Си Паттисон

Соседка

C.L. Pattison

THE HOUSEMATE

Copyright © 2019 C.L. Pattison

© Татищева Е.С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Я не могу вспомнить, что именно привело меня туда, в этот чахлый маленький лесок на краю общественного луга. Было ли дело в том, как красиво сквозь ветви деревьев просачивался свет, или в звуке смеха? Теперь ответ на этот вопрос уже не имеет значения.

Когда я вошла в лесок и увидела это, от потрясения у меня в животе возникло ощущение пустоты – что-то вроде чувства, возникающего, когда идешь по лестнице вверх в темноте и ставишь ногу на ступеньку, которой, как оказывается, там нет. В ту минуту мне все казалось сюрреалистичным, воспринималось сверхостро – холодная голубизна небес, яркая зелень мха, шаловливый ветерок, обдувающий мои руки и ноги и слегка приподнимающий концы волос.

Прячась за деревом, я наблюдала за тем, как она дружески беседует с моим врагом, слушала ее тихий смех, похожий на арпеджио, пока мой мозг пытался осмыслить всю глубину ее предательства. Первым моим побуждением было бежать, но затем я почувствовала ярость, она родилась где-то глубоко у меня в груди и, словно волна, захлестнула все мое существо, наполнив собой каждую артерию, каждую вену, пока я не ощутила, как от нее распухают даже мои глаза. Мне хотелось вонзить ногти в ее лицо, разодрать ее прелестную улыбку, оставить кровавые следы на ее щеках. Хотелось, чтобы она истошно орала, корчилась в муках, истекала кровью. И чтобы ее муки не прекратились никогда. И в конце концов я добилась своего; обычно я добиваюсь того, чего хочу.

Мне понадобилось действовать по разработанному мной плану и пустить в ход немало хитрости, но, когда дошло до дела, она была как овца на заклание. Ничегошеньки не подозревала до самого конца. И в один миг мои отвращение и ненависть сменились взрывом ликования.

1

Меган

Я заметила это объявление первой. Написанное от руки на кремовой почтовой открытке и выставленное вторым слева в нижнем ряду. В нем не было абсолютно ничего, что могло бы броситься в глаза и привлечь внимание сразу: торопливо выведенные буквы, отсутствие подробного описания, никаких знаков препинания – судя по всему, это объявление писалось в спешке. Его легко можно проглядеть среди других объявлений с заманчивыми предложениями, которыми пестрела витрина работающего допоздна магазинчика: продажа велосипедов, услуги по уходу за детьми, бесплатная отдача в хорошие руки выводка морских свинок.

Я потерла грязное стекло витрины локтем и наклонилась, чтобы внимательнее прочитать это объявление о сдаче внаем дома. И, прочитав его до конца, почувствовала, что от нежданной радости у меня слегка закружилась голова, быстрее забилось сердце и начало покалывать ладони. Не зря, не зря мы решили ждать, держа планку высоко, и согласиться в конце концов только на то, что соответствовало бы абсолютно всем нашим пожеланиям. Похоже, теперь наконец наше терпение было вознаграждено.

Желая как можно скорее поделиться этой хорошей новостью с Хлоей, я подошла к открытой двери магазинчика и начала оглядывать его, пока не увидела ее – она как раз только что расплатилась на кассе. Когда Хлоя начала поворачиваться, перекинув свою раздувшуюся от покупок холщовую сумку через плечо, я помахала ей, чтобы привлечь ее внимание, после чего жестом поманила ее к себе.

– Кажется, наши с тобой молитвы были услышаны, – сказала я, когда она подошла ко мне. Ничего больше не объясняя, я взяла ее под руку и подвела к витрине. – Прочти вот это, – продолжила я, постучав костяшками пальцев по той части стекла, за которой виднелось объявление.

Хлоя наклонилась, опустив сумку с покупками с плеча на землю.

– Бельвью-райз? – Она подняла брови. – Это рядом с кладбищем, да?

Я кивнула:

– Точно.

– Разве мы не договаривались, что наше жилище должно находиться самое большее в десяти минутах ходьбы от ближайшей железнодорожной станции?

– Здесь до ближайшей станции надо идти шестнадцать минут, – ответила я, – а если быстро, то всего четырнадцать. Вряд ли это можно назвать неприемлемым отходом от наших пожеланий.

Хлоя выпятила нижнюю губу и с силой выдохнула воздух, пытаясь сдуть в стороны несколько прядок волос светло-янтарного цвета, которые упали ей на глаза.

– Наверное, ты права, – согласилась она и, вновь посмотрев на открытку, продолжила читать. – Вот черт, – вполголоса пробормотала она несколько секунд спустя.

– Что еще тебе не нравится? – спросила я, не в силах скрыть свою досаду.

– Этот дом полностью обставлен. Мне казалось, что нам с тобой уже обрыдло видеть вокруг себя обстановку и декор сомнительного вкуса, подобранные другими людьми.

– Давай не будем выносить приговор, еще даже не увидев дома. Почем знать, возможно, внутри он просто идеален.

Хлоя скорчила гримасу.

– Это вряд ли.

Чувствуя, что она сомневается, я умоляюще сложила руки:

– Да ладно тебе, Хлоя, это же целый дом, с кухней-столовой и двумя спальнями с двуспальными кроватями. Это же в миллион раз лучше, чем те тесные, убогие квартиры, которые мы осматривали до сих пор.

Хлоя еще раз с грустью посмотрела на витрину.

– Да, иметь в своем расположении настоящий дом и в самом деле было бы чудесно, и я, вероятно, смогла бы смириться с тем, что до станции придется идти дольше. Но разве мы обе не закрываем глаза на самый главный недостаток этого варианта?

Я опустила взгляд на тротуар и ткнула носком туфли в приставший к нему комок старой жвачки.

– Полагаю, ты имеешь в виду арендную плату?

Хлоя цокнула языком и закатила глаза.

– Разумеется, я говорю именно о ней – она куда выше, чем мы можем себе позволить, особенно если присовокупить к ней еще и расходы на проезд до работы.

– Готова поспорить, что мне удастся ее снизить, – уверенно ответила я. – Помнишь те великолепные домотканые покрывала, которые я купила в Марракеше? Я тогда добилась скидки в целых семьдесят пять процентов.

Хлоя улыбнулась, вспомнив две недели, проведенные нами в Марокко, – один из множества увлекательных отпусков, которые мы провели вдвоем.

