобы отомстить отцу. Размах у отца Добровольского был не тот, чтобы недовольные на сыночке отыгрываться стали. Смысла задерживаться на этой гипотезе не было. Скорее всего, Глеба убили по той же причине, что и Холмогорова. Только почему с такой жестокостью? Месть? Только за что? Вспомнила описание изуродованных трупов и поморщилась. «Чисто дьявол поработал! – сказал ей тогда один из стражников, – чтобы вот так искромсать! Я против татар ходил и всякое видел, но так саблей помахать! Немного на земле найдется!»

«Что ж, сегодняшний день я потратила не зря!» – удовлетворенно отметила про себя Анна, распуская скрученные в тяжелый узел волосы и надевая шелковую ночную сорочку. Ополоснув наскоро лицо, она пристроилась за столом, решив перед сном попытаться еще раз расшифровать загадочный манускрипт.

* * *

Анна шла быстро. Привычная Василиса на этот раз еле поспевала за своей госпожой. Карлица ворчала не переставая. С утра радостно бурлила субботняя ярмарка, но вместо прогулки по торговым рядам, которую Василиса очень любила, приходилось волочиться в такую даль, к Лыковым. Ее упрямой госпоже взбрело в голову в этот день допросить итальянцев. Честно говоря, Василиса в глубине своей души считала, что не пристало такой высокородной боярыне, как ее госпожа, заниматься столь низким розыскным делом. Конечно, в такой жизни были свои прелести и никогда не было скучно, но все-таки знатной боярыне приличнее было в царских палатах сидеть, а не носиться как ошпаренной по грязным московским мостовым. Они отошли уже на достаточно приличное расстояние от кремлевских ворот, но отголоски праздничного шума все еще были слышны. Василиса еще раз горько вздохнула и поспешила вслед за своей неугомонной хозяйкой.

Анна на самом деле решила с утра, не откладывая дело в долгий ящик, поговорить с итальянцами. Она это не называла допросом, понимая, что ей придется проявить весь свой дипломатический талант, чтобы не обидеть столь дорогих Софье гостей. Но только откровенный разговор с Лоренцо и Луиджи мог прояснить непонятные вопросы. И только дойдя до Лыковых она засомневалась. Но отступать было некуда.

Итальянцы приняли ее вежливо, но гораздо сдержаннее, чем в первый раз. Хотя тут же извинились за свою холодность и объяснили, что устали и не располагают временем на лишние разговоры. Действительно, Софья торопила и проект нужно было закончить как можно скорее. Артели каменщиков уже собирались по всей Московии, и нанятые Софьей для присмотра за строительством дьяки были посланы на закупку камня и древесины. Царьградская царевна настаивала, что строительство должно быть начато до морозов, чтобы к Троице следующего года закончить возводить стены. Поэтому даже во время разговора с Анной Лоренцо не отрывался от своих расчетов, которые занимали большую часть развернутого перед ним свитка.

Получалось, что в условиях такой гонки интерес Анны к смерти столь второстепенного персонажа как Варвара-ключница был по меньшей мере неуместным. Но она все-таки попросила рассказать братьев поподробнее все происшедшее в тот вечер. Луиджи слово в слово повторил все, что она уже знала. Потом совершенно откровенно добавил:

– Я понимаю, что расследование это вы ведете, потому что княгиня Софья обеспокоена нашей безопасностью. Но поверьте, мы люди очень осторожные и отправить к праотцам нас не так-то просто.

Увидев недоуменный взгляд Анны, он пояснил:

– Кому может быть интересна Варвара-ключница? Мы же – другое дело. Насколько я понимаю, не всем нравятся планы вашей княгини превратить Москву в один из самых красивых городов Европы, многим больше по вкусу деревянная старина. Или я ошибаюсь?

– Нет, вы не ошибаетесь, – подтвердила Анна.

– Это один из возможных вариантов. Хотя не только любители московской старины на нас зуб заточили, нашим собратьям по ремеслу мы тоже можем оказаться помехой. Я думаю, вы прекрасно меня поняли, боярыня?

Анна только кивнула головой, предпочитая не озвучивать подозрения Луиджи. Она прекрасно поняла, что речь шла об Аристотеле Фиорованти, которому было поручено строительство Успенского Собора. И там, где опростоволосились местные мастера, итальянцу удалось создать чудо: шестистолпный и пятиглавый храм неуклонно рос и был уже почти закончен. Естественно, что Аристотелю не понравилось, что Софья пригласила других мастеров, даже не посоветовавшись с ним. Анна оказалась случайным свидетелем спора Фиорованти и Софии. Блестящий итальянский архитектор и инженер вежливо, но твердо настаивал на том, что Альбинони никому толком не известны. Действительно, братья Альбинони до этого строили только дома, никто пока им не поручал возведение даже самого захудалого храма, поэтому недоумение и обиду Фиорованти можно было понять. Анна старалась не думать о подмоченной репутации Аристотеля, о котором ходило столько самых разных слухов. Чего стоило хотя бы то, что он покинул Италию после обвинения в изготовлении фальшивых монет. Гипотезу следовало проверить, а не отмахиваться как от ненужной мухи. Впервые задала себе вопрос, почему Софья не поселила Альбинони во дворце? Конечно, великая княгиня сослалась на нехватку дворцовых помещений, пострадавших после очередного пожара. Но только ли это?..

Тем временем Луиджи продолжил свою мысль.

– Вы сами видите, боярыня, что мы можем быть неудобны и опасны для многих. Поэтому я и думаю, что отравить, возможно, пытались нас, но перепутали кубки.

– Вы ужинали у себя, насколько я помню? – уточнила Анна.

– Да, но мед подавали после, и Варвара как-раз в это время была, – уточнил итальянец.

– Эта мысль мне не приходила в голову, – призналась Анна и, немного поразмыслив, добавила, – Варвару скорее всего отравили не во время обеда, а после.

– Вам известен яд? – поинтересовался Луиджи.

– Думаю, что да, и действует он достаточно быстро. Если бы что-то было подмешано в кубки, Варвара упала бы уже за столом. А дворня ее видела через некоторое время после ужина, и она находилась в добром здравии. А кроме того, отравленный кубок находился в горнице Варвары, – уже более уверенно продолжала она.

– Я не специалист по ядам, – пожал плечами Луиджи, – но насколько мне известно, есть вещества, ослабляющие действие яда. Но если вы говорите, что кубок нашли рядом с трупом, то она вполне мог забрать его с собой, чтобы выпить попозже.

– Все может быть… А кстати, кто-то из вас спускался в этот вечер в подклет? – задала, наконец, Анна вопрос, который занимал ее больше всего. Впрочем, она постаралась, чтобы вопрос прозвучал как можно более невинно.

Лоренцо почему-то вздрогнул и на минуту оторвался от своих записей. Его внимательный взгляд показался Анне встревоженным и даже испуганным. Но старший брат совершенно невозмутимым тоном ответил:

– Теперь, когда вы спрашиваете, я вспомнил, что искал Марчелло и, возможно, спускался и в подклет.

– Почему в таком случае вы мне сразу об этом не сказали?

– Вы, боярыня, спрашивали, не видели ли мы Варвару после ужина. Поэтому я и ответил, что нет. Я действительно спускался в погреб, но вовсе не для того, чтобы увидеть ключницу, а потому что искал Марчелло.

Анна вздохнула. Ей действительно трудно было придраться к чему бы то ни было. Тем более сейчас она уже не могла с точностью вспомнить, каким был ее вопрос.

– Я понимаю ваш интерес к убийству этой холопки, но все-таки нас вы могли бы не тревожить, – с укоризной добавил Луиджи, – тем более в этой дикой стране все соотечественники должны держаться друг друга, не правда ли, боярыня Анна.

Боярыня только улыбнулась в ответ и кивнула. Раздражать дорогих сердцу Софьи архитекторов не следовало. Она попрощалась и вышла из гостевых покоев. Спустилась вниз и заколебалась, пришло время поговорить с хозяйкой дома или нет? Потом вспомнила, что хотела расспросить Василия, когда он точно видел Мельникова. Только как увидеть сына одного, без вездесущей матери. Спустилась вниз. Конюх запрягал возок, двое девок подметали. Сделала озабоченное лицо и отправилась на задний двор. По утверждениям Степаниды, молодого барина было легче застать в кузнице, нежели в палатах. Кузницу нашла быстро. На пороге, отирая черный пот со лба, стоял лыковский кузнец Архип, мощный мужик с сутулой спиной и длинными руками. Он с удивлением воззрился на подошедшую боярыню и неуклюже поклонился.

– Доброго дня, тебе, Архип, – поздоровалась Анна.

– И вам доброго дня.

– Василий здесь?

– Только что был, да к себе поднялся, Лушка прибежала, что мол, барыня сказала, чтобы пришел. Не нравится ей, что Василий с нами якшается, – развел он руками.

– Так он на самом деле к кузнечному делу способен?

– Еще как, боярыня! – убежденно заявил кузнец, – далеко бы пойти мог! Василий, он – не просто кузнец, он железо лучше человека чувствует, как плавить, где ударить, когда остудить, чтобы гибче и тверже было, ему бы у лучших кузнецов учиться, таким оружейником бы стал! А барыня все про дворец да дворей талдычит, как будто других дел на свете нет! У каждого своя дорога, вот как я, боярыня, думаю!

– Твоя правда, Архип, у каждого своя дорога, – подтвердила правоту мужика Анна, – ну а как тебе здесь живется?

– А что, хозяева хорошие, платят исправно, как сказали, так и платят, а если лучше будешь работать, то и полтину заработать можно. Чем не жизнь! – развел руками кузнец. – Я на купца Юшку работал, так у этого прохиндея как только платить, так рука в кошель не пролезает, – широко улыбнулся кузнец.

– А что про Варвару расскажешь?

– А что про нее рассказывать, ключница она и есть ключница, хозяйская собака, добро сторожить поставлена, вот и сторожит!

– То есть Варвара была своим хозяевам преданна?

– Еще как! Говорю же вам, лучше собаки, боярыня во всем ей доверяла!

– А мне сказали, что спор у них вышел?

– Спор? А о чем им спорить? – на лице Архипа было написано искреннее удивление, – вы, боярышня, не всем у нас верьте, бабам только дай языками потрепать, чисто сороки, только что не летают, а гаму столько же!

Анна поблагодарила Архипа и вернулась на основной двор. Заколебалась, поговорить с Василием или нет, потом решила оставить разговоры с Лыковыми на следующий раз. Сама не заметила, как добралась до дворцовых палат. Только перешагнув порог, Василиса заметила, что Анна наконец отвлеклась от тяжелых дум, и спросила:

– Ну что боярыня, нашли что искали?

– Это сказка быстро сказывается, Василиса, а такое дело скоро не делается, – ответила Анна, – а ты что нового узнала?

– Так, все по мелочи. Дворня только об этом говорит, да пойди пойми, где правда, а где ложь. Евдокия со Степанидой рады-радешеньки. Боярыня вроде веселенькая была, а сейчас вновь закручинилась. Все в церкву да в церкву. Да и про иноземцев твоих ничего хорошего не говорят. Больно они высоковыйные да кичливые. Даже слуга ихний, вроде по-нашему говорит, да только никому из дворовых приветливого слова не молвит.

– Про Марфу расспрашивала?

– А как же, только никто ничего точно не знает.

– Артемий как-то же с ней связался? Правда мне ничего так и не сказал…

– А мне проговорился, со мной, боярыня, сторожатся меньше, – просто, без всякого хвастовства, заявила Василиса, – сказал, что на постоялый двор Гаврилы Крюка нарочного с посланием отправил. Этот двор на Троицкой дороге стоит, завтра туда наведаюсь.

– Хорошо, только поосторожнее, на рожон лезть нам незачем…

Василиса выскользнула, чем-то озабоченная, но Анне было недосуг задумываться над изменениями настроения своей служанки. Ее занимал один вопрос: кто и почему убил Варвару-ключницу. Круг подозреваемых только и делал, что расширялся, и новые, с трудом добытые ответы только задавали новые вопросы. Получалось, что она могла занести в список всех присутствовавших в этот вечер, включая челядь. Потом вспомнила, как легко прошла в поместье. Кто угодно со стороны мог так же легко зайти, спрятаться в темном закоулке переплетающихся коридоров, отравить кубок и уйти. Впрочем, было одно "но". Этот кто-то должен был быть знакомым Варвары. Но чем больше она узнавала о ключнице, тем яснее становилось: она была далеко непроста и знакомства имела самые неожиданные. Кроме того, идею итальянцев, что они, а не Варвара, были целью убийцы, тоже не следовало забывать. Но как подступиться к Аристотелю Фиорованти, она не знала, да и не хотела этого делать. В глубине души она искренне восхищалась его гением и талантом организатора и совершенно не желала стать причиной его неприятностей. Нравы в Московии, конечно, изменились к лучшему, и зодчим никто глаз больше не выкалывал, но кто его знает. Дала себе слово быть осторожной.

Она вздохнула. Орешек раскалываться не желал. Но в любом случае, в ее руках было несколько нитей. Самое главное, как у Цицерона было задать вопрос: Cui prodest? Cui bono? Кому это выгодно? Как Луций Кассий, тот самый, кого римский народ почитал справедливейшим и мудрейшим судьей, – и который всегда в любом деле спрашивал, кому выгодно было случившееся. Она придвинула лист бумаги и старательно заточила перо. Итак, кому выгодно?

Primus, тому, кому Варвара угрожала разоблачением. В этот список скорее всего можно было включить многих. Задумалась. Нарисовала на бумаге некое подобие человеческой фигурки, которая должна была изображать Варвару. Провела первую стрелочку к кругу номер один. В него, задумавшись, включила Мельникова, Евдокию, Степаниду со знаком вопроса и, поколебавшись, добавила Василия.

Secundus, тому, кто мог поживиться на смерти. В данном случае полагались наследники: черная вдова, например. Были ли наследники у Варвары? Вспомнила про ее загадочную сестру Марфу Бусыгину. Только той вход в поместье был воспрещен, так что единственная наследница отпадала.

Tertius: вне двух кругов остались другие участники драмы: итальянцы и многочисленная дворня. Все было слишком и слишком непросто. Одно дело задавать вопрос: "Is fecit, cui prodest", (Совершил тот, кому это выгодно), другое – найти среди множества людей, кому смерть Варвары была необходима и полезна, единственного или единственную, который от желания перешел к действию.

Анна тоскливо посмотрела в маленькое окошко своей горницы. Ей просто необходимо было развеяться. Но дождь как зарядил с утра, так и не думал останавливаться. Совсем осеннее ненастье заволокло небо тучами. В такую погоду дороги в Москве развозило так, что непривычному человеку запросто можно было провалиться по колено. Сколько раз уж наказывали посадским: починить тротуары. Но воз оставался и ныне там. Посадские ссылались то на дороговизну дерева, словно леса кругом не было, то на другие подати, сыпавшиеся словно из дырявого кармана. Москва и в самом деле напоминала одну большую стройку. Перестраивали дворец, под руководством Аристотеля Фиорованти возводили заново Успенский Собор, укрепляли кремлевские стены. От Великого князя не отставали именитые бояре. Дедовское, родовое, топором рубленное казалось уже недостойным новых времен.

"Скорее бы уж зима пришла", – неожиданно для самой себя подумала Анна. На самом деле, с первыми морозами все вокруг менялось до неузнаваемости. Снег прикрывал грязь, нечистоты и бурьян на пустырях. Непроходимые осенью дороги превращались в гладкие мостовые. Даже плохонькие домишки, надев снеговые шапки становились словно повыше и посимпатичнее. Москва прихорашивалась как невеста перед свадьбой, нарядившись в цвета, которые, казалось, были созданы для нее: белый и золотой. От размышлений Анну оторвала Василиса, куницей проскользнувшая в покои. С несвойственной робостью ее верная служанка затеребила край цветастого платка и умоляюще посмотрела на боярыню. Это означало одно: хотела попросить у своей барыни очередной милости, но не решалась.

– Что случилось, Василиса? – не выдержала первой Анна.

– Я, боярыня, жалованье мое хотела вперед попросить, – решилась, наконец, Василиса.

– А где все, что я тебе дала за этот месяц? – удивилась Анна. – Вроде бы обновок я на тебе не замечала, на питание ты ничего не тратишь, драгоценностей я на тебе не видела.

– Правда твоя, боярыня, на благое дело! – с оттенком гордости ответила карлица.

– Какое еще благое дело? – строго спросила Анна, подозревая худшее.

– Это все Осип, – зачастила служанка. – Вы не подумайте, боярыня. Осип – святой, праведный человек. Не для себя, а для нищих да болезных старается. Вот я ему тоже помогаю. Мне-то деньги ни к чему…

– Этот твой Осип-певчий? – с оттенком безнадежности в голосе поинтересовалась Анна.

– Певчий, и так сладко поет! – мечтательно вздохнула Василиса. – Но вы не подумайте, боярыня, он – святой человек. В жизни такого встречать не приходилось…

Тут придется объяснить, что безнадежность в голосе Анны прозвучала не зря. Третьей по силе, после музыки и пения, страстью Василисы были молодые и сладкоголосые певчие. Все средства уходили на поддержание в довольстве и сытости очередного любимчика. Взамен карлица почти ничего не требовала – лишь бы пел. Она любила их совершенно платонической и бескорыстной любовью. Хотя певчие всегда оказывались неблагодарными мошенниками и отменными жуликами. И когда очередной прохвост пытался обобрать до нитки ее верную служанку, Анна приходилось вмешиваться и пресекать нечистоплотные попытки кандидата. То ли карлице не везло, то ли все певчие Московского княжества были отменными пройдохами, да только история повторялась с завидной регулярностью. Поэтому и на этот раз Анна умилостивить себя не дала, а только, подозрительно хмыкнув, потребовала:

– А ну-ка отведи меня к святому человеку!

– Если отведу, дадите мне жалование вперед? – продолжала настаивать на своем карлица.

– Своими глазами твоего святого Осипа увижу, тогда и решу, давать или не давать, – внушительно произнесла Анна, но кошель с монетами к поясу пристегнула, чтобы показать свою добрую волю.

Обрадованная Василиса шариком покатилась показывать "святого Осипа" своей хозяйке. Боярыня поспешила следом, она была полна решимости вывести очередного мошенника на чистую воду. А в том, что Осип был проходимцем, она не сомневалась. Тем более, до Спасопреображенской церкви было совсем недалеко. И, несмотря на дождь, прогулка ей нисколько не помешает.

Они подошли к окончанию службы. Из широко распахнутых церковных ворот начали степенно выходить празднично одетые купцы с женами и детьми, потом потянулись серебряных дел мастера, иконописцы, костерезы, следом народ попроще. Все ступали неторопливо, с достоинством, сопровождаемые многочисленным семейством: принаряженными женами, чисто вымытыми и аккуратно одетыми по такому случаю детьми. На паперти перед входом голосило на все лады и выпрашивало милостыню многорукое скопище нищих. Откуда-то вынырнула Василиса, ведя за собой полного мужчину лет сорока.

– Мое почтение, боярыня, – поклонился толстяк, приторно улыбнулся и пропел, – благодарствуйте за доброту и великодушие ваше.

От елейного голоса певчего у боярыни свело челюсти, но виду не показала. Вежливо поблагодарила, безуспешно пытаясь разобраться, что было не так. Для нее Осип лицедействовал. Но за что зацепиться? Она не могла ошибаться. По всем правилам логики полагалось, что если до сих пор Василиса нарывалась исключительно на прохвостов, то Осип должен, просто обязан был быть таковым. Даже внешне он выглядел как отменный плут: воровато бегающие глазки, лоснящие щеки, круглый живот обжоры и пухлые губы прелюбодея. Представить этого сластолюбца в роли отшельника, посвятившего жизнь помощи убогим, отдававшего последнюю полушку нищим, было решительно невозможно. За это она голову на отсечение готова была дать. Но реальность опровергала все ее выводы. И этой реальностью была группа нищих, покорно внимающая толстопузому певчему. Убогие калеки в жалких лохмотьях, сквозь которые просвечивало тело в жутких язвах и рубцах, протягивали руки, с жадностью хватая монеты и хлеб из рук "святого" подвижника. Он же, без всякой брезгливости и презрения, обнимал увечных, не только давая деньги, но и находя для каждого ласковое слово утешения и надежды. Наконец, Осип подошел к вдове с двумя ребятишками. Эта вдовица выделялась даже в толпе убогих калек. Она сидела, прислонившись к церковной стене, и умоляющими глазами провожала каждого прохожего. Нищенка прикрывала свою наготу самыми отвратительными лохмотьями, которые только приходилось видеть Анне. Синее изможденное лицо с глубокими тенями и одним здоровым глазом, на месте второго отвратительный гнойник, покрытые язвами руки и ноги. Она была явно больна какой-то страшной и, наверняка, заразной болезнью. Но Осип, совершенно не смущаясь отталкивающим видом, погладил несчастную по голове и наклонившись положил в протянутую руку несколько монет. Несчастная вздрогнула, слезы благодарности потекли, оставляя грязные бороздки на лице. Она с трудом приподнялась и со словами благодарности стала целовать руку певчего. У Анны защемило сердце, а восхищенная Василиса обрадованно зашептала:

– Истинно святой! Вот видишь, барыня, а ты не верила. А вот он какой, мой Осип. Сам мне говорит, что как же может ему кусок в горло лезть, если он сначала с этими убогими не поделится.

Анна пробурчала нечто нечленораздельное, сунула кошель с месячным содержанием в руки блаженно улыбавшейся карлицы и отправилась восвояси. На обратном пути ноги сами собой привели к почти достроенному зданию Успенского Собора. Уже издали залюбовалась. Шестистолпный храм строго и величаво высился в центре площади. Она представила его законченным, с пятью золотыми куполами, возносящимися в небо, и еще раз восхитилась талантом его творца. Аристотелю Фиорованти удалось совместить в одном здании столь дорогие русскому сердцу традиции древних зодчих с последними инженерными изысками своей родины. Внутрь собора из осторожности заходить не стала и уже приготовилась уходить, как за ее спиной удивленный голос произнес по-итальянски:

– Боярыня Анна?

Она обернулась. Главный архитектор не сводил с нее вопрошающий взгляд.

– Чем обязан такой чести, боярыня? Не часто вы интересуетесь жизнью ваших соотечественников! – с обидой проговорил он.

Анна вспомнила, что две недели назад отказала на приглашение на обед. Хотя меньше всего она хотела обидеть Аристотеля. Просто в последнее время у нее практически не оставалось времени ни на что. Надо было самой навестить старого архитектора и не передавать отказ через Василису, отругала она сама себя.

– Мне просто захотелось посмотреть, – пробормотала она.

– По приказанию царьгородской царевны или по собственной воле? – в голосе вновь прозвучала обида. Его явно задевало благоволение Софьи к Альбинони.

– По собственной воле и по нужде, – осторожно начала Анна и взглянула на собеседника.

– Не связана ли эта нужда с желанием Великой княгини узнать, кто отравил некую ключницу, имя я запамятовал, в доме, где остановились Альбинони? – выручил ее Фиорованти.

– Откуда вам это известно?

– Новости по Москве быстро разносятся, было бы желание их слушать.

– Вы совершенно правы, – замешкалась она.

– И, как я полагаю, вы решили проверить, не причастен ли я к этому и узнать мой распорядок дня.

Она только кивнула, неожиданная проницательность старого архитектора лишила ее языка. Заметив смущение молодой женщины, Аристотель сменил гнев на милость.

– Ну что ж, удовлетворю ваше невинное любопытство, боярыня, пройдемте ко мне.

Боярыня последовала за Фиорованти в небольшой, наскоро срубленный домишко, служивший, помимо всего прочего, рабочим кабинетом. Архитектор предпочитал большую часть времени находится рядом с собственным детищем, отлучаясь только для докладов во дворец.

– Так какого дня это произошло? – Услышав ответ, он видимо задумался, потом уверенно продолжил. – В тот день мы вместе с Федором Курицыным ездили сначала на разработки белого камня в Мячкове, потом осматривали кирпичный завод, что я поставил у Андроникова монастыря. После был на приеме у государя и во дворце же остался на вечер. Мой сын Андре и мой слуга Пьетро были вместе со мной. Так что, я думаю, что вам не представит трудностей проверить все самой. Конечно, я вполне мог нанять кого-то, но тут уж придется вам поверить на слово, никого я не нанимал. И… – он несколько замешкался, – простите любопытство, это случайно не братья Альбинони вам эту идею о моей причастности подкинули.

– Я просто вспомнила спор ваш с великой княгиней, когда вы ее от сотрудничества с Альбинони отговаривали. Да и никогда между вами особой симпатии я не замечала, – как можно тверже ответила Анна.

– А, это, – понимающе улыбнулся Альбинони, – знаете, между архитекторами всегда существовало и будет существовать соперничество. Творческие люди редко любят друг друга.

– Это мне известно, – согласилась Анна.

– И Альбинони – действительно темные лошадки. Но справедливости ради требует признать, что Луиджи – талантливый, даже гениальный архитектор, а расчеты Лоренцо показывают, что наукой этой он владеет в совершенстве, – в задумчивости произнес Аристотель и тут же добавил, – но все-таки о них никто ничего не знает, и до Москвы они строили исключительно дома.

Анна подумала про себя, что в огород любого иноземца в Московском княжестве вполне можно было кинуть камень, и она сама была не исключением. Да и вообще, большая часть иностранцев, слетавшихся со всей Европы в Московское княжество, были авантюристами всех мастей. Да по другому и быть не могло. Чтобы отправиться почти на край света, надо было быть или искателем приключений, или любителем легкой наживы, или… человеком, которому было что скрывать и кому на родине угрожала расправа. Впрочем, и о самом Аристотеле слухи ходили самые разные.

– Хотя, если задуматься, – продолжал Фиорованти, – есть еще одна причина, которая привела Альбинони в эту страну. Та же, что и меня.

– И что это за причина, если не секрет?

– Не секрет. Если задуматься, не каждому, даже самому талантливому и умному, архитектору выпадает удача построить церковь. Память человеческая – штука капризная и короткая. Поэтому строительство храма для нас – это невероятная удача. Это, если хотите, билет в Вечность…

Глава 6

На следующий день Анну разбудил нарочный от Софьи. Записка была короткой, ей было приказано никуда из дворцовых палат не отлучаться и ждать, когда Великая княгиня пригласит ее к себе. По всей видимости во дворце что-то затевалось.

В царской приемной уже с утра столпились самые именитые бояре. На этот раз никто в отлучку не попросился, хотя ничего особенного объявлено не было. День был самый обычный, только Софья знала, что собрались они неспроста. Лазутчики в клане Патрикеева и Курицына доложили, что решено было далее не откладывать и Софье больше свободы не давать. Силу Великой княгини стали чувствовать и за пределами спальных палат Московского князя. Уже не только местные бояре послабее да победнее просились на прием к государыне, но и посланники государств заморских стали на поклон являться и дары лично княгине приносить. Такого на Руси сроду не водилось. Поэтому и пробегал возмущенный шепоток по ряду степенно рассевшихся по скамьям бояр. Все, казалось, чего-то ждали. Наконец, закончив говорить о делах первостепенной важности, Федор Курицын специально мягким голосом провозгласил:

– Позволь, Великий Князь, слово еще одно молвить, и зла не подержи за то, что скажу… – начал осторожно, и тишина воцарилась такая, что, казалось, даже мушиные крылышки больше шума производили. Софья напряглась, а Курицын продолжил:

– Да только непорядок это, Великий князь, что твоя жена, княгиня Московская, иноземных послов сама принимает! Сроду на Святой Руси такого не было, чтобы баба в государственных делах участие принимала.

"Начали наступление! – пронеслось в голове Софьи. Сердце беспомощно забилось, руки вспотели, но Иван III стоял перед боярами, не говоря ни слова. Высокий, на полголовы выше окружавших его, с сутулой, почти горбатой спиной и мясистым горбатым носом напоминал он хищную птицу, приготовившуюся к атаке. Но глаза под набухшими веками любителя хмельного (хронического пропойцы, вечного пропойцы) смотрели спокойно и холодно. Он выжидал и на помощь Софье не спешил. Великая княгиня поняла, что осталась одна, и эту битву было необходимо выиграть. Поэтому, не показывая страху, гордо выпрямилась и обведя ассамблею жестким взглядом ответила:

– Ты забываешь, дьяк, – специально принизила она Курицына, словно забыв его титул Думного дьяка, – что я не только княгиня Московская, но Царевна Царьгородская. И мой муж, ваш государь Иван Васильевич, со мной корону самодержцев византийских получил, стал преемником и наследником славы великих Василевсов, правителей мира. И не только в возрожденной короне этой надежда веры нашей, истинной, и всего Востока православного. Я до вашего князя отказала и королю французскому, и герцогу миланскому, дабы слава Римской империи не попала в руки недостойных, и чтобы нашу веру, православную, вознести выше кафолической. Что ж, по-твоему, я почестей недостойна? Не пристало царевне царьградской с послами знаться?

Курицын угрюмо промолчал, да только глаза не отводил. И пылала в том взгляде такая ярость и ненависть, что любому другому стало бы не по себе. Но Софья не только не опустила глаз, но приняла вызов и спокойным голосом продолжила:

– Во всем следовала я советам святых старцев Афонской горы, науке которых и по сей день следую. Ими дан мне был наказ замужеством своим принести на Русь моими предками крещеную, надежду на возрождение империи византийской на земле русской.

Бояре зашевелились и заговорили, видно было, что речь византийки не оставила их равнодушными. Одни шепотом горячо доказывали, что их предки не раз византийцев двуличных били и нечего гречанке так зазнаваться, чать не в пустыню пришла. Другие, наоборот, шелестели одобрительно. Отблеск славы Великой Восточной империи и по сей день действовал завораживающе. Иван III с улыбкой обернулся к жене и слегка кивнул головой. Софья же с видом победительницы осталась сидеть на специально для нее приготовленном в Думе стуле на невысоком помосте.

Наконец основная часть бояр разошлась. Великий Князь отошел в сторону и вел неторопливую беседу с Федором Курицыным и князем Ромодановским. Речь шла о союзе с Литвой. К беседующим подошел Иван Патрикеев и начал яростно убеждать князя в необходимости такого союза. Завязался спор. Софья прислушивалась к разговору, но решила оставаться на своем месте и терпеливо ждать мужа.

В этот момент Патрикеев отделился от группы и подошел к Софье. Та посмотрела подозрительно, ожидая подвоха. Она не ошиблась. Иван Юрьевич начал словами медовыми да ласковыми, по своей давней привычке стелил мягко, да только век на такой постельке на заснешь. Потом постепенно слова его становились все жестче.

– Что же вы, матушка, царьградская царевна, думаете?! Что приехали в край заброшенный и Господом оставленный, где балдей на балдее сидит и у остолопа совета спрашивает. Про ваши злоключения мы наслышаны. И про Федерико, сыночка Лодовико III Гонзаго де Мантуи, знаем, за которого кардинал Изидор выдать вас пытался. Да только не получилось, невеста вроде знатная, да Византия в лету канула и приданого за вами дать некому, вот пыл Федерико и поостыл. Только позор ваш этим не кончился, следом и семья Лузиньян со славного острова Кипр от вас отказалась. Не посетуйте, да только на Руси говорят, что слухом земля полнится. Однако что-то ни про сватовство короля французского, герцога миланского никому не ведомо. Не пристало царевне царьградской небылицы рассказывать, не к лицу, да и грех это. В Писании так и сказано! Это так, в голову пришло. Не посетуйте, матушка-княгиня.

Софья чудом выдержала, хоть внутри все клокотало и пылало от ярости. Но врагу своему такого удовольствия доставить не могла. Даже искорке в глазах показаться не дала. Но разочарованный Патрикеев тоже не сдавался и тем же сладким до приторности тоном продолжал:

– Уж не взыщите, матушка, да только и про Афон зря вы сказки рассказываете, чать мы не бабы легковерные. На святую гору не то, что девицу, курицу даже пускать не велено! Мужская это гора, женскому роду лукавому да двуличному не место там. Только честный муж право имеет на эту гору взойти.

Великая княгиня молчала, понимая, что вступив в спор с Патрикеевым, только уронит себя и доставит своему врагу искомое удовольствие.

– Молчишь, токмо от правды не отмолчишься! Притворчивость твоя всем известна. Да только людскому коварству Божья правда поперек всегда встанет!

Но ни слова не слетело с Софьиных губ, лишь сжатые в кулак с побелевшими костяшками руки Великой княгини выдавали ее гнев. Но у Патрикеева времени царевнины руки рассматривать не было. Он уже не скрывал своей черной ненависти. Равнодушное молчание Софьи только подливало масло в огонь раздражения князя и, полностью потеряв самообладание, он совершил ошибку.

– Корону византийскую, говоришь, великому князю передала, да только эту корону твой братец Андрюшка, последний Василевс Византийский и деспот Морейский, кому только за полполушки не продал. Сначала королю французскому Шарлю, потом королям испанским Фердинанду с Изабеллой. Это уж не корона теперь, а подол распутной девки… Кто дороже дает, тот и владеет!

– Так ты, значит, верность мне доказываешь, Иван Юрьевич. Значит княжество Московское – потаскуха безродная? А князь Московский не люб тебе?

Глаза Софьи зажглись победным блеском. В пылу осторожный Иван Юрьевич не заметил подошедшего сзади Ивана III. Тот подошел тихо и, затаив дыхание, слушал разглагольствования своего ближайшего советника.

– Может быть, литовские князья тебе поближе, да вера латинская сердцу твоему приятнее? – голос Ивана III был почти ласковым.

– Что ты, князь?! Разве не доверяешь больше своему верному слуге. В моих мыслях только одно: твоей воле служить и земле Московской верой и правдой, – Патрикеев, видимо, растерялся, и голос его задрожал.

– Стало быть, мне теперь и ушам своим доверять не след? – спокойно и твердо продолжал настаивать Иван III, – или не ты только что про подол распутной девки как Сирин вещал?

– Ты был одним из нас! – неожиданно горько произнес Патрикеев, – боярам и людям вольным воля на Руси всегда была. А сейчас все из-за наушничанья проклятого византийского меняешь. По заморским порядкам жить намереваешься, веру дедов и прадедов на чужие законы променять. Да только нету теперь Византии, а Русь стоит.

– Ты думаешь, я о Руси не печалюсь, да только что Русь без головы делать будет? Каждый на себя одеяло тянет и свой бок укрыть норовит! Русь, говоришь, стоит. Да только как? Задворками да околицами пробирается, дунь ветер посильнее и нету Руси. Объединятся завтра вороги наши, а мы что: чем ответим? Тверяки в лес, вятичи по дрова, псковичи ждать – куда ветер подует, новгородцы, те – где повыгоднее. Боярам и людям вольным воля к чему привела? Без сильной руки Москве не быть. Поляки с Литвой объединяются. Ливонцы армии собирают, а мы на печи сидим. Разорвут, растащат на куски. Поэтому власть мне и дадена, чтобы Русь защитить.

– Значит ты один о Руси думаешь. Да только запамятовал ты, князь, что власть тебе нами, Думой Боярской, мужами благородными, дана. Ты – один из нас, равный из равных, но выбросил ты, князь, из сердца своего древний закон и дружину.

– Власть мне не дружиной, она мне Богом дадена. Поставлен я над вами по велению Всевышнего и только его слову подчиняться должен.

Софья, несмотря на свою ярость, внутренне улыбнулась. Ее уроки даром не прошли. Если ей удалось внушить князю, что он – избранник и помазанник божий, то удастся все, что она задумала. Власть княжеская в Москве станет властью цесарской. Последний вздох ее родины станет первым вздохом новой великой державы с новыми василевсами, наследниками Палеологов. А значит не зря она оказалась в этой забытой всеми стране. Хотя, вернувшись в свои палаты, заметалась в неистовстве. Слова Патрикеева тяжелым молотом стучали в голове. В этом состоянии застала великую княгиню Анна. Увидев свою верховную боярыню, Софья тяжело выдохнула.

– Анна, у нас нет выхода! Я должна, обязана родить сына. Иначе Патрикеев с Курицыным получат мою голову! Теперь мы не имеем права на ошибку!

Две женщины сидели друг напротив друга и молчали. Анне и без слов было понятно состояние Великой княгини. Софья, излив свой гнев, чувствовала себя опустошенной и уставшей. Она отдавала себе отчет, что окружена врагами или, в лучшем случае, равнодушными. Рассчитывать ей особо было не на кого. Нелюбимая, ненавидимая всеми чужестранка! Даже благоволение мужа могло в любой момент перевернуться в ненависть. Иван обладал нравом вспыльчивым и неустойчивым. Только несколько людей пользовались его безграничным доверием. И все они без исключения были ее заклятыми врагами.

– Ты нашла снадобье?

– Пока нет.

– У нас больше нет времени. Найди толмача здесь. И если надо, всегда можно заставить ненужного человека замолчать.

Но, увидев, как побелела ее боярыня, успокоительно произнесла:

– Я хотела сказать, что всегда можно откупиться и отослать ненужного человека куда подальше.

Но Анна ласковым речам не поверила, норов принцессы она изучила прекрасно и знала, с кем имеет дело. Выбор был нелегким. Найти толмача, значило обречь человека на неминуемую погибель.

– Я сама разберусь. А если и спрошу что, то человек знать не будет, о чем речь.

– Хорошо, а пока иди. Мне надо остаться одной.

Анна, поклонившись, неслышно развернулась и осторожно затворила за собой дверь. На сердце было тяжело. Ситуация казалась почти безвыходной. Расшифровать манускрипт самостоятельно ей не удастся, себе в этом отчет она отдавала прекрасно. От Паоло ответ придет в лучшем случае через месяц. Уговаривать Софью подождать, было занятием безнадежным. Если Великая княгиня вбила себе в что-либо голову, то ни за что не отступится. В который раз Анна пожалела, что не предпочла службе у Софье прохладу и тишину монастырской кельи. В такие моменты монотонность жизнь монашенки казалась ей подобием рая. Хотя жалеть об этом было немыслимо. Боль в очередной раз вернулась и стиснула беспомощно затрепетавшее сердце. Ее монашеский рай стоил жизни пяти ее сестрам! Пути назад у нее не было. Да и выйти из круга приближенных Зои Палеолог было невозможно. Она знала слишком многое, чтобы ее оставили в покое. Софья не пошла бы на такой риск.

Тем временем, немного успокоившись, Софья послала за Гусевым. Надежда родить сына была одним пунктом в ее обширном плане. Анна ведала лишь малую толику, все мог знать один единственный человек – Зоя Палеолог. С молоком матери впитав все правила дворцовой интриги, Великая княгиня твердо усвоила, что единственное существо, которому она может доверять безраздельно – это она сама. Тем временем в палату вошел Владимир Гусев.

Зоя кивнула ему вместо приветствия и внимательно вгляделось в лицо своего дьяка, словно видела в первый раз. Этот человек ее беспокоил, даже пугал. Конечно, она во многом полагалась на него. Но внутренним чутьем чувствовала, что из всех ее приближенных этот боярский сын из захудалого, пришедшего в полный упадок рода, был самым опасным. Высокий, широкоплечий, гибкий и ловкий, он передвигался с легкостью и грацией пантеры. Сколько раз совершенно неслышно оказывался он за ее спиной и в нужный момент подсказывал, помогал. Или, наоборот, если необходимо, удалялся незаметно. Был услужливым и покорным, но черные глаза горели непонятным, прожигающим насквозь огнем. Лед снаружи, огонь внутри. Лицо вытянутое, с острым подбородком и запавшими щеками аскета и отшельника, а губы – страстные, чувственные. Сколько раз останавливала на них свой взгляд царевна, и тут же, словно убоявшись самой себя, отводила взор. Так и в этот раз силой заставила перевести глаза на руки и в который раз восхитилась их изяществом и силой.

Кроме того, молодой мужчина был явным щеголем. Если большинство бояр из окружения ее мужа в своих шубах до земли походили на потешных ярмарочных медведей, то на Гусеве русское платье сидело особенно ловко. Опашням и однорядкам он предпочитал кафтан, выгодно выделявший широкие плечи и стройные мускулистые ноги. Шубы носил турские, в накидку, чтобы сидели более ладно. На ткани: парчовые, шелковые, бархатные, не скупился, а уж на украшения тем паче. Тем более с момента, когда попал в царевнину милость, урезывать себя перестал.

Зоя знала, что бояре уже начали перешептываться за ее спиной. Но Иван III их россказням не верил. На самом деле, Софье себе в вину ставить было нечего. Гусев был молодым красавцем и щеголем, но в первую очередь он был умным, хитрым, осторожным, изворотливым, как угорь, помощником. И из всех своих подчиненных он – единственный, кого ни средства, ни методы Зои не смущали. Конечно, она всегда могла положиться на свою верховную боярыню, но не во всем. Щепетильность Анны часто вставала царевне костью поперек горла, но ничего не поделаешь. Она знала, что с упрямой молодой женщиной ей не сладить. Поэтому принимала все, как есть. Анна была незаменимой помощницей, но не во всем. И кое-чего ее верховной боярыне знать не следовало. Зоя в который раз порадовалась собственной хитрости. В борьбу она вступила лютую, и пощады никому не будет. Она прекрасно знала цену ошибки, но лучше было сражаться здесь, чем прозябать в ожидании подачек в Ватикане. По крайней мере, у нее была надежда, и она была готова бороться за свое место под солнцем всеми возможными и невозможными средствами. Она была единственной наследницей тысячелетней империи. И что бы ни говорил Патрикеев, она – единственная. Она была в этом уверена.

Братья стали позором рода Палеологов. Иван Юрьевич знал, о чем говорил. Андрей действительно готов был продать несуществующий трон кому угодно, хоть черту лысому, лишь бы заплатили побольше. Мануэль вообще служил верой и правдой турецкому султану. Она была единственной, кто мог продолжить род Палеологов. Византия и ее род продолжится в этой стране, честь Палеологов будет спасена, и Москва станет жемчужиной, вторым Константинополем, и затмит все своей красотой и великолепием! А богатства ее мужу не занимать. Никогда она не смогла простить ни своему отцу Фоме, ни своему дяде Дмитрию, что бросили на произвол судьбы их брата Константина, последнего императора Византии. В своих склоках забыли о главном, о судьбе тысячелетней империи, и бесславно умерли. Один – на милости извечного врага Папы Римского, другой беспомощным данником Мехмета Второго…

– Что нам известно о Патрикееве? – задала она вопрос терпеливо ожидавшему Гусеву.

Владимир начал перечислять с нотками почтения в голосе:

– Иван Юрьевич – наипреданнейший великому князю, вашему мужу, человек. Еще его батюшке Василию Васильевичу Темному верой и правдой служил. Недаром при составлении духовного завещания Василий Васильевич его первым свидетелем назначил, – начал осторожно Гусев, – нет другого более сильного человека в государстве нашем. Тем более с Федором Курицыным, Ромодановским и Беклемишевыми в один голос поет.

– То, что он в унисон со всеми моими ворогами поет, то я знаю, – прервала своего дьяка Софья, – про то, на чем Русь стоит-держится, про вековые порядки и обычаи дедов-прадедов.

– Вашего мужа полным доверием пользуется, – продолжил перечислять Гусев, – ближе его советчика нету, вы уж, княгиня, не обижайтесь. Но как с вами поговорит, потом непременно у Курицына с Патрикеевым мнения спросит.

– И это мне известно, – голос Софьи звучал спокойно, хотя в глазах полыхал гнев.

– С Литвой примирения ищет… – осторожно нащупывал почву дьяк.

– Это уже лучше, – подбодрила его Софья, – да только почему?

– Война – дело разорительное, да и со всеми разобраться силы не хватит. Хочет противников наших разделить. Мудрый он человек – Патрикеев.

– Только ли это? Может, интерес у Патрикеева какой другой имеется? – упорно наводила Софья своего дьяка на мысль.

– Конечно, если задуматься, то к Литве слабинка у князя имеется. Хотя сейчас и не любит вспоминать, да только по отцу Иван Юрьевич – прямой потомок великого Гедиминаса, первого царя литовского. Патрикеевы с Литвой крепко-накрепко повязаны.

– Вот и я об этом думаю! Кровная связь сильнее всякой другой.

– Да только по матери Иван Юрьевич – правнук Дмитрия Донского, да и Ивану III Васильевичу, мужу вашему, братом двоюродным приходится, – засомневался Гусев.

– А ты на отцовской линии настаивай и говори тихонько, что, мол, Иван Юрьевич не потому с Литвой замирения ищет, что о государстве радеет, а потому как к Литве особенные чувства имеет. А, может, что и другое под этим кроется. Пусть твои люди по Москве сомнения разнесут, а там видно будет.

– Хорошо, княгиня, – поклонился Гусев, – все будет сделано, как приказывали.

– Вот еще что, – вспомнила Софья, – кто у тебя есть из надежных людей в окружении пасынка моего, Ивана Молодого?

– Наших людей к Ивану Молодому подпускать не велено, сами знаете. Курицын с Патрикеевым, да бабка его, Мария Тверская, за этим ох как следят.

– Ну а если получше подумаешь? – продолжала настаивать Софья.

– Дружок по учению у меня там один есть, – задумчиво произнес Гусев, – Щавей Скрябин.

– Подумай, поразмышляй, подход к дружку своему подыщи, – Софья говорила спокойно, взвешивая каждое слово, – пасынок мой щедростью особой не отличается. Мария Ярославна, бабка его, в строгости воспитала, вот он и своих в черном теле держит. Того не может быть, чтобы слабое место мы не нашли. Твой Щавей из богатых?

– Да нет, тятенька его к зелью неравнодушен был да любвеобилием отличался. Все поместье, отданное на кормление семье, до ниточки спустил. Сыновей и вдову свою по миру пустил. Так что у Щавея лишней копейке взяться неоткуда, – усмехнулся Гусев.

– А с Иваном ему особое богатство и не светит. А жаден ли он до денег?

– Скорее всего, не откажется, – осторожно ответил Гусев, – недавно только меня о ссуде небольшой спрашивал. Щавей, он, как и батюшка его, больно до женского полу охоч. А на это, сами знаете, золото требуется.

– Тогда передай ему вот это при оказии. Пояснишь, что подумал и решил помочь, но ничего взамен не проси, даже расписки не требуй. Мол, в дружбу, а не в службу, – Софья достала из ларца, стоявшего по ее левую руку увесистый кошель с деньгами.

– А что дальше, княгиня?

– А что дальше, я тебе потом и расскажу.

Софья улыбнулась собственным мыслям. В голове ее созрел великолепный, беспроигрышный план. Надо было только запастись терпением, и, Бог даст, ей удастся убрать заносчивого щенка с собственной дороги.

Глава 7

Расстроенная разговором с Софьей, Анна вернулась в свои покои. Ситуация становилась все более безвыходной. Переводчика придется искать здесь, в Московии, другого выхода она не видела. Еще раз перелистала манускрипт и обреченно опустила руки. «Если Бог нас и искушает, то не сверх наших сил, ибо мы искушаемся сообразно нашими силами, – любила повторять Каталина, поучая свою юную ученицу, – и только от тебя, моя дорогая, зависит, справишься ты или нет. На то нам даны и свобода, и воля. И от нашего выбора зависит очень многое!» Только что зависело на данный момент от воли Анны? Она часто задавала себе этот вопрос. Слишком часто сама себе напоминала оторванный от дерева лист, отданный на волю ветрам. Каталина был уверена, что все возможности от суда Божьего, а в человеческой власти находится лишь плохое или хорошее выполнение собственного предназначения. Паоло был с ней несогласен, настаивая, что если Творец и создал человеческое существо по своему образу и подобию, то значит и дал ему способность творить и создавать собственное существование. Анна улыбнулась, вспомнив горячие споры своих наставников. Внезапно почувствовала такое сильное желание вернуться хоть на миг в родной монастырь, что сердце заколотилось с отчаянной силой и голова закружилась! И пусть потом убьют, все равно! Лишь бы вновь почувствовать запах нагретой солнцем травы, увидеть холмы родной Тосканы, устроиться в тени оливкового дерева с куском козьего сыра и ароматно пахнущей горбушкой… «А если убьют не тебя, а Каталину или Паоло, – прозвучал жестко голос внутри, – что тогда?» Слезы покатились из глаз, Анна зашептала слова спасительной молитвы, влага высохла и на душе полегчало.

Тем временем в комнату проскользнула Василиса. Довольный вид карлицы говорил сам за себя. Маленькой служанке было что сообщить боярыне. Для начала она вернула серебряную монетку, про которую Анна приказала расспросить у менял.

– Вот, боярыня, все узнала. Монетка эта не из наших краев, а из литовских, и называют ее пенязем. Меняла-то сначала засомневался, больно потертая, а потом стеклышко странное достал, внимательно так поглядел и говорит, мол, ошибки никакой нет: пенязь это, в литовском королевстве хождение имеет, за один грош литовский десять пенязей дают.

Анна удивилась, откуда у Варовары мог оказаться пенязь? Да и пенязь, судя по всему, крупной монетой не был. Вспомнила, как сама семь лет назад, проезжая со свитой Софьи через литовское королевство, разменяла один флорин на целую пригоршню серебряных грошей. А тут за один грош давали десять пенязей. Отложила монетку в сторону и продолжила расспрашивать Василису, по торжествующему виду которой было заметно, что ее боярыня только в начале самых интересных открытий.

– Я везде покрутилась, – начала издалека Василиса. – Люди, сама знаешь, боярыня, много чего разного говорят. И везде и уши, и глаза имеются. Это так только кажется, что все-шито крыто, да только свидетели ненужные завсегда найдутся… – и она снова многозначительно замолчала, наслаждаясь нетерпением собственной госпожи.

– Говори, – улыбнулась Анна.

– Иван Мельников и Варвара полюбовниками были!

– Какими еще полюбовниками?

– А такими. Подъячий комнатку на постоялом дворе Гаврилы Крюка снимал, и Варвара к нему туда приходила!

– Где этот постоялый двор?

– На Троицкой дороге, прямо на выходе из города, третий двор от Таганки, а сразу следом за ним две лавки с хомутами и кабак. Я Гаврилу давно, еще со скоморошеских времен, знаю, частенько у него останавливались. Зашла к нему, как вчера обещала, про Марфу Бусыгину разузнать, а он мне и говорит, что не только сестра, но и сама Варвара у него частой гостьей была. Сказал и загоготал как жеребец, ну а потом про подъячего все как есть выложил.

– Подожди, подожди, – остановила ее Анна, – ты уверена, что они были любовниками или просто встречались?

– Гаврила свечу не держал, только по нему зачем еще бабе с мужиком встречаться?

– Тогда почему дворня про ссору Мельникова и Варвары рассказывала?

– Поссорились, может, ревность, а может еще чего не поделили!

Боярыня задумалась. Варвара и Иван Мельников?! С одной стороны, почему бы и нет. Покойная Варвара была женщиной привлекательной и нестарой еще, с Мельниковым они были примерно ровесниками, хотя подъячий был постарше, но, скорее всего, ненамного. Но что-то мешало ей поверить окончательно в связь помощника Лыкова и ключницы. Подумала и решила.

– Давай-ка завтра твоего Гаврилу проведаем, и я сама с ним поговорю.

– Отчего же не поговорить, – согласилась Василиса, – там и отобедаем, у Гаврилы пироги с потрохами знатные, его баба печет, и еще с яблоками и клюквой, на всю Москву первая пирожница! И делу хорошо, и Гавриле почет!

– А про Марфу ты узнала?

– Гаврила точно не знает, у него поденщик один работает, так вот этот поденщик – доверенный Марфы Бусыгиной человек! Через день должен вернуться, тогда Гаврила его и спросит.

– Отлично, – обрадовалась Анна и обняла карлицу, – а за работу тебе спасибо огромное, чтобы я без тебя, моя дорогая, делала!

– Это что я бы без вас делала?! В земле сырой бы лежала! – поправила ее Василиса, но Анна только отмахнулась.

– Сколько воды с тех пор утекло! Кстати, в Замоскворечье тоже завтра наведаемся, поговорим с вдовой купца Фомы Демина.

– А это еще зачем? – удивилась Василиса, – в такую-то грязь.

– Если в Москве грязи бояться, то по шесть месяцев в году дома сидеть надо, – справедливо возразила Анна. – На Троицкой дороге к Гавриле пироги есть грязи нету, а как к купеческой вдове идти, так уж и грязь появилась! – рассмеялась Анна. – Ничего, сразу после заутрени и отправимся.

– Ваша воля, тогда сначала в Замоскворечье, так и дело сделаем, и аппетит нагуляем, а потом к Гавриле, – широко зевнув, протянула Василиса. – Эх бы на ночь сказку послушать! А помните, как Варвара про «Девичьи зори» рассказывала, какая рассказчица знатная была! За душу прямо так и хватало! – мечтательно добавила она.

Анна поспешила согласиться.

– Хорошо на самом деле сказки сказывала, хотя не мне судить, я всех ваших легенд не знаю, и эту слышала в первый раз.

– И мне она была раньше не ведома, – призналась Василиса.

– Ты уверена? – удивилась Анна, – а мне казалось, что тебе все сказки известны.

– И на старуху бывает проруха, поэтому и говорю вам, что знатная была рассказчица!

* * *

С утра, не теряя времени даром, отправились в Замоскворечье. Несмотря на ранний час, ярмарка возле кремлевских стен была в самом разгаре, торговый люд зря время не терял. Повсюду толкался народ. Пирожники с аппетитно пахнущими лотками протискивались сквозь гомонящую толпу, предлагая свой товар. Зазывалы кричали во все горло, торговцы и покупатели били по рукам так, словно старались оставить друг друг без столь необходимых передних конечностей, воришки шныряли тут и там. Вооруженные стражники приглядывали за порядком, не обращая, впрочем, никакого внимания на ловцов мелкой дичи. Тут же орали во все горло одетые в разноцветные лоскуты зазывалы ярмарочных балаганов. Быстро добрались до искомой лавки. Купеческая вдова Ульяна Демина оказалась степенной женщиной лет пятидесяти с лишним. Говорила неторопливо, лавку свою расхваливала и о смерти Варвары сокрушалась. Но больше всего ее интересовала судьбы задатка. Мол, часть денег она уже и истратить успела, за домишко недалеко сама задаток дала, и пыталась справиться, не подождут ли Варварины наследники, пока она лавку заново продаст и тогда уж и расплатится. Так сам собой разговор зашел о Марфе Бусыгиной. Как только Демина услышала имя Марфы, тут же встрепенулась и округлила глаза.

– Неужто Марфа Варваре сестрой приходилася! Свят, свят, свят! – перекрестилась и добавила, – знать, неспроста Варвара умерла! С лукавым шутки плохи!

– Черт-то тут при чем? – строго спросила боярыня.

– А при том, – закивала головой Ульяна Демина, – все Замоскворечье знает, как Марфа калашника Богдана Еремина снадобьями своими заморила! Ведь какой знахаркой была, все к ней ходили, людей вылечила – не счесть! Да только не зря говорят, что много знать – беда, зазнается человек, и такой для лукавого легкая добыча!

– То есть Марфа отравила калашника, чтобы угодить сатане?

– А то как же!

Правда, на подробности купеческая вдова поскупилась, и стало ясно, что всего лишь пересказывает россказни других. Анне стало неинтересно, и она торопливо распрощалась. Больше ничего важного та сообщить ей не могла.

По дороге прокручивала в голове все только что услышанное. В историю, что известная знахарка в угоду дьяволу отравила почтенного торговца, верила с трудом, а вернее, не верила вообще. Калашник мог вполне оказаться простой жертвой лечебной ошибки, знахарство всегда отличалось определенной долей риска. Ее учительница хорошо разбиралась в травах и не уставала повторять, что частенько от любого лечебного средства до яда был всего лишь один шаг. Погруженная в свои думы не заметила, как они добралась до места назначения. Двери постоялого двора Гаврилы Крюка были широко распахнуты, внутри и снаружи толпился самый разнообразный народ: коробейники, мастеровые и крестьяне, приехавшие на ярмарку. Василиса потянула свою боярыню внутрь. Помещение было низким, потолок прокопченым, но пахло не как обычно прокисшими щами, а дымом, крутившимся на вертеле мясом и травами. Василиса выбрала стол, стоявший в относительном уединении, усадила свою хозяйку и завертела головой. Гаврила Крюк, худой, жилистый мужик подлетел вмиг, смахнул крошки со стола и расплылся сладчайшей улыбкой.

– Спасибо за честь, боярыня, уважили! И тебе спасибо, Василиса, что хозяйку свою привела! Не каждый день боярыни Великой княгини Московской у нас обедают!

Анна улыбнулась в ответ, а Василиса зачастила с важным видом:

– Давай-ка, Гаврила, подавай лучшие Матренины пироги, проголодались мы, и сам присаживайся, разговор у нас тебе важный есть.

Мужчина с пониманием кивнул и растворился в кишащей народом зале, а через несколько мгновений перед Василисой и Анной словно скатерть-самобранка развернулась. Стол быстро застелили вышитым полотном, поставили жбаны с квасом и пивом, кувшин с медом, три объемистых блюда с пирогами и пирожками и три кубка. Следом появился хозяин, успевший переодеться в чистую парадную рубаху и причесаться.

– Угощайтесь, не обижайте, чем Бог послал… – угодливо проговорил мужчина, быстро разлил мед и пододвинул кубки. Василиса не преувеличивала, пироги действительно оказались в разы лучше кремлевских, тесто было воздушным, начинка таяла во рту, а мед растекался по языку терпкой, благоухающей массой.

– Спасибо, Гаврила, – поблагодарила Анна, – хотела я тебе задать несколько вопросов. Василиса мне сказала, что Иван Мельников и Варвара-ключница были твоими частыми гостями?

Гаврила быстро оглянулся вокруг и, наклонившись к боярыне, зашептал:

– Точно были, а как же, Иван у меня комнату наверху снимает, и Варвара туда к нему иногда приходила.

– Иногда, говоришь, – задумалась Анна. – Ты думаешь, он специально для встреч с Варварой комнату снимал?

– Не совсем, разные люди к нему приходили, – тихо ответил Крюк.

– Какие?

– Так ведь не уследишь, разные, народу у нас полно, а в ярмарочные дни так еще больше, а в святые дни и паломников не счесть, сразу и не вспомню, – протянул хозяин постоялого двора. – Вроде коробейники какие-то были, купцы иногда не наши, все больше новгородские, пару раз иноземцев видел, только давно это было…

– А когда Варвара стала приходить?

Гаврила прилежно задумался и ответил:

– По весне, аккурат сразу после Пасхи наведалась, а в конце лета так вообще зачастила, она тут с сестрицей еще своей встречалася, Марфа-то хоронится с августа, а жена моя, Матрена, упрямая баба, в голову себе втешмятила, что к смерти калашника этого Марфа непричастная, мол, злые люди оговорили, я уж ее всяко увещевал, так нет, упрямая баба, что себе в голову вбила и колом не выбьешь! – пожаловался он. – Марфа ведь нашего сына единственного, Алешу, от верной смерти спасла, он в горячке лежал, а потом и вовсе задыхаться начал, синим стал, одна дорога – на тот свет, если бы не Марфа… Эх, знатная знахарка была, если бы бес не попутал!

– Значит, ваша жена знает, где скрывается Бусыгина?! – обрадовалась Анна.

Тот испуганно взглянул на боярыню и застыл в нерешительности.

– Не бойся, я вашу знахарку никакому суду выдавать не собираюсь, – успокоила она Гаврилу.

– Говори, говори, – подбодрила Гаврилу Василиса, – нам Марфа нужна, чтобы о Варваре поговорить да о Варвариной смерти побольше узнать.

– Сам то я не знаю, где она скрывается, – протянул он.

– Вот что, – приняла решение Анна, – ты Марфе передай, что мы хотим с ней увидеться, и пусть она сама решит, назначать ей с нами встречу или нет, так тебе пойдет?

Мужчина с облегчением выдохнул.

– Так оно проще будет!

– Теперь вернемся к Мельникову, – продолжила Анна, – давно он у тебя комнату эту снимает?

– Да давно, точно и не припомню, – после недолгого раздумья ответил хозяин постоялого двора.

– А Варвара, получается, появилась только этой весной?

– Точно…

– Получается, что он эту комнату не только для Варвары снимал?

– Получается, что так, – подтвердил Гаврила.

– Тогда зачем она ему понадобилась? Другие женщины сюда приходили?

– Не видел, – развел руками Гаврила, – да только разве за всеми уследишь! Варвара, она видной женщиной была, издалека увидишь, а другие могли и мышью прошмыгнуть. Хотя только сейчас вспомнил, что Варвара при Матрене Марфе хвасталась, что, мол, Мельникову от нее никуда не деться, мол, он у нее в кулаке, – с этими словами Гаврила положил монету в кулак, зажал и разжал, еще раз зажал и разжал, – вот так и показала! Видать сильно к ней прикипел подъячий! Вот ведь как оно бывает, а вроде немолодая женщина, да и не красавица, а кому кто нравится, – покачал он головой.

– Точно говоришь, Гаврила, это так бывает, влюбился – как мышь в короб ввалился!

– Что-то во всей этой истории не клеится! – остановила размышления на тему «любовь – зла» Анна. – Мельников холостой, Варвара незамужняя, зачем ему комнату еще где-то снимать, чтобы пригласить свою полюбовницу?

– А может дела подальше от лыковского носа проворачивал? – подала идею Василиса.

– Вполне может быть… – задумчиво произнесла Анна и вспомнила слова Артемия «много секретов знала». И один из этих секретов явно принадлежал подъячему Ивану Мельникову, иначе не оказался бы он в Варвариной власти.

Взяв с Гаврилы обещание связать ее с Марфой Бусыгиной и щедро расплатившись за сытный обед, Анна с Василисой направились домой. Разговор с Крюком укрепил Анну в уверенности, что управляющий явно был в чем-то замешан. По дороге прокручивала в голове все услышанное. Какой мельниковский секрет был известен Варваре? Дело, скорее всего, было первостепенной важности, если Мельников оказался в полной Варвариной власти. Только насколько она могла доверять полученным сведениям?! Анна прекрасно отдавала себе отчет в том, что ей было достаточно объявить Мельникова виновным и передать подъячего в руки кремлевских палачей, а те свое дело знали и языки развязывали вмиг. Но боярыня была уверена, что под пыткой большинство обыкновенных людей были готовы признаться в чем угодно, и такая короткая дорога к истине ее не устраивала.

* * *

На этот раз к разговору с Мельниковым подготовилась основательно. С утра отправилась в приказную избу и запросила все разрядные книги. С помощью двух молчаливых дьяков нашла все имеющиеся сведения об Иване Мельникове. На первый взгляд, с ним все было чисто. Родился под Смоленском, родители умерли рано. Осиротевшего мальчика взяли к себе монахи ближнего монастыря. В монастыре отрок выучился наукам и поступил на службу сначала к смоленскому воеводе, потом перебрался в Москву. Тут способности молодого Ивана оценили по достоинству и сделали писарем. Что для человека без роду без племени было настоящей и неслыханной удачей. Следом стал подъячим. О Мельникове отзывались с уважением и с какой-то скрытой завистью. Делами он ворочал немалыми, но, что удивительно, личным обогащением не занимался, жил скромно, жены, детей не имел, словно всю свою жизнь поставил на процветание любимого учереждения. Такая самоотреченность была похвальной. Подумала и почувствовала в собственных мыслях некоторую иронию. Досадливо поморщилась, неужели близость ко всем этим подковерным интригам извратила ее настолько, что чистые помыслы и чувства других кажутся ей исключительно подозрительными. Увидели бы ее Каталина и Паоло, не узнали бы! Но как ни старалась уверить себя в лучшем, думала о худшем! Потом сама же себя и успокоила, если Мельникову нечего скрывать, то ничего она не найдет. И в конце концов, неприязнь, которую она испытывала к верному помощнику Лыкова, может быть объяснена ее личными мыслями и чувствами. Однако проверить следовало. Только с какой стороны копать?

В раздумьях не заметила, как ноги сами принесли к приказной избе. На этот раз Мельникова искать не пришлось. Он попался ей навстречу.

– Здравствуйте, боярыня Анна, чем вновь вам обязан? – поклонился вежливо подъячий.

– Я хотела вас побольше про писцов ваших порасспросить и про Варвару-ключницу.

– Расспрашивайте, я человек подневольный, что знаю, то скажу, – с непонятным намеком заявил Иван.

– Только сначала мне хотелось побольше о вас узнать, – наугад заявила Анна.

– А что обо мне знать-то такого особенного, – удивился и даже как-то напрягся Мельников.

Анна опытной охотницей не была, но как сидящий напротив нее человек занервничал почувствовала. Мельникову явно не хотелось говорить о своей особе. С чего бы это? Решила ковать железо пока горячо.

– Уважают вас в приказе, Иван, большого ума вы человек, говорят, что Михаил Степанович без вас как без рук.

– Стоит ли людей несведущих слушать, боярыня, это наоборот мне повезло, что Михаил Степанович меня к себе взял и такое доверие оказал!

– Скромность – хорошее качество, – согласилась Анна.

– Малому подобает малое, боярыня, – добавил Иван Мельников.

Боярыня вскинулась и удивленно произнесла:

– Parvum parva decent (Малому подобает малое – лат.), не думала, что в русском языке есть похожие выражения, – удивилась боярыня, – или вы знаете латынь?

– Латинскому языку не обучен, увольте, боярыня, да и греческий не знаю, нам и на русском хорошо говорится, – не без ехидства заметил Мельников, – и своей мудрости хватает, зачем нам иноземная, а высовываться и вперед вылезать я не люблю, да и тихое житье-бытье мне больше по душе и по нраву. Человеческая натура, странная штука, и не всегда знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

– Ну что ж, Иван, оставим эти препирательства и обратимся к вещам более конкретным: что вас связывало с Варварой-ключницей?

– Что могло меня с ней связывать? – почти натурально удивился Мельников.

– То есть вы не знаете?

– Конечно нет, иначе бы рассказал, у меня от вас, боярыня, секретов нет, – очень искренне ответил подъячий.

– Ну а раз секретов нет, то тогда про комнатку на постоялом дворе Гаврилы Крюка мне хотелось бы побольше узнать!

На этот раз слова достигли цели, Мельников резко побледнел, но смятение его продолжалось недолго.

– Снимаю, правду говорите, только к Варваре она никакого отношения не имеет, – твердо ответил он.

– А к кому имеет?

– К делам приказным, – уклончиво ответил подъячий.

– К каким именно?

– С торговым людом договариваться, я ведь человек подневольный, боярыня, у Михаила Степановича дом большой, а жалованье наше сами знаете, не так чтоб уж очень, – развел он руками, – вообщем, что вам рассказывать…

– Хотите сказать, что комнатку для ваших с Лыковым дел используете, тогда что в ней делала Варвара?