– Да, но тут дело скорее не в твоем умении вести переговоры, а в том, что тот продавец на базаре захотел положить на тебя глаз, – улыбаясь до ушей, сказала она. – И как бы то ни было, они там всегда ожидают, что покупатель будет торговаться. Поэтому-то за все на том восточном базаре и заламывают такие бешеные цены.

Я устремила на Хлою мелодраматический гневный взгляд.

– Давай, давай, продолжай ломать мне кайф. – Сунув руку в карман пиджака, я достала мобильник и помахала им перед ее лицом. – Ну, так как? Мне позвонить владельцу дома и договориться о том, чтобы мы побыстрее смогли осмотреть его?

Хлоя пожала плечами:

– Почему бы и нет? Что нам терять?

* * *

Прошло уже полтора месяца с тех пор, как мы с Хлоей начали поиски идеального съемного жилья. Мы с ней познакомились двенадцать лет назад на ознакомительном курсе занятий по аргентинскому танго, когда и она, и я учились на первом курсе университета. Занятия танго мы обе скоро бросили, зато нас связала нерушимая дружба, пережившая всех наших многочисленных бойфрендов, тот год, который Хлоя провела за границей, в Праге, мое полугодовое путешествие по Юго-Восточной Азии и столько переездов каждой из нас на новые адреса, что и не упомнить. Хотя за время нашей дружбы мы по большей части жили на расстоянии по меньшей мере ста миль друг от друга, каждая из нас всегда приходила на помощь другой, когда была нужна ей, будь то в радости или в горе. Когда я внезапно свалилась с острым гастроэнтеритом, Хлоя проделала на общественном транспорте четырехчасовую поездку туда и обратно, чтобы явиться ко мне в больницу и снабдить меня эфирными маслами, домашним лимонадом, а также своим личным паролем от интернет-фильмотеки кабельной сети Netflix. Когда же она узнала, что ее бойфренд, отношения с которым у нее продолжались уже три года, изменяет ей со своей финансовой консультанткой, я тут же организовала для нас выходные в спа-отеле. Это не только дало моей лучшей подруге так необходимую ей отдушину, но к тому же за эти выходные я сумела отговорить ее от намерения сообщить о нарушении финансовой консультанткой ее бойфренда профессиональных этических норм в Управление по надзору за финансовыми услугами потребителям, что избавило Хлою от непродуктивной траты своих времени и сил, а также от возможного душевного дискомфорта.

Вообще-то это довольно странно, ведь по формальным признакам мы с моей подругой совершенно разные, просто как небо и земля. Хлоя работает сценографом в подающей большие надежды и быстро продвигающейся по пути к славе лондонской театральной труппе. Она натура творческая, непосредственная, крайне впечатлительная и ранимая, не умеет скрывать своих чувств и всегда видит в людях только лучшее. Я же изучала в университете естественные и точные науки и являюсь клиническим фармацевтом; я спокойнее Хлои и более осмотрительна. Я люблю упорядоченность и предпочитаю действовать по четко проработанному плану. На первый взгляд дружба между нами кажется невозможной, но по какой-то необъяснимой причине мы все равно лучшие подруги. У японцев есть для этого отдельное слово – «кензоку». Дословно это означает «семья», но подразумевает самую глубокую духовную близость, даже ближе, чем та, которая связывает родственные души – как будто вы двое знали друг друга в одной из прошлых жизней.

До недавнего времени я жила на южном побережье Британии, временно замещая фармацевтов у различных врачей общей практики… Это было довольно тягомотно, но приносило приличный доход. Какое-то время я уже хотела перебраться в Лондон – не только ради карьерного роста, но и для того, чтобы быть поближе к Хлое, и три месяца назад мне удалось заполучить работу в одной из ведущих лондонских университетских клиник. С тех пор я проживала в предоставленном мне на время жилье при клинике, но поскольку срок долевой аренды Хлоей той квартиры, в которой с несколькими соседями жила она, подходил к концу, мы решили снять какое-нибудь жилье вместе, чтобы жить там только вдвоем. Однако, к сожалению, эта задача оказалась сложнее, чем мы думали. Мы обе проводили час за часом, обшаривая Интернет в поисках подходящих предложений, но на рынке сдачи жилья в аренду в Лондоне царили волчьи законы, и, поскольку за ограниченное число сдающихся квартир конкурировало великое множество потенциальных арендаторов, нам с подругой пришлось пережить немало разочарований. Было бы просто невероятным везением, если бы объявление на скромной открытке в витрине магазина оказалось именно тем, что нам было нужно, и избавило нас от дальнейших бесплодных поисков.

2

Хлоя

Когда мы приехали на Бельвью-райз, солнце уже заходило и дом № 46, последний из викторианских домов ленточной застройки, окутывал его последний тускнеющий свет. Улица, на которой он стоял, казалась у́же, чем была на самом деле, из-за тесно припаркованных по всей ее длине машин. Мы обе приехали сюда прямо с работы, сменив туфли на высоких каблуках на удобные балетки, чтобы дойти от железнодорожной станции до дома пешком, что, как и предсказывала Меган, заняло у нас ровно шестнадцать минут. Подойдя к дому, мы некоторое время постояли перед ним на тротуаре, оглядывая это выстроенное из красного кирпича здание с красивыми эркерными окнами и составляя о нем первое впечатление. Спереди дома имелся небольшой садик, окруженный с трех сторон невысокой живой изгородью из самшита, которую давно следовало бы подстричь. По бокам центральной дорожки, ведущей к парадной двери, росли два больших розовых куста, усыпанных множеством роз прелестного блекло-розового цвета.

Прежде чем мы успели позвонить, дверь распахнулась, и из дома на нас пахнуло застоялым духом давным-давно приготовленных и съеденных обедов и ужинов – так пахло в доме для престарелых, где я работала за деньги, не дотягивавшие и до минимальной зарплаты, летом, после того как сдала в школе экзамены, дающие право на поступление в университет. Хозяину дома № 46 было на вид за шестьдесят, у него было вытянутое суровое лицо, а рот обрамляли глубокие морщины. Он не представился, а только протянул каждой из нас для пожатия крепкую, жесткую руку, ведя себя так, словно у него были и другие, куда более важные дела. Без всяких предисловий он провел нас в узкий коридор, стены которого были увешаны множеством разномастных гравюр с изображениями растений.