– Когда по поручения Михаила Степановича заходила, а когда с сестренкой своей встречалася, с Марфой Бусыгиной, про нее вам и без меня, думаю, рассказали.

Анна слушала внимательно, но пока ни к чему придраться не могла. Выводить на чистую воду дворянина, собирающего воздаяния с купцов в ее планы не входило, всех мздоимцев на Московской Руси сажать, тюрем не напасешься. Практика дополнительных вознаграждений за услуги чиновного люда была делом обычным. Решила действовать в другом направлении.

– Согласно моим сведениям, вы не только Бориса Добровольского знали, но и отца его, Прокопия?

– Да, знал, – напрягся Мельников, – так ведь я Смоленскому воеводе служил, а Прокопий Холмогоров часто в Смоленск наведывался.

– И вы перед тем, как служить Лыкову, служили Холмогорову, не так ли?

– Так, – неохотно кивнул головой подъячий, тема эта ему явно не нравилась, зато Анна почувствовала след.

– Значит, Бориса знали с детства, в дом были вхожи?

– В какой такой дом?! – вполне искренне удивился тот. – Прокопия я только с Литовского посольства и узнал, а потом он в засаду попал, и меня Михаил Степанович к себе взял, если бы не Лыков, я бы, может, так в Смоленске писарем и пропадал!

В этот момент дверь в горницу отворилась и, пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, в комнату ввалился дворянин Государева двора. Увидев Анну, удивился, помешкал, потом все-таки поклонился.

– Здравствуйте, боярыня, снова к нам пожаловали. А я тебя, Иван, по всему приказу ищу.

– Вот боярыня комнаткой нашей на постоялом дворе да еще посольством литовским интересуется, Михаил Степанович, – с каким-то странным намеком в голосе опередил Анну Мельников, – так я ведь ничего особенного и рассказать-то не могу.

Дворянин вздрогнул и внимательно посмотрел на боярыню, потом, словно испугавшись, пробормотал нечто невразумительное и, наскоро попрощавшись, вышел из комнаты. Мельников усмехнулся и уставился немигающим взглядом на Анну. Он, видимо, приободрился и уже совершенно спокойно ожидал продолжения. Боярыня поняла, что больше ничего ей узнать не удастся.

Анна возвращалась домой молча. Ее мучали досада и ощущение, что она упустила или не поняла что-то важное. Перед глазами встало торжествующее лицо Мельникова. «Странные у них отношения, у Лыкова с Мельниковым», – пронеслось в голове. Вроде бы Мельников был подобострастен и услужлив, но иногда проглядывало нечто похожее на высокомерие, словно Иван только играл в слугу, а на самом деле был что ни на есть настоящим хозяином положения. Хорошо бы порасспросить тех, кто знал, как ведутся дела в приказе изнутри.

Перед глазами Анны в загадочном хороводе кружились все участники представления. Она была бессловесным зрителем, на глазах которого разворачивалась извечная человеческая трагедия. И один из них, если не несколько, были убийцами. И мотивы были одни и те же: власть, деньги, месть, страх разоблачения, зависть, ревность… Оставалось только выбрать. Она вздохнула, поправила выбившийся из-под платка локон и продолжила дорогу. Во всяком случае Аристотеля Фиорованти теперь она могла сбросить со счетов.

– Боярыня Анна! – окликнули ее.

Анна обернулась и наткнулась глазами на возвышающуюся над толпой улыбающуюся физиономию Матвея Никитина. Она остановилась, ожидая, пока купец протиснется через бурлящую толпу. Эта встреча была как нельзя кстати. Зверь бежал на ловца.

– Рад вас видеть, боярыня, – поклонился купец.

Анна улыбнулась и поклонилась в ответ.

– Никак из Лыковского стола? – прямо спросил Никитин.

– А вы туда направляетесь?

– Туда, – подтвердил Никитин, взгляд его светлых глаз стал странным.

– А вы давно Мельникова знаете, Матвей?

– С тех пор как Лыкова поставили столом в приказе Большой казны заведовать.

– То есть он с самого начала вместе с Лыковым работает?

– Не вместе, а вместо, – поправил ее Никитин и весело улыбнулся. Его глаза заискрились, и Анна подумала, что Никитин был очень симпатичным мужчиной и не старым вовсе, и сама же себе удивилась и еще возмутилась собственным легкомыслием. Еще чего не хватало, засматриваться на купца! Поэтому ответила как-можно строже.

– Что значит вместо?

– А то и значит, что Лыков так в приказе, для красоты и для родовитости заседает, да только всем известно, что если дело надо какое решить, то к Ивану. Как Мельников решит так оно и будет!

«Как Мельников решит, так оно и будет», – повторила про себя Анна, поразмышляла с минутку и спросила:

– Тогда какой интерес у Мельникова Лыкову подсоблять?

Никитин усмехнулся:

– Хороший вопрос, боярыня, только кто Мельникову власть-то одному даст, у Лыкова имя, положение, родословная в три локтя длинной, а Мельников – без роду без племени?

– Только ли это? Не уверена, – размышляла вслух Анна. – Посмотрите вокруг, сколько безродных чины и почести получают, из грязи в князи туча народу лезет!

Никитин откинул голову и захохотал

– Это вы на меня, боярыня, намекаете!

Слишком поздно она поняла собственную оплошность, и щеки у обычно бледной Анны стали пунцовыми. Матвей бросил на нее понимающий взгляд и добавил:

– Да не бойтесь, я не из обидчивых, что ж и говорить, время такое, Москва вперед как лихой жеребец рвется, упускать такую удачу грех, вот и карабкаемся, милостивая сударыня, как можем, извиняйте!

– Это уж вы меня извините, – торопливо произнесла боярыня и отвела глаза. Ее взгляд упал на давешнюю нищенку с двумя детьми, которая беспомощно жалась у края паперти. Сердце вновь сжалось при виде почерневшего от горя и нужды лица, жалких лохмотьев, еле прикрывающих гноящиеся на теле язвы.

– Несчастная! Откуда столько горя людского? – прошептала Анна, рука сама собой полезла за монетами в кошель на поясе. Купец проследил за ее взглядом и усмехнувшись заметил:

– Оставьте ваши деньги при себе. Это фальшивка. Подумать только, что можно сделать со смесью соли, краски, поташа и крови свиньи!

– Что-о!? – у Анна от удивления округлились глаза, – эти язвы самые настоящие! Не может это быть фальшивкой.

– Очень даже может быть. Присмотритесь внимательнее к детям. Они вполне упитанны, и если не принимать во внимание измазанное золой лицо, явно нарисованные краской синяки и рубцы, то видно, что никакой особенной нужды не испытывают. Я человек торговый, верю только тому, что вижу, – усмехнулся Никитин, – а теперь разрешите откланяться, дело у меня к Мельникову срочное…

Купец, попрощавшись, продолжил свою дорогу, а Анна остановилась поодаль, спрятавшись за стволом столетней липы. Она торжествовала, и уныние как рукой сняло. В этот раз она выведет на чистую воду Василисиного певчего. Ради такого удовольствия часов она не считала. Впрочем, Осип не заставил себя долго ждать. Он вышел из церкви, внимательно огляделся вокруг и прямиком направился к вдове. Подошел и что-то прошептал на ухо. Вдова тут же встала, позвала ребятишек и направилась вполне нормальной походкой в сторону Дмитровской дороги. Тем же манером Осип подошел к трем нищим, и те, не теряя даром времени, также резво отправились восвояси. Во всяком случае, для убогих калек она шагали так быстро, что здоровому за ними было не угнаться. Осип довольно потер руки и направился было к трактиру, но в этот момент перед ним выросла фигура Анны.

– Здравствуйте, любезный, узнали ли вы меня? – ласково начала она.

– Как же не узнать, боярыня Анна! И вам здравствуйте, – елейно проворковал он, но глаза забегали.

– Так же продолжаете нищим да болезным помогать?

– Только о них и печалуюсь, да и им надеяться больше не на кого, – Осип явно торопился и еле удерживал себя на месте.

– Вы торопитесь? Если задерживаю, то не обессудьте, – Анна была самой вежливостью.

– Да нет, боярыня, нам, простым людям, всегда за честь ваше внимание, – несколько занервничал Осип, явно чувствуя подвох.

– А раз вам мое внимание в честь, тогда и то, что вам скажу, выполните от начала и до конца, – уже другим, жестким тоном продолжила Анна. – Для начала вы вернете Василисе все, что у нее выманили. А потом вместе со своей бандой поддельных нищих исчезнете из Москвы. Иначе покоя я вам не дам во всей Московии.

– Я не понимаю, о чем вы это! – Осип попытался было изобразить оскорбленную невинность.

– Расчудесно все вы понимаете, мошенник! Выбирайте – или вы возвращаете все деньги моей служанке, или распрощаетесь с волей надолго. Сбежать попробуете, я завтра же по вашим следам кремлевских стражников пошлю, а там и до кремлевских подвалов рукой подать.

Услышав про кремлевские подвалы Осип вздрогнул и побелел. Искусство кремлевских палачей было всем хорошо известно. И никому, ни отъявленному татю, ни бывалому офене, ни мелкому воришке, ни самому ловкому плуту не хотелось попадаться в их руки. А кремлевские стражники любого самого хитрого и опытного разбойника могли выследить, схватить и доставить в руки судьи Великого князя. А по дороге могли с пленником потешится, зря что ли по болотам и по лесам выискивали лихого человека. Слухи про них ходили разные, да только все одно – стоило о них заговорить, как зачастую самый отъявленный злодей бледнел и становился шелковым. Что и произошло. Осип часто-часто закивал головой, тараторя, что непременно сейчас же все деньги Василисе вернет, и завтра следа его не будет.

Анна не удивилась, когда, вернувшись, застала свою служанку в величайшем недоумении рассматривающую туго набитый кошель.

– Осип приходил, – поведала она, – деньги мне зачем-то принес. Да все умолял зла не таить и в ноги кланялся, мол, виноват? Ничего не понимаю, барыня Анна!

– Я тебе объясню, если поклянешься, что в следующий раз, прежде чем деньги свои на ветер выкидывать, подумаешь хотя бы один раз. Если со мной что приключится, я должна быть спокойна, что ты живешь в довольстве и сытости…

Рассказ ее был коротким. Василиса выслушала, не произнеся не единого слова. Только по окончании всхлипнула. Но вскоре успокоилась, наскоро пообещав своей боярыне больше не верить первым проходимцам, как бы сладко они не пели. Хотя легкость, с которой была произнесена клятва, Анна нисколько не убедила. Она была уверена, что пройдет совсем немного времени, и Василиса найдет очередного пройдоху. История повторится, но большего Анна сделать не могла. Спасать карлицу от самой себя было занятием неблагодарным.

Глава 8

Огорченная предательством Осипа Василиса страдала недолго, в себя пришла быстро и уже на следующий же день выкатилась из дома на поиски нужной информации. Весь день отсутствовала и объявилась только к вечеру, радостно заявив задумчивой хозяйке:

– Я тебе человечка важного раздобыла, боярыня!

– Что за человек?

– Завтра узнаешь. Он, вернее она, после обедни ко мне наведается. Так уговорено.

Анна запаслась терпением. К Василисиным сюрпризам она привыкла. Кроме того, была научена, что у карлицы ничего заранее выведать не удастся. Поэтому махнула рукой на таинственную служанку и занялась более срочными делами. Василисин обещанный человечек оказался Маврой, ключницей бояр Беклемишевых. Анна сначала удивилась неожиданной гостье, но недоумения своего показывать не стала. Если Василиса была уверена, что встреча с ключницей будет полезна, то значит так оно и есть. Тем более приглашенная оказалась колоритной и привлекательной особой. Мавра была дородной и улыбчивой. Ну а язык у нее был без костей, тараторила как сорока-белобока, только успевай понимать, о чем речь идет. А Василиса не зевала, все подливала своей заветной наливочки, которая языки и гораздо посдержаннее развязывала.

Через час такого разговора, который и беседой-то не назовешь, потому что вещала в основном Мавра, а Анна, когда удавалось, вставляла пару слов. Но как ни направляла словесное извержение гостьи в нужное русло, пока ничего полезного молодой боярыне узнать не удалось. Сначала ключница токовала о кознях некоей Прасковьи Кузьминой, которая все прикидывалась услужливой да ласковой, но на самом деле якобы метила на ее, Маврино, место. Но, мол, и Мавра не лыком шита и так просто ее вокруг пальца не обведешь. Выставила хитрицу в два счета, та и оглянуться не успела, как боярыня ей от ворот поворот дала. Потом начала тараторить про боярыню, Марью Беклемишеву, мол, сурова, но справедлива. Даже сам боярин жениного нрава побаивается и в палатах паинькой ходит. Грозного воеводу дома не узнать, вокруг Марьи ласковым котишкой крутится и душенькой величает.

Анна слушала внимательно, хотя в душе начала было позевывать. В этот момент Мавра, наконец, начала рассказывать нечто более интересное.

– Ой, не завидую я Лыковым. Мы, слава Божьей матери, заступнице, от этих иноземцев проклятых избавилися! Хоть и боярин с боярыней печалуются, не поймут, чем не угодили, почему те съехали. А я вам скажу, рука Господня беду от нашего дома отвела!

– В чем же грех заморских мастеров привечать? – деланно округлила глаза Василиса, – они – люди в своих краях известные, да самим великим князем приглашенные. Какую же они беду могут принести, тем более дело богоугодное – церковь строить…

– Ты как хочешь, а я в эту церкву ногой не ступлю! Потому что дьяволы – они и в людском обличье дьяволы. Не хочу в геене огненной гореть!

– Что же такого дьявольского в братьях Альбинони? – удивилась Анна.

Мавра внезапно замолчала и пугливо огляделась по сторонам, словно кто-то невидимый мог подслушать их разговор.

– И не проси, не скажу! – сказала, как отрезала.

– Да ладно их, гостей заморских, – примирительно проговорила Василиса, – что про них зря языком трепать. Ты лучше вот этого вишневого меда откушай. Сладкий, и за душу как песня берет.

– Вот ты мастерица, на что наш Арсений дворовый знатные меды ставит и пиво варит лучше всех, а до тебя ему, как до неба, не долететь!

Что правда, то правда, Василиса была редкой мастерицей, и сколько нужных свидетелей без всякой на то просьбы выкладывали пуды нужной информации, откушав несколько чарочек удивительно вкусного и ароматного меда. Анна внутренне аплодировала своей мудрой помощнице и ждала продолжение. Она не ошиблась. Секрет занозой сидел в голове ключницы Беклемишевых. И после пары маленьких кубков у Мавры вырвалось:

– Ты вот не веришь мне, что Альбинони эти душу свою голубиную погубили, а сама не знаешь ничего.

– Да ну их, этих иноземцев! – махнула с притворным равнодушием карлица, – вовсе мне это все неинтересно.

Но Мавру уже распирало от желания поделиться.

– А я все равно скажу. Поганые они, срамные. Где ж это видано, чтобы мужик на мужика взбирался и нечистое дело вершил. Грех содомский и гоморрский! Господь за такое целый город спалил, и дома не пощадит, который греху такому потворствует.

– Ты имеешь в виду мужеложество? – спокойно спросила Анна.

– Тьфу, тьфу, нечисть, чтобы глаза мои не видели такого стыда больше, – сплюнула и перекрестилась дрожащая от отвращения ключница.

– Получается, что ты сама видела, – констатировала Анна.

– Видела, – подтвердила Мавра и продолжила заговорщицким тоном, – сначала конюх наш, Елизар, видел их, как милуются они с писцом этим, бесстыдником, Бориской Холмогоровым, которого изрезанным нашли, – перешла на шепот ключница.

– Кто милуется?

– Братец младшенький, Лоренца. Елизар сам не свой тогда на кухню пришел, плюется и мне шепотом рассказывает. Мол, в жизни такого бесстыдства не видел, чтобы мужик с мужиком как парень с девицей обнималися и целовалися. Я-то, прости Господи душу темную, не поверила. Елизар – хоть и конюх справный, да только бражку сильно любит. И с перебору чего только не рассказывает. Хотя удивительное дело: в тот день Елизар на пьяного был не похож.

– Может, со вчерашнего у него это было? – предположила Василиса.

– Я тоже так подумала, пока своими глазами не увидела. Сама не хотела, а увидела! Господи. Прости и помилуй, грешную, чтобы век больше такого не видать! – и Мавра осенила себя крестным знамением, перед тем, как заговорщицким тоном продолжить.

"Так уж и не хотела!" – улыбнулась про себя Анна, представляя дородную Мавру, приложившуюся глазом к незаметной щелочке в перегородке.

– В соседней с иноземцами светлице сундук перебирала и смех услышала. Странно мне это показалось. Перегородка дощатая, им-то неведомо, а только у нас везде где надо дырочки просверлены. О них ведомо только хозяевам и мне. Поэтому дай-ка, думаю, посмотрю, что за игры там такие. Увидела и чуть дух не испустила. Оба брата в одних исподних рубахах, а Холмогоров со своим дружком вообще в чем мать родила.

– А хозяевам своим ты что-нибудь рассказывала? – спросила ключницу Анна.

– Сначала побоялась. Слыханное ли это дело, да и… – тут Мавра замялась.

"Конечно, не рассказала про свое подглядывание, – решила про себя Анна, – ясное дело. Никому из хозяев такая вездесущая ключница подарком судьбы не покажется. Тем более может слишком много ненужного увидеть".

– Да и ни к чему это все стало. Писцов этих бездыханными нашли, – округлив глаза зашептала Мавра. – Не знаю, ведомо вам то или не ведомо, но по всей Москве слухи пошли, что мука смертная им досталась. Изувечили их, оскопили, знаки дьявольские по телу вырезали… хотя по грешникам и конец. С дьяволом в прятки не поиграешь. Поэтому мука им и в этой жизни, и после в геене огненной гореть. А царевниным гостям – ничего, поэтому я так думаю, что они – чертовы служки, посланные христианские души соблазнять. Поэтому к добру, что они от нас сами по себе съехали!

– К добру, матушка, к добру, – только поддакивала Василиса, вопросительно посматривая на Анну.

– Да только я, на всякий случай, порчу-то от дома отвожу.

– Ты и порчу снимать умеешь? – округлила глаза Василиса.

– Бабушка моя мне поведала, а она у ведуньи нашей деревенской научилася. Если хотите, и вас научу, – и не дожидаясь ответа собеседниц, зачастила, – перво-наперво надо засушить цветы, с которыми обедню и вечерню на Троицу стояли. Потом положить на блюдо засушенный цветочек, полить его святой водой, обмакнуть пальцы в эту воду, помочить трижды темя и остатки воды выпить. Затем отслужить 3 молебна: целителю Пантелеймону, мученику Трифону и бессеребренникам и чудотворцам Косьме и Дамиану. И только под конец раздать милостыню о здравии бедным.

– Удивительное какое дело! И порча сама собой отойдет?

– Как рукой снимет, – подтвердила Мавра. – А еще бабушка научила меня, как золотуху заговорить или человеку голос выправить, чтобы пел как соловей.

Василиса подпрыгнула на месте от радости. Она открыла было рот, чтобы попросить заветный заговор, но встретив суровый взгляд Анны, испуганно замолчала. Степанида тем временем зевнула, перекрестила рот и поучительно сказала:

– Хотя на все милость Господня! Что-то меня от меда твоего совсем разморило.

– А ты на лавку приляг, отдохни, – радушно предложила Василиса, подсовывая разомлевшей гостье вышитые подушечки.

– Ой и впрямь, поспать что-ли, до вечера еще далеко, – с этими словами Мавра опрокинулась на лавку и захрапела.

– Довольна, боярыня? – глаза Василисы светились нескрываемым торжеством, – хорошего я человечка тебе нашла. Мавру я еще раньше знала, она как мельница языком мелет на все четыре стороны. А тут на рынке сказала мне, мол, не зря в доме Лыковых убийство приключилось, дьявольских рук это дело, и загадочно так добавила, что знает почему. Вот и показалось мне интересным ее к нам пригласить да поподробнее расспросить…

– Что бы я без тебя делала! – погладила Анна свою верную карлицу по голове, – цены тебе нет.

– Ну, ладно, боярыня, вы пока в светлицу к себе ступайте, а я пока Мавру посторожу.

Анна прошла к себе и задумалась. Итак, между Альбинони и писцами существовала связь. Альбинони – содомиты. Все это похоже было на правду. В истинности Мавриных сведений она не сомневалась. Так не врут, да и у ключницы не было никакого резона небылицы плести. Значит Беклемишевы итальянцев не выгоняли. Не резон было ссориться с набиравшей силу Софьей. Альбинони захотели уехать сами. Почему? Второй вопрос был не легче. Если погибшие писцы были любовниками Альбинони, то виновны в их убийстве итальянцы или нет? И почему их убили? Вспомнила описание изуродованного трупа Холмогорова, отрубленную голову с глубоко в глотку засунутыми пенисом и яичками, еле сдержала тошноту. Знала она, что расследование стражников ничего не дало. Во дворце шептались об объявившихся на Руси сатанистах и кивали на наводнивших Москву иноземцев. Хотя это убийство на ритуалы поклонников хвостатого было совершенно не похоже, так расправлялись с предателями египетские халифы и последователи загадочной секты хашашинов. Но это все было теперь в далеком прошлом. Кто-то прознал о наклонностях писцов и наказал грешников таким странным способом? Тогда почему оставили в живых Альбинони? Или просто пока оставили в живых, поправила она себя. Тогда яд, убивший Варвару, мог вполне предназначаться и братьям. Хотя и сами Альбинони могли вполне оказаться убийцами любовников, тем более все смахивало на месть. Ее, похоже, уводило в такие дебри, из которых не выпутаться.

Она распутывала клубок, но вместо заведомого выхода из лабиринта пока она находила только тупиковые ветви. Каким образом можно было связать все полученные сведения и какое отношение все это могло иметь к расследованию, которым она занималась. Внезапно вспомнив, какую роль играла Мавра в доме Беклемишевых, подумала про власть, которую приобрела Варвара. Ключница была незаменимой и верной помощницей, но только ли это? Как часто Анне приходилось видеть, как внешне незаметные слуги обретали совершенно неограниченную власть в доме. Поместьем Лыковых управляли Артемий и Варвара. Впервые задала себе вопрос об отношениях управляющего и Варвары, на самом ли деле хорошо друг с другом ладили, не было ли между ними зависти? Хотя тут же отмахнулась. Если сейчас начнет разбираться в подковерных интригах поместья, в жизни не выпутается. И захотел бы Артемий расправиться с Варварой, вряд ли стал искать редкий и дорогой яд, нашел бы способ подешевле, да и не похож был спокойный, рассудительный мужик на убийцу… Попыталась было переключиться, но что-то не отпускало, вертелось в голове надсадной, ненужной занозой. Что она не понимает и не видит? Ответа на этот вопрос пока не было. И нужно было срочно поставить Софью в известность о пристрастиях братьев Альбинони.

Софью новость о мужеложестве архитекторов встревожила. Она видимо занервничала, вскочила и в возбуждении заходила по комнате, изредка оглядываясь на Анну.

– Вот это нам совсем некстати, – задумчиво пробормотала она.

К мужеложеству, как и всякая гречанка, она относилась спокойно. Хоть оно и считалось грехом, но многие знатные мужи баловались этим, да и монахи себе в играх с молодыми мальчиками не отказывали. Но на Руси вольные нравы как Византии, так и Италии, шокировали.

– Совсем некстати, – повторила она и задумалась. Выбор ей предстоял нелегкий: спровадить итальянцев, пока вести о них по Москве не разнеслись, или подождать, пока закончат хотя бы проект, а потом братья просто напросто могли и исчезнуть. А церковь по готовому проекту поручить кому-нибудь другому.

– Ты уверена, что ключница ничего своим хозяевам не доложила? – обратилась она к терпеливо ожидавшей Анне.

– Уверена, – успокоительно произнесла Анна, – ей бы пришлось слишком во многом признаться. И вряд ли Марье Беклемишевой понравилась бы такая излишняя осведомленность собственной служанки.

– Ладно, на роток Мавры-ключницы, если понадобится, всегда платок накинуть можно, пока подождем.

Анна в который раз пожалела, что служит Софье, вспомнив улыбчивое и простодушное лицо ключницы Беклемишевых. В этот момент, глубоко поклонившись, в личные покои зашел Владимир Гусев. На этот раз Софья отослала Анну, приоритеты Великой княгини менялись на глазах. Впрочем, Анна, особо не задумываясь, вышла, ее голову занимали совершенно другие мысли. Софья же, оставшись наедине с Гусевым, немедля спросила:

– Ну что, вышло у тебя?

– Все как по маслу прокатилось? Вы – великого ума женщина, государыня. Щенок, не задумываясь, наживку заглотил и сам не свой от радости скачет. А то, что Щавей идею наследнику нашему подал, никто и не помнит. Я ему в точности все ваши слова передал. Даже если искать будут, не найдут. А Ивашка-глупыш пылает от хотения отцу отвагу свою да храбрость показать. Самолично к нему отправился!

Софья вытащила очередной туго набитый кошель.

– Это передашь в подарок Скрябину, но только осторожно, чтобы ни одна живая душа тебя с ним не видела. Понял?

– Не беспокойтесь, княгиня.

– А это тебе, за службу верную, – Софья сняла с одного из пальцев кольцо с огромным рубином и протянула его Гусеву.

Тот обомлел от сиявшего камня и упал в ноги государыни.

– Ваш вечный раб!

Поднимись, ты не раб мне, а друг и сподвижник мой, – спокойно произнесла Софья, – а для верных моих людей я ничего не пожалею.

А этот момент величавостью Софьи можно было залюбоваться. Сама кровь Палеологов нашла наконец свою законную наследницу.

* * *

На обратном пути, недалеко от великокняжеских покоев, Анна неожиданно встретила взмокшую Василису с ведром колодезной воды. Подождала, пока карлица затащит воду в дом, вошла следом и не откладывая в долгий ящик спросила.

– В ближнем колодце вода кончилась?

– Да нет, барыня, не кончилась, – проговорила неохотно та, отводя почему-то взгляд.

– Тогда почему ты с ведром около того колодца болталась? – учинила она допрос Василисе и, посмотрев на бегающие глаза карлицы, догадалась, – это случаем не Маврин способ выправления голоса решила попробовать?

Карлица закивала головой и зачастила:

– Вы, может, боярыня, и не верите, а я верю. Вот послушайте, сначала надо набрать воду из трех разных колодцев, бросить в нее немного тертой меди от зазвонного колокола. Поставить большую чашу, вокруг четыре свечи зажечь, а на саму чашу два ножа крест-накрест положить. Только потом можно воду из ведра в чашу лить и трижды сказать: "Глас грома Твоего осветит, молния Твоя вселенная подвиже и трепетна бысть земля, в соре путы твоя, а стези Твоя в водых многих…"

– Какая связь между всей этой белибердой и твоим пением?

– А вот какая. Как только я это произнесу, выпью часть воды через лебяжье горло, а остальной окучусь с ног до головы, произнесу: "И яко потрясением поклебатися всем умом человеческим" и все!

– Что все? – еле сдерживая смех спросила Анна.

– Запою, – пообещала Василиса, – как соловушка запою, сами заслушаетесь!

– Ладно, – махнула рукой Анна, – делай, что хочешь, только мне не мешай.

Василиса выскочила, словно за ней гнались гончие. Анна только слышала шум и возню за перегородкой. Потом раздалось самое обыкновенное Василисино завывание. Анна привычным жестом заткнула уши. Через минут десять карлица осторожным колобочком вкатилась в комнату. На лице ее читалось горькое разочарование.

– Врет она, Мавра! – с хватающей за сердце печалью произнесла она, – нисколько голос мой не выправился, осипла только, да горло болит.

– Когда уже ты всякой дури верить перестанешь! – сокрушенно вздохнула Анна. – Присаживайся лучше к столу и будем разбираться в нашем деле.

Карлица была незаменимой помощницей. Она не только добывала одной ей известными путями информацию, но и умела часами слушать боярынины рассуждения. И часто именно во время собственных размышлений вслух и ответов на вопросы в голову ее хозяйки приходили самые странные идеи, оказывающиеся на проверку истинными. Своими незамысловатыми, на первый взгляд, вопросами Василиса наводила свою любимую боярыню на отличные мысли.

* * *

С утра Анна крутилась бесцельно по палатам, чувствуя странную опустошенность и усталость. С ней такое бывало нечасто. Сама себе она напоминала гончую, которая крутится на одном месте, а след никак взять не может. Конечно, кое-что у нее уже было в запасе. Но этого было явно недостаточно. Во всяком случае никакой светлой идеи в ее мозгу не появилось, одни головы без хвостов и хвосты без голов. Села к столу и еще раз просмотрела свои записи. Она знала, что должна делать. В всех событиях была определенная логика. Нужно было ее найти, как определяют по звездам судьбу или по симптомам находят болезнь. Главное было четко следовать определенным правилам, порядку развития событий, и нить Ариадны приведет к убийце. И еще искать ошибку. Она еще не знала ни одного убийцы, который не допустил бы одну маленькую, ничтожную ошибку. Все в мире связано, и самая маленькая, ничтожная деталь выведет ее на след. Надо было всего лишь запастись терпением. Анна была терпеливой гончей.

Начала день, разбирая свои записи, расставляя по местам рукописи и толстенные пергаментные тома, вытирая пыль и выметая удобно устроившихся по углам пауков. Периодически ей нужно было это ощущение налаженности, убранности, словно, наводя чистоту в своем кабинете, она приводила в порядок собственные мысли. Наконец, окинув взглядом светлицу, она осталась довольна. Василиса вкатилась клубочком.

– Что будем делать барыня?

– Пока не знаю, но для начала наведаемся еще раз к Лыковым и к Альбинони.

Она была не уверена, но после всего того, что узнала от Мавры, ей просто необходимо было еще раз пообщаться с братьями. Дорога на этот раз показалась ей совсем короткой. К братьям ее провели сразу же, не задавая никаких вопросов. И с порога она почувствовала странное напряжение, повисшее в воздухе. На этот раз и Луиджи, и Лоренцо говорили нехотя, цедили сквозь зубы короткие ответы и отводили глаза, упорно рассматривая нечто у нее за спиной. В их поведении чувствовалась если не откровенная враждебность, то очевидная неприязнь. В один момент ей даже показалось, что братья каким-то одним им известным способом догадались, что ей известен их секрет. И еще в комнате завис липкой пеленой тяжкой страх.

– Вы – странная женщина, боярыня Анна! – неожиданно вырвалось у Луиджи.

– В чем же моя странность? – ответила она, внимательно рассматривая Альбинони. Она наблюдала за братьями, как они говорили, двигались, складывали изящные ручки, украшенные разноцветными перстнями, на животе. Действительно, было в них нечто женское, констатировала Анна, не зная, как подойти к более интимным подробностям. Ей совершенно не хотелось допрашивать братьев об их странных склонностях. В конце концов, если Бог их сотворил такими, то в чем их вина? Она слишком хорошо усвоила уроки Паоло, чтобы пытаться осуждать кого бы то ни было. Но прояснить ситуацию с молодыми пасарями было необходимо. Тем временем Луиджи продолжал тем же раздраженным тоном:

– Вроде бы жизнь таких людишек, как Варвара, никогда особенно в Московии не интересовала, а вы уцепились за это расследование и крутитесь как стервятник над дичью! И одна смерть следует за другой! Мы завалены по горло работой, мы все поставили на этот собор и на проигрыш не имеем права! Неужели Великую Княгиню больше интересует смерть никому неизвестной ключницы, чем будущий храм? В конце концов, если вы не желаете оставить нас в покое, то для нас будет лучше оставить работу над этим проектом и вернуться домой! – говорил он осторожно, но угроза была слишком явной.

– Хорошо, – согласилась Анна, – я хотела задать вам последний вопрос, и после этого больше к этому разговору мы не вернемся. Почему вы съехали от Беклемишевых? Это было как-то связано с гибелью писцов Холмогорова и Добровольского?

Вопрос взорвался словно пушечное ядро. У Луиджи внезапно затряслись руки, и он часто часто заморгал. Лоренцо без сил опустился на лавку, непрошенная слеза скатилась по щеке, но он тут же вытер ее рукавом.

– Вам и это известно, – первым пришел в себя Луиджи, уставив взгляд круглых глаз на Анну, потом, подумав, взвешивая каждое слово, продолжил, – в этом диком краю мы себя чувствуем очень одинокими и… Борис и Глеб были нашими друзьями, единственными друзьями. После их смерти мы больше не могли оставаться у Беклемишевых. Там нам все напоминало о них, да и мы не чувствовали себя в безопасности. Тем более, убийц так и не нашли. Поэтому мы предпочли переселиться. Теперь вы знаете правду, боярыня.

– Писцы были вашими друзьями или… – она замялась, а потом, решившись, добавила, – или они были вашими любовниками?

– Ах, вы значит это так видите! – странный свет зажегся в глазах Луиджи, и Лоренцо с удивлением уставился на боярыню. Установившуюся тишину можно было потрогать руками. Наконец Луиджи начал, осторожно нащупывая почву.

– Насколько мы можем надеяться на вашу сдержанность?

– В этом вы можете на меня положиться. О нашем разговоре никому не будет известно, почти никому, – уточнила она.

– Следовательно, княгиня Софья в курсе? – еле слышно выдохнул младший брат и беспомощно оглянулся на старшего.

– Да, – спокойно подтвердила Анна, – но вам не следует беспокоиться. Для нее главное – успех вашего проекта.

– Вы можете заверить княгиню, что разочарована она не будет! – с явным облегчением произнес Луиджи.

– Я в этом уверена, – успокоительно произнесла Анна. Глаза ее упали на разложенные чертежи. Проект храма был, по всей видимости, почти завершен. Ей меньше всего хотелось, чтобы братья видели в ней врага, поэтому напоследок она примиряющим тоном добавила:

– Как я вам завидую, это должно быть огромное счастье обладать таким божественным талантом, божественной искрой.

На этот раз на ее излияние чувств отозвался Лоренцо, и его ответ был по меньшей мере неожиданным.

– А вы никогда не задумывались, боярыня, что это может стать самым жестоким наказанием, тяжелой ношей. Я ведь этого таланта никогда от Бога не просил. Может, гораздо проще жить обычной человеческой жизнью, жениться, рожать детей, радоваться лишнему грошу и плакать от любой неурядицы. Вы задумывались хоть раз, что на все это я не имею право! – слова Лоренцо были пронизаны такой горечью и болью, что слушавшей его внимательно Анне стало не по себе.

"Талант может стать настоящим проклятием!" – эхом отозвалось в голове Анны, но вслух она сказала другое:

– Почему же вы не имеете права жить как любой?

– Потому что, дав нам талант, Бог обрек нас на одиночество. И вообще вы уверены, что Он правильно все распределяет? Возьмем вас, боярыня Анна. Вы – красивая и влиятельная молодая женщина, тогда почему вы одна? – и почувствовав ее заминку, добавил, усмехнувшись, – не обижайтесь. Но вы сами вывели нас на откровенный разговор.

– Я не хочу ни от кого зависеть, – не нашла ничего лучшего ответить Анна.

– Это не ответ, – возразил Луиджи, – в любом случае вы зависимы: от судьбы, от воли вашей государыни, от обстоятельств, могу перечислять до бесконечности. Просто для вас это переносить проще, чем зависимость от мужчины, от мужа. Вы не хотите превратиться в бессловесную рабу и орудие деторождения, правильно я ли вас понимаю?

– Да, вы правы, – согласилась Анна.

– Просто Бог по ошибке вложил в ваше тело женщины ум и способности мужчины.

– Почему по ошибке?!

– Потому что вам было бы гораздо проще полностью соответствовать тому образцу, который требует от вас общество. Если вы не вмещаетесь в готовые рамки, вы – преступник, любой может в вас бросить камень. Но разве это грех быть непохожими на других. Если Бог нас создал такими, почему мы должны отказываться от самих себя!

В голосе его было столько боли, что Анне стало совсем уж нехорошо. Впрочем, высказав наболевшее, братья как-то внезапно затихли, потускнели. Анна поняла, что пришло время раскланяться. На пороге как по команде появился Марчелло. Он выглядел таким же отрешенным, как и в прошлый раз, единственное – в позе его чувствовалась напряженность, и глаза смотрели враждебнее обычного. Верный слуга был явно раздражен излишней суетой, которую вносила в их жизнь неугомонная боярыня. В руках как всегда потемневшие от времени и от бесчисленного перебирания четки. Глаза Анны сами собой остановились на неожиданно большом медальоне с полустертым изображением цветка на соединение декад розария. Она наклонилась было, чтобы рассмотреть повнимательнее, но слуга одним неуловимым движением спрятал четки в рукаве кафтана и услужливо поклонился, открывая перед ней дверь. Еще раз взглянув на Марчелло, она внезапно подумала, что за долгую службу слуги становятся до удивления похожими на собственных господ. Несмотря на разницу в росте, Марчелло действительно чем-то напоминал братьев. Хотя вполне мог им приходится и сводным братом. В знатных семействах иметь параллельно с законными детьми дюжину-другую бастардов было делом житейским.

Вышла из покоев Альбинони и как-то сразу полегчало. Впрочем, по дороге нарвалась на Степаниду, и от откровенной враждебности стряпухи на душе стало муторно. Анна поспешила выйти из дома Лыковых. Она стала слишком нежеланной гостьей. Тем временем Василиса вынырнула в очередной раз неведомо откуда и поспешила за задумавшейся боярыней. Возвращались молча. Около кремлевских стен вновь бурлила ярмарка. Люди толкались повсюду: уличные зазывалы кричали во все голоса, завлекая прохожих в лавки, продавцы с лотков всякой всячины назойливо и шумно предлагали свой товар, воздух был напоен запахами пряностей, всякой снеди, которая готовилась и предлагалась тут же. Анна привычно пробивалась сквозь толпу, придерживая для верности свой кошель. Куча разнокалиберных воров и воришек шныряла повсюду и стоило кому-то зазеваться, вся дневная выручка, а то и товар с прилавков, пропадали без следа.

– Ну что тебе удалось сегодня узнать? – спросила по дороге Василису.

– С Артемием поговорила, Марфа Бусыгина нашлась, сказала, что в Дмитровской слободе, за усадьбой дьяка Лаврентия Белого, есть сады, а на окраине домишко маленький, вот там и прячется, Артемий научил меня, как к Марфе добраться.

– А что ж ты сразу не сказала! – вскинулась Анна.

– Думала, – непонятно ответила помощница.

– О чем?

– Да так, вот Артемий твердит, что сестра Варварина – добрая, никакой живой душе зла не причинит, а я вот сомневаюсь! Люди зря говорить не будут! – мрачно заявила Василиса, – поэтому не знаю, стоит ли нам, боярыня, к ней идти?

– С чего это вдруг?

– А вдруг чернокнижница она, как баба Манефа, которую недавно черт уволок!?

– Ты и погибшую Манефу знала? – не скрывая удивления спросила Анна, с трудом припоминая имя известной захарки, страшная смерть которой наделала столько шуму в столице.

– А кто Манефу не знал! – махнула рукой Василиса, – каждая баба в Москве знала!

Ответ служанки показался Анне по меньшей мере странным, но сейчас ее больше интересовала известная колдунья.

– Что-то я тебя не пойму, Василиса, только что ты меня уверяла, что Марфа Бусыгина никому зла не причинит, а сейчас пугаешься! А что до колдовских козней, так, моя дорогая, мы не к попу собрались, а там, где пруд, там и лягушки! Про Варвару расспросим, а может она нам и про то, каким ядом ее сестру отравили расскажет.

– И не просите боярыня! Вы сама не заметите, как обморочит вас злая баба или порчу какую наведет. Потому как научаются они своему лихому делу от дьявола, врага всякому человеку. На святой крест да на иконы чудотворные плюют, а то и в огонь бросают, чтобы преданность лукавому господину ихнему доказать. А за то он им дает книгу Черную, а за книгу эту они и жизнь, и душу продают.

Анна вздохнула, готовясь к битве и сожалея, что последовательность в собственных действиях и верованиях Василисе явно бы не помешала, потому что часто ее маленькая служанка действовала по принципу «и хочется, и колется, и кто-то там не велит».

– Не неси ерунду! – повысила боярыня голос. – А знахари, которые людей лечат и от смерти спасают, тоже дьяволу душу продали? Нет уж, дорогая, пойдем мы к твоей Бусыгиной, еще как пойдем! Не отнекивайся, не отвертишься! И чернокнижники твои нам не помешают, и кикиморы с домовыми и водяными дорогу не перекроют и голову мою не замутят! Господь нас создал сильнее и умнее всякой нечисти!

Нужно сказать, что Анна уверенность в собственном превосходстве над дьявольскими кознями переняла у матери Каталины. Той не раз приходилось приводить в чувство собственных суеверных сестер, для которых любая залетевшая в церковь птица предрекала беду, черные кошки, естественно, были помощниками чертей, чеснок помогал от вампиров и прочих оборотней и так далее и тому подобное.

– Вот зря вы, боярыня, мне не верите, ведь и Варвара не случайно погибла, ночь-то ведь была непростая!

– Опять потусторонние силы! Велесова ночь! Вроде сколько веков, как приняли святое крещение, да только горбатого могила исправит! – возмутилась Анна, но Василиса упорно гнула свое.

– Мне одна бабушка знающая рассказывала, когда я еще маленькой была, что дверь в Навь (потусторонний мир) растворить-то легко, а вот захлопнуть непросто. Получается, что Варвара сама в своей смерти виновата, раз дверь растворила, а закрыть-то и не смогла. Вот оттуда мороки и блазни и повылазили, а нечистой силе только под руку попадись, свят, свят, свят! – перекрестилась Василиса.

– Тогда почему такие избирательные мороки твои с блазнями, взяли бы и всех порешили, раз такое дело!

– А не могут!

– Как это не могут!?

– У кого вера сильная и дух чист, того не могут! – уверенно возразила Василиса.

– Выводы твои, моя дорогая Василиса, – вздохнула Анна, – ошибочны, большинство обитателей поместья далеки не только от ангельского чина, но даже от самой простой добродетели, так что чертям поживиться было бы чем! Поэтому не упирайся и веди меня к Марфе!

Василиса побледнела, перекрестилась, но перечить своей обожаемой боярыне не решилась. Не откладывая дел в долгий ящик, они направились в сторону Дмитровской слободы. Дорога на самом деле оказалась короткой, поместье дьяка и сады нашли быстро. За третьим проселком показался аккуратный, но стоявший чуть с стороне от остальных домишко. Направились было к нему, но тут Анна увидела показавшийся в дверном проеме знакомый силует. Показала знаками Василисе остановиться и затаиться. Она не верила собственным глазам. Из дома, торопясь и в спешке стукнувшись о низкую притолоку выскочил Василий. Одет он был проще обычного. Явно старался остаться неузнанным. Кого угодно ожидала увидеть, но только не сына гостеприимных хозяев итальянцев. Какой такой заботе Лыковского сына могла помочь известная ворожея? Или все это было связано с Варварой. Анна не забыла, что в вечер смерти Варвары молодой барин тоже спускался в подклет. Раздумывать долго не стала. Подождав, пока Василий отойдет на достаточное расстояние, подошла к двери. Постучала и, услышав приглашение войти, толкнула дверь. Слегка пригнув голову, вошла в неожиданно светлое помещение и поздоровалась. Дом был совершенно не похож на жилище колдуньи. В горнице было чисто. По углам и под потолком были развешаны связки ароматных трав, все стены занимали полки с горшочками разной величины, а в красном углу, как и полагалось, висела икона Богоматери с горящей лампадкой. Сама Бусыгина оказалось неожиданно молодой. Хотя седые пряди мелькали серебристыми ниточками в волосах, да только лицо было молодое, полное и румяное. Владела ли ведунья секретом молодости, трудно было сказать. Посмотрела на Анну и боязливо прячущуюся за боярыниной спиной Василису и усмехнулась.

– А вы, боярыня Анна, скажите служанке своей верной не бояться. Порчу на нее наводить я не буду и даже дьяволенка для забавы не напущу.

– Откуда вы знаете мое имя? – напряглась верховная боярыня

– Догадалась, – с оттенком иронии ответила знахарка.

Василиса боязливо перекрестилась, покосилась на икону и уже более смело вступила в разговор.

– Чать на лбу у моей госпожи имя ее не написано? Колдовство все это!

– Да никакого колдовства в этом нет. Дурак бы и тот догадался. Говорите вы, боярыня Анна, на нашем языке славно, да только не так, как мы. Одеты вы по дворцовой моде. Цвета негромкие, да ткани самые наилучшие. Да и про служанку вашу наслышаны. Так что, как не верти, а моей гостьей может быть только боярыня Анна, Великой княгини Московской наипервейшая помощница. Присаживайтесь, в ногах правды нет, – показала Бусыгина глазами на расставленные вдоль длинного стола табуреты.

– Ты права, – Анна с уважением посмотрела на столь необычную знахарку, – может тогда догадаешься, зачем я к тебе пришла?

– Мне и догадываться не надо, знаю от Гаврилы, что душегуба Варенькиного ищите, поэтому и согласилась встретиться, – дрогнувшим голосом произнесла Марфа и смахнула накатившуюся слезу.

– Что можешь мне рассказать? У тебя есть подозрения?

Та с горечью покачала головой и заявила с неожиданной злостью:

– Если бы знала, сама бы расправилась или людей бы наняла! Нет такого права живых людей на тот свет отправлять!

– Варвара кого-то боялась?

– Никого моя сестра не боялась, хотя сторожилась частенько, говаривала, мол, завистников у нее в поместье много, но всегда успокаивала меня, что тертый калач не так-то легко слопать!

– А что тебе про Велесову ночь известно?

– Велесову ночь?! Это вам Степанида рассказала, что мою сестру в навь утащили? Да только смерть Варвары… – голос Марфы дрогнул, и она с трудом сглотнула, – человеческих рук дело! Кому как ни мне знать!

Бусыгина отвечала спокойно, как на духу, глаз не прятала и слова не подыскивала. У Анны возникло ощущение, что ворожее она может доверять, поэтому вокруг да около ходить не стала и спросила в лоб:

– Варвару отравили?

Марфа только головой кивнула и горестно вздохнула.

– Кто тебе Варварино тело показал? Артемий?

– Он самый, Лыкова приказала меня на двор не пускать, а он меня тихонько провел.

– А яд тебе известен?

– Не знаю, как по-вашему, а у нас ее адамовым корнем кличут, только он у нас не растет, мне его с юга купцы привозили, от подагры лучше его нет…

– Кто-то из Лыковского поместья случайно его у тебя не спрашивал? – не очень-то надеясь, поинтересовалась Анна.

– Нет, – просто ответила Бусыгина.

– А что у тебя Василий Лыков делал?

– Ответа на загадку искал.

– Какую-такую загадку?

– Втешмятил себе в голову, что мне секрет красного железа сорока ступеней известен, вот и приходил, выспрашивал!

– Булата?

– Его самого, да только ничего мне про ту сталь неведомо, в травах я разбираюсь, а вот про булат, ни красный, ни синий толком ничего не знаю! Сказала, в оружейной слободе ответа на вопрос искать.

– Тогда почему он решил, что знаешь?

Марфа отвела глаза.

– Говори! – приказала Анна.

– Варвара ему рассказала, что мне любой секрет известен, вот он и вяжется! Поэтому и Прасковья Игнатьевна мне приказала на пороге не показываться! Мол, все мы Васю с прямого пути сбиваем! А что его сбивать, во дворце ему делать нечего, скука и маета, его к делу бы пристроить, к оружейных дел мастерам! Я одного из них, Никанора Щелкалова, от ожогов лечила, так он мне своим булатом синей московской выковки хвастался, мол, хоть и долго искал, а секрет нашел. Ему сам воевода Дорогомилов заказ на сабли дал, потому как износа его сабелькам нет!

– То есть Лыкова вам отказала в приюте из-за Васи, а вовсе не из-за отравления калашника?

– Да никого я не травила, Богдана Еремина я лечила, правда, от камней, только чудится мне, что у молодой вдовушки рыльце в пушку, даже месяц после смерти мужа не подождала, а решила с помощником Ереминском обвенчаться, сыновья Богдана от старой жены так от меня и отстали, даже младшенький извиняться приходил, мол, не держи зла… Сейчас ищут, как вдовицу отцовскую к стенке припереть…

– То есть неправда это все про калашника? – вмешалась в рассказ осмелевшая Василиса, – а то все бабы на базаре только об этом говорили.

– Ну сейчас о другом будут говорить, Москва всегда слухами полнилась, – покачала головой колдунья, – если хотите знать, то никакой Черной книги у меня нет. Травам меня маменька научила, Варю тоже многому, потом уж выбрала, кому из нас знахаркой стать, а кому в миру работать. Правда, сначала моего согласия попросила, на такое дело только вольной волей пойти можно, заставить никого нельзя.

– А правда, что чернокнижник, силу свою перед смертью не передавший, каждую ночь в дома своих близких приходит, в окна стучит, шарится везде, а когда и весь домашний скот истребляет? – продолжила расспрашивать колдунью карлица.

– Дурость это людская, вот что! Меньше сказки слушай, лучше спать будешь, – одними глазами усмехнулась Марфа, – а то только страх тебя по жизни и вести будет!

– Страх многих ведет, – задумчиво произнесла Анна, – все мы в потемках блуждаем и за малейший лучик цепляемся, был ли он светом или тьмой.

– Правда твоя, боярыня, – ведунья замолчала.

– Ты Мельникова знала?

– Ивана-то? Знала, как не знать, – усмехнулась Марфа.

– Он мог адамов корень найти?

– Мог.

– Ты думаешь, он повинен в смерти Варвары?

– Этого сказать не могу, – спокойно ответила Бусыгина.

– Как же так, может, в гадании тебе правда откроется? – встряла Василиса.

– Никакое гадание тут не поможет! В чужую голову проникнуть никакое узорочанье не поможет. Тут другим искусством владеть надо, а его не знаю.

– Жалко, а то как хорошо, посмотрел в зеркало, заклинание сказал и убийцу увидел, – разочарованно протянула карлица и со жгучим интересом в глазах добавила, – а могу ли я еще тебя о чем-то спросить?

– Спрашивай, – разрешила колдунья.

– Правда ли, что секрет вечной молодости знаешь? Говорят люди, что износу тебе никакого нету.

– А ты как думаешь?

Василиса пожала плечами:

– Люди зря говорить не будут.

– Люди твои говорят много и зря, и не тебе об этом не знать, – почти резко ответила Марфа, и застарелая обиды прозвучала в ее голосе.

– Тогда почему, когда знахарка вроде тебя совсем старая становится, на смену ей молодая, веселая появляется?

– Ничего в этом колдовского нет. Это все людские побасенки. Никакой вечной молодости нет, просто, когда момент прийдет мне уходить, на смену мне придет моя дочка.

– У вас есть дочка?

– Конечно, у всех Бусыгиных до меня были дочки. И моя мать для всех была Марфой Бусыгиной. Так нам на роду загадано, а почему, никто не ведает.

– Значит у каждой из вас только дочери рождаются, одна или две.

– На большее мы право не имеем. Только дочери и только одной можем наше умение передать…

– А если сын родится? – не выдержала Василиса.

– Не родится, – уверенно заявила Бусыгина.

– Никакой смертной женщине не дано выбирать, кого рожать: мальчика или девочку, – вернулась в разговор Анна.

– А я вас, боярыня, верить не заставляю. На что мне ваша вера. Вы сами пришли, я вас к себе не звала! Вы спросили, а я ответила. Да только перед тем, как говорить, что бывает, а что не бывает, сто лет прожить надо, и то маловато будет. А вам, боярыня, еле за двадцать-то и перевалило. Так что не судите, рано вам еще судить!

Марфа отвечала прямо, не лебезила, не заискивала. Анне она нравилась все больше. Внезапно грусть, словно рябь по воде, пробежала по лицу ведуньи, и она болезненно поморщилась. Зябко повела плечами и неожиданно скорбным взглядом окинула боярыню с ног до головы. Той от выражения глаз Бусыгиной стало не по себе. А от последовавших за этим слов Марфы Анне стало совсем уж дурно.

– Хоть не к добру вы ко мне явились, но сами того не зная поможете. А дочка моя пока в Угличе, у бабки Маневы, в Урочицкой слободе живет.

– Почему вы мне это все рассказываете.

– Говорит мне что-то, что именно тебе выпадет о последней Бусыгиной позаботиться. А теперь уходите обе! – тон неожиданно стал сухим и резким, и в глазах промелькнула открытая враждебность.

Так ничего и не поняв, Анна с Василисой оказались за порогом казавшегося таким приветливым домика. Переглянувшись, госпожа со служанкой молча отошли на достаточное расстояние и только потом осмелились заговорить.

– Что это с ней вдруг случилося. Обозлилася ни с того ни с чего. Говорили, говорили и вдруг на тебе! – недоумевала вслух Василиса.

– Кажется мне, что ей что-то открылось в тот момент, когда она про свою дочку сказала.

– Правда ваша, боярыня. Точно вы говорите, – затараторила Василиса, – недаром знахарка сказала, что не к добру вы к ней явились…

– И что именно мне предстоит о последней Бусыгиной позаботиться, – закончила начатую Василисой фразу Анна. Но в этот момент не внезапная ярость колдуньи занимала ее внимание, а странная идея, промелькнувшая в голове. А что, если Бусыгиной было известно, как выбрать пол будущего ребенка. Предназначение часто было делом рук человеческих, а не Божьих, в этом она была твердо уверена. Во всяком случае стоило об этом рассказать Софье.

Закончив на этом разговор, обе словно по команде поспешили во дворец, тем более медлить не следовало, так как, пока они разговаривали с Марфой, начало смеркаться, и темная осенняя ночь спешила накрыть всех своим покровом. В домах с шумом захлопывались ставни, закрывались ворота, и веселая, приветливая слобода в один миг превратилась в скопище черных строений, от которых исходила непонятная угроза. Василиса первой завернула за угол, Анна, погруженная в свои мысли, шла следом. Выросшую перед ней серую фигуру она бы и не заметила, если бы не пронзительный визг Василисы. Ее служанка отчаянно отбивалась от неизвестного мужчины, лица которого в опускающихся сумерках было не разглядеть.

– Прогуливаемся, боярыня, и ночи не боимся, – прошипел тем временем неизвестно откуда вынырнувший второй нападавший, схватив ее за рукав. Она попыталась было вырваться, но бесполезно. Он в нее вцепился намертво. Черная пасть, из которой несло гнилью и перегаром, дышала ей в лицо. Задыхаясь от отвращения и ужаса, Анна стала отбиваться с яростью взбесившейся кобылы. Она уже почти одолела злодея, как в этот момент на помощь им подбежал третий. Они вывернули за спину руки молодой женщины, да так, что та застонала от боли, и заткнули ей вонючей тряпкой рот. Первый разбойник тем временем подтащил оглушенную Василису.

– Кончать не здесь, будем. Сказано было тебе, Кривой, чтобы без следов сгинули! – прошептал первый.

– Перед тем, как кончать, придется вам, милые человеки, со мной сначала позабавиться! – раздался веселый голос, и из сгущающихся сумерек выступила одинокая фигура.

Злодеи обернулись и схватились за ножи. Анна толком и не поняла, что произошло, раздался свист рассекающей воздух сабли, крики, и уже через минуту все было кончено. Один из нападавших лежал на земле неподвижно, другой беспомощно стонал, третий, по всей видимости, благоразумно скрылся.

– Они вас не поранили, госпожа? – незнакомец ловко перерезал сначала веревки на руках, потом бережно и неожиданно ласково вытащил кляп.

– Нет, – она еле ворочала языком и первым делом кинулась к Василисе. Незнакомец уже освободил от пут и ее. Удостоверившись, что с карлицей все в порядке, Анна обернулась к незнакомцу.

– Кого я должна поблагодарить?

– Всемилостивого Господа, по всей видимости, или Госпожу Фортуну, это как вам нравится, – раздался ровный голос.

Она пыталась рассмотреть незнакомца. Но из-за почти спустившихся сумерек смогла увидеть только, что он был смугл, сравнительно высок и молод. Неожиданно она почувствовала угрозу, исходившую от ее спасителя. Теперь она уже не знала, когда она была в большей опасности: когда находилась рядом с тремя убийцами или с этим странным человеком.

– Я хотела бы узнать ваше имя. Я верховная боярыня Великой Княгини Московской Анна Рикарди. Царица Софья будет благодарна вам за мое спасение.

– А вы благодарны мне за собственное спасение? – в голосе его послышались ехидные нотки, а узкие глаза сверкнули шально и весело.

От этого несколько странного разговора Анну отвлекли громкие стоны второго разбойника. Мужчина корчился от боли в луже собственной крови. Незнакомец проследил за ее взглядом и, не торопясь, направился в сторону раненого.

– Я должна его допросить.

– Думаю, что это уже бесполезно, – не оборачиваясь ответил ее спаситель.

Понимая, что сейчас произойдет, она неожиданно для самой себя попыталась сказать:

– Не надо…

Незнакомец посмотрел на нее несколько странно, присел на корточки перед разбойником и одним точным движением перерезал раненому горло. Анну передернуло от ужаса, и она вцепилась в Василису. Страх черной волной накатился на обеих женщин, и они уже смотрели на своего спасителя с отвращением.

– Зачем вы это сделали? – вырвалось у Анны.

– Чтобы избавить его от ненужных мучений, – спокойно пояснил тот, – ос такими ранами не выживают.

Разумом понимая, что он прав, Анна все-таки замотала головой.

– Может быть, мы могли ему помочь. Тем более, я так и не смогла его допросить.

– Вы – странная женщина, боярыня Анна. Если я не ошибаюсь, этот человек только что пытался убить вас и вашу служанку, и, поверьте мне, он бы с удовольствием перерезал ваше нежное горлышко. И заметьте – без всяких угрызений совести. Так что я думаю, вы зря беспокоитесь. Что касается допросить, то вряд ли он знает, кто его нанял. Найти лихого человека для грязной работы в Москве проще-простого. А имени никто не спрашивает, лишь бы платил исправно… Думаю я был убедителен, а теперь разрешите откланяться, – и незнакомец исчез так же внезапно, как и появился.

– Ваше имя? – запоздало крикнула Анна в опустившееся сумерки.

– Будет угодно судьбе, еще встретимся, боярыня, и к ночи носу во двор не показывайте. Я ведь в следующий раз могу и не успеть, – отозвался он издалека.

– Кто это мог быть? – растерянно спросила Анна саму себя.

– Да черт его знает, да только красив-то как, азиат проклятый, – с непонятной ревностью произнесла Василиса.

– Когда ты это успела его рассмотреть и почему это он азиат… – начала было она, но потом вспомнила блеск узких черных глаз.

– Вы разговаривали, а я смотрела. Глаза узкие, скулы углами, лицо без бороды и волосы чернющие, длинные и прямые как палка. Не иначе как татарин.

– Он нам жизнь спас.

– Спас не спас, да только хуже бы не было.

– Что хуже, о чем ты бормочешь?

– Вы свои глаза не видели, барыня, как на него посмотрели. В жизни не видела, чтобы вы так на кого-то взглядывали!

– Не молоти языком всякую чушь! – прервала словесное излияние служанки Анна и одним решительным жестом потянула карлицу за собой. Оставаться здесь было опасно. Третий разбойник вполне мог хорониться где-то поблизости и вернуться за ускользнувшей добычей.

Глава 9

Иван Васильевич с неподдельным восхищением рассматривал эскиз братьев Альбинони.

– Неужели возможно такое чудо построить? – только и выдохнул он.

– Возможно, государь, – поклонился Луиджи, – расчеты моего брата показывают, что я не ошибаюсь.

Софья сияла. В своих надеждах она не обманулась. В начале она не спешила показывать мужу проект храма. Терпеливо ждала, когда Луиджи и Лоренцо закончат свои эскизы и расчеты. Поэтому и рисунки предстали во всем великолепии. В гении своих гостей она не ошиблась.

– Даже во Флоренции, говоришь, такого дива не было и не будет?! – продолжал выпытывать изумленный Иван.

– Со временем, возможно, и будет, – осторожно произнес итальянец, – но постройка слишком дорогая и рискованная. Могут быть и человеческие жертвы. А в Европе этого не любят. Война – одно дело, строительство – другое. Гильды каменщиков слишком могущественны, чтобы мы могли безнаказанно пожертвовать жизнью их членов… – осторожно произнес итальянец.

– Ну за такую красоту и жизнь не жалко отдать, – с легкостью возразил Иван, – а людишки у нас есть. Не все ли равно им, когда умирать. Когда думаете приступать?

– Как только будем окончательно готовы, – откланялся Луиджи, понимая, что теперь необходимо было оставить государя наедине с женой.

– Ну удивила ты меня, Софья! – ласковее обычного обратился Иван к жене. – Не знал я, что такая невидаль возможна! А я еще не хотел Ромодановского слушать, когда он этих Альбинони в Литве нашел. Ты – молодец, в них поверила и меня уговорила!

Софья торжествующе улыбнулась. Действительно, Альбинони пригласила не она, а Ромодановский. Но именно она позволила итальянцам представить на суд государя проект храма. И в голове Ивана будущий храм был связан именно с ней, с Софьей. Поэтому, не жалея красок, она продолжила.

– И это диво дивное будет именно в Москве! Сам Господь благословляет тебя, чтобы ты его славу возвысил и славу истинной веры! – Она выдержала многозначительную паузу. – Последние надежды на защиту веры истинной, православной, на тебя, князя московского. Кремль белокаменный и в нем чудо! Со всего мира люди будут съезжаться, чтобы на Москву хоть одним глазком глянуть, и слава про тебя пойдет по всей земле обетованной.

Глаза Ивана засветились торжеством, он выпрямился и без того высокий стал огромным. А Софья, улыбаясь про себя, продолжала смотреть на своего мужа восхищенным взглядом и обволакивать его рассудок медом своих речей. В этот момент стремительно вошла Мария Ярославна. Прямая, с суровым, словно иконописным ликом, мать Ивана напоминала святую подвижницу. Строго взглянула на сына, а он словно скукожился под материнским взглядом. На Софью даже не посмотрела. Невестка внутренне сжалась. Влиянию матери она ничего противопоставить не могла. Единственное, что могла сделать – это смиренно опустить глаза, внутренне проклиная старуху. "Хоть бы сдохла, старая карга, хоть бы сдохла, – словно молитву повторяла она, – износу тебе никакого нет, хоть бы лихорадка забрала, лихоманка иссушила!"

– Стало мне известно, мой сын, что ты отрока твоего и внука моего Ивана Молодого решил отправить с посольством в Орду?

Иван с трудом выдержал пылающий взгляд матери и вместо ответа кивнул, облизав пересохшие губы.

– Али не ведомо тебе, что татары поганые Ванюшу в полон могут взять или заложником оставить?

– Они не посмеют.

– Где это видно, наследника твоего единственного в стан врагов отправлять?! Али ты совсем ума лишился? Или правы бояре, в постели стал о государстве думать? – свекровь говорила так, словно не замечала присутствия Софьи.

– Ты не права, матушка, – осмелился все-таки возразить Иван, – Ванюша сам попросился в Орду его отправить, да и пора ему посольскому делу учиться. И о Софье ты слишком строго судишь. Она мне первый во всем помощник. Посмотри, какое чудо в Москве строить будем.

– Не нужны державе нашей изыски заморские! – сурово возразила Мария Ярославна. – Простота – спасение души, а в роскошестве для государства нашего только погибель бесславная! Без палат каменных наши деды и прадеды жили, и мы проживем без затей и новизны чужестранной.

– Конечно, жили и живете! – не выдержала Софья. – По пять пожаров в год. Вспыхнет огонек, и нет вашей простоты, одно пепелище.

Мария Ярославна перевела немигающий взгляд на Софью, словно увидела невестку впервые.

– Оставь нас одних, Иван, – попросила, словно приказала, – надобно мне с твоей любезной обсудить одно дело важное.

– У меня от моего мужа секретов нет, – вскинула голову Софья, без страха встретив пылающий взгляд свекрови.

– Ты в этом уверена?! – голос Марии Ярославны прозвучал вкрадчиво, но угроза была слишком явная.

– Мне вас оставить? – Иван III явно сомневался. Софья только кивнула. Великий князь со вздохом облегчения вышел.

– Ты думаешь, обморочила моего сына, и никто теперь тебя не остановит?

– Что вы имеете в виду?

– Ты думаешь, мне неизвестно, кто в голову Ивана идею сына своего в Орду отправить заложил?! Смерти Ивановой ищешь, да только зря стараешься, змея византийская. Я твое нутро гнилое насквозь вижу. И не я одна. Недолго тебе осталось, а от чужестранцев твоих один прах на Руси останется!

– Вы не посмеете и слишком поздно. Князь на моей стороне!

– Сына моего ты может своим зельем проклятым и напоила, да только он не вечен. Да и надоешь ты ему скоро, брюхо твое гнилое и бесплодное и род твой ни на что негодный! Одних девок носишь в подоле своем. Да только наследник у Ивана есть, и Ванюшу я тебе, сука приблудная, извести не дам! Пока жива, не будет тебе и ублюдкам твои проклятым покоя.

Они стояли одна против другой словно на дуэли. Если бы можно было убить взглядом, то обеих уже не было бы в живых. Столько ненависти, ярости! Все разъединяло этих женщин, даже внешне трудно было представить настолько непохожих: невысокая кругленькая Софья и высокая сухая Мария Ярославна. Как ни странно, но Софья в этот момент подумала, насколько похожи они были трое: мать, сын и внук. Как она раньше не замечала, что Иван Молодой был копией отца и бабушки. "Мария Тверская сыночка с обожаемого мужа лепила" – поговаривали бояре, с любовью посматривая на будущего великого князя. В этот момент Мария Ярославна повернулась на каблуках и вышла, не удостоив свою невестку даже прощальным словом. Жалобно заскрипела и громко захлопнулась дверь за вдовствующей княгиней-матерью. Софья только плюнула вслед своей свекрови, вложив в свой плевок всю ненависть, и проговорила почти вслух:

– Пока ты жива! Да только посмотрим, насколько тебя хватит! И на твоего змееныша найдется управа. Ad mortem, княгиня, не на жизнь, а на смерть!

Она присела на стул с высокими подлокотниками, стоявший у окна, и застыла.