– Мы начнем осмотр отсюда, – сказал он, открывая филенчатую дверь. Меган вошла вслед за ним, я же остановилась на пороге, оглядывая картину, представшую моим глазам. Это была гостиная, просторная, с высоким потолком. Ее наполняла элегантно расставленная мебель: стулья с высокими спинками и фигурными резными ножками, древние пристенные столы, непотребного вида кушетка со спинкой на месте изголовья, одним подлокотником и выцветшей полосатой обивкой. В одной из стен имелся превосходный камин, в проеме его кованой чугунной решетки виднелась композиция из засушенных цветов.

– Хорошая комната, просторная, – заметила Меган.

– Поначалу здесь было две комнаты, но их объединили в одну, – объяснил хозяин дома.

Я также вошла в комнату, отметив про себя полное отсутствие здесь каких-либо предметов личного обихода: книг, кофейных чашек, пультов дистанционного управления.

– А что, предыдущие арендаторы уже съехали? – поинтересовалась я.

– Никаких предыдущих арендаторов не было, – ответил хозяин дома. – Это был дом моей сестры. Она умерла в прошлом году, и процедура официального утверждения ее завещания только что закончилась, так что оно вступило в силу только сейчас. – Он запустил пальцы в свои серебристо-седые волосы. – Моя жена считает, что я должен его продать, но цены на рынке недвижимости сейчас довольно низкие, так что я решил оставить его у себя, по крайней мере, на год или два.

Меган ткнула пальцем в подлокотник каминного кресла.

– Здесь многовато мебели, – сказала она, переходя прямо к сути дела, как делала всегда. – Вы не могли бы рассмотреть такой вариант, как вывоз некоторых из самых крупных ее предметов на склад для хранения вещей?

Владелец дома покачал головой.

– На это у меня нет времени. Либо вы берете все как есть, либо не берете вообще.

– По-моему, здесь чудесно, – сказала я; при этом мой взгляд приковали к себе стоящие в противоположном конце комнаты большие старинные часы с боем, хриплое тиканье которых только подчеркивало царящую в доме тишину. – Я чувствую себя так, словно нахожусь на съемочной площадке какого-то фильма.

Хозяин дома едва заметно улыбнулся и повернулся к двери, положив осмотру гостиной внезапный конец. Мы последовали за ним по коридору в непритязательную кухню со старомодной встроенной мебелью и полом из истертых сланцевых плиток. В дальнем конце здесь хватало места только для обеденного стола в сельском стиле с крашеными ножками и пяти разномастных стульев.

– Я понимаю, что кухня неказиста, но все необходимое здесь есть, – сказал хозяин дома, проходя по помещению и открывая дверцы. – Тут имеются и котел для отопления и горячего водоснабжения, и холодильник с морозилкой, и стиральная машина, и посудомоечная… – Он подошел к задней двери, позванивая мелочью в карманах брюк, и через стекло вгляделся в сгущающуюся мглу сумерек. – Как вы сами можете видеть, сад здесь довольно большой, к тому же в сарае стоит совершенно исправная газонокосилка, и работает она на электричестве, а не на бензине, так что пользоваться ею достаточно легко. Здесь, за этой дверью, есть прелестный внутренний дворик. По моему поручению там все промыли струей воды под высоким давлением, и теперь его пол из песчаника выглядит просто прелестно.

– Мне нравится та беседка, увитая ползучими растениями, – сказала Меган, показывая на прочное на вид деревянное сооружение, стоящее на дощатом возвышении в противоположном конце сада. Оно было сплошь увито каким-то вьющимся растением, хотя сказать, каким именно, было невозможно, поскольку снаружи быстро смеркалось.

– Да, весной беседка очень красива, а покрывающий ее вьющийся клематис смотрится весьма эффектно. Моя сестра любила сиживать там, пока была жива. – Он принужденно улыбнулся и движением головы показал на потолок. – Спальни находятся на втором этаже, если вам хочется на них взглянуть. Если не возражаете, я туда не пойду. Лестница довольно крута, а я стою в очереди на замену коленного сустава.

* * *

Главная спальня с огромным, выходящим на улицу эркерным окном оказалась не так заставлена мебелью, как расположенная прямо под ней гостиная. Главным предметом обстановки здесь была громадная латунная кровать, и Меган тут же плюхнулась ничком на матрас и широко раскинула руки.

– Ну как? – спросила я ее.

– Неплохо – пожалуй, матрас немного жестковат, но, если сверху положить ортопедическую полиуретановую накладку, запоминающую форму тела, это можно исправить.

Я подошла к белому платяному шкафу, провела кончиком пальца по его изящным краям, украшенным резными узорами в виде завитков.

– Тут и впрямь очень мило; у покойной сестры хозяина этого дома явно был хороший вкус.

– Хм-м, а по мне, эта комната смотрится немного вычурно, – возразила Меган, встав с матраса. – Пошли, давай посмотрим на вторую спальню.

Вторая спальня была лишена шика первой, и на ее потолке не имелось прихотливо выполненной, оригинальной розетки, но, на мой взгляд, здесь было намного уютнее. В одном углу стоял гардероб из красного дерева со множеством хлипких проволочных платяных вешалок, а рядом с ним располагались туалетный столик с зеркалом и пуфик со свисающей до пола сборчатой юбкой из набивного мебельного ситца. У противоположной стены находился относительно новый двухместный диван, над которым обои с узором из золотых лилий, явно выполненные по одному из оригинальных старинных эскизов самого Уильяма Морриса[1], похоже, должны были вот-вот начать отклеиваться.

– Если хочешь, можешь взять себе большую спальню, – сказала я Меган, любуясь через подъемное окно открывающимся из него видом на сад позади дома. – Лично мне гораздо больше нравится тут.

– Как, ты уже окончательно решила, что хочешь сюда въехать? – с удивлением в голосе спросила Меган. – И тебе не нужно еще какое-то время, чтобы все обдумать?

Я решительно покачала головой:

– О чем тут думать? Лучше этого варианта мы все равно ничего не найдем. Согласна, сами мы такую мебель выбирать бы не стали, и находится этот дом немного дальше от железнодорожной станции, чем мы бы хотели, но, как бы то ни было, это намного, намного лучше, чем все, что мы видели до сих пор.

– Да!!! – воскликнула Меган, торжествующе взмахнув кулаком, словно ударяя воздух. – Я знала, знала, что на Бельвью-райз мы найдем именно то, что нам нужно.

Я не смогла удержаться от улыбки. У Меган не зря было хорошее предчувствие насчет этого дома. Мне часто кажется, что у нее куда более сильная интуиция, чем она считает сама. Я указала головой на дверь:

– Давай быстренько взглянем на ванную, ладно? А потом можно будет спуститься на первый этаж и начать обрабатывать хозяина, чтобы он снизил нам арендную плату.