"Ad mortem, проклятая Мария, аd mortem, Иван Молодой, аd mortem Патрикеев…" – стучало в ее голове. Она перечисляла с удивительным хладнокровием имена своих врагов, словно забивала гвозди в крышки их еще несуществующих гробов. Память вернула ее в детство. Маленькая девочка, одиноко бродящая по пустынным и холодным залам Ватикана. Презрительные взгляды, многозначительные усмешки вокруг, понимающие кивки в их сторону: и это императоры Византии. Sic transit gloria mundi. Она и ее семья – нищие, бесконечно просящие подаяния Сикста IV. Каждый день унижение, каждый день безмолвное страдание в глазах преждевременно состарившегося отца. Бесконечно лгать, изворачиваться, лицемерить, чтобы выжить. Наследники без престола, императоры без империи, дети без родины. И каждый день она должна была отрекаться от всего, что дорого. Перед глазами встали суровые стальные глаза кардинала Виссариона.

– Греческая вера – заблуждение, – говорил, словно стегал плеткой, он, – Византия была наказана за отступление от истинной кафолической веры. Ты должна стать орудием истребления последних островков векового заблуждения и раскола. В единстве – сила христианства, а Папа Римский – нерушимый оплот нашей веры.

И она отказывалась, клялась, молилась по-новому, перечеркивала все, что было дорого дедам и прадедам. Нет, гордость Палеологов не умерла в той маленькой девочке, но каждый день становился новым испытанием. Нет, она не забыла попытку Виссариона выдать ее за Федерико, сына всесильного маркиза Лодовико III Гонзаго де Мантуи. Когда сначала засияла чудесным лучиком надежда освобождения. У нее, наконец, появится дом, хоть маленькое, но королевство, и она будет богата и сильна! Она вспомнила визит Лодовика с сыном. Тогда Федерико показался ей принцем из сказки. Тем тяжелее было разочарование. До сих пор слово в слово по памяти она могла воспроизвести письмо, в котором в самой учтивой форме был выражен отказ. Банкиры маркиза навели справки и, как только узнали о бедственном положении семьи, ее отвергли как нищенку, выкинули как ненужную ветошь. А через месяц Федерико был помолвлен с Маргаритой Баварской, настолько же некрасивой, насколько богатой. Следующим от нее отказалась правящая на Кипре семья Лузиньян. Тогда ей казалось, что темная, всепоглощающая тьма всемогущим пологом опустилась на ее жизнь, и нет ей спасения.

И только в момент самой черной, давящей безнадежности явилось избавление. Этим освобождением для нее стало решение следующего Папы организовать новый Крестовый поход против турков. Чтобы привлечь к этому походу набиравшее силу Московское княжество, решено было выдать ее за вдовствующего князя Московского. Тогда она готова была на все. Поклялась обратить Русь в новую веру и сделать все, чтобы Иван принял участие в Крестовом походе, только бы уехать из постылой Италии, избавиться от мучительного, сжигавшего ее словно на медленном огне позора.

Поэтому ошибалась ее свекровь, ошибались бояре. Она – не чужеземка. Чужеземцем может быть тот, у кого есть дорога назад. У нее дороги назад не было. Теперь это была ее страна, страна ее детей. Династия Палеологов продолжится здесь, в этом лесном и оставленном всеми краю. Но видела она то, что в изнывающей под зноем богатства Италии не видели. Видела она силу немеряную, стальную волю своего мужа, видела землю без конца и без края и богатство лесных задворков Европы, которое никому не снилось, и, главное, видела власть, которой никаких преград не поставлено. Великий Князь Московский станет новым василевсом, вровень с всесильными королевствами на Западе и на Востоке…

Дверь в палату приоткрылась, и стражники пропустили Анну. Верховная боярыня явно была не в своей тарелке, шок от вчерашнего еще не прошел. От внимательного взгляда Софьи не укрылись ни темные тени, залегшие под глазами, ни посеревшая кожа и обострившиеся черты лица ее верной придворной дамы. Поразмыслив, правительница решила, что изливать свой гнев смысла не имеет. Она прекрасно помнила, в какую пришла ярость, узнав о нападении. По ее распоряжению пристав Ступка тотчас же отбыл на место проишествия и, не мешкая, вернулся с докладом. Получалось, что встреча Анны с лихими людьми вовсе не была случайностью. Наемные убийцы охотились именно за спутницей Великой княгини. Тень пробежала по лицу Софьи. Жизнь Анны была слишком дорога, особенно в этот момент.

Анна же в душе проклинала свои дворцовые обязанности. После пережитого вчера ей хотелось одного – остаться одной. По мрачному лицу Софьи поняла, что отдохнуть душой не удастся. Естественно, что той уже доложили о вчерашнем проишествии. Но не только это. Софья была сумрачнее обычного, и явно произошло нечто гораздо более важное, нежели покушение на придворную даму.

– Ты совершенно сошла с ума, бродить по Москве в полночь! – решила все-таки рассердиться на верховную боярыню Софья.

– Я действительно припозднилась, но это была далеко не полночь.

– Кем они были?

– Воры, скорее всего, – как можно легче ответила Анна.

– Воры? – хмыкнула Софья. – Один из двух, кого нашли мертвыми, был наемным убийцей. Во всяком случае, Ступка его знал как Афоньку-Вырви Глаз. Известный на все Замоскворечье головорез, к твоему сведению. Не счесть, сколько людей отправил на тот свет. Славился своим, так сказать, мастерством на всю Москву. Не стал бы этот самый Афонька мараться из-за пустяков. Значит ему заплатили и очень хорошо за твое и Василисино путешествие в один конец.

Анне на этот раз стало по-настоящему не по себе. Тем временем, голосом, не терпящим возражений, Софья продолжила:

– Теперь, если надо будет куда вечером или в пустынное место, чтобы больше не смела одна передвигаться. Сегодня же отправишься в Дворцовый Приказ. Дьяк Хромушев специально для тебя повозку с кучером и со стражником выделит. Один раз они тебя упустили, второй раз не упустят, – задумчиво произнесла Софья, – разворошила ты осиное гнездо. Только какое?

– Скорее всего, не одно, – как можно легче ответила Анна, хотя страх надежно поселился в ее сердце.

– И ты ничего не знаешь о своем спасителе? – задумчиво проговорила Софья. – Более чем странно! Обычно в таких случаях на пол-Москвы свое геройство восхваляют и тут же во дворец являются награду просить. Рыцарское благородство или более тонкий расчет. Что ж, время покажет, а пока чтобы не смела передвигаться одна вечером, – повторила Софья, – даже пока улицы полны народом, одна не оставайся.

– Я буду с Василисой, – возразила Анна, боясь потерять последние остатки свободы.

– Василиса твоя тебя может только от мух защитить, – рассмеялась Софья, – и жизнь твоя стоит намного больше, моя дорогая. Ты даже себе представить не можешь, насколько ты важна!

Противоречить Софье было непросто. Хотя на этот раз Анне приходилось признать правоту великой княгини. Смерти она избежала по чистой случайности, а счастливые случаи не имеют привычки повторяться.

– Что-то случилось в мое отсутствие? – Анна решила перевести разговор на другую тему.

– Ничего особенного, просто пообщалась с дорогой Марией Ярославной! – имя свекрови она почти прошипела. Если бы можно было убить голосом, то Мария Тверская скончалась бы на месте.

– Она что-то узнала? – Анна явно была взволнована.

Софья вздрогнула. Откуда ее верховной боярыне был известен их с Гусевым план? Потом вовремя спохватилась. Анна явно спрашивала о другом, опасаясь, что ее письмо к Паоло навело кого-то на подозрения.

– Нет, – поспешила она успокоить свою помощницу, – моя обожаемая маменька об этом и слухом не слыхивала. Этого она от меня меньше всего ожидает. Она уже мой могильный камень приготовила, ты эту змею знаешь. Я должна, просто обязана, родить сына… – с отячанием прошептала Софья. – Иначе не быть мне Великой княгиней, да и просто не быть…

Внезапно забытая идея промелькнула в мозгу Анны. Она еще несколько секунд покрутила ее в голове, потом все-таки решилась.

– Я не хочу давать вам надежду, – осторожно начала она, – но существует одно косвенное подтверждение того, что пол ребенка можно выбрать до рождения.

И она во всех подробностях рассказала Софье про встречу с Марфой Бусыгиной. Глаза Софьи загорелись странным блеском, и она совершенно неожиданно улыбнулась. Гнев и ярость сняло как рукой.

– Значит, колдуньи рожают только девочек и на ошибку право не имеют, потому что им позволено иметь только одного, максимум двух детей, и это обязательно должны быть девочки. Получается, что мы ищем за семью морями спасение, которое находится у нас под боком! – торжествующе произнесла Софья.

– У меня нет доказательств, но все выглядет более чем правдоподобно, – осторожно начала было Анна и замолчала. Ей почему-то стало не по себе.

Софья же, не обращая никакого внимания на внезапную молчаливость своей придворной дамы, вскочила со стула и начала мерить комнату шагами. Она не скрывала радостного возбуждения.

– Хоть одна хорошая новость! Теперь мы спасены! Завтра же пошлю Гусева к ворожее… Волей не захочет, неволей поможет. Да и вообще, поселю ее у себя во дворце, отказаться эта баба не посмеет. А кстати, – обратилась она к Анне, – ты знаешь, где она свою дочку от чужого глаза хоронит?

Сама не зная почему Анна отрицательно покачала головой.

– Нет, этого она мне не сказала, да, я думаю, никому и не скажет…

– Будет нужно, узнаем, ну а пока ступай…

Анне не нужно было повторять два раза. Она с облегчением покинула свою госпожу, в который раз задавая себе вопрос, не легче было бы остаться в Италии и найти другой способ спасения.

* * *

Василиса ворвалась в горницу спокойно читающей Анны, запыхавшись.

– Велено тебя, барыня, к человеку одному важному отвести.

– Какому еще человеку?

– Думный дьяк Федор Курицын просит тебя к нему с визитом явится.

– Курицын? – удивилась Анна. – И когда?

– Велено не медлить! – Василиса была явно взволнована, и было от чего. Из всех заклятых врагов Софьи Палеолог Курицын был самым опасным. Блестящий эрудит, владеющий дюжиной языков, объездивший с посольствами и тайными поручениями великого князя всю Европу, частый гость в Золотой Орде и Крымском ханстве, Курицын пользовался неограниченным доверием Ивана Васильевича.

Конечно, Анна могла воспротивиться. Верховной боярыне царьгородской царевны никто не имел права вот так приказывать явиться без промедления. Даже всесильный Думный дьяк. Но любопытство было сильнее, тем более, втайне она симпатизировала уму и знаниям Федора Курицына. Он ей напоминал Паоло, только, в отличие от последнего, верой и правдой служил царю земному, а не небесному. Он был одним из самых влиятельных, а может быть и самым влиятельным в окружении Великого князя. Недаром Софья побаивалась больше всего именно этого дьяка. Про него говорили всякое, что наводнил Москву своими верными людьми, да и не только Москву, все удельные княжества, Новгород и Псков, что все знает, что в государстве творится и за многим тайным и явным, происходящим в княжестве, стоит именно он. Было ли это правдой или выдумкой, сложно судить. Одно было бесспорно: властью и авторитетом он обладал огромными.

В покоях Федора Курицына все говорило о его власти и могуществе. Но больше расписных гобеленов, икон в драгоценных окладах и вышитых шелком китайских ковров Анну привлекли забитые увесистыми пергаментными томами и свитками полки по обе стороны от огромного дубового стола, за которым в простом кафтане синего сукна восседал всесильный министр Ивана Третьего. При появлении Анны он поднялся и вежливо поклонился. Он направил на нее пронзительный взгляд своих холодных голубых глаз и начал внимательно разглядывал насильно приглашенную. Она тоже исподтишка рассматривала его тонкое и умное лицо с острым носом и тонкими губами аскета, которое никак не вязалось с роскошной вьющейся светло-русой шевелюрой и аккуратно, на западный манер, подстриженными усами с бородой. Наконец его вкрадчивый голос нарушил молчание.

– Не серчайте, боярыня, что отправил за вами. Дело у меня к вам срочное и никакого отлагательства не терпящее.

Анна ответила с поклоном.

– Я слушаю вас.

– Давайте сначала присядем, боярыня. Разговор у нас будет долгим, а ноги нам еще понадобятся, – он указал ей на стул с подлокотниками, стоявший напротив его кресла, и неторопливо продолжил. – Наслышан я о недюжинном уме вашем и прозорливости, боярыня, а также о познаниях глубоких, которые любому ученому мужу честь сделают, – дьяк стлал мягко, да только Анне стало не по себе от его комплиментов, – да, царьградской царевне нужно отдать должное: в людях своих ошибается Зоя редко. Вы, можно сказать, ее ангел-хранитель, вы и карлица ваша, которая куницей у всех под ногами крутится. Но служите вы, тут вам честь и хвала, белой части дел Зои Палеолог (Федор Курицын упорно называл Софью ее греческим именем).

– Спасибо на добром слове, – также осторожно ответила боярыня, пытаясь понять, куда-же клонит хитрый дьяк.

– Но как вы понимаете, я не для этого вас пригласил, – уже более жестко продолжил Курицын. Она только кивнула в ответ.

– Слышал я, что вы смертью человечка одного интересуетесь, Бориса Холмогорова. Это во-первых. А во-вторых, спрашивали вы бумаги про посольство одно в Литве, о котором мне самому больше бы узнать хотелось.

– Почему? – Анна не мигая выдержала проницательный взгляд его голубых глаз.

– Так получилось, что произошло тогда нечто странное. Узнали литовцы то, чего им знать не полагалось, – откровенно произнес он. – А что произошло, сказать не могу, и неопределенность эта мне не нравится. Да и потом пропал тогда один человек наш доверенный: дворянский сын Антип Сицкий. Он должен был нам сведения особой важности передать, но исчез бесследно. Что с ним случилось, мы так и не узнали, да и в царстве-государстве чужом искать что-либо несподручно.

– Что это были за сведения?

– Придет время – узнаете.

– Тогда хотя бы вашими подозрениями поделитесь.

– Не хочу на ваши суждения повлиять. Думаю, что вы сами разберетесь, – мягко отказал дьяк, – единственное, могу сказать, что зря вы Аристотелем Фрязиным (Аристотелем-итальянцем – прим. автора) интересуетесь. Не ваш он человек, боярыня. За ним денно и нощно мои верные люди приглядывают, и все, что он вам рассказал – сущая правда. В тот день мы вместе с ним кирпичный заводишко осматривали, и вечером ни он, ни его сын Андрей, ни паробок ихний Петруша ни на миг не отлучались.

– И на этом спасибо. Хотя странно, что со всем этим вы ко мне обратились.

– Понимаю, – улыбнулся он. – Да только хоть мы и находимся с вами по разные стороны крепостной стены, но на этот раз цель у нас одна. Поэтому и хочу вам помочь, боярыня Анна, и даже подробностей не спрошу. Расскажете, когда сами решите. Зато дам я вам в помощники моего верного человека: пристава Андрея Дорогомилова.

– Он – родственник воеводы Ильи Дорогомилова? – на всякий случай спросила Анна. Не зная, радоваться ей или огорчаться такой помощи, которая вполне могла оказаться ловушкой.

– Двоюродный брат. Но не волнуйтесь, боярыня, не доглядчиком при вас я его ставлю, а помощником. Если бы подсматривать да послушивать за вами хотел, других бы людишек нашел. Да и надобности мне в этом нет, так как сейчас играете вы на моей стороне. Тем более о нападении на вас я тоже слышал. Разворошили вы осиное гнездо, боярыня, поэтому и должно узнать, какое.

– Почему вы так уверены, что я распутаю?

– Есть у вас качество одно, в наших краях трудно находимое. Нам бы все быстро, наскоком, да сплеча, а вы камушки один за другим складываете, и так день за днем, без устали. Поэтому и получится у вас дело это распутать, я так думаю. Тем более, и Лыковский стол нам давно не нравится. Что-то там происходит, а что именно – не знаем. И еще, знайте, что Михаил Степанович Лыков был не последним человеком в этом посольстве. Доказательств против дворянина тогда у нас не было, поэтому дело мы замяли, да только отметочку поставили. Так что будьте, боярыня, поосторожнее.

Анну снедало желание расспросить поподробнее думного дьяка. Но заставить полномочного министра Ивана III рассказать все происшедшее тогда было невозможно. Знал Курицын гораздо больше. Но выведать, что именно его интересует в приказе Лыкова, было нереально. Поэтому единственное, что оставалось верховной боярыне, это запастись терпением, а дорога сама куда надо выведет. Она привыкла доверять времени и хорошо помнила любимые слова Паоло. Монах любил повторять: истина – дочь времени. Иногда действительно надо было просто уметь ждать. Придет час, и все выплывет наружу, нужно только терпеливо идти по следам и распутывать одну нить за другой.

В это время дверь неслышно отворилась, и вошедший человек вежливо поклонился. Он ей понравился с первого взгляда. Бывают такие люди, в одном взгляде которых читается прямая натура и честная, благородная душа. Анна сразу почувствовала себя лучше. Человек на самом деле производил впечатление надежного и верного. Серые глаза смотрели просто и строго из-под нависших кустистых бровей, ястребиный нос, впалые щеки, четко очерченные сжатые губы сразу внушали доверие. На вид ему было около пятидесяти лет, но на самом деле узнать возраст было не так-то просто. Коротко остриженные волосы были совершенно седыми, выдубленная солнцем и ветром кожа покрыта сеткой морщин, но движения были быстрыми и ловкими, а походка пружинистой. Все выдавало в нем бывалого и опытного воина.

– Здравствуйте, боярыня, – голос был глухим и хрипловатым, словно высушенным временем.

Она протянула ему обе руки, словно скрепляя их союз. Теперь она могла, наконец, перестать думать о собственной безопасности и сохранности Василисы. Помощь заклятого врага Софьи была очень кстати. С самого начала Андрей Дорогомилов твердым голосом перечислил все, в чем она обязана была на него положиться. Ее отныне запрещалось выходить одной. Он или один из его доверенных людей будет следовать за ней тенью, и Василисе в это время предлагалось или быть вместе с ними, или оставаться дома под надежной охраной.

– Я понимаю, боярыня, что вы не привыкли, но выхода у нас на данный момент нет. Интересуются вами самые разные люди, и попустительствовать им в наши планы не входит. Поэтому предоставить вам полную свободу действий больше нет никакой возможности. Вы стали слишком важным человеком в Москве.

Потом она несколько раз пыталась выведать, что известно Дорогомилову. Но он оказался человеком неболтливым и секретов своего хозяина не выдавал, ограничиваясь успокоениями, что, мол, это не против нее. А один раз и вообще прямо сказал:

– Есть у нас подозрения, да только вокруг да около, а уверенности никакой. Но если вам скажем, то все испортим. Вы, боярыня, своим умом и проницательностью известны, поэтому хотим вам поле действия оставить. А так только как неопытные псы: натопчем, дичь спугнем и следы вам испортим.

Ему нельзя было отказать в справедливости суждения.

Глава 10

Итак, все на нее надеялись. Эта идея не доставляла ей удовольствия. Анна сидела в своей комнате, сосредоточенно рассматривая стену напротив. Словно на побеленной известью стене могли выступить волшебные слова и подарить ей разгадку. Почувствовав, что становится холоднее, спустилась на небольшую кухоньку, на которой вовсю орудовала Василиса, разогревая нехитрый ужин. Анна все чаще и чаще под любыми предлогами стала избегать вечерь в княжеском тереме. Конечно, пища там была более вкусной и разнообразной, но очень уж тяжелой и обильной. Но в конце концов от каждого обеда и ужина посылали верховной боярыне с истопниками блюда с подачей, как и всем боярам, думным людям и спальникам. Даже если и забывали, то расторопная Василиса тут же отправлялась к ключникам большого двора выяснять, за что обидели. Потом карлица возвращалась в сопровождении рассыльщика с полным коробом самых различных яств, который бил челом и просил не гневаться. Анна и не гневалась. Ее всегда удивляла столь сложная организация кремлевских обедов, когда каждый день на государев стол и на подачи расходилось несколько тысяч блюд. Ей приходило в голову, что гораздо проще боярам и служилым людям было бы иметь собственных поваров, а не ждать, пока истопники большого дворца принесут раздачу. Много пережитков старины сберегла Московская Русь. Так было положено, что ближние бояре и служилые люди кормятся при князе, как кормилась когда-то дружина. Крепко держались за обычаи дедов-прадедов и казалось, что если повелось так испокон веков, так тому и быть. Хотя сейчас такая организация постепенно становилась настоящей головоломкой, и Анна только диву давалась, что все как-то действовало и исправно заносилось в огромные дворовые книги.

На этот раз им с Василисой достался добрый кусок жареного на вертеле поросенка, гречневая каша с потрохами, грибная запеканка, виноград в патоке, медовые пряники и целый жбан свежесваренного пива. Ели молча: Василиса наслаждаясь и в который раз благодаря Боженьку за сытную и счастливую жизнь, Анна не чувствуя никакого вкуса. В голове словно застыл целый ворох беспорядочно накиданных мыслей, и порядок никак образовываться не желал.

Конечно, она знала, что каким бы изощренным не был план убийцы, в нем всегда найдется недосмотр, маленькое, но упущение. И еще она была уверена, что построить все безукоризненно было невозможно. Досадная и неразумная случайность, непредвиденное стечение обстоятельств и происки капризной Фортуны рушили все самые искусные и старательно выстроенные преступления. Иногда ей даже казалось, что под обличьем непредсказуемой Фортуны на самом деле скрывалась богиня правосудия Немезида. Как часто именно неожиданная игра азарта изменяла все, и любой план превращался в карточный домик. Поэтому кроме собственной логики, терпения и умения выбираться из самых запутанных лабиринтов Анна привыкла рассчитывать еще и на случай.

Впрочем, на этот раз ждать сложа руки она не стала. В конце концов Фортуна – особа капризная, кому матушка, а кому и мачеха. В голове созрел план действий, и Анна засучила рукава. На следующее же утро заручилась поддержкой Великой княгини. Та уже была в курсе вызова своей верховной боярыни к Курицыну и дала ей полную свободу действий. После откровенного разговора с Дорогомиловым и недолгого визита в избу Большого приказа, где хранились архивы Московского Кремля, Анна вернулась домой, устроилась на удобном стуле с подлокотниками и задумалась, восстанавливая в мельчайших деталях беседу со своим недавно назначенным ангелом-хранителем, которому, по всей видимости, Федор Курицын дал разрешение рассказать все известные им сведения. Андрей Дорогомилов красноречием не отличался, на детали и описания был скуп, да только, когда заговорил об Антипе Сицком, голос его дрогнул.

– Антип мне словно названным братом был. Отважной души человек, равного ему в ратном деле среди нас не было. Кровушка, говорил, во мне кипит и выхода требует. Когда стали искать, кого ко двору Казимира подослать, сразу на Антипа подумали. Ловчее его среди нас не было, лазутчиком быть – дело непростое, сноровки, хитрости требует. Антип именно таким и был: любого заговорит, перехитрит, а уж бабье сердце ни одно перед ним устоять не могло. Антип в Тракае новгородским купцом представился. Тогда новгородцы с литовцами заодно были. Дружбу с купцами литовскими завел, а через них и на ближних Казимиру людей выход нашел. Потом случай свел его с девицей одной, Данутой, которая полюбовницей воеводы Казимировского Наримунта была. Наш Антипушка отыскал к ней подход, и стала она с нами заодно. А воевода привык с Данутой этой обо всем говорить. Она у него заместо исповедника была. Что греха таить, баба умная, любому мужу ученому фору даст. Да только ум мужеский, а сердце – бабье. Вот Антип к душеньке ее ключик-то и подыскал.

– И секреты, которые ему удалось выведать, действительно были настолько важными?

– Очень, очень важными. В один день Антипу удалось в покоях Дануты схоронится и самому пьяные речи Наримунта послушать. А тот как-раз про людей своих верных в окружении князя нашего, Ивана, да брата его Юрия Володимерского стал рассказывать и хвастаться, что, мол, стоит только им знак подать, так от власти княжеской на Москве камня на камне не останется. Записал Антипушка все как есть и нам знак подал, что сведения важные для нас добыл. Мы с ним условились через корчмаря одного записки передавать. Первую депешу мы получили, а тут беда одна приключилася. Литовцы корчмаря этого схватили. Или кто донес на него, или сам по пьяни проговорился, не ведаю, да только прервалась к Антипу ниточка. Стали мы с Федором Ивановичем думать. В то время как раз посольство в Литву снаряжалось. Решили нашего верного человека с этим посольством отправить, с Антипом встретиться. Выбрали Прокопия Холмогорова. Сначала все как по маслу прокатилось. Прокопий с Антипом встретился и с вестовым послание нам отправил, что и Антипа нашел, и о встрече договорился. Да только второе послание нас не обрадовало: написал Прокоп, что Антип на встречу с ним не явился. Потом третье прислал, словно обухом по голове, мол, пропал Антип без следа и не иначе как литовцам в руки попал. На вестового думали, но он человек проверенный. Антип исчез, так Прокопу ничего и не передав. А на обратном пути с самим Прокопием беда приключилася. На посольство разбойники напали, ратникам удалось отбиться, но четверо полегли. Одним из этих четверых был Холмогоров. Так с тех пор и ломаем голову, что могло случиться. Сначала было на Лыкова думать стали.

– Почему на Лыкова?

– Михаил Степанович Прокопу самым ближним человеком приходился, в походы вместе ходили. Холмогоров вполне мог своему закадычному дружку открыться, согласитесь, боярыня, да и брага частенько языки больше нужного развязывает. Да только доказательств у нас никаких не было. Поэтому дело мы как смогли замяли, но Михаила Степановича от двора постарались отдалить и более никаких важных поручений не давать. Но Великий князь все-таки стол в приказе Лыкову дал, отец Прасковьи Игнатьевны его самого в лихую годину спас, вот и не стал Лыкова по миру пускать, пожалел.

– А в Прокопе Холмогорове вы были полностью уверены?

– Прокоп был нашим ближним человеком. Он был не простым боярином, а боярином думающим. Еще предки его были пожалованы в передней государя стоять. Был одним из самых ловких посланников государевых. Послов иностранных встречал, во время путешествия великого князя всегда впереди ехал и дорогу приготовлял. Его без опаски отправляли в чужое государство. Хоть был и ратным человеком, но мог любое письменное дело сам справить. Если другие бояре без письменных людей обойтись не могли, то Холмогоров сам все исправлял, поэтому и ценили его больше прочих… А в нашем деле, сами понимаете, лишние уши и языки были ни к чему. Да и потом он сам голову сложил, так что какая ему выгода?

– Итак, Сицкий пропал, Холмогоров погиб, и никакой зацепки не осталось, – стала тогда раздумывать вслух Анна, – но что-то говорит мне, что дорожка от этого давнего дела пролегла в день сегодняшний. А не мог Антип сам на сторону литовцев переметнуться?

– Даже и не думайте об этом, боярыня Анна. Преданнее и вернее Антипа человека не было! Голову мою на плаху готов положить, что не по своей воле Антип пропал, – Андрей говорил, словно клялся.

Анна помотала головой в задумчивости. Могла ли она полагаться на интуицию Дорогомилова? Хотя не только на интуицию. Ее ангел-хранитель знал Сицкого не понаслышке. Кем он был: боярский сын Антип Сицкий? Авантюристом? Сорви-головой? Искателем легкой наживы? Всем понемножку, но самое главное: был он человеком, беззаветно преданным московскому князю. Кому было известно о деятельности Сицкого? По словам Дорогомилова выходило, что очень немногим: Курицыну, ему и боярину Прокопу Холмогорову. Было еще одно: страшной смертью погибший писец Борис Холмогоров боярину Прокопию Холмогорову приходился сыном. Именно он был любовником братьев Альбинони, а итальянцев Ромодановский встретил в Литве. В каком году они приехали в Литву? Покачала головой в растерянности: в каком направлении искать? Дело в очередной раз запутывалось. Единственной ниточкой был Холмогоров. Кем он был? Ей просто необходимо было найти хоть кого-нибудь, кто помнил Прокопа. Лыкова бы расспросить, но он был одним из подозреваемых. Вдова Холмогорова уже умерла, младший сын погиб, старший сын служил рязанскому князю Василию Ивановичу. Отправиться что ли в Рязань? Но, подумав, решила пока никуда не отправляться, а попытаться найти сначала тех, кто вместе с Прокопием службу несли.

Анна быстро прошла в покои Софьи и остановилась как вкопанная. Княгиня была не одна. В зале находились Иван III и уже пару раз встреченный купец Никитин. Она отступила в тень. Все трое оживленно разговаривали. Анна прислушалась повнимательнее. Речь шла о снаряжении торговых караванов в Пермь и Югру. Говорил в основном купец, а князь с княгиней заинтересованно слушали. По выражению лиц было видно, что к собеседнику они относятся с явным уважением. Никитин излагал спокойно, на равных, в отличие от бояр не заискивал, но и не заносился. Был он здесь по делу и разговаривал по делу. Софья тем временем обернулась и, заметив свою помощницу, подозвала Анну. Мужчины обернулись в свою очередь.

– Моя верховная боярыня Анна Рикарди, – представила ее тем временем Софья.

– Мое почтение, только мы уже знакомы, не так ли, боярыня? – улыбнулся и удивительно ловко поклонился купец.

Софья вопросительно приподняла брови, Иван усмехнулся, но в этот момент как всегда неслышно тенью проскользнул дьяк Федор Курицын и, не обращая ни на кого внимания, наклонился к уху Ивана III и что-то быстро прошептал. Лицо Великого князя внезапно омрачилось и побледнело.

– Ну что ж, на том и порешим, спасибо тебе, Матвей, завтра мой дьяк Феофан Турский все нужные грамоты тебе выправит и мое тебе княжеское благословение, – быстро проговорил Иван III, всем видом давая понять, что аудиенция окончена.

Никитин, глубоко поклонившись, вышел из залы. Анна последовала за ним. На выходе ее ожидала верная Василиса. Матвей неожиданно для боярыни остановился перед маленькой женщиной и подхватил радостно заверещавшую карлицу на руки.

– Ты откуда, Муха, взялась?!

– Я теперь верховной боярыне Великой княгини московской Анне Рикарди служу, – запыхавшись ответила Василиса.

Купец осторожно, словно невиданное сокровище, поставил карлицу на место и обернулся к Анне. Его удивительно светлые глаза смотрели на нее с искренней признательностью.

– Спасибо за Василису, боярыня! Вот не думал не гадал! Ох и беспокоился я за тебя, Муха! С тех пор, как ты со скоморохами ушла, дня не было, чтобы не вспоминал. Мы ведь вместе росли, боярыня, – обратился он к Анне. – Муха для меня всегда была заместо старшей сестры.

– А Матюша как вытянулся в оглоблю, так сразу стал меня от всех оберегать, защищать. Я за ним как за каменной стеной всегда была!

– Когда ты тогда сбежала, я долго тебя искал. Боялся, что обидят, – с нежностью посмотрел купец на карлицу.

– Тут ты, Матюша, не ошибся, если бы не боярыня, гнили бы мои косточки в сырой земле! – горько проговорила Василиса. В душе карлицы так и не зажила рана, нанесенная бросившей ее на произвол судьбы скоморошьей ватагой. Но она, впрочем, тут же исправилась и уже другим, веселым голосом добавила:

– Я как с барыней Анной в Москву вернулася, так сразу тебя искать начала. Да только бабка Сычиха умерла, а про тебя больше ни слуху ни духу не было. Как же мне было догадаться, что на всю Москву известный купец Матвей Никитин и есть мой Матюша.

– Много воды утекло, Муха, много всякого сладилось и не сладилось в нашей жизни, – задумчиво проговорил Матвей, разглядывая Анну так, словно видел ее в первый раз, она даже поежилась, так ей неудобно стало.

– Да больше сладилось, чем не сладилось, – весело отвечала Василиса.

– Ты вот что, Муха, приходи ко мне завтра. Соскучился я по тебе. А за обедом и поговорим, былое вспомним. Дом мой на Тверской дороге все знают. Спроси Матвеева, любой укажет. Придешь?

– Приду, – только махнула головой Василиса, несколько разочарованная, что сегодня поговорить не удастся.

– И вы, боярыня, приходите, – просто, без церемоний предложил купец, – дом у меня простой, но чем богаты, тем будем и рады.

– С удовольствием приду, – пообещала удивленная таким поворотом событий Анна.

– Ну вот и сладили, – обрадованным тоном проговорил купец и, поклонившись, заторопился к выходу из дворца.

На обратном пути возбужденная больше обычного Василиса болтала без умолку. Впервые за столько лет рассказывала она о своем детстве. Анна слушала, не перебивая. Она открывала ту часть жизни своей служанки, о которой никогда и не догадывалась.

– Родилась я в Вятке. Но как увидели мои мамка с папкой, что убогая я, карла, бабке одной отдали. Заплатили недорого, мол, как вырастет, сама отработает. Не хотели позора такого на семью, стеснялися. А бабка Сычиха злыдня была, таких еще поискать надо. У нее не одна я сирота при живых родителях росла. Приняла она на воспитание и Матюшу совсем маленьким, он меня лет на восемь младше. У него тятька в леса к лихим людям подался, а мамку горячкой унесло. Вот мы и бедовали вместе с Матюшей: наперсток и каланча. С ним я никого не боялась. Да и люди опасались меня обижать. Матюша еще мальчишкой богатырем настоящим стал, а смелый, хоть в драку и не лез, всегда рассудительным был, но и своих в обиду не давал. Я его еще Алешей Поповичем в шутку кликала, богатырем, хоть попросту кулаками не махал. А потом разошлись наши пути-дорожки. Про Матюшу говорили, что он тоже к лихим людям подался, да только зря говорили, оказывается.

"Не думаю, что зря", – усмехнулась про себя Анна, но вслух ничего не сказала. Фигура известного купца ее заинтриговала. Ума и силы он был недюжинной, но как-то больше походил на атамана разбойничьей шайки, нежели на торгового человека. Хотя поди докажи. Оставалось дождаться завтрашнего дня и разобраться со всем на месте.

На следующий день Василиса поднялась ни свет ни заря и зашелестела повсюду. Как Анна не старалась подольше поспать, ей это не удалось. Через час упорной борьбы за то, чтобы задержаться в постели, она сдалась и нехотя поднялась.

– Чего тебе неймется? – позевывая, пожурила она неугомонную свою помощницу.

– Собираться надо, барыня. Мы, часть не к ужину званы, а к обеду.

– Утро еще только, успеем. Мне еще поработать надо.

– В следующий раз поработаете, – резким тоном возразила карлица, и по решительному выражению лица своей служанки Анна поняла, что пререкаться было себе дороже. Встреча с другом детства была для Василисы важнее всего. Она уже переоделась в самый наипараднейший свой наряд и приготовила выходной летник, шитую жемчугом кику с золотым платком для своей госпожи. Анна вздохнула и отправилась предупреждать Андрея Дорогомилова. Тот, лишь узнав к кому приглашена верховная боярыня, махнул головой.

– К нему могу вас отправить не опасаясь. Матвей своих гостей сам сумеет защитить. Да и того, кто на него напасть осмелится, еще поискать надо.

Он не ошибся. У ворот их ожидала легкая повозка на летнем ходу, запряженная парой вороных. Возница, поклонившись, представился Прошкой Маленьким и сказал, что послан Матвеем Никитиным, чтобы доставить к нему именитых гостей. Кличка Маленький полностью расходилась со зверским видом здоровенного детины, но возницей он оказался умелым. Повозка не шла, а летела, кони были резвыми, а Прошка уверенно правил, ловко обходя выбоины и избегая колдобин.

– Ребятки заждались вас, Василиса Михайловна, всякому хочется на подругу детства нашего Матвея посмотреть, – запросто произнес он, нисколько не заботясь о приличиях, – да и о вашей красоте и уме, боярыня, мы наслышаны! – с простодушной улыбкой произнес великан.

– Спасибо, тебе, Прошка за добрые слова! – от души поблагодарила Василиса.

До дома они донеслись вмиг. Никитин жил в большой усадьбе на выходе из Тверской слободы. Дом был обнесен высоким частоколом из солидных сосновых бревен. "Не дом, а крепость, осталось только познакомиться с гарнизоном," – подумала про себя Анна. И гарнизон полностью оправдал ее ожидания. Уже первый страж, открывший ворота, больше походил на разбойника с большой дороги, нежели на слугу почтенного московского купца. Во дворе их поджидали остальные, рассматривая прибывших с откровенным интересом. В этот момент на крыльцо вышел сам Матвей.

– Это мои ребятки, вы уже познакомились, – и заметив несколько ошарашенный вид, с которым Василиса рассматривала удальцов, успокоительно сказал, – не бойся, Муха, они смирные. Я на них, как на себя, полагаюсь.

Вид у смирных ребяток был как у бандитов с большой дороги. Они прошли вслед за Матвеем в обширные, больше похожие на просторный холл, сени. Потом зашли в большую, хоть и приземистую, но хорошо освещенную залу. Свет, проникая сквозь витражи, рассеивался и окрашивал все в мягкие, праздничные тона. Стены были увешаны фламандскими гобеленами и китайскими шелками. Персидский желто-черный ковер из тонкой шерсти устилал комнату от стены до стены. Огромный, в полкомнаты, дубовый стол был застлан узорчатой скатертью с вышитыми неведомыми цветами и птицами. Золотые и серебряные кубки, отполированные до блеска серебряные блюда с изысканными яствами заполняли стол.

– Ну не обидьте, чем богаты, тем и рады, – пригласил хозяин к столу.

Анну с Василисой уговаривать было не надо. От аппетитного вида и тонкого запаха кушаний у них уже слюнки потекли. Хозяин же весело разговаривал и то и дело подливал лучшего итальянского вина, привезенного, по его словам, с Сицилии, из Тосканы и Ломбардии. Никак не ожидала она в доме московского купца встретить такую изысканность и такой выбор блюд. Были лебеди, запеченные с яблоками и черносливом, молочный поросенок, рябчики, политые аппетитным соусом, угри, запеченные в сметане, на десерт: марципан, земляничное, смородиное и малиновое желе, медовые коржики, таявшие во рту. Такое разнообразие великокняжескому столу было впору. Да и Великий князь мог себе позволить такое пиршество только по праздникам, а никак не в обычный ничем не примечательный день. Ее мысли высказала вслух Василиса.

– Мы так и во дворце-то не едим, как ты нас угощаешь, Матвей. Вот уж не думала не гадала роскошь такую встретить. Расскажешь кому – не поверит…

– А тебя рассказывать никто не просит, – неожиданно резко прервал ее Никитин и потом, спохватившись, добавил, – не серчай, но лучше про увиденное да услышанное чужим людям не говорить. Нам зависть княжеская и боярская ни к чему. Я человек простой, торговый, а деньги всегда завистливый глаз приваживают.

– Не бойтесь, Матвей, – уверила его Анна, – мы с Василисой люди неболтливые, и зависти правильно вы опасаетесь.

– Спасибо за понимание, – сказал и весело улыбнулся, а в светлых глазах блеснул какой-то странный огонек, сверкнул и тут же погас.

– Знала я, что ты, Матюшка совсем уж неугомонный, ты всегда говорил, что с дорогой у тебя лен не делен и никакой путь тебе не страшен.

– Так и получилась, любезная моя Василиса, не сиделось мне на месте, я сначала считай полсвета обходил, Пермскую землю видел, за горы Уральские да на реку Обь хаживал, до самой Югры доходил. Литовские и польские города видел, в Казань-город захаживал, до Орды добирался. А уж русскую землю всю вдоль и поперек исходил, что Новгород, что Ростов Великий, что Тверь белокаменную, что Рязань и Суздаль, все видел. Потом ватагу собрал, стал купеческие караваны охранять, потом сам к торговле приохотился, заладилось у меня, вот тебе и весь рассказ.

Следом он обратился к Василисе, и Анну затянуло в круговорот когда радостных, когда печальных "а помнишь". Воспоминания Матвея и Василисы продлились до полдника, и только после у Анны, наконец, появилась возможность расспросить гостеприимного хозяина.

– А с Иваном Мельниковым вы давно знакомы?

– Давно, да только сказать, что как свои пять пальцев знаю, не могу. Только одно могу сказать, что повезло Лыкову с ним!

– А может наоборот, Мельникову повезло с Лыковым?

– Не-ет, – протянул Матвей, – дворянин ваш только гусем выступать горазд, а в деле никакущий, так что именно Лыкову повезло с Мельниковым, а не наоборот. Такого помощника как Иван днем с огнем не выищешь, только странный он, вроде бы знаю его, а иногда такое ощущение, что он только одну сторону показывает, которую людям видеть хочется! Скользкий он, как угорь скользкий! К такому я спиной ни за что не повернусь, себе дороже обойдется, с ним ухо востро держать надо.

– В этом я с вами полностью согласна, только в вину это ему ставить не получится, – медленно протянула Анна.

– Это вы про убийство ключницы и лыковских писарей?

– Да.

– На мой взгляд, не его рук дело, я Ивана не первый год знаю, он слишком хитер и умен, чтобы вот так с людьми расправиться! Он бы так сделал, что следов бы не осталось, отправили бы писарей куда-нибудь, а по дороге они бы и исчезли, и Варвара бы сгинула, есть человек и нет человека!

Никитин был прав, как не крутила Анна, но все было слишком непохоже на Лыковского помощника, да и вряд ли Варвара и собственные писари могли представлять какую-либо опасность. Мельникову было достаточно свалить все на дворянина Государева двора. Человек он был, на самом деле, подневольный, и никакими особенными благами не пользовался, жил скромно, одевался так себе, в каких-либо особых пристрастиях замечен не был.

Пока она размышляла, Василиса перевела разговор на другую тему.

– А чего ж ты, Матвей, один как сыч по свету ходишь, или не люб тебе никто?

– Правду говоришь, да только все недосуг мне было. А потом времени у меня в обрез. Только вернусь и сразу же опять караван снаряжать надо.

– Времени невесту хорошую найти много не надобно, – рассудила Василиса, – да и потом, зачем тебе самому искать.

– Ну что ж, Василиса, вот ты себе службу в дружбу и подыскала, подружка моя закадычная. Найди-ка мне сваху или сама присмотри жену мне хорошую, верную. А то, что греха таить: состояние я нажил немалое, да только передавать кому? Некому. Помру, великий князь все к рукам приберет, даже на помин души в монастырь ничего не даст. Так что твоя правда, Василиса, одному сычем сидеть не дело. Мне тридцать пять годков стукнуло уже, о потомстве задуматься надо было бы. Да только жену мне нужно такую, на которую я положиться бы смог. Все-таки по полгода в отлучке…

– Хорошо, – пробормотала Василиса, – только какую невесту тебе надобно, Матюша? Красоты неписанной и богатую, наверное?

– А такую же как я, – рассмеялся Никитин.

– Где ж я тебе такую найду, ты вон на лошади скачешь, в дороге по полгода, – растерялась Василиса.

– Вот ты мне тоже всадницу хорошую найди!

– Где ж это видано, чтобы баба, ноги раскорячив, на лошади скакала, да еще порты как мужик нацепила, стыд и срам!

– Где это видано, – в тон ей повторил Матвей – чтобы баба вслед за скоморошьей ватагой ушла!

– Ты меня не сравнивай! – надулась Василиса.

– Я не сравниваю, просто к тому говорю, что баба не хуже мужика на коне скакать может и много других дел воротить. Даже в стародавние времена, знающие люди говорят, были женщины-всадницы, которым в ратном деле равных не было.

– Амазонки, действительно равных им не было, – подтвердила Анна.

– Ни за что не поверю, чтобы баба лучше мужика воевать могла, – упрямилась Василиса.

– Про всадницу я, конечно, пошутил, но если серьезно, мне жена умная нужна, распорядительная и сильная! Красота и богатство – это одно, да только красивую и глупую одну оставлять, только чертей смущать!

Анна удивленно воззрилась на купца. Тот же только усмехнулся в ответ.

– Женщина не только детей рожать и на хозяйство годится, я жену уважать должен, а иначе неинтересно мне будет.

– Экой ты странный, Матюша. Точно тебе жену найти себе трудно будет… – начала было Василиса и тут же осеклась.

Анна внимательно посмотрела на Никитина. Соображал он стремительно, действовал безжалостно, никакими лишними думами жизнь себе не обременял, но своим людям был предан, надежен с партнерами, беспощаден с врагами. Но вот таким она его не знала: мягким, расслабившимся, довольным. Глаза его смотрели прямо, изучающе, и еще в них мелькал какой-то затаенный огонь, и от этого взгляда ей становилось немножко не по себе. «Он тебе просто нравится», – мелькнула в голове мысль. Анна умела быть честной с собой. Только подумала, сразу заторопилась. Матвей даже расстроился.

– Неужто обидел вас чем-то боярыня?

– Нет, все было очень хорошо, просто должна я домой вернуться.

– Дела ждут? – понимающе усмехнулся Никитин, разглядывая в упор боярыню.

– Дела, – согласилась Анна, отводя глаза. Прямой взгляд купца ее смущал, еще не хватало раскраснеться у всех на виду.

Василиса удивленно воззрилась на дорогих ее сердцу людей, она была разочарована и уходить от чудесно нашедшегося детского товарища ей никак не хотелось, но возражать своей госпоже не решилась.

Анна с Василисой вернулись задумчивыми. Каждая печалилась о своем. На обратной дороге они даже полсловом не перекинулись. Василиса напряженно обдумывала что-то свое, она была сосредоточенна и только косо поглядывала на свою обожаемую боярыню. Анна же безуспешно пыталась додуматься, что же ускользнуло от нее в хоромах Матвея Никитина. Все пыталась возвратить тот миг, когда на секунду ей показалось, что поняла, увидела убийцу. Но озарение растворилось, и как она ни старалась, разгадка покрутила словно лиса хвостом и исчезла в одном из бесчисленных коридоров мозга. «Мельников бы так сделал, что следов бы не осталось, отправили бы писарей куда-нибудь, а по дороге они бы и исчезли, и Варвара бы сгинула, есть человек и нет человека!» – промелькнули в голове слова Никитина. Купец был прав, не Мельниковские это были убийства. В них было что-то странное, особенно в убийстве писарей. Убийцей двигала страсть, ненависть, любовь, что угодно, но только не точный расчет, в котором был так силен подъячий Иван Мельников.

Так ни до чего и не додумавшись, Анна поднялась к себе. Не торопясь, ополоснула лицо свежей водой из кувшина. Провела мокрыми руками по волосам, чтобы освежиться после обильной еды, и села за стол. Так же неторопливо достала чернильницу, наточила перо и развернула бумажный свиток, начатый намедни. Но поняла, что из работы на сегодня ничего не выйдет. Встала, подошла к книжным полкам, взяла наугад первый попавшийся том и принялась за чтение. Книга оказалась латинским переводом Плутарха. Перелистывала тяжелые, источенные временем пергаментные страницы. Глаза сами собой остановились на сочинении, о котором неоднократно она слышала от Паоло, "О доблестях женщин". Принялась за чтение и отложила разочарованная. Плутарх нравоучительно перечислял главные женские добродетели: скромность, верность, героическую защиту своей чести и все… Да только не было в этом списке ни бесстрашных воительниц, ни мудрых правительниц, хитрых советниц, самоотверженных матерей, отрекшихся от всего земного монахинь и погруженных в тайны знания ученых? Как не было и опасных врагов, безжалостных убийц, хитрых отравительниц, циничных интриганок. Женщине было доступно все, как доброе, так и злое. Но почему так было устроено, что из всего осталась только роль сосуда для будущей жизни. Глаза сами собой остановились на строчках об амазонках. Вспомнила слова Никитина. Женщина имели те же способности и возможности, что и мужчина. Почему же была отведена женщинам такая роль: повиноваться и преклонять колени. Было ли так всегда?

Она положила книгу и потянулась. Только сейчас почувствовала, насколько устала. Она встала на колени рядом с кроватью и сложила руки в безмолвной молитве, пытаясь отвлечься от навязчивых образов, сцен, странных посланий, слов, которые крутились безжалостным вихрем в голове. Она хотела молиться и забыть обо всем, что занимало ее голову последнюю неделю. Она видела и слышала множество вещей, значение которых пока ускользало. Она закрыла глаза и, уже не борясь, погрузилась в сонм этих странных видений. Через пару часов Анна проснулась и обнаружила саму себя привалившейся к кровати. В полусне она неловко взобралась на постель и, наконец, заснула настоящим, крепким сном без сновидений.

Василиса тоже долго не спала, только мысли ее вовсе не были заняты расследованием. Сначала вспомнилось былое, какое счастье с Матюшей встретиться! Вот не думала не гадала! А еще никак нарадоваться не могла, что ее детский товарищ так высоко поднялся! Хотя ей тоже жаловаться было грех! Василиса своей судьбой была очень даже довольна. Другой на ее месте, жаловаться бы стал да печалиться. Мол, вот ведь неудача, уродкой родиться, а Василисе хоть бы хны. Она, наоборот, считала, что просто-таки удача ей улыбнулась. Как знать, не родилась бы она карлой, то и скоморохам не понадобилась, гнула бы свой горб, а глядишь, давно бы в могилке лежала. А так сначала со скоморошьими ватагами мир повидала, а потом и боярыню свою излюбленную встретила. А сейчас, можно сказать, лучше любой купчихи одета, у великого князя столуется, сама великая княгиня ее, Василису, знает и только недавно парчовым опашнем пожаловала, да еще с горностаем. Чем не жизнь! Правильно люди говорят, не было бы счастья, так несчастье помогло. Так и жизнь Василисина, беда невиданной удачей обернулась.

Единственной заботой Василисы было как судьбу боярыни ее излюбленной устроить! Анна была настолько отрешена от реальной жизни. И вот теперь в голове Василисы возник совершенно идеальный и беспроигрышный план. Она даже чуть не запела от радости, правда вовремя спохватилась и зажала рот рукой. Еще не хватало боярыню свою дорогую будить!

* * *

Нас следующее утра Анна встала пораньше, с час посидела над своими бумагами, потом встала из-за стола, накинула шубку, обвязала голову платком и поспешила в Приказную избу. Стражники с непривычно молчаливой Василисой послушными тенями последовали за ней. В Большом приказе первым делом попросила встречи с дьяком Варфоломеем Томилиным, отвечавшим за разрядный приказ и знавшим почти всех многочисленных дьяков и подьячих в лицо. Дьяк Томилин появился тотчас же. Его сопровождал второй дьяк, которого Анна уже не раз встречала в извилистых коридорах приказного двора. Они представляли собой странную парочку: Томилин – высокий, худой как каланча, говорил тонким голосом и беспрестанно покряхтывал в кулак, второй, представленный как дьяк Почесаев, был гораздо ниже ростом, с огромной круглой головой, таким же круглым животиком и низким глухим голосом, словно из бочки. Они дополняли друг друга: стоило одному закончить, как другой подхватывал и продолжал. На вопрос Анны, помнят ли они Прокопа Холмогорова, ответили не сразу. Сначала призадумались, потом тот, который поприземистее и покоренастее, почесал круглую лысину и неуверенно произнес.

– Вроде как Холмогоров в постельном приказе подъячим начинал…

– Правду говоришь, – оживился Томилин, – в постельном. А там дьяк Соломатин чуть не полвека уже служит.

– Порфирий Афанасьевич – редкой памяти человек, – продолжил Почесаев, – каждую вошку в лицо помнит и любое проишествие одно за другим выстроит. Не может такого быть, чтобы он Прокопа не вспомнил.

– Да только скажет ли, – засомневался высокий, – больно вредный да несговорчивый. В приказной избе всем известно, что если бы не характер, быть бы Соломатину Думным дьяком.

– Это ты, Варфоломей, верно говоришь, Соломатин – голова, в мыслях все дела держит, даже в книги не заглядывает, – поддержал Томилина Почесаев.

– Голова-то, голова, только как у той головы про Холмогорова выведать, ума не приложу, – вздохнул Томилин, – вот что, боярыня, к Соломатину отвести я вас отведу, а там уж сами как-нибудь его разговорите.

Сказано – сделано. Томилин закружился по извилистым коридорам приказной палаты, Анна еле поспевала за ним. Наконец, пригнувши голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, нырнул в небольшое, плохо освещенное помещение, в котором хозяйничал Соломатин. Дьяк оказался маленьким, согнувшимся от тяжести годов стариком неизвестного возраста. Единственной примечательностью его сморщенного личика были три огромные бородавки, которые к тому же удачно расположились на самых видных местах: одна на лбу, вторая – в аккурат посередине носа и третья – на подбородке. Кроме того, судя по всему, старикашка находился в самом боевом настроении. Стоило ему завидеть Томилина с заморской боярыней, уже издали повернулся спиной и с занятым видом начал изучать нечто одному ему ведомое на полках. Томилин робко покряхтел, никакой реакции, потом прокашлялся и, наконец, все-таки решился потревожить напустившего на себя занятый вид дьяка.

– С делом к вам пришли, Порфирий Афанасьевич. Великой княгини боярыня Анна желает с вами переговорить, – проговорил это разом, одним духом, развернулся и был таков, оставив Анну один на один с грозой Приказной избы.

Соломатин окинул подозрительную боярыню изучающим взглядом и враждебно проворчал:

– Что, боярыня, учить нас пришли? Как будто первые дельцы государства нашего дела не знают. Всяк со своим норовом да законом, и все на чужой лад нас переучивать. Да только сами-то дела не знаете, только каркаете, что, мол, в ваших царствах-государствах так не делается.

– Я не учить пришла, а совета попросить, – смиренно склонила голову Анна, поняв, что по-иному старикашку уломать не получится.

– Ну спрашивай, раз пришла, – сменил гнев на милость Соломатин.

– Вы боярина Прокопа Холмогорова единственный помните, другие дьяки молоды, вот и хочу вас попросить побольше про него рассказать, – и добавила просительным тоном, – дело очень важное, от него судьба государства нашего зависеть может.

– Как не знать, знаю. Недавно только и отрока его похоронили, да только, прости меня Господи, что отец вертопрахом был, что сыночек.

– Странно это все, – вслух поделилась Анна, – а вот Думный дьяк наш Федор Курицын и его верный человек Андрей Дорогомилов о нем как о большом ума человеке отзываются.

– Большого ума человеке! – передразнил ее Соломатин. – Я Прошку чуть не с младенчества знаю. Хитрости ему было никогда не занимать. Да только к наукам он никогда способным не был. Да и князь великий жалует бояр, окольничьих и думных дворян не по разуму, а по породе великой, а грамоте многие из них не учены, кому как ни вам знать-то, боярыня. Много ли вы ратных людей к наукам вкус имеющих видели? Так и Прошку еле писать-читать научили, и то батюшка его, окольничий Холмогоров, самых лучших дьяков отроку присылал, даже на три года в Вознесенский монастырь отослал, и все зря. Потом ко мне его пристроил. Я уже тогда в постельном приказе служил. Понаблюдал я за отроком, да поставил к подъячим белье пересчитывать, на большее он годен не был. Прошка-то и заскучал, попросился к воеводе Бельскому. Да только какой из него воин! Такие служилые только и готовы по кабакам гулять да за красными девицами волочиться. А как в бой, так только и смотрят, где бы за кустом спрятаться и в долине пересидеть, а потом со всеми в стан возвращаются, мол, воевали мы, воевали, – издевательски пропел дьяк, – про таких вояк говорится, что они часами молятся, мол, дай Бог, великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать. Бельский не знал, как от такого вояки избавиться и с отцом, ближним окольничим Василия Темного, не поссориться. Придумал его в Псков к тамошнему воеводе послать. Да только Псков Прокопа то и сменил, да так, что не узнать. Раньше бывало с постоялого двора не вытащишь да от потаскух не оторвешь, а тут грамоты славные стал писать, порядок в делах почище любого думного дьяка навел. Поэтому и стали его после Пскова выделять, Курицын в Москву вызвал и к себе взял.

– Получается, что он после псковского сидения враз переменился. Как тогда его успехи объяснить? – продолжила рассуждать вслух Анна. – Не мог же он другим человеком стать?

Соломатин загадочно захихикал.

– Зачем другим человеком становится, когда другого человека завсегда найти можно. Теперь идите боярыня, мне дело делать надобно, а разговоры пустые вести не сподручно мне более.

С этими словами старикашка развернулся и поковылял к своему столу. Привычными жестами наточил перо, пододвинул мешочек с песком и с удивительной ловкостью застрочил в огромной книге. Анна подождала немножко, надеясь, что ей удастся еще немного поговорить со стариком. Время проходило, но дьяк не отрывался от работы, словно не замечая ее присутствия. Поняв, что оставаться больше не имеет смысла, боярыня отправилась восвояси.

Возвратившись в собственные палаты, присела за стол. Развернула один за другим принесенные из приказной избы свитки и разложила в хронологическом порядке. Положила рядом присланные с посыльным три огромные дворовые книги, но раскрывать не стала. Свитки были донесениями Прокопа Холмогорова из Пскова. Вчиталась внимательно в текст. Судя по всему, Прокоп на самом деле был человеком толковым и дело свое знал. Во всяком случае текст посланий был грамотным, по всему было видно, что человек их написавший обладал тонким умом и редкой для своего времени начитанностью, а почерком она даже залюбовалась. Нет, Соломатин безусловно ошибался или намеренно врал, возможно, из зависти. Но как ни отмахивалась, в голове крутилось без остановки: "Зачем другим человеком становиться, когда другого человека завсегда найти можно". На что намекал Соломатин? Вздохнув, раскрыла все-таки дворовые книги. Наконец, нашла то, что искала, замерла в недоумении. Внизу под кое-как накарябанным списком белья, полагавшегося боярину Шеину, корявой неумелой рукой была выведено: Прокоп Холмогоров писал. Схватила один из ранее просмотренных свитков, сравнила с надписью в дворовой книге, изумленно подняла брови. Конечно, с возрастом почерк менялся, но не до такой степени! Вспомнила слова Никитина о Мельникове, мнению опытного купца следовало доверять.

Странная идея промелькнула в голове. Следом неожиданно перед глазами встала картина, в которой явно было что-то не то. Она сначало было отмахнулась как от ненужной мухи, но внезапно нахмурилась и задумалась. Это могло быть полной глупостью, но следовало проверить. Не откладывая дела в долгий ящик, вернулась в архив приказной палаты. Теперь к ней приставили трех дьяков. Не задавая вопросов, расторопные служители приносили длинные свитки, раскладывали пухлые тома, а то и сами выискивали нужные сведения. Так она провела почти весь остаток дня и только под вечер возвратилась в свои палаты. Здесь Василиса буквально силком накормила свою госпожу. От пищи Анну разморило, и она еле добралась до постели. Снов она не видела, одна идея прочно засела в голове. Был у Прокопа Холмогорова секрет, и Анна теперь его знала.

На следующий день с утра пораньше отправилась в сопровождении Андрея Дорогомилова в подвалы Московского Кремля, где содержались самые важные преступники. Она уже слышала, что людям Курицына удалось перехватить двух посланников литовского князя. Проблема в том, что эти люди оказались простыми курьерами и никакими важными сведениями не владели. Единственное, что указали, это постоялый двор, на котором происходили встречи. И принадлежал он известному Анне Гавриле Крюку. "Вот ниточка и потянулась," – подумала она и отправилась на постоялый двор. Гаврила на этот раз большой разговорчивостью не отличался. Поделилась с Дорогомиловым. Тот подтвердил, что заинтересовались они постоялым двором Крюка недавно. Но каждый день открывал все новые и новые подробности. Оказалось, что наемные убийцы, напавшие на Анну, были наняты именно в этой корчме. Кроме того, было подозрение, что Гаврила промышляет продажей краденого. Но пока решено было оставить Крюка в покое. Главное было не спугнуть более крупных птиц. Терпения людям Федора Курицына было не занимать. В душе же Анны все больше и больше крепла уверенность, что на этот раз она не ошибается. С самой первой встречи она поняла, что с этим человеком было что-то не так. Сначала так и не поняла в чем дело

Паоло любил повторять слова своего любимого Роджэра Бэкона: «Доказательство дает решение вопроса, но не дает уверенности, пока истинность решения не будет подтверждена опытом». Но как быть сейчас, доказательство было в ее руках, но оно могло оказаться ложным. И какой опыт мог подтвердить то, что она на правильном пути. Но доказательств у нее не было никаких. Единственная надежда – спровоцировать этого человека. Анна приготовилась ждать. Конечно, она прекрасно знала, что никто у нее этих доказательств не потребует. Княжеский суд был скор на расправу и предпочитал полагаться на Всевышнего, мол, тот на небе отделит невинных от виноватых. В конце концов, земная жизнь была всего лишь коротеньким предисловием к жизни небесной. Но для нее самой было важно не ошибиться и не отправить на дыбу невиновного. Та самая разборчивость в средствах, которая так раздражала Софью. Верховная боярыня приготовилась ждать. Хотя ожидание оказалось недолгим.

Стук в дверь заставил верную служанку подпрыгнуть на месте. На пороге появился вестовой дворца.

– Боярыню к Федору Курицыну требуют! Просят без промедления явиться!

– Что случилось? – попыталась узнать причину спешки Анна.

– Больше ничего говорить не велено, – повторил вестовой и исчез.

Анна, не мешкая, отправилась в приказную избу всесильного дьяка. Оказалось, дело на самом деле было срочным. Стражники, приставленные Дорогомиловым наблюдать за приказом Лыкова, доложили, что Иван Мельников собрался отъехать. Хотя на первый взгляд все было в порядке: помощник Михаила Степановича и на самом деле часто наведывался в три деревеньки, данные Лыковым в кормление.

– Ну что скажете, боярыня? Пускать или не пускать? – с напускным спокойствием поинтересовался Курицын, – не зря же вы настояли, что за столом Лыкова надо наблюдать в открытую. Получается, что Мельников, а вовсе не боярин, – наш человек. Не так ли?

– Он – тот, кого мы ищем.

– Почему вы в этом так уверены?

– Потому что именно он повинен в смерти Сицкого, – спокойно ответила Анна.

– А на что сослаться? Иван Мельников – человек вольный, и защитники у него при дворе найдутся. У вас есть против него доказательства?

– Думаю, что да, – одним быстрым движением она вытащила из поясной сумки свиток, развернула его и повернула в сторону Курицына. Тот бросил взгляд на написанное и усмехнулся одними глазами.

– Мои поздравления, боярыня, где вы это нашли?

– В письме Холмогорова своим благодетелям в Москву.

Курицын, отведя глаза в сторону, задумался на минуту, потом обратился к Дорогомилову, безмолвно ожидавшему приказа.

– Под любым предлогом приведите Мельникова ко мне на допрос! А если заупрямится или сбежать попытается, то силой приволоките.

Дорогомилов, безмолвно поклонившись, развернулся и исчез. В который раз Анна порадовалась тому, что приставил Курицын к ней такого надежного и расторопного помощника. Она уже привыкла к помощи пристава. Конечно, одной из задач Дорогомилова было следить и за ней, Анной. Но в данный момент ее это нисколько не смущало, а было очень даже кстати. Во всяком случае, ни о собственной безопасности, ни о сохранности своей верной Василисы она могла не беспокоиться. И днем, и ночью две, а то и три тени неотступно следовали за ними. Через некоторое время Дорогомилов вернулся за Анной. Не говоря ни слова и без особой радости она последовала за ним в пыточную Большого приказа.

Сумрачный свет еле пробивался сквозь крошечные оконца мрачного полуподвального помещения. Много слухов ходило про дворцовые подвалы, но никто их толком не видывал, только иногда доносились из темного чрева крики и стоны приведенных на вопрос. Конечно, подвалам Большого приказа было далеко до инквизиторских, но пыточное искусство потихоньку стало проникать и в Московскую Русь, и признания под пытками стали считаться почти равными чистосердечным. Анне всегда становилось не по себе, когда ей приходилось бывать в этих кошмарных местах. Никак не могла привыкнуть, вот и сейчас тело стало бить немилосерной дрожью, словно опасность угрожала ей самой. Неимоверным усилием воли остановила поднимавшуюся в душе панику и сосредоточилась на сидящем перед ней человеком. По несколько растрепанному виду Мельникова было заметно, что пришел он сюда не по своей воле и уговаривать пришлось его долго. Правый глаз затек, верхняя губа была разорвана и руки немилосердно скручены за спиной. Но самое удивительное, что при всем при этом он был спокоен. Ни один мускул на лице подъячего не дрогнул при виде верховной боярыни. Даже его приветствие было издевательским.

– Чем обязан такой чести, боярыня?

– Вы сами прекрасно знаете и избавьте меня от вашей иронии. Мне, поверьте, никакого удовольствия ни вас видеть, ни делать, что я обязана, не доставляет! Разговор у нас не будет долгим, Иван, – пообещала Анна.

Он усмехнулся в ответ. Его самообладанию можно было только удивиться. Сидящий перед ней человек знал, что на допрос в Кремль привели его под охраной не зря и что, скорее всего, дела его плохи, но держался по-прежнему самоуверенно и хладнокровно.

– Давно я себе вопросы о вас стала задавать, Иван. И никак на них ответить не могла. Вот, например, вы – человек семи пядей во лбу, Лыков без вас как без рук, да только никакой личной выгоды ни в чем не ищете, живете скромно, в дьяки не метите, не высовываетесь, не так ли?

Мельников молчал.

– Не хотите отвечать? На этот раз мне про горшок и овощи не рассказываете?! Кстати, думаю, не зря многие ваши выражения напоминают латинские. Не часто мне приходилось видеть московских подъячих, которым известна латынь.

– Я говорил на латыни?! Вы уверены? – не без сарказма спросил подъячий.

– Не пытайтесь меня поймать на слове, но латынь вы знаете, в этом я уверена, и к католической вере имеете прямое отношение, но об этом позже…

Мужчина снова замолчал, а Анна после небольшой фразы продолжила.

– Вот я и задала себе вопрос, правда ли, что Иван Мельников – скромный человек, довольствующийся малым и пекущийся исключительно о благополучии собственного начальника? Весьма похвально и очень по-христиански! Правда, потом я все-таки была вынуждена задать себе вопрос: раз Иван Мельников такой добрый и самоотверженный, почему тогда с московских купцов три шкуры дерет, а новгородским и псковским благоволит, хотя в конце концов в ваших бумагах значится, что вы из Пскова. Наверное, землякам благоволите, хотя новгородцы тут совсем ни при чем. Тут про комнату, которую на постоялом дворе снимаете, узнала. И Варвара в этой комнатке бывала. Человек вы холостой, зачем вам комнатка? От жены скрываться не надо, если полюбовницу захотели к себе привести. Видите, сколько вопросов, маленьких, конечно, ничтожных, но все-таки непонятных! Может ответите, удовлетворите мое любопытство?

Мельников угрюмо молчал, Дорогомилов застыл каменным изваянием в углу, из низких оконец доносился гомон толпы, скрежет телег, ржание лошадей.