В ванной мы не обнаружили особых сюрпризов. Душ над ванной был установлен вполне современный, но все остальное было старым и обшарпанным. Над раковиной со следами ржавой воды висело покрытое пятнами тусклое зеркало, а черно-белый линолеум на полу завернулся по краям.

– По крайней мере, здесь все-таки есть ванная, расположенная на втором этаже, там же, где и спальни, – заметила я, когда мы вышли из спальни обратно на лестничную площадку. – Столь многие из этих викторианских домов не имеют таких ванных комнат.

И тут я заметила слева от себя сосновую дощатую дверь, которой прежде не замечала. Она была не похожа на остальные две двери и размещалась под необычным углом, как будто ее добавили не сразу при строительстве дома, а уже после.

– Интересно, что находится за этой дверью, – пробормотала я.

– Возможно, просто встроенный сушильный шкаф, – ответила Меган, уже наполовину спустившаяся по лестнице, чтобы побыстрее начать переговоры о снижении арендной платы.

Полная любопытства, я повернула керамическую дверную ручку, и дверь с громким скрипом открылась.

– Ничего себе, – сказала я, увидев то, что располагалось за дверью и звучно и медленно выдохнув из легких воздух. – Такого я не ожидала.

Меган остановилась, поднялась обратно и заглянула внутрь поверх моего плеча.

– Что это такое?

– Зайди и посмотри сама, – ответила я, сделав два шага внутрь комнаты. Она была невелика, ненамного просторнее кладовой, и в ней стояли старомодное бюро c открывающейся крышкой, обитое зеленой кожей, обшарпанный винтажный стул, обитый тканью, сотканной с применением крафт-бумаги, и один низенький книжный шкафчик. Стены были обиты деревянными панелями с креплениями под низкой рейкой, установленной для того, чтобы их не могли повредить спинки стульев, и выкрашены в успокаивающий нервы зеленый цвет.

Меган вошла в комнату вслед за мной.

– Я не помню, чтобы в объявлении говорилось о том, что в доме есть и кабинет, – сказала она, удивленно оглядывая комнату.

– Нет, не говорилось, – подтвердила я, представляя себе возможности, открывшиеся благодаря наличию в нашем доме кабинета. – Ты только подумай, мы обе сможем пользоваться этим кабинетом, когда будем работать дистанционно, на дому, вместо того чтобы загромождать нашими ноутбуками обеденный стол в кухне.

– Но я никогда не работаю дистанционно, – заметила Меган, и это действительно так и было.

– Ну, зато ты сможешь приходить сюда всякий раз, когда у тебя свидание в Интернете. Ведь нужно же тебе где-то уединиться, когда ты посылаешь кому-то свое селфи топлес, – игриво сказала я, слегка ткнув ее локтем в ребра.

– Какая же ты нахалка, – отозвалась она.

– Я тебя просто поддразниваю, детка. – Я обняла ее рукой за шею. – Ты же знаешь, что на самом деле я тебя люблю. – Я понизила голос до шепота: – Серьезно, Мег, мы просто обязаны уговорить хозяина дома снизить цену аренды – думаю, я умру, если мы не сможем заполучить этот дом.

Меган согласно кивнула:

– Предоставь это мне.

Мы нашли хозяина все там же, на кухне, – он сидел на корточках и возился с чем-то под мойкой.

– Ну что, хорошенько все осмотрели? – спросил он, с трудом распрямляя колени.

– Да, – ответила Меган, – и мы хотели бы сделать вам встречное предложение.

Владелец дома вскинул руки, словно полицейский, регулирующий движение машин.

– О нет, я не собираюсь соглашаться ни на какие встречные предложения. Я изучил ситуацию и знаю, за какую цену у нас здесь сдаются дома. Думаю, арендная плата, которую запрашиваю я, вполне умеренна.

Я ощутила укол разочарования, как ребенок, которому отказали в сладком.

– Хм, согласна, – сказала Меган, и было видно, что ее уверенность в своем конечном успехе дала трещину. – Плата, которую запрашиваете вы, возможно, и впрямь умеренна, но, к сожалению, нам она не по карману. Неужели вы не могли бы хотя бы немного ее снизить?

Хозяин дома устало вздохнул.

– Извините, но мой ответ по-прежнему остается отрицательным. Вы не единственные, кого интересует этот дом. На завтра у меня назначены еще две встречи с теми, кто хочет его осмотреть.

Я испустила тяжелый вздох.

– Но мы обе могли бы стать для вас образцовыми арендаторами. У нас обеих хорошая работа, и мы могли бы предоставить вам отличные рекомендации.

– Это, конечно, хорошо, но рекомендациями не заплатишь по закладной.

Я впилась зубами в нижнюю губу и устремила на Меган взгляд, полный паники.

– Ну пожалуйста, – сказала она. – Мы обе просто влюбились в этот дом.

Мы все трое стояли молча, никто не хотел уступать. Затем хозяин дома уткнулся подбородком в грудь, словно пытаясь собраться с мыслями.

– Есть еще один вариант, – сказал он.

Я выжидательно посмотрела на него:

– Какой?

– Кабинет, – ответил он. – Я знаю, там тесно – большей частью его площади пришлось пожертвовать, когда моя сестра решила сделать на втором этаже еще одну ванную, но его все равно можно было бы превратить в третью спальню. Я был бы готов убрать оттуда нынешнюю мебель, заменив ее на односпальную кровать и комод. Быть может, мне удастся втиснуть туда и гардероб.

Меган недоуменно сдвинула брови, как будто не понимала, куда он клонит.

– И что потом?

Он досадливо взмахнул руками.

– Потом вам придется найти третьего человека, который согласится поселиться здесь вместе с вами. Учитывая размеры той комнаты, арендная плата, которая придется на этого жильца будет меньше той, что приходится на каждую из вас, но такой расклад был бы вполне справедлив.

Меня охватило облегчение, но, к моему изумлению и ужасу, Меган принялась качать головой.

– Извините, но из этого ничего не выйдет, – начала она. – Нам обеим до смерти надоело делить жилье с посторонними. Мы хотим…

Она замолкла на полуслове, поскольку я коснулась локтем ее груди.

– По-моему, это отличная мысль, – решительно сказала я, не обращая внимания на то, как при этих словах Меган резко вдохнула воздух. – Мы согласны. Когда можно будет заключить договор об аренде?

3

Меган

Прошло две недели с момента нашего переезда на Бельвью-райз, и мы уже начинали чувствовать, что там мы по-настоящему дома. Прежде чем переключить внимание на поиски соседки, которая будет делить с нами дом, мы решили потратить какое-то время на придание дому № 46 именно такого вида, который нравился бы нам с Хлоей, даже если в течение этого срока нам придется выплачивать всю арендную плату самим. И теперь сумрачный коридор преобразился почти до неузнаваемости. Гравюры с изображениями растений, словно взятые из книг по ботанике, мы заменили на радующие глаз произведения абстрактной живописи, которые Хлоя свистнула из хранилища реквизита своего театра вместе с восточной ковровой дорожкой и двумя одинаковыми абажурами в стиле ар-деко[2]. Гостиная ожила, когда мы добавили к ее убранству новенькие диванные подушки, несколько огромных настольных ламп и мои прекрасные марокканские покрывала, а в наших спальнях мы заменили скучные шторы из парчи на миленькие прозрачные занавески, которые купили по бросовой цене на находящемся на той же улице рынке. Хозяин дома выполнил свое обещание, заново обставив старый кабинет на втором этаже, и, хотя от его тесноты было никуда не деться, теперь эта комната представляла собой опрятную и функциональную спальню на одного человека, где все-таки имелся минимум мебели для хранения одежды и личных вещей.

Несколько дней назад мы поместили объявление на вебсайте поиска соарендаторов, и благодаря сравнительно низкой арендной плате, которую мы в нем указали, нам пришло немало запросов от желающих поселиться вместе с нами, количество которых мы с Хлоей после оживленной дискуссии сократили до списка из шести кандидатур. С первой из кандидаток мы побеседовали вчера, и наше ощущение от этой беседы можно описать одним словом – неловкость. Нет, ее нельзя было бы назвать неприятной, просто у нее с нами не нашлось абсолютно ничего общего. Мы с Хлоей отнюдь не привереды – мы вовсе не ожидали от нашей новой соседки, что она станет нам подругой на всю жизнь. Мы просто хотели найти кого-нибудь с такими же интересами, что и у нас, какую-нибудь женщину, которая была бы дружелюбной и с которой было бы легко ужиться. Короче говоря, просто нормальную. И само собой разумеется, мы обе надеялись, что сегодняшняя кандидатка в наши соседки окажется лучше вчерашней.

– Повтори, как ее зовут? – попросила меня Хлоя, когда мы перед ее приходом прибирались в гостиной.

Я расправила покрывало и накрыла им подлокотник дивана.

– Саманта Чарльзуорт; ей тридцать два года, и она работает не по найму. Больше в ее электронном письме почти не было информации.

Хлоя посмотрела на старинные напольные часы.

– Она должна прийти через пятнадцать минут – как раз есть время для того, чтобы включить чайник и приготовить чай.

Я поморщилась, вспомнив ту непростую встречу, которую нам пришлось пережить вчера.

– А для чего-нибудь покрепче еще не слишком рано?

Хлоя покорно пожала плечами.

– Сейчас без четверти шесть – почти самое время для джина с тоником.

– Вот и отлично, – сказала я. – Сделай мне порцию побольше. И, пожалуйста, не жалей льда.

* * *

Я немало удивилась, когда уже через пять минут послышались слабые звуки мелодии нашего дверного звонка. Бросив на диван подушку, которую я в это время взбивала, я поспешила в прихожую. Открыв парадную дверь, я увидела, что на крыльце стоит высокая стройная женщина с четко очерченным носом и большим ртом, слегка приоткрытым, так что было видно, что прикус у нее хотя и неправильный, но довольно симпатичный. Одета она была модно – прямые узкие черные брюки, туфли на высоченной платформе и коралловое пончо.

– Извините, я знаю, что явилась слишком рано, – сказала женщина, запустив пальцы в волосы, так что многочисленные и разномастные серебряные браслеты на ее запястье тихонько зазвенели. – Я понятия не имела, что к югу от Темзы электрички ходят так точно по расписанию, и полагала, что буду добираться сюда куда дольше.

– Привет, – сказала я, отступив от двери назад. – Я Меган, а вы, должно быть, Саманта.

– Да, – ответила женщина, улыбнувшись. – Но все называют меня Сэмми.

Я услышала за спиной шаги Хлои.

– Привет, Сэмми. Меня зовут Хлоя. Прошу вас, входите, – сказала она.

Когда Сэмми переступила порог, Хлоя показала на бутылку джина «Хендрикс» в своей руке:

– Мы с Мег как раз собирались немного выпить. Хотите присоединиться?

Сэмми чуть заметно кивнула.

– Спасибо, это было бы замечательно. В офисе у меня был очень тяжелый день. – Говорила она правильно, хотя, как мне показалось, я уловила в ее речи едва различимый южноанглийский акцент.

– Чем именно вы зарабатываете на жизнь? – спросила я, закрыв за ней дверь.

Светло-карие глаза Сэмми скользнули по моему телу прежде, чем вновь посмотреть мне в лицо.

– Я журналистка-фрилансер, пишущая о мире моды. В основном работаю дистанционно, но сейчас отрабатываю смены в журнале «Мари Клэр».

Должна признаться, что я была впечатлена, и Хлоя, судя по всему, тоже.

– Ничего себе, должно быть, это потрясающая работа. Вам удается посещать все показы мод? – с воодушевлением спросила она.

– Некоторые из них. В прошлом году я освещала демонстрацию мод в Милане, а сейчас договариваюсь о том, чтобы после их модных показов во время Лондонской недели моды взять интервью у нескольких дизайнеров, находящихся на пути к славе.

Это впечатлило меня еще больше.

– Судя по всему, у вас весьма увлекательный способ зарабатывать на жизнь, – заметила я.

– Я знаю, – ответила она, кокетливо прижав ладони к щекам. – Я занимаюсь этой работой уже более десяти лет и до сих пор порой щиплю себя, чтобы убедиться, что это не сон. А вы чем занимаетесь, Меган?

– Я клинический фармацевт. Работаю в больнице.

– Как чудесно; полагаю такая работа приносит вам немалое моральное удовлетворение, – вкрадчиво сказала она. – И уверена, что, делая ее, вы встречаете разных интересных людей.

Я вскинула руку, вежливо показывая, что не хочу быть нескромной.

– Да, в ней есть свои плюсы.

– Ну, хорошо, Сэмми, давайте я покажу вам дом, пока Меган будет готовить всем нам выпивку, – сказала Хлоя, сунув бутылку «Хендрикса» мне в руки. – Джин с тоником получается у нее куда лучше, чем у меня.

Лицо Сэмми расплылось в широкой улыбке.

– По-моему, это прекрасный план.

4

Хлоя

Показ Сэмми дома занял больше времени, чем я ожидала вначале. Наша гостья была словоохотлива и полна энтузиазма, то и дело делая мне комплименты по поводу прикольной мебели, нашего с Меган удачного внесения изменений в здешний стиль и винтажных вещей. Ведя ее из одной комнаты в следующую, я поймала себя на том, что начинаю испытывать к ней все большую и большую симпатию. Несмотря на ее уверенную манеру держать себя и ухоженную внешность, у меня было такое чувство, что совсем неглубоко, под тонким слоем внешнего лоска, в Сэмми таится нечто необузданное и необоримое. Все ее существо так и излучало энергию, как будто в ней этой энергии имелось так много, что, если мы вдруг выключим весь свет, она будет светиться сама.

– Я совсем было уже собралась отправить за вами поисковый отряд, – с иронией сказала Меган, когда мы, завершив наш обход дома, вновь оказались в гостиной.

– Простите, это целиком моя вина, – ответила Сэмми. – Я просто никак не могла налюбоваться этим домом. И уговорила Хлою показать мне все до единого его закоулки. – Она выразительно взмахнула руками с французским маникюром на ногтях. – Но теперь я вижу, что самое лучшее в нем вы приберегли на самый конец осмотра. Эта комната просто потрясает. Я в восторге от этого эркера, а за такой камин можно и умереть.

– Значит, вам по душе наша скромная обитель? – спросила Меган.

– Я в нее просто влюбилась, – призналась Саманта, не переставая шарить глазами по комнате. – Вам обеим так повезло, что вы здесь живете.

Меган взяла с ближайшего пристенного столика выпуклый бокал для джина и протянула его Сэмми.

– А как насчет вашей спальни? Она ведь довольно тесная. Лично я не смогла бы разместить в ней все мои вещи.

Сэмми пожала плечами.

– Честное слово, это не проблема. Я люблю путешествовать налегке.

– Но готова поспорить, что у вас куча одежды, – сказала я.

– Да нет, – пробормотала Сэмми, прихлебывая свой коктейль.

– А где вы живете сейчас? – спросила Меган.

– Делю квартиру с соседями на линии метро «Дистрикт», – довольно туманно ответила она. – Но мне хочется сменить обстановку. Не хочу говорить слишком резко, но люди, с которыми я живу, уже начинают действовать мне на нервы.

Я сочувственно кивнула.

– Нам с Меган это знакомо. И каждой из нас за последние годы не раз попадались соседи, которые нас раздражали. – Я опустилась на диван и жестом показала Сэмми, чтобы села и она. – Прошу вас, устраивайтесь поудобнее. Если не возражаете, мы с Меган хотели бы задать вам несколько вопросов.

– Разумеется, – ответила она и изящно села на ближайший стул. – Спрашивайте обо всем, о чем хотите.

– Мы начнем с простого вопроса, – сказала Меган, усаживаясь на диван рядом со мной. – Что вы любите делать в свое свободное время?

Сэмми положила ногу на ногу и сплела пальцы, обхватив ими одно колено. Если она и нервничала, то это было незаметно.

– Так, дайте подумать… Пару раз в неделю я хожу в спортзал и обожаю читать – ничего особо заумного, просто то, что попадает в списки бестселлеров. Но главная моя страсть – это приготовление еды. Несколько лет назад я провела целое лето в Тоскане и научилась там готовить подлинную итальянскую еду – не какие-то изыски, а просто не слишком замысловатые сельские домашние блюда, те, которые едят сами итальянцы.

Я облизнула губы.

– Я люблю итальянскую кухню. Но, к сожалению, у меня от нее начинает раздаваться талия.

Ресницы Сэмми дрогнули.

– Мне знакомо это чувство.

Мне было трудно в это поверить – Сэмми выглядела так, словно на ее теле не было и унции лишнего жира.

– Ну хорошо, теперь вопрос номер два – и простите, если он прозвучит так, будто мы не в меру любопытны и суем нос в чужие дела. Так вот, у вас есть партнер? Нас устроит любой ответ, мы спрашиваем просто для того, чтобы знать, следует ли нам ждать каких-либо гостей, которые будут оставаться здесь на ночь.

Сэмми покачала головой.

– Мои последние серьезные отношения закончились в прошлом году. А как насчет вас?

– Лично у меня бойфренда нет, – мрачно ответила Меган. – Но не потому, что я не пытаюсь его найти.

Сэмми вопросительно подняла бровь.

– Свидания по Интернету?

– Каюсь, грешна.

– В таком случае вам придется дать мне несколько советов. Должна признаться, что я еще сделала в этом океане только самые первые шаги, только-только намочила ноги, но пока что мне попадаются исключительно акулы и жалкая рыбная мелочь. Честное слово, иногда я задаю себе вопрос: куда спрятались все приличные лондонские мужчины?

Меган скорчила гримасу.

– Я все время прошу бойфренда Хлои познакомить меня с кем-нибудь из своих друзей, но он утверждает, что все они либо геи, либо женаты.

– А сколько времени вы уже встречаетесь с вашим бойфрендом? – спросила меня Сэмми.

– Недолго; скоро мы как раз собираемся отметить полугодовой юбилей, – ответила я, чувствуя, что улыбаюсь, как всегда, стоило мне только заговорить о Томе.

– А как вы с ним познакомились?

– На работе. Я сценограф в театре в «Пимлико», а Том – звукоинженер-фрилансер. В начале этого года он работал над одной из наших постановок, но сейчас у него контракт с одной кинокомпанией, которая базируется в Сохо.

– Похоже, вы оба преуспеваете в своих карьерах.

Я поболтала в своем бокале кубики льда.

– Мы оба просто любим то, чем занимаемся, думаю, именно это важнее всего.

– Том такой душка, – сказала Меган. – На мой взгляд, он самое лучшее из того, что когда-либо случалось в жизни Хлои – само собой, если не считать знакомства со мной.

Сэмми улыбнулась.

– Значит, вы с ней очень близки?

– Угу, Хлоя знает меня как облупленную.

Я энергично закивала.

– Мы относимся друг к другу скорее не как подруги, а как сестры.

– Как чудесно, – сказала Сэмми, снимая с пончо случайно приставший волос. – У вас есть еще вопросы?

Я испустила долгий вздох. У меня совсем не было уверенности в том, что от всех этих вопросов есть хоть какой-то толк, ведь ты просто либо кому-то симпатизируешь, либо нет.

– Не знаю, что об этом думают все прочие, но лично мне надоел этот дурацкий допрос, – сказала я. – И мне было бы куда интереснее послушать сплетни с подиумов.

Желто-коричневые глаза Сэмми блеснули, как полированная медь.

– Ну, так с чего мне, по-вашему, лучше начать?

* * *

К тому времени, когда Сэмми наконец ушла, уже начало смеркаться. После пары бокалов джина с тоником я до такой степени раскрепостилась, что крепко обняла ее на пороге и пообещала скоро позвонить ей или написать и-мейл. Стоя в дверях, я смотрела, как она доходит до конца улицы и как ее густые длинные волосы цвета шоколада блестят по дороге в свете уличных фонарей.

– По-моему, все прошло просто великолепно, а ты как считаешь? – сказала я, вернувшись в гостиную.

Меган задумчиво кивнула.

– Угу, с ней и впрямь все в порядке, и думаю, она по-настоящему запала на наш дом.

Я уселась на диван и прижала к груди одну из подушек.

– Я считаю, что из Сэмми выйдет замечательная соседка; собственно говоря, полагаю, нам было бы нелегко найти кого-нибудь лучше.

Меган бросила на меня странный взгляд.

– Как ты можешь так говорить, если мы пока побеседовали только с двумя кандидатками?

– Не знаю, в ней есть что-то такое… мне трудно выразить это словами, просто мне кажется, что она бы отлично нам подошла.

– По-моему, нам не стоит принимать слишком поспешных решений, – ответила на это Меган, практичная, как всегда. – Возможно, Сэмми просто кажется нам таким хорошим вариантом, потому что мы сравниваем ее с кандидаткой, которая приходила вчера, а единственный способ избавиться от подобной необъективности – это познакомиться с четырьмя оставшимися кандидатками на место нашей соседки.

Я изумленно покачала головой.

– У тебя ко всему такой сугубо научный подход, Мег.

– В самом деле? – хмурясь, спросила она.

– Да – ты думаешь головой. А я – сердцем. Вот почему из нас с тобой и получается такая хорошая команда.

Меган замолчала и начала дергать себя пальцами за нижнюю губу, как делала всегда, когда о чем-то размышляла.

– А тебе не кажется, что Сэмми какая-то уж очень лощеная? – спросила она наконец.

– Ну, она ведь работает в мире моды.

– Я имела в виду не ее внешность.

– Тогда что?

– То, что у нее сразу же находились правильные ответы на все наши вопросы. Мне показалось, что она вроде как… не знаю, как сказать… ну, ее поведение выглядело отрепетированным.

– Возможно, за те годы, что она делит жилье с кем-то еще, у нее было столько ознакомительных бесед с потенциальными соседями по квартирам, что она знает все правильные ответы назубок, – предположила я. – Так что не стоит считать, что это говорит против нее.

Меган что-то неразборчиво пробормотала.

– Ну так как, мы предложим ей ту комнату? – продолжала я гнуть свое.

Меган вздохнула.

– Ну… хорошо, если ты действительно так этого хочешь. Полагаю, это избавит нас от головняка, связанного с проведением ознакомительных бесед со всеми остальными. – Она подняла свой бокал. – Выпьем же за успешное окончание поисков нашей новой соседки.

Я улыбнулась; я не ожидала, что Меган сдастся так легко. Я тоже подняла бокал и чокнулась с ней.

– За нашу новую соседку.

5

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Я не свожу глаз со стены гостиной, считая птиц. Обои здесь такие красивые – фон у них голубой, а на нем нарисованы три огромные ветки. На ветках сидит множество разноцветных птиц: большие, маленькие, некоторые даже уже расправили крылья, как будто собираются взлететь, но мои самые любимые – это совсем крошечные с длинными острыми клювиками. Папа говорит, что они называются колибри и что они могут летать вправо, влево, вверх, вниз, задом и даже вниз головой. Как же это прикольно!

Папы сейчас дома нет, он вернется только в шесть пятнадцать. Он инженер-землеустроитель, хотя я точно и не знаю, что значит это слово. Но должно быть, это хорошая работа, потому что у него есть ужасно красивый дипломат, обтянутый коричневой кожей, который я люблю нюхать, когда вокруг никого нет, ведь он пахнет так чудесно, а внутри его полно карт, чертежей и других с виду важных бумаг.

Мама лежит на диване – днем, после того как я возвращаюсь из школы, она чаще всего ложится спать. Не понимаю, от чего она всегда такая усталая – ведь нельзя сказать, что ей приходится делать так уж много дел, после того как она оставила свою работу в банке. Ее волосы разметались по подушке, и она ужасно громко храпит – так громко, что, считая птиц, я то и дело сбиваюсь со счета. Я бы предпочла сидеть сейчас не здесь, а на втором этаже, в моей спальне, мастеря фенечки, даримые в знак дружбы, с помощью специального набора материалов, который мне подарили на Рождество. (Я уже изготовила двенадцать таких фенечек, но пока мне некому их дарить.) Но мама не разрешает мне подняться к себе в комнату – она говорит, что я должна оставаться в гостиной, чтобы она могла присматривать за мной. А может быть, наоборот, чтобы я могла присматривать за ней. Сейчас я уже не помню. Мне даже нельзя смотреть телевизор, потому что, по словам мамы, шум от него разбудит ее. Обычно я в таких случаях читаю книгу, но сейчас их запас у меня закончился. Я беру их в библиотеке и быстро-быстро глотаю. Поэтому я и считаю птиц – больше мне просто нечем заняться.

Надеюсь, мама проснется уже скоро – мне жутко хочется в туалет. Хочется уже все последние полчаса. Я смотрю на дверь, чтобы убедиться, что она точно закрыта. Если нажать на ее ручку, раздается громкий скрип, и я знаю, что, если я попытаюсь это сделать, мама наверняка проснется и МНЕ ТАК ПОПАДЕТ! Я так сильно закусываю губу, что ощущаю во рту вкус крови, и продолжаю считать.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Хм-м, возможно, ту большую зеленую я посчитала два раза.

Восемнадцать, девятнадцать…

Мне кажется, долго я не продержусь, хотя и стараюсь изо всех сил. Я запускаю руку под мою темно-синюю форменную юбку и прижимаю ее к месту между ног. Я так хочу писать, что мне даже больно. Я отворачиваюсь от стены и начинаю смотреть в окно, надеясь увидеть там нечто такое, что поможет мне не думать о том, что мне срочно нужно в туалет. Похоже, мне везет – из дома выходит миссис Добсон, ведя на прогулку своего палевого лабрадора. Какое-то время я за ними наблюдаю, постоянно думая при этом о том, как мне самой хотелось бы иметь собаку (иметь сестру было бы лучше, но собака – это тоже здорово). Она стала бы моим лучшим другом, и мы всюду бы ходили вместе. Ночью она спала бы в моей комнате, а по утрам запрыгивала бы ко мне на кровать, чтобы я ее приласкала. Но тут лабрадор миссис Добсон поднимает заднюю лапу рядом с деревом и пускает долгую-долгую струю. О, нет… теперь мне хочется писать еще больше! Я быстро отвожу глаза, и мой взгляд падает на мамину монстеру деликатесную, стоящую в углу. Ей подарили это растение в банке, это был прощальный дар, когда она оттуда ушла, и с тех пор оно сильно разрослось и сделалось таким большим, что в последние выходные она купила для него новый, более объемистый горшок. И тут я внезапно понимаю, что мне надо делать.

Я тихо-тихо встаю с кресла и медленно крадусь к монстере. Ковер в гостиной толстый и пушистый, так что мои кеды не производят ни звука. Дойдя до растения, я поворачиваюсь к нему задом, задираю юбку, спускаю трусики и выпячиваю попку, чтобы она оказалась за краем горшка. Когда я наконец позволяю себе облегчиться, мне становится настолько лучше, что я едва не испускаю громкий довольный вздох, но вовремя останавливаю себя. Я стараюсь писать очень медленно, чтобы моча успевала впитываться в землю и не вытекала из горшка на ковер (какое счастье, что у меня сильные бедра от занятий в гимнастическом кружке).

Я все еще продолжаю писать, когда из прихожей вдруг доносится какой-то громкий шум. Как будто снаружи кто-то просовывает что-то в прорезь для почты – то ли одну из этих бесплатных газет, то ли брошюру агентства недвижимости. Я тут же замираю и чувствую, что сердце в моей груди вращается, как заводная игрушечная мышь. Я перевожу взгляд на маму как раз в тот момент, когда ее веки резко дергаются вверх. Несколько мгновений она смотрит на меня, и ее темные глаза похожи на чернильные кляксы. Затем ее лицо искажается от ярости, когда до нее доходит, почему я стою в углу, спустив трусики и отклячив зад. Она молниеносно вскакивает с дивана и через всю комнату идет ко мне. Кажется, я знаю, что сейчас будет.

– Ах ты мерзкая сучка! – орет она. – Как ты, черт возьми, посмела?

Она хватает меня за воротник моей белой школьной блузки и тянет к себе. Мои трусики все еще спущены до лодыжек, и я едва не падаю, споткнувшись, и не ударяюсь головой об острый угол серванта. Но это меня не беспокоит, в моей голове сейчас только одна мысль: «Хоть бы она не порвала мою блузку — потому что, если она ее порвет, мне придется искать в корзине с бельем для стирки другую, грязную, чтобы пойти в ней завтра в школу, поскольку чистых блузок уже не осталось».

Мама вцепилась в мои плечи и трясет меня так сильно, что я чувствую, как внутри моего черепа ходят ходуном мозги.

– Ты ничем не лучше животного! – вопит она, комкая слова. – Я уже говорила, что тебе место в сточной канаве, и сейчас ты доказала, что я была права.

Ее рука взлетает в воздух, потом летит ко мне, и я вся сжимаюсь, когда чувствую, как она с силой бьет по задней части моего бедра. Рука у мамы большая и твердая как камень, и она бьет жуть как больно. Я знаю, что когда посмотрю на свое бедро, там будет красный след от удара, а когда проснусь завтра утром, на этом месте окажется синяк. Когда мама заканчивает трепку, я падаю на пол. Я чувствую, что плачу, потому что у меня мокрые щеки, но при этом я не издаю ни звука. Что толку, если меня все равно никто не услышит?

6

Меган

Я окинула взглядом полдюжины картонных коробок и два больших чемодана, стоящих в ряд в коридоре.

– А где все остальное? – спросила я Сэмми, когда она вернулась в дом после того, как расплатилась с таксистом.

– Это все, – ответила она, протягивая руку и вешая свою явно дорогую сумочку из лаковой кожи на нижнюю балясину перил рядом со мной.

– Неужели это и впрямь все вещи, которые ты скопила за целую жизнь?

– Я же говорила – я всегда езжу налегке, – невозмутимо ответила она.

Я недоуменно покачала головой.

– Когда сюда переезжала я, мне пришлось нанять грузчика и автофургон.

– А мне пришлось нанять целых двух грузчиков, – сказала Хлоя, выходя из кухни. Повесив кухонное полотенце, которое она держала в руке, на плечо, она обняла Сэмми. – Добро пожаловать в дом, который теперь будет и твоим; мы рады, что ты сказала «да».

– Поверь, для этого мне не надо было раздумывать ни секунды, – ответила Сэмми, улыбнувшись, когда Хлоя разомкнула объятия.

Я вышла вперед, чтобы поцеловать Сэмми в щеку.

– Это просто здорово, что ты смогла перебраться сюда так быстро, – заметила я, когда ее щека на миг коснулась моей, словно дуновение прохладного ветерка. – Должно быть, твой прежний арендодатель немного разозлился, когда ты предупредила его, что съезжаешь всего за две недели.

Она мягко улыбнулась, обнажив белые, как сливки, зубы.

– Я заплатила ему за целый месяц, так что ему не на что сердиться.

– Так или иначе, очень жаль, что тебе пришлось платить за аренду и там и тут, – проворчала Хлоя. – Мы могли бы спокойно подержать для тебя комнату еще пару недель.

– Мне это было не в тягость, ведь, как я уже говорила, мне очень хотелось переехать.

– Ну что ж, кто-то теряет, а кто-то находит. Его проигрыш – это наш выигрыш, – заключила я, нагибаясь, чтобы поднять самую большую из картонных коробок. – Мы поможем тебе перенести твои вещи наверх, но потом нам придется оставить тебя здесь одну. У нас билеты на выставку фотографий, которая проходит в Барбикане, а затем мы пойдем обедать с несколькими нашими друзьями. Извини, что так получилось.

Сэмми откинула волосы со лба. У нее были очень густые брови, которые великолепно