– Не хотите, Иван, тогда придется мне речь держать. Вы мне сказали, что комнатка была вам нужна, чтобы мзду с купцов снимать. Конечно, вы ничем не рисковали, Лыков подтвердил бы ваши свидания с купцами, хоть и не дело это – с купцов плату снимать, да только никто бы вас не осудил. Если всех, у кого рыльце в пушку, к суду привлекать, все чиновное сословие перевести можно! Только комнатка эта была не только и не столько для купцов, а служила она, чтобы гостей разных встречать и от любопытных глаз ваши встречи прятать. Зачем вам лишние свидетели? А так никто толком не знает, кто во двор входит, кто выходит, народу много, за всеми не уследишь, а хозяину завсегда заплатить можно. А другого никого постоянного нет, а из поденщиков если кто-то на кого-то наткнется, то не всегда нужный вопрос себе задаст.

– И каких же гостей я встречал, боярыня? – подобрался, словно перед прыжком, Мельников. Дорогомилов схватился за рукоятку сабли и наполовину вытащил ее из ножен, но Иван только глазами сверкнул и снова замер.

– Лазутчиков ваших, Иван. Вернее, не ваших, а великого князя литовского Казимира соглядатаев. Давно Федор Курицын знает, что литовцы наводнили Московскую Русь своими людьми, да только кто ими руководит, никто не ведал.

– У вас нет никаких доказательств, – лицо его стало еще жестче.

– А вы уверены, что они мне нужны? Мне достаточно собственных выводов. И началась все с того памятного посольства, что в июне 1472 года воеводой Дорогомиловым было отправлено в Литву. Тогда дворянский сын Сицкий пропал бесследно, а на обратном пути по странному стечению обстоятельств на посольство напали разбойники и убили боярина Прокопия Холмогорова, который был послан правду от Сицкого узнать. Помните ли вы это посольство?

– Как не помнить, только я в том посольством пятым колесом в телеге был. Да и потом, все это, возможно, и очень интересно, но какое я имею ко всему этому отношение? – усмехнулся подъячий.

– А такое, что именно вы доложили литовцам об открытии Сицкого, остальное было делом несложным. Сицкий особо не хоронился, он был уверен, что никому не известно о его двойной игре. Антип должен был передать грамоту Прокопию Холмогорову, который был единственным из присутствовавших тогда, посвященным в подробности миссии Сицкого. Но Сицкого убили, а Холмогоров погиб на обратном пути от рук разбойников. Поэтому даже подозрениями своими поделиться не смог. Виновного тогда не нашли, да и искать в чужом королевстве несподручно. Курицын с Дорогомиловым думали, что Прокопий рассказал о своей миссии походному другу дворянину Михаилу Степановичу Лыкову. И в начале я тоже пошла по ложному пути, все-таки знали они друг друга хорошо. Но Холмогоров был человеком острожным и особенно ни с кем не делился. Поэтому никто и не знал, что был в посольстве человек, которому боярин доверял больше всех остальных. Этим человеком были вы, Иван Еремеевич!

– Сказки, боярыня, рассказываете. Я в том посольстве в первый раз боярина Холмогорова встретил, – совершенно спокойно парировал Мельников.

Вместо ответа Анна развернула лежавший перед ней на столе свиток и начал читать

– А также бью челом за ближнего человека моего Мельникова Ивана сына Еремея, чтобы дали ему место в приказе нашем. Подмога мне он великая и только на него надеюся, муж он мудрый и храбрый, потому и упрашиваю вас назначить его писцом при мен… и так далее и тому подобное. Все читать, я думаю, не имеет смысла. Подписано: Прокопий Холмогоров… – она многозначительно замолчала, с удовлетворением отметила, как налились кровяной злобой глаза Мельникова, побелели костяшки на крепко сжатых кулаках. Он сделал было движение к ней. Но выкрученные за спиной руки дали знать острой болью. Мужчина застонал и откинулся назад.

– Жалко, что недооценил я вас, боярыня Анна. Иначе… – и он остановился.

– Иначе что? Попытались бы меня снова убрать?! Да не только меня. О чем знал или догадывался Борис Холмогоров? А его друг Глеб? Да и в тот вечер, когда Варвару убили, вы тоже в поместье были. То, что Варвара ваш секрет разгадала, в этом я не сомневаюсь, и, скорее всего, она вам иногда и помогала, а деньги ей были нужны. И спор ваш из-за денег случился. Может, вы ее и убили? В вашем деле любой свидетель – лишний. Не так ли? Если уж благодетеля своего, Прокопия Холмогорова, вы не пожалели. А ведь именно он вас в Пскове заметил и в Москву перевез. Да и сложно сказать, сколько душ на вашей совести?!

– Благодетеля, говорите, – усмехнулся одними глазами Иван, снял услужливое выражение лица словно маску и как-то враз выпрямился. Теперь перед Анной сидел совершенно другой человек: спокойный, презрительный, высокомерный. – Для Ивана Мельникова Холмогоров, возможно, и стал бы благодетелем, да только прах его давным давно по ветру рассеялся. А для Эдивида Ольшанского Холмогоров был полным ничтожеством, безграмотным сластолюбцем и ни к чему не способным подлецом. В чем же заключалась благодетельность Прокопа Холмогорова? В том, что я за него самую маленькую записку писал, учил, как к кому подступиться, за него все вопросы решал, а он в своих покоях до беспамятства напивался, пока я дела за него вершил! Так что смерть его ни для кого потерей не была. Да только большего я вам, боярыня, не скажу, и потом не получится у вас все на мой счет записать. Задачу, вам заданную, вы благодаря мне не разрешите, потому как я не ваш человек. Ни крови Бориса с Глебом, ни крови Варвары на моих руках нет. И смысла мне особого врать нет. Нет наказания страшнее, чем за крамолу, поэтому Суд Государя Всея Руси смерть двух писарей и ключницы вряд ли заинтересует. Я вас огорчил, милостивая государыня, ну уж не взыщите! – он явно торжествовал, и она в который раз поразилась хладнокровию и выдержке этого человека. – Только откровенность за откровенность, удовлетворите мое любопытство, ответьте на один вопрос?

– Какой, говорите…

– Давно вы меня начали подозревать?

– С самой первой встречи, – глаза в глаза ответила Анна.

– Не поверю, что вы обладаете такой потрясающей интуицией!

– Нет, вовсе не интуицией, – спокойно возразила Анна, – просто вы допустили маленькую, но досадную оплошность, и я даже в начале не могла понять в чем дело, только совсем недавно случайно догадалась.

– Какую оплошность?

– Вы в ту первую нашу встречу перекрестились, когда о Борисе Горбатом заговорили, да только сделали вы это по-католически, слева направо, а не по православному, потом больше вы этой ошибки не повторили, Эдивид.

«Эдивид Ольшанский», – повторила она про себя. Все вставало на свои места. С того самого момента, когда попали в ее руки грамоты, якобы написанные Холмогоровым, ей стало понятно, что человек их написавший был на редкость начитанным, отличался тонким умом и владел настоящей культурой. Она уже тогда стала задавать себе вопросы и не надеялась так легко получить на них ответы. Внезапная разговорчивость овладела ее собеседником.

– Что ж, удача оказалась на вашей стороне, боярыня, мне остается только признать свое поражение. Но только не взывайте к моей совести! Я служу моему отечеству и моей вере, это вы свою веру на подачки московские променяли! Растоптали все святое! Мой отец был кастеляном Трокского замка и служил сначала Витовту, а потом Сигизмунду. И защищая Сигизмунда он и погиб. Я думаю, вы слышали, как ваш православный князь Чарторыйский с своими собаками убил собственного государя, Великого князя литовского. С тех пор ни на минуту Литве покоя не было, пока не пришел Казимир, которого ваш князь своим братом излюбленным величает и армии против него собирает…

– Вашего государя святым тоже не назовешь, и армии не один Иван собирает, – парировала Анна. Иван-Эдивид злобно прищурился, но ничего не ответил, она тем временем продолжала. – Еще добавлю, что я никогда и не утверждала, что вы Бориса с Глебом убили. И крови Варвары на ваших руках нет, но не потому, что вы решили записаться в армию агнецов божиих, а просто потому, что вас опередили, Эдивид Ольшанский. И поверьте мне на слово, имя убийцы я узнаю… рано или поздно, но узнаю…

В этот момент дверь за ее спиной неслышно отворилась. Кровь отлила от лица Ольшанского, ужас промелькнул в его глазах, жилы вздулись на лбу. Но все это длилось всего лишь доли секунды, и отчаяние на лице бывшего подъячего сменилось самоотрешением. Он словно застыл, готовясь к неизбежному. Анна оглянулась: на пороге в сопровождении двух стражников стоял палач Кремлевского дворца. Эдивид вышел, не сопротивляясь и не оглядываясь. Анна сидела, не двигаясь. Потайная дверца приоткрылась, и в комнату вошел Федор Курицын. Думный дьяк, сложив крест накрест руки, подошел к подвальному окошку.

– Эдивид Ольшанский у нас под носом! Ну что ж, не захочет, а заговорит, теперь ему не отвертеться. Мы к нему самого лучшего нашего вопросчика приставили. Это осиное гнездо Казимировых соглядатаев мы прикроем, – произнес он медленно, выделяя каждый слог, потом обернулся к Анне и с благодарностью произнес, – спасибо вам, боярыня, от всей души! Услуги этой я не забуду, и пока жив, в беде вам не быть. Как вы догадались, что за Холмогоровым стоял совершенно другой человек?

– Один человек подсказал, – задумчиво произнесла Анна, – дьяк Соломатин из постельного приказа. Он единственный не поверил внезапному превращению Прокопия Холмогорова. Он мне и сказал, что другим человеком становиться не надобно, когда другого человека завсегда найти можно. С тех пор слова эти беспрестанно крутились в моей голове, пока я их смысл не разгадала. Все дело было в Прокопии Холмогорове. Единственным желанием вашего ближнего человека было среди других выделиться и спокойное местечко в Москве подыскать. Да только как? Воин из него был никакой, усердием на службе государству он тоже не отличался, вот только хитрости было ему не занимать. Вот он и придумал. На Руси так повелось, сами знаете, что бояр жалуют не по разуму, а по породе. Поэтому и привыкли к тому, что при каждом воеводе и боярине есть письменный человек, излагатель его мнения.

– Что верно, то верно, было бы проще, если бы все наши государственные люди сами могли и речь держать, и грамоту составлять, да на «нет» и суда нет, – развел руками Курицын.

– Поэтому никого присутствие при Холмогорове Мельникова не удивляло, да и вряд ли кто-либо его замечал. Великолепное прикрытие! Мне даже кажется, что на самом деле Иван-Эдивид сам подкинул Холмогорову идею, как тому обратно в Москву вернуться и при дворе выдвинуться. Дело было нехитрое: втерся сначала в доверие, потом план предложил, а сам все время в тени оставался. Поэтому Холмогоров про подъячего своего никому ни слова, ни полслова не говорил. А после гибели Холмогорова к Лыкову на службу попросился, тот, ничего не подозревая, нанял.

– То есть когда мы Холмогорова с посольством в Литву отправили, мы сами, руками своими, приговор Антипушке и подписали, – грустно покачал головой Курицын, а только низко наклонил голову, чтобы никто не заметил заблестевшие в глазах слезы.

Глава 11

На следующее утро твердо решила остаться в своих покоях. Только прогулялась в саду по утреннему туману и снова за стол. Она уже расчертила заново схему происшедшего, расставила по местам действующих лиц. В принципе жизнь никогда не отличалась от театра. Каждый играл свою роль, следуя определенной логике выбранного персонажа. Анна предпочла бы иметь дело с комедией, с ярмарочными персонажами и легкой иронией. Но так получилось, что жизнь вынуждала каждый раз погружаться в трагедию человеческого бытия. Несбывшиеся надежды, прерванные мечты, внезапно закончившаяся дорога, которая обещала быть длинной и счастливой. Она уже привыкла и не роптала. У нее просто не было выбора. Связав свою судьбу с жизнью Софьи, она попала в круговорот самых неожиданных тайн и событий. Иногда спрашивала себя, а может быть монастырь был бы лучшим решением, но ответа не находила.

Впрочем, долго сокрушаться было не в ее характере. Она продолжила свою схему. Потом раздосадованно все перечеркнула, перевернула лист и начала все сначала. Василиса проскользнула в горницу незаметной мышкой и устроилась на лавке.

– Что-то случилось? – обратилась к ней Анна.

– Да нет, – отмахнулась та, – скучно, вот и пришла…

– Скучно? – удивилась Анна, но подробностей выспрашивать не стала. Тоска по Осипу, наверняка, еще не прошла в Василисином сердце. Но зная любвеобильную натуру своей верной служанки, боярыня беспокоиться не стала. Она предпочла говорить о другом, так как именно в момент появления Василисы смутная идея зашевелилась в ее мозгу.

– Pou sto! – произнесла вслух Анна.

– Что пусто? – встрепенулась Василиса.

– Не пусто, а Pou sto! Это знаменитая аксиома Архимеда, и значит она, что я действую, начиная с того места, где нахожусь. Он утверждал, что достаточно быть в нужном месте и располагать нужными инструментами, и проблема разрешится сама собой.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Василиса.

– Не нужно ничего понимать. Вот с этого я и начну, Василиса. С начала начал, с того момента, когда началась вся эта странная история. А именно с ужина, на котором мы присутствовали. Для начала мы с тобой должны вспомнить самые мельчайшие и непримечательные на первый взгляд детали. Это во-первых, а во – вторых, вспомним Фому Аквинского и его quinque viae!

– А это еще кто? – силилась уследить за извилистыми дорожками боярыниного мышления Василиса.

– Это монах, как Паоло, о котором я тебе рассказывала, только жил давным-давно. Так вот, Фома Аквинский имел дело с более сложной проблемой, чем мы с тобой: существует ли Бог?

Василиса торопливо перекрестилась и на всякий случай про себя попросила прощения за столь небогоугодные мысли. Анна же продолжала.

– И он нашел то, что назвал пятью путями. Если коротко и понятно для тебя, это принцип, что все существующее должно иметь свою причину, начало, основание, как тебе больше нравится. То есть, когда поймем первопричину всего происшедшего и рассмотрим внимательнее место, откуда все началось, тогда и найдем ответы. Давай, попытайся в самых мельчайших деталях восстановить тот вечер. Я была наверху, а ты была с дворовыми и Варварой внизу.

– Так это запросто, боярыня, – обрадовалась Василиса возможности быть полезной своей обожаемой хозяйке, – я все как сейчас помню, перво-наперво тогда нам меда дали. Тут уж лучше меня никто не вспомнит. Я хоть и сама мастерица мед варить, но, признаться, до старого Лукьяныча, это он мед у Лыковых варит, мне ни за что не дотянуться. Не мед, а этот, как его, запамятовала… нектар богов заморских, про который вы мне сказки сказывали. Такой никому не стыдно предложить, я даже подивилась и спросила Варвару, что, мол, неужели они каждый день такой мед пьют, который и в царских покоях незазорно подавать. Варвара мне возразила, что, мол, у нее день сегодня особенный, праздник у нее, потому всем меду и налила.

– Что за праздник, не поинтересовалась?

– Я-то и не спросила?! – удивилась Василиса. – Конечно, полюбопытствовала, только Варвара усмехнулась и заявила, мол, день этот особенный, но только для нее, а для других ничего не значит, а еще иным может горем горьким обернуться, если она, Варвара пожелает. Кому, мол, горе, а кому – раздолье!

– Кому горе, а кому – раздолье. Что ж, единственное, что мы знаем точно, что Варварино раздолье продлилось недолго!

– Одну ноченьку и один день, – согласилась Василиса и пригорюнилась.

– Ну а дальше, – поторопила Анна свою говорливую служанку, подозревая, что так просто от Василисиных воспоминаний она не отделается.

– Дальше окрошка была вкуснейшая, даже в дворце такой не дают, хотя не в обиду сказать, с тех пор, как Великая княгиня свои порядки установила, кушанья у нас все больше заморские, ладно хоть гадов водяных есть не заставляют…

– Про блюда потом расскажешь, – снова прервала Анна служанку, – меня больше интересует, что Варвара рассказывала.

– А потом мы про гостей Лыковских заговорили. А тут Варвара сказала, что мол, вера их невзаправдашняя, потому как даже баба Папой римским была и что-то еще, что иноземцев не разберешь, бабы они или мужики, в кружева наряжаются, духами обливаются. Артемий ей поддакивал. А она смеяться стала, про какой-то стул с дыркой рассказывать, мол, для иноземцев в пору такой стул заводить, чтобы проверять мужик это или баба. А правда что ли, что женщину на престол святой посадили? – спросила Василиса в свою очередь.

– Это было в старые времена, поэтому правда или нет, не знаю. Говорят, что давным-давно одна женщина большой учености и смелости переоделась в мужское платье, постриглась в монахи и дослужилась до Папы Римского. Звали ее Жанна, Папесса Жанна. И такое переодевание, поверь мне, было не такой уж редкостью, мужское платье давало те возможности, которых у женщин не было.

– И про стул с дыркой правда?

– Возможно, тоже сказка, а может и быль. Так сложилось, что Папессу Жанну выдала беременность, вернее роды, которые случились в очень неподходящее время и в самый неподходящий момент: во время Пасхального богослужения. После такого скандала, говорят, что со страху епископы завели обычай: сажать любого кандидата в епископы и, конечно же, в Папы на стул с дыркой, чтобы проверить его мужское достоинство. Что поделаешь, у женщин чаще всего было две дороги: или в послушные жены, или в монастырь!

Анна отвечала рассеянно.

– Это вы правильно, боярыня Анна, говорите, – продолжила тем временем рассуждать Василиса, – вот я тоже думаю, что неудача это – женщиной родиться. Или тогда надо такой, как вы, становиться. Вот у вас жизнь интересная, великой княгине служить. А то сидеть и жениха ждать, а потом из палат ни ногой. Мне бы так хотелось страны заморские увидать, как люди там живут. Рассказы один другого диковиннее слушать надоело, так хотелось бы хоть одним глазком посмотреть.

– Хорошо, ну а потом про что говорили?

– Варвара стала про Велесову ночь рассказывать.

– Это я помню, и про ночь, и про девичью судьбу, и про гадания. Ну а дальше что было?

– А дальше про сестер этих проклятых начала рассказывать. Я тогда сама не своя ее слушала: и жутко, и чудесно! Знатно умела ключница сказки сказывать.

– Три проклятые сестры, которые все сами делают… – задумчиво пробормотала Анна. В голове закрутились вихрем слова Варвары, разговоры в поместье, слова Мельникова, опущенные глаза Прасковьи Игнатьевны, смущение Василия, рассказы Марфы Бусыгиной, картины, описанные ключницей Беклемишевых… Нет, что-то она упустила, что-то очень важное. И вдруг совершенно сумасшедшая, бессмысленная, невероятная идея промелькнула в мозгу. Анна вскочила и нервно заходила по комнате, словно это метание могло помочь думать. Но мысль не отступала, острая как меч и безжалостная словно яд, пронзала мозг снова и снова. Она перестала сопротивляться и прокрутила ее сначала с удивлением. И постепенно недоверие, сомнения в ее голове сменились уверенностью. Теперь она знала, что произошло. Но пока у нее не было никаких доказательств. Это было совершенно неправдоподобно, но именно это было верно. Вспомнила еще одну деталь. Кинулась к деревянному ящичку на столе, в который складывала мелкие вещи, достала давешнюю бусинку, которую нашла на столе в каморке Варвары рядом с отравленным кубком. Покрутила бусинку и воскликнула:

– Господи, как же я была слепа! Не увидела очевидного!

Василиса удивленно наблюдала за боярыней. Та торопливо заходила по комнате, словно скорая ходьба помогала мысли.

– Кстати, почему ты мне сказал, что бабу Манефу в Москве каждая женщина знала!

– Так она вытравить плод была мастерицей, затяжелеет баба, а детишек мал мала меньше, а может и того хуже, не от того детеночек-то, мужа, может, с полгода дома нету, а женка с животом. Все к Манефе бегут!

– Спасибо, – с чувством поблагодарила Анна свою верную помощницу, все встало на свои места: и гибель писарей, и отравление Варвары, и даже смерть бабы Манефы. Всему это было объяснение: неправдоподобное, невероятное, но истина иногда была совершенно неожиданной.

Анна еще покрутилась по комнате и, наконец, успокоившись, присела за стол. Итак, боковые ветви были отсечены, и перед глазами Анна как наяву встала действительная картина происшедшего. Недостающие кусочки мозаики послушно встали на свое место. Теперь она знала убийцу. Но нельзя сказать, чтобы это доставляло верховной боярыне удовольствие. Глубокая морщина перерезала высокий лоб, и лицо еще больше помрачнело. Решение, которое она только что приняла, было не из легких. Правда, в этот раз не стала мечтать о тишине монастырской кельи, справедливо рассудив, что покой и там был только видимостью. Вздохнув, обратилась к терпеливо ожидавшей приказаний служанке.

– Теперь, я думаю, пришло время вернуться к Лыковым, Василиса. Позови Дорогомилова, скажи, что дело спешное!

Василиса, не переча, тут же накинула заячью душегрейку, повязала голову цветастым платком и выкатилась из дома выполнять боярынино поручение. Обернулась она быстро. Андрей ждать себя не заставил, появился, не мешкая. Его сопровождали четверо стражников. Просьбу Анны выслушал внимательно. Слегка приподнял брови от удивления, но возражать не стал. Спросил несколько подробностей, призадумался. Трем стражникам приказал оставаться с Анной, одного тут же отправил к Курицыну за подмогой, а сам двинулся, не мешкая, к ближайшей заставе. Анна же осталась еще на некоторое время в своих палатах, давая время Дорогомилову подготовиться. Потом позвала стражников, Василису и отправилась к Лыковым. Уже вечерело, когда она, наконец, показалась на пороге усадьбы дворянина Государева двора. При виде Анны дворовые испуганно притихли и как по команде расступились. Боярыня прошла по образовавшемуся коридору, не обращая внимания на шелестевший за ее спиной боязливый шепот. На крыльце ее на этот раз встретила Евдокия. Но ключница, в отличии от других, при виде Анны расплылась в радушной улыбке.

– Боярыня, милости просим, – и глубоко поклонившись, прошептала, – спасибо вам, боярыня, век не забуду, что ничего господам моим не рассказали!

Тем временем Прасковья Игнатьевна уже спешила навстречу. Она была несколько растеряна.

– Милости просим, боярыня Анна. Только на батюшку нашего не серчайте. Он как про Ивана прознал, так до сих пор в себя прийти не может. А за Васю мы так признательны, век не забудем, что вы за него похлопотали. И рад-то как наш сыночек! Говорит, наконец-то нашел я себе дело по душе! Благодарствуйте, боярыня Анна, Господь вам за доброту и сердце справедливое воздаст.

Дворянин сидел в обеденной зале. По всему было видно, что был изрядно расстроен и даже несколько напуган. Земля уходила из под ног, и он не знал, печаловаться ему или радоваться. С одной стороны, неожиданный арест помощника, без которого дворянин Государева двора вмиг почувствовал себя осиротевшим, а с другой – только что судьба собственного сына, наконец, устроилась. Неожиданно пришел приказ от воеводы Дорогомилова, и Васеньку взяли, правда, не во дворец, а в первые помощники к дьяку Игнату Спешневу, которому поручили организацию выкова московского булата наладить. Василий ног под собой от радости не чувствовал и с утра до вечера пропадал в столе дьяка, и до Лыкова дошло, что сыночку его драгоценному большое будущее сам Илья Алексеевич Дорогомилов пророчит. А вроде раньше и слышать о Лыковском отпрыске не хотел. Андрей Дорогомилов в точности выполнил просьбу Анны, и судьба младшего Лыкова была в надежных руках. Поэтому Прасковью Игнатьевну судьба Мельникова не слишком опечалила.

– Ну а чего теперь нам ждать от вас, боярыня? – неожиданно грустно спросил ее Лыков.

– Ответа на последний вопрос: кто убил Варвару-ключницу и писарей вашего стола, – просто, как о чем-то само собой разумеющемся, ответила Анна.

Дворянин вздрогнул. Молящим взглядом посмотрел на боярыню и как-то еще больше сгорбился.

– Значит, не все кончилось, – прошептал он потухшим голосом.

– Не все, – подтвердила Анна.

В этот момент на пороге показался Марчелло.

– Вы меня вызывали боярыня? – он говорил по-русски с трудом. В отличие от своих господ, владевших русским почти без акцента, Марчелло говорил медленно, тщательно подбирая слова.

– Да, Марчелло. Я думаю, пришел черед нам поговорить.

Все удивленно уставились на боярыню, но возражать никто не стал. Даже Евдокия, в обычное время возразившая бы, что не след слугам с господами в трапезной беседовать, промолчала.

– Да, я думаю, что пора пришла нам поговорить, – словно эхо ответил Марчелло и так и остался стоять посередине комнаты.

Анна заговорила медленно, словно взвешивая на весах судьбы каждое слово, обращаясь ко всем и ни к кому.

– Помните, что Варвара о Девичьих Зорях говорила. На самом деле она не сказку рассказывала, а быль. – Все глаза были обращены к верховной боярыне, а она нараспев, подражая Варваре продолжила. – Жили-были на белом свете три сестры, родством и дородством – сестра в сестру. Давно ли это было, недавно, не ведаю, да только все кругом на них удивлялися. Жили они в одном дому-терему, без отца, без матери. Сами домом правили, сами пахали-сеяли, сами хлеб продавали. Проторили к сестрам дорожку свахи-сваты, да было им все диво дивное. Придут к воротам – ворота сами отворяются; пойдут к дверям – двери сами отойдут настежь; взойдут в избу – в избе нет ни живого, ни мертвого, как после мора страшного. Постоят, постоят, так и пойдут ни с чем. Выйдут на улицу, посмотрят на окна, а у окон сидят три сестры и вместе одну кудель прядут. Посудили-порядили бабы-свахи и решили, что не иначе как эти три сестры – самые настоящие ведьмы. Испугались, да потом надумали сжить девок со свету. Чего только не придумывали, лишь бы загубить их. И святой водой пороги опрыскивали, и сон-травой заговоренной обмахивали. Даже огонь пробовали: поджигали то городьбу, то избу девичью, да только и огонь их не брал. По знахарям-ведунам хаживали, и те ума не приложат, что с тремя сестрами сделать! Да только много ли мало ли воды утекло, а умерли сестры. Как вместе жили, так вместе и умерли. Узнали об этом свахи-бабы, пошли поглядеть на покойниц. Подошли к избе – а изба в мелкие щепки рассыпалась. Смотрят, а посередине три гроба стоят, а в них словно молодые сестры лежат. Хотели подойти, только двинулись, а вдруг объяло все пламенем горячим, подняло вихрем огненным и унесло в небо. В один миг все исчезло, словно и не было ничего. Тогда только догадались бабы-свахи, что сестры эти были прокляты на роду. Да и после смерти худое житье им досталось: век гореть зорями. Вот и горят с тех пор вместе и люди мудрые их так и называют: Девичьими Зорями.

Анна выдержала паузу и продолжила.

– Именно в этой сказке о сестрах, проклятых на роду, и скрывался ключ к отгадке.

Марчелло стоял молча, а Лыковы и Евдокия с Василисой недоуменно слушали, пытаясь понять, к чему боярыня вдруг эту сказку рассказывает. Анна неожиданно развернулась и посмотрела в глаза Марчелло. Тот только понимающе усмехнулся, но продолжал молчать.

– Сестрами этими проклятыми были вы, Марчелла.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как шуршат в подклете мыши.

– Вы, – повторила Анна, – Марчелла, Луиза и Лоренца Альбинони. Я думаю, имен вы не меняли. Достаточно было поменять мужской род на женский.

– Это что – бабы?! – только выдохнул дворянин.

Анна вместо ответа только кивнула головой, все ее внимание было занято сидящей напротив женщиной.

– Мне не ведомо, как Варвара догадалась о вашем маскараде. Она была женщиной опытной и наблюдательной, да потом кому как не слугам известны все господские секреты! Тем более, что чужие секреты она любила. Так скажем, они были для нее источником постоянного дохода. Думаю, что Варвара давно хотела открыть свое дело, а тут еще и время стало поджимать. Ей срочно понадобились деньги не только для нее самой, но и для того, чтобы выручить сестренку из беды. А тут появились вы! Идеальная добыча! Поэтому Варвара и была вне себя от радости. Не случайно в тот вечер все говорили, что она был возбуждена и спустилась к себе в каморку раньше обычного…

Марчелла слушала Анну внимательно. Она смотрела спокойно, и ничто не выдавало в ее лице волнения, которое сжигало изнутри.

– Потом вы скорее всего спустились вниз и принесли ей деньги от ваших господ-сестер. Все остальное в ваших умелых руках было делом простым. Предложить выпить за заключение договора, настаивать на доверии и так далее. Варвара была рада и расслабилась. Она считала, что такие деньги для вас – богатых иностранцев – сущая безделица, а она на них могла, наконец, осуществить собственную мечту. Но она не учла одного – страха. У вас был выбор… – начала было Анна, но Марчелла ее неожиданно прервала.

– Вы уверены, что у нас был выбор?!

– Выбор всегда есть, – твердо ответила Анна.

– Да, вы правы, выбор всегда есть, и я выбрала жизнь моих сестер, – подняв сухие глаза на боярыню, ответила Марчелла. – Когда вы догадались, боярыня? В чем была моя ошибка?

– Ошибкой был рассказ Варвары. Именно она после смерти выдала вас.

– Мертвые не говорят, – возразила Марчелла.

– Нет, они говорят, надо только уметь их слушать. Не знаю почему, но в моей голове бесконечно крутился рассказ Варвары о Девичьих Зорях. С определенного момента я поняла, что именно в этом рассказе ключ к ее смерти. Ведь она рассказала ее специально для вас. Чтобы посильнее испугать, – Анна остановилась. – И своего Варвара добилась, только перестаралась, вы решили, что она представляет для вас слишком серьезную угрозу, чтобы оставить ее в живых!

Анна замолчала. В комнате было слышно только дыхание присутствующих и суету слуг во дворе. Жизнь за окном продолжалась, а внутри время словно остановилось. Верховная боярыня продолжила свое повествование.

– Конечно, о братьях Альбинони я задумывалась. Не последнюю роль сыграло и то, что двое писарей, с которыми они водили дружбу в доме Беклемишевых погибли странной смертью. Сначала я узнала о склонности братьев Альбинони к мужеложеству. Но какая связь с убийствами? Поэтому я все больше и больше склонялась к идее, что убийца – Мельников. Он идеально подходил на эту роль. И в принципе, я думаю, что в случае с Варварой его просто опередили, – и неожиданно спросила Марчеллу, – а подъячие Борис Холмогоров и Глеб Добровольский тоже пытались вас шантажировать?

– Нет, все было немного сложнее. Если Луиза всегда была холодна с мужчинами, за нее я не опасался, – по привычке говорила о себе в мужском роде Марчелла. – Но Лоренца – гораздо моложе, и Борис Холмогоров все больше и больше приобретал над ней власть.

– Этого вы испугались, Марчелла, что Лоренца впервые пожалеет о своем маскараде и все закончится. Этим и объясняется особая жестокость, с которой вы его убили. Я много раз задумывалась, почему вы отрезали пенис? Символ мужской силы, мужского превосходства, в этом вы не могли себе отказать, в предсмертном издевательстве над несчастным…

Марчелла с вызовом вскинула голову, бросив презрительный взгляд на окружающих, и почти вскричала, на этот раз по-итальянски.

– Несчастным! Он был кем угодно, только не несчастным! Он был ничтожеством, ни к чему не пригодным, ни к чему не способным, два слова написать не в состоянии, тупой чурбан, пьяница и распутник. Единственное, чем мог похвастаться, это подвигами в постели, ни одной, даже самой драной юбки мимо себя не пропускал! И он смел претендовать повелевать моей сестрой, потому что родился мужчиной, а она – женщиной! Это вы называете справедливостью! И он, и его дружок – мразь, грязь и никто из них не заслуживал жизни…

– И Варвара, и баба Манефа, тоже была мразью для вас, поэтому одна заслужила сабельный удар, а другая – кубок с ядом… – спокойно констатировала Анна.

– Нет, но они были опасны, Лоренца быстро забеременела, и мне пришлось найти способ избавить ее от плода, поэтому оставить Манефу в живых было большой неосторожностью, ну а Варваре я не могла позволить угрожать нам, – внезапно возразила Марчелла и спросила в свою очередь, – ответьте только на один вопрос: как вы догадались, что это именно я убила?

– Я вам уже сказала, что мертвые говорят, Марчелла, да и потом богиня случая иногда становится богиней мести и справедливости. Дайте мне ваши четки.

Марчелла вопросительно приподняла брови, но четки Анне все-таки протянула. Та посмотрела внимательно и сказала:

– Согласитесь, более чем странно видеть у слуги четки. Вы хотели уйти в монастырь и привыкли их носить всегда с собой. Теперь посмотрите: в этой декаде не хватает одной бусинки. Она оторвалась в тот момент, когда вы насыпали яд в кубок Варвары, – с этими словами она нажала сбоку на медальон на соединении двух декад. Крышка медальона отворилась. Марчелла сделала было движение, чтобы вырвать четки из рук Анны, но тут же села на место. Тем временем Анна внимательно изучала дно медальона, поднесла к носу и болезненно поморщилась, потом подняла глаза на старшую Альбинони.

– Именно здесь находился порошок адамова корня? Не так ли?

Марчелла на вопрос не ответила, только улыбнулась, разглядывая боярыню с явным чувством превосходства. В этот момент на пороге появился вестовой из дворца. Он, наклонившись к Анне, прошептал несколько слов. Анна только кивнула головой в ответ и взглядом приказала Василисе следовать за вестовым и разобраться на месте. Марчелла внимательно посмотрела на боярыню, перевела взгляд на вестового, проследила за выскользнувшей из комнаты Василисой и напряглась. Анна, словно пытаясь протянуть время, задала последний вопрос.

– Я вам объяснила, почему я остановилась на вас. Теперь услуга за услугу, Марчелла, мне хотелось бы больше узнать об истории сестер Альбинони.

– Хорошо, – снова по-итальянски ответила Марчелла и уже больше к русскому языку не возвращалась. – Наш отец, Джакопо Базано Бертиноро, был процветающим венецианским торговцем. До 10 лет я был единственной дочерью. Все остальные дети умирали в младенчестве. Наконец появилась сначала Луиза, а через два года и Лоренца. Через шесть дней после рождения Лоренцы наша мать умерла. Она так и не смогла оправиться от родильной горячки. Но этот удар нас не разъединил, а даже еще больше спаял нашу семью. Со временем боль прошла, тем более Луиза и Лоренца безмерно радовали нашего отца. Заметив способности моих сестер, он с детских лет нанял учителей. Талант Луизы к архитектуре стал заметен с детства. Но мой отец прекрасно понимал, что женщина никогда не сможет стать ни архитектором, ни ученым. Он долго думал, что делать. И тогда ему в голову пришла идея этого маскарада. Женщинам было запрещено посещать университет, и он первым придумал нарядить сначала Луизу в мужское платье и отправить учиться, когда мы были проездом в Падуе. Луизе удалось смешаться со школярами, и никто не заметил обмана. Тогда мой отец принял решение. Он продал все свои дела в Венеции и поселился в Падуе, где нас никто не знал. Он сменил фамилию, назвавшись именем своей матери: она была урожденной Альбинони. Ну а мы, соответственно, стали Марчелло, Луиджи и Лоренцо. Для моих сестер это стало игрой, развлечением. Мужское платье стало их второй натурой. Они с легкостью одолевали все науки и блистали в университете, затмевая своими способностями всех тамошних студентов. Но для меня это никогда не было игрой. Я, единственная, отдавала себе отчет в том, какой мы подвергаем себя опасности, нарушая правила. Поэтому и стала брать уроки владения саблей. И могу сказать, что мои учителя были мной довольны. В конце концов, я всегда испытывала отвращение к той роли, к которой меня предназначила природа, и до нашего маскарада я неоднократно просила моего отца отправить меня в монастырь. Я просто заменила монастырь служением моим сестрам. Наш отец знал, что не вечен. Когда почувствовал, что умирает, он потребовал, чтобы я поклялась воплотить его замысел в жизнь.

– И вы его воплотили, – прошептала почти про себя Анна и, посмотрев внимательно в сухие и холодные глаза Марчеллы, с удивлением спросила, – вам никогда не было страшно?

– Было ли мне страшно? – Марчелла задумалась и покачала головой. – Нет, никогда. Я выполнял мой долг.

– Убивая, совершая смертные грехи, вы выполняли ваш долг?

– У меня не было другого выхода. И потом, разве не большим грехом стал бы отказ моих сестер от таланта, данного природой, а значит и Богом. Когда Господь таланты распределял, почему они моим сестрам достались? Значит и в этом был замысел, а я только выполнить его должен, – по-прежнему говорила о себе в мужском роде Марчелла, – дикие людские законы, не божеские. Женщина – не раба. Она равна мужчине. Они – одной плоти и крови, женщинам даны ум, талант и душа наравне с мужчинами. Вот вы, боярыня, согласны ли вы с ролью, отпущенной вам судьбой?

Анна замешкалась.

– Конечно, нет, поэтому вы и живете не так как другие. А ваша княгиня, согласна ли она с ролью безмолвной супруги и чрева плодящего? Что и полагается женщине по всеобщему мнению: мужа пестовать, детей множить, а остальное ни-ни!

Анне внезапно стало страшно, в глубине души она начинала сочувствовать преступнице, и, как ни странно, Марчелла поняла свою собеседницу.

– Человеческая натура – странная вещь, – усмехнулась она, – и быть судьей не так уж легко. Pereat mundus, fiat justitia. Или я ошибаюсь? (Пусть погибнет мир, но свершится правосудие – прим. автора)

– Вы понимаете, что ожидает вас и ваших сестер?

– Меня – смерть, а моих сестер – долгая и, надеюсь, счастливая жизнь. Во всяком случае, я все для этого подготовила, – в глазах Марчеллы, увидевшей изумленно приподнятые брови Анны, загорелся победный огонек. – Вы удивлены, боярыня? С самого начала, после того, как вы начали приходить к моим сестрам, я поняла, что вы обо всем догадаетесь, рано или поздно, но догадаетесь. Еще на уроках владения саблей я научилась тому, что никогда нельзя недооценивать своих соперников. А вчера мне стало ясно, что момент настал. Поэтому мои сестры сегодня не отправились на доклад во дворец, как вы предполагаете, а скачут в неизвестном вам направлении и сейчас уже находятся вне досягаемости московского князя. Видите ли, я их обманула, я сказала, что присоединюсь к ним позже, а они привыкли во всем мне доверять. В том городе, где я должна якобы их ждать, их встретит наш человек, который и передаст им мое послание. К тому моменту меня уже не будет в живых. Но у нас есть дом, капитал, размещенный у банкиров, которым можно доверять. Мои сестры предстанут перед всеми как бездетные вдовы и смогут жить безбедно до конца своих дней.

– Вы ошибаетесь, – холодно произнесла Анна, – с минуты на минуту вы увидите ваших сестер. Мне только что доложили, что их поймали.

Марчелла вздрогнула, но сдержалась и только еще больше выпрямилась на стуле. В этот момент на пороге появился Андрей Дорогомилов и, посмотрев на его встревоженное лицо, Анна поняла, что произошло нечто неожиданное.

– К сожалению, Альбинони удалось уйти, – кратко пояснил он, не обращая внимания на присутствующих.

– Но ваш посланник утверждал, что вы поймали иноземцев! – растерялась Анна.

– Поймали. Да только не тех. Всем заставам было дано приказание задержать двоих мужчин или женщин. Вот они и оплошали… – Дорогомилов замолчал. – Извините, боярыня, но невозможно задерживать всех. Мы вынуждены были пропустить крестьян, едущих с ярмарки, но мои люди лично их проверили, бояр со слугами, но они тоже были должным образом проверены, да и не просто Альбинони было уговорить кого-либо из уважаемых бояр вывезти их из города.

– Ну а кого еще выпустили?

– Ватагу скоморохов, они больно напористые оказались, мол, приглашены в Псков на ярмарку и никак опоздать не могут.

– Толпу скоморохов, – задумчиво произнесла Анна и посмотрела в упор на Марчеллу.

Как ни странно, именно в этот момент самообладание изменило Марчелле. Голос ее дрогнул, лицо исказила гримаса, она зашаталась, закрыла глаза руками. Стражник ринулся было к узнице, но Анна остановила его властным жестом. Тем временем Марчелла выпрямилась и минутной слабости как не бывало. Она победно улыбалась.

– Это было частью моего плана, боярыня Анна, – усмехнулась Марчелла, – легко было догадаться, что вы будете ловить двоих, а никак не толпу скоморохов. Нанять скоморохов для такой работы нетрудно. А потом дело было легким: выйти за заставу и найти спрятанных мной в роще коней. Вы знаете, мне отец всегда говорил, что я обладала редким организаторским талантом и, если бы не рождена была женщиной, достигла многого, – не без гордости произнесла Марчелла, – тем более, согласитесь, было бы несправедливо наказывать моих сестер за преступления, которые совершила я!

Как ни странно, при этих словах Марчеллы Анна испытала непонятное облегчение. Старшая сестра Альбинони была права, меньше всего ей хотелось видеть Луизу и Лоренцу вздернутыми на дыбу.

– А со мной вы вольны делать все, что захотите, мне все равно! Я выполнила мой долг, все остальное меня уже не касается!

Она отвернулась и замолчала. Больше не проронила ни слова, ни звука, ни когда стражники, выворачивая, завязали ей руки, ни когда поволокли к выходу, ни когда кинули в повозку. Только в последний момент кинула взгляд на последовавшую за Дорогомиловым Анну и спокойно кивнула головой, прощаясь.

Анне стало невыносимо горько, она попыталась было себя утешить, что всего лишь восстановила справедливость, но легче от этого не становилось. «Бог тебя выбрал, – прошептала она себе, уговаривая, – как карающую десницу! Марчелла не имела права отобрать жизнь других, защищая своих сестер! Ты всего лишь выполнила свой долг!»

Анна с Василисой вернулись домой молча, одной совершенно не хотелось говорить, а другая не решалась беспокоить, понимая смятение своей хозяйки. Боярыня пожелала спокойной ночи своей любимой карлице и закрылась у себя. Сейчас ей хотелось только одного – остаться одной. События прошедшего дня мелькали перед глазами, и ей было не под силу остановить этот трагический хоровод. В который раз задавала себе вопрос, а имела ли она право? В который раз тишина монастырской кельи показалась спасением, и она устало опустилась на колени перед иконой. Скорбные глаза Богоматери смотрели сурово и, казалось, осуждающе. Потом нарисованный взгляд внезапно помягчел, и Анне стало легче. Сам собой всплыл последний разговор с Луиджи. Когда Анна в который раз восхитилась его гением и воскликнула, что это огромное счастье обладать таким божественным талантом, божественной искрой, он возразил:

– А вы никогда не задумывались, боярыня, что это может стать самым жестоким наказанием, тяжелой ношей. Я ведь этого таланта никогда от Бога не просил. Может, гораздо проще жить обычной человеческой жизнью, жениться, рожать детей, радоваться лишнему грошу и плакать от любой неурядицы. Вы задумывались хоть раз, что на все это я не имею права! – слова Лоренцо были пронизаны такой горечью и болью, что слушавшей его внимательно Анне стало не по себе.

"Талант может стать проклятием!" – эхом повторила боярыня. Тогда ей показалось это странным и чудовищно несправедливым. Теперь она лучше понимала слова Луиджи. "Вы уверены, что Бог правильно все распределяет?" – звучал в ее ушах голос Марчеллы. И она зажала уши, стараясь не слышать, словно могла спрятаться от собственных горьких мыслей. Да, сестры Альбинони были правы, женщина не имеет права думать, творить, решать, выбирать, она должна только подчиняться, следовать и молчать. Вечное дитя и чрево плодящее! Неужели в этом был замысел создателя?! Она вспомнила их разговор с Паоло.

"Почему Бог создал человека? От скуки, для того, чтобы иметь раба и игрушку собственных прихотей?" – задумчиво говорил Паоло. Анна уже привыкла к тому, что ее учитель часто разговаривал так, словно вел беседу с самим собой. А она была всего лишь безмолвным слушателем. Но часто именно в такие моменты она запоминала все его слова. Даже сейчас, по прошествии многих лет, она могла по памяти воспроизвести все, что услышала в этот момент.

"Нет, я не могу думать о Высшем существе, сотворившем такой изумительный и тонко организованный мир, так низко, – звучал в ее голове глухой, словно надтреснутый голос ее учителя. – Закон соответствия, просто напросто. Если Творец похож на созданный им мир, то он не может быть злопамятным и мелким тираном. Должна, просто обязана, быть другая цель… Я думаю, что Бог создал человека для со-творчества, со-творения. Поэтому в Библии и говорится, что вылепил он его по своему образу и подобию. Но если это так, то… тогда… – Паоло замолчал, словно боясь выговорить то, что ему казалось таким кощунственным, потом все-таки нашел в себе силы и продолжил. – Тогда получается, что именно догма – дьявольское начало, враг рода человеческого стремиться так доказать Богу его ошибку, показать, что человек не достоин его и не способен творить, а может лишь повторять заученное наизусть. Поэтому и напоминает нам Евангелие… человек выше субботы, человек выше догмы. Понимаешь, Анна, самое страшное, как мы глубоко ошибаемся. Мужчина и женщина вовсе не созданы, чтобы слепо подчиняться и следовать указаниям, они созданы помогать и творить, человечество должно, просто обязано, наконец, стать взрослым…"

"Эх, Паоло, если бы все люди думали как ты", – вздохнула Анна и впервые за столько дней заплакала навзрыд.

Василиса, осторожной куницей притаившаяся за дверью спальни госпожи, услышав рыдания Анны, перекрестилась и с облегчением прошептала:

– Выплачься, выплачься, голубушка, слезы-то черное с души и смоют…

Глава 12

Анна приходила в себя медленно. Софья происшедшему с Альбинони огорчилась, но ненадолго. В конце концов, братьев-сестер Альбинони нашло в Литве посольство Ромодановского, и именно он пригласил архитекторов в Москву. Так что, на Софью неудачный выбор свалить никто не мог. Тем более, по всеобщему уговору, решено было об этом деле никому не говорить, а все проекты спалить, словно и не было ничего, а одно дьявольское наваждение. Софью же полностью занимало одно: она уже встретилась с Марфой Бусыгиной, и после уговоров, активно перемешанных с угрозами, ведунья согласилась помочь. Теперь Софья была уверена, что сына она родит и не одного. Остальное было делом времени. Именно ее сын станет наследником престола – в этом она не сомневалась. Поэтому, когда на очередном свидании Федор Курицын завел разговор об услуге, которую им оказала Анна, разоблачив Мельникова-Эдивида, особо осторожничать не стала. Тем более, Курицын на самом деле казался более чем расположенным к Анне, а через нее и к самой Софье. Думный дьяк сам заговорил о своей признательности и о важности того, что смогла обнаружить верховная боярыня.

– Благодарствуйте, матушка-княгиня, что разрешили помощнице вашей в нашем деле поучаствовать. Великую беду боярыня фряжская от государства нашего отвела. Большого ума она девица, Анна Рикарди. Такое осиное гнездо разворошила и спалила до тла! Теперь Казимиру от этого долго не оправиться…

– Вы лазутчиков да соглядатаев Казимировых взяли, – с гневом тогда прервала его медоточивые речи Софья, – да только есть при самом дворе люди опаснее. Связи с Литвой повыше тянутся, если в Московском княжестве Гедиминовичей привечают.

В ответ Курицын усмехнулся. Намек на Патрикеева с сыновьями он понял прекрасно. Поэтому ответил вкрадчиво, даже голову в знак почтения и уважения склонил, только слова его ласковыми не были.

– Вот откуда ручеек про особую любовь князя Патрикеева к Литве начало берет? А я-то по простоте своей не догадывался, – голос Курицына был спокойным, но Софья побледнела, поняв, какую совершила ошибку. Тем временем Курицын продолжил.

– Вы уж, матушка княгиня, не обессудьте, но напомню вам, что один из Гедиминовичей сейчас Русью правит. Али забыла царевна, что князь наш Иван Васильевич правнуком Витовту, великому князю литовскому приходится, а уж от Витовта и до Гедиминаса дорожка короткая, а батюшка нашего государя Василий Васильевич Темный в духовной грамоте свою княгиню с сыновьями так наказывал великому князю литовскому Казимиру: "А приказываю свою княгиню и своего сына Ивана, и Юрья, и свои меньшие дети брату своему королю польскому и великому князю литовскому Казимиру, по докончальной нашей грамоте, на бозе и на нем, на моем брате", – по памяти процитировал Курицын и уже более жестким голосом продолжил, – с Литвой не только Патрикеев, но и вся Русь крепко накрепко повязана. Да только сейчас державы наши дороги разные выбрали. Думаете легко рознь среди нас вобьете, да только как бы вам самим, матушка княгиня, на собственные вилы не напороться.

Угроза была слишком явная. Софья, не выдавая охватившего ее волнения, изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Курицын же, явно наслаждаясь забил последний гвоздь.

– О вас единственно печалуясь, княгиня, позвольте еще слово молвить. Не хорошо это, что вы бабе слободской Марфе Бусыгиной в своих покоях светелку выделили. Не след великой княгине московской с ворожеями да чернокнижницами знаться. Давно мы на эту бабу глаз положили, да и подозрение на ней лежит тяжкое!

– Марфа не чернокнижница и не ворожея, она – знахарка! – подобравшись словно перед прыжком, почти прошипела Софья, – да и потом, не простому дьяку царевне царьградской указывать, с кем ей водиться. Если я решила, что Марфа мне нужна и что нет за ней никакой вины, значит так тому и быть!

– Это вы верно заметили, царевна, – смиренно склонил голову Курицын, – вы сами выбираете, и Бусыгину вашу мы трогать не будем, а вы о Патрикееве беспокоиться забудете.

Сказав это, он в упор посмотрел на Софью, та опустила глаза и только кивнула головой, словно закрепляя их негласный договор о ненападении. Голос Курицына помягчел, и он уже другим, увещевающим, почти отеческим тоном продолжил:

– Зря это вы, княгиня Софья, затеяли порядки наши на византийские менять. Мы не зря долго и пристально за родиной вашей следили. Цесаркая власть, Богом даденная, как вы князю нашему внушаете, от гибели бесславной империю вашу не спасла, поэтому и нам она не надобна. Власти всегда противовес надобен. Один за всех решать не может и не должен. Ни одна душа человеческая груза власти немерянной не выдержит, надорвется, и разум помутится.

– Неправда твоя, дьяк, ты по своей темноте так думаешь, истину принять не хочешь, заветами старины жить желаешь. Да только и в прошлом было, когда один должен был за всех решение принимать. Забыл ты, как Дмитрий Донской на Куликовом поле татар побил. Тогда он один решение принимал. Рязань думала отвратить погром покорностью, Тверь, Вятка, Ростов, Владимир, Псков да Господин Великий Новгород затаились и ждали, кто кого одолеет. Только князь Дмитрий решился и повел рать свою на защиту Руси. Если нет человека, способного Русь объединить и на единое дело повести, то и не будет держава наша великой. Только единая власть цесарская, Богом даденая, державу нашу поднять способна.

– Дмитрия Донского вспомнила царевна, – возразил Курицын. – Так ведь он не один татарам поперек горла встал. Одного его они бы и не заметили. Мужи храбрые с ним стеной стояли, потому и победил. Власть с людьми, с народом быть должна и перед ними ответ держать. Государство, оно не на горе Олимп быть должно, а чтобы каждый самый малый и защиту, и помощь ее чувствовал.

– Власть цесарская от Бога, и только перед ним нам ответ и держать. И не вам, простым смертным, царевне царьгородской указывать. И ошибаешься ты, дьяк, если думаешь, что только о себе печалуюсь. Русь мне родина теперь. Хочу я детям моим державу сильную и единую передать.

– Детям твоим, княгиня Софья… – задумчиво проговорил Курицын, – значит детям твоим… Ивана Молодого ты уже похоронила, – констатировал он, и в голосе его зазвучали угрожающие нотки. – Византию проклятую свою решила на земле русской возрождать!

– Ошибаешься ты, если думаешь, что моя это воля, – не скрываясь заговорила Софья, карты на стол были уже выложены и играть дальше не имело смысла. – Это воля Господа нашего! Али забыл ты, кем Русь была крещена, кто спас ее от пламени адского и веру истинную принес?! Византия одна веру истинную хранила, но пришел черед Руси, от моей родины веру свою получившей, огонь нести. Старина ваша никому не нужна, ее и нет вовсе. Государство сказками такими жить не будет, чтобы другие народы преклонялись, другая сила нужна. У вас нет прошлого, а у Византии тысячелетия за плечами!

– У нас есть прошлое, и оно не византийскими змеями наплеванное, – четко проговорил Курицын, – и про то, что ты Русь детям своим оставишь, великая княгиня, это сказка быстро сказывается, да только дело за ней не всегда успевает.

И уже напоследок в первый раз уставил холодный взгляд немигающих глаз на Софью и, медленно и четко проговаривая, словно гвозди забивая, выдал напоследок:

– Совсем запамятовал, матушка княгиня, может, вам это и неинтересно вовсе, да отправили мы дворянского сына Щавея Скрябина к князю Семену Бельскому в Ржеву. Заскучал молодец в свите наследника нашего, вот и решили мы его на дело ратное отправить.

Кровь отхлынула от лица Софьи, а Курицын почтительно поклонился и не торопясь отправился восвояси. Великая княгиня дождалась, пока за Думным дьяком захлопнется входная дверь, вскочила и в бессильной ярости заходила по палате. Потом успокоилась, присела. Ну что ж, подумала она про себя, если она и проиграла, то не все потеряно. Главное, что Марфу оставят в покое. Сейчас самое важное – родить сына! Софья умела ждать, настанет день и придет черед и Ивана Молодого, и Патрикеева и самого Курицына. Рано радуетесь, Федор Васильевич! Она знала, что блюдо мести надо есть холодным. Терпения и хладнокровия наследнице Палеологов было не занимать.

Подумав с минутку, решительным шагом направилась в светелку, которую по ее приказанию выделили Марфе. Комната была пуста. Знахарка никак не желала обживать выделенное ей помещение и под любыми предлогами отпрашивалась к себе в слободу. Княгиня вскипела: "Где может быть эта баба?!" Словно услышав ее призыв, на пороге появилась Бусыгина. Если бы Анна увидела сейчас знахарку, не узнала бы. Глубокие борозды пролегли по высокому лбу, словно думы печальные оставили отметины, и скорбные складки залегли теперь уже навсегда в уголках губ. Былая приветливость и радушие испарилось. Та, прежняя Марфа, исчезла, уступив место другой, постарше и погорчее. Знахарка глубоко, в пояс, поклонилась княгине и спросила глухим голосом:

– Вы за мной посылали, государыня?

– Почему медлила? – выкрикнула великая княгиня, не задавая себе вопроса, как колдунья догадалась, что ее ждут.

– Потому что не стоило мне раньше приходить, – спокойно ответила Бусыгина и на этот раз подняла глаза на разъяренную государыню. Взгляд ее был спокойным, не вызывающим, не наглым, а именно спокойным. Но от него стало плохо византийской царевне. Словно какая-то неумолимая сила ледяной рукой схватила сердце и сжала. Софья почувствовала на миг, что задыхается. Но безжалостная хватка ослабела и все стало по-прежнему. Показалось ли ей это или нет, но на всякий случай она заговорила уже более мягким голосом.

– Чем тебе светелка не нравится? Не вижу я, чтобы ты себя здесь как дома чувствовала. Все норовишь в слободу свою исчезнуть. Али царские палаты тебе не нравятся и избушка тебе дороже?

– Домик мой вашим хоромам не чета, да только дышится мне в нем привольнее, – просто ответила знахарка.

– Сделаешь то, о чем прошу, вернешься к себе, да вдвое богаче прежнего, – заговорила Софья вкрадчиво, словно пытаясь нащупать слабое место ведуньи. – Ни в чем тебе не откажу, все, что пожелаешь, исполню. И дочку твою не за простого оборванца замуж выдам, а за дворянина своего. Будешь не простой бабой слободской, которую всякий обидеть может, а дамой знатной со слугами.

– Дочери моей судьбой не мне распоряжаться, княгиня, что ей на роду написано, так то и произойдет.

– На роду… – усмехнулась Софья, – как хочешь. Сделала ли ты зелье, о котором я тебя спрашивала?

Колдунья только усмехнулась.

– Сделать-то – дело нехитрое, да и травы найти можно, только травы эти – особые, не на добро насеяны. Земля-матушка ради нас, своих детей, зелий всяких породила, но только чтобы вам помочь, я должна в дело злые травы употребить, те, которые Господом запрещены, потому как менять судьбу никому не позволено.

– А если на спасение державы нашей и на благое дело, то и злые травы нестрашно употребить, – с легкостью возразила Софья.

– Сына родить вам надобно, чтобы гордыню свою утешить и царство сгинувшее из глубины моря поднять, – колдунья говорила просто, не хоронясь. Софья вскинулась было в ответ на такие дерзкие речи, но встретив прямой взгляд Марфы, глаза опустила и возражать не стала. – Да только того, что сделано, не воротишь, царевна. Не боишься против закона пойти?

– Закон не для всех одинаково писан, иначе не разделил бы творец людей на господ и рабов, – только и нашла, что сказать Софья.

– То есть для вас закон иначе писан, – констатировала колдунья, помолчала с минуту и добавила монотонно, – ну что ж воля ваша, царевна, и я против силы вашей не пойду, хоть и страшно мне…

– Чего тебе бояться? Ты под моей защитой, я же тебе говорила, что ничто тебе не грозит, – стараясь быть как можно убедительней, произнесла княгиня.

– От людского гнева оградить-то легко… – задумчиво пробормотала Марфа, – а вот от божеского кто отвратит?

– Почему тогда на тебя гнев не падает?

– Мы не свою волю исполняем, так нам приказано.

– Если тебе, простой бабе, приказано, то мне, царевне царьгородской, тем паче позволено! – повысила голос Софья. – Недаром судьба привела меня в этот богом забытый край! Значит мне и моим потомкам дано землю эту возвести и поставить над всеми странами и народами, как Рим и Византия когда-то стояли, и не тебе моей воле противиться!

Ведунья вздрогнула, зябко передернула плечами, потом словно примирившись с неизбежным, медленно, с обреченностью в голосе ответила:

– Будь по-вашему, княгиня, родишь сына…

* * *

Время текло, Софья оставила на время свою верную боярыню в покое. Анна знала, что Бусыгина окончательно перебралась в выделенную ей светелку, значит Софья добилась своего. Тем временем она получила долгожданный ответ от Паоло. Полдня потратила на расшифровку, хотя игра уже не стоила свеч. Монах перевел недостающие фрагменты заветного зороастрийского рецепта, хотя и предупредил: "Дорогая Анна, я выполнил твою просьбу, хотя и кажется мне, что задуманное тобой и твоей государыней до добра не доведет. Я знаю, что сильные мира сего не любят слово предписанное, предпочитая суду божьему собственную волю. Только знают ли они последствия и если бы знали, отважились бы? Хотя не возьму на себя смелость осуждать кого бы то ни было, ибо Господни пути неисповедимы. Мы, смертные, можем только предполагать и догадываться, но никогда точно всего не узнаем…"

Анна прочитала слова своего учителя и грустно улыбнулась. Он как всегда был прав, но у Софьи была своя правда, и только она существовала для византийской царевны. Старательно скомкала письмо, отворила заслонку жарко дышащей печки и не минуты не колеблясь бросила только что расшифрованное послание и, подумав немного, добавила к нему и основное письмо. Ей словно хотелось освободиться от всего этого, перевернуть страницу. Как ни странно, но с Софьей они немного отдалились, во всяком случае Анна чувствовала, что та ей доверяет все меньше и меньше. Может быть, тому виной стало уважение и благодарность Курицына, а может быть, царевна окончательно решила ни с кем своими планами не делиться. Впрочем, так даже было лучше. Анна вновь почувствовала казалось потерянное навсегда чувство свободы. Никто ее не дергал и особенно не требовал обязательного присутствия во дворце. Василиса даже заскучала. Ее верная карлица настолько привыкла находиться в центре всех интриг Великой княгини, что такое отдаление от дел было для маленькой женщины неожиданным и незаслуженным. Анна же этому только радовалась.

Впрочем, время от времени, подчиняясь установленному этикету, она все-таки появлялась в палатах князя и княгини. На этот раз во дворце принимали посольство крымского хана Менгли Герая. "Поганые татарове" на данный момент являлись самыми дорогими гостями Ивана Третьего, его последней надеждой. В кои-то веки интересы крымчаков и московитов сошлись. Великий князь знал, что если перетянет на свою сторону Менгли Герая, то убьет двух зайцев одновременно. Золотая Орда и Литва объединились, если Казимиру удастся то, что он задумал, в игру вступит и Ливонский Орден, давным-давно только ждущий удобного момента. Тогда от Москвы точно камня на камне не останется. Поэтому Менгли Герай, для которого претензии Золотой Орды на обособившийся к тому времени Крымский Юрт давно стали костью в горле, с радостью принял протянутую руку Москвы. Враги у них были общими, а значит от союза они могли только выиграть. А для Ивана вообще Менгли Герай, способный одновременно и оттянуть на себя силы своего заклятого врага золотоордынского хана Ахмета, и солидно потревожить литовцев на юге их немерянного княжества, был спасением.

Анна стояла поодаль и наблюдала за действом. Встречать посланников крымского хана ей было не впервой. В этот момент глаза сами собой выхватили из группы крымчаков знакомое лицо. Ее спаситель собственной персоной! Стоял он несколько в отдалении, и она могла внимательнее рассмотреть незнакомца. Он был высок, на полголовы выше остальных. В лице его в равных и удивительно гармоничных пропорциях были смешаны европейские и азиатские черты. И еще она подумала, хотя тут же от своих нечаянных мыслей отмахнулась постарательнее, что он был удивительно хорош со своими миндалевидными глазами, острыми скулами, чувственным ртом и прямым носом. В кои-то веки она не пожалела о своем визите, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, она сможет подойти к незнакомцу, спасшему ей жизнь. Официальная часть закончилась, и гости были приглашены в пиршественную залу. Она пробралась сквозь толпу и подошла к татарскому посольству. Впрочем, больше усилий прикладывать ей не пришлось, крымчак уже поджидал боярыню, поклонился как это было в обычае при европейских дворах и первым завел разговор.

– Ну вот мы и встретились, боярыня Анна Рикарди, – лицо его было серьезным, только отблеск легкой усмешки проглядывал в слегка раскосых глазах, – а вы беспокоились.

– Вы просто исчезли, а мне действительно было очень важно еще раз поблагодарить за мое спасение!

– Бросьте, боярыня, я просто появился в нужном месте в нужный момент и никакого особого геройства от меня не потребовалось. Просто напросто так было угодно матушке Фортуне.

– Значит для вас Фортуна – матушка? Странно. Обычно на нее принято сетовать, – не сдержалась она, начиная догадываться, что в их встрече богиня случая была совершенно ни при чем.

– Просто нужно попасть в ритм ее колеса и Audentes fortuna iuvat (фортуна помогает дерзающим).

– А мне приходилось слышать другое: Fortuna favet ignatis (фортуна помогает дуракам)! – не скрыла своего раздражения Анна, она все хуже понимала ситуацию и это ей нравилось все меньше и меньше.

– Вот это да! Я надеялся, что вы броситесь мне на шею и со слезами в голосе будете благодарить за ваше спасение, а вместо этого черная неблагодарность! – с ложным возмущением и явно забавляясь, ответил мужчина.

– Я, действительно, вам очень благодарна! – спохватилась Анна, ругая себя за несвоевременную язвительность.

– Ну а где слезы и заламывание рук!

– Будут, – пообещала она, – как только отвернетесь.

– А я не могу отвести от вас взгляда, – проявил куртуазность крымчак.

– Может, теперь мне будет позволено узнать ваше имя, потому что вам, похоже, всегда было известно мое, и в нужном месте вы появились не случайно, или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь, но в объяснения позвольте не вдаваться, – мягко, но твердо парировал мужчина, – и в благодарность на нелюбопытность расскажу как можно подробнее о себе.

Обещание он выполнил. Через несколько минут она уже знала историю жизни своего спасителя, вернее то, что он пожелал ей рассказать. Ману (Мануэль), сын мурзы Давлета и готской княжны Александры Воспоро воспитывался как и Менгли Герай в генуэзской Каффе. Потом мать настояла, чтобы он отправился в Геную, где ее родственники служили в банке Сан-Джорджо. Правда вопрос о роде своих занятий на службе у банка он деликатно обошел. Сказал лишь, что со временем был отправлен на помощь Захарии Гизольфи, управлявшего собственным княжеством со столицей в Матреге (город на Таманском полуострове – прим. автора), и всеми торговыми факториями генуэзского банка Сан-Джорджо на Кубани. Потом решил предложить свои услуги Менгли Гераю.

– Кому вы служите? – задала вполне резонный вопрос Анна, – Менгли Гераю, банку Сан-Джорджо или Захарию Гизольфи?

– Какая разница, тем более, что на данный момент мы союзники, – улыбнулся он, – так что можем позволить себе расслабиться. Вы не представляете, боярыня, насколько мы с вами похожи. Ни вы, ни я не знаем, кто мы на самом деле и куда нас приведет извилистая дорога судьбы!

– Ну а если окажемся по разные стороны крепостной стены?

– Будем надеяться, что на наш век хватит. Да и потом, как говорят в Московии, каждому дню своя забота.

Василиса же, с напряженным вниманием следившая за разговором Анны, заметила, как непривычным блеском засияли глаза ее госпожи, и насторожилась. «Нет уж, ничего у тебя не получится! Впустую стараешься, окаянец! – мысленно произнесла она в адрес нового знакомца. – Как я задумала, так и будет!» Сдаваться карлица не умела и учиться не собиралась, если уж что задумала, так тому и быть. И узкоглазый татарин в планы маленькой женщины не входил. Не было на земле человека лучше Матвея Никитина, и пока она будет жива, ни руку, ни сердце ее дорогой Анны крымчак не получит! Это было решено раз и навсегда. Василиса изобразила на своем лице заинтересованность, потом даже на приветливую улыбку разорилась. Ссориться раньше времени не стоило. Ману ответил улыбкой на улыбку и продолжил все более захватывающий разговор. Анна, ни слухом не духом не ведающая о планах своей маленькой служанки, расслабилась и с совершенно новым для нее удовольствием наслаждалась обществом такого образованного и приятного собеседника.

Content

Лариса Капелле
Велесова Ночь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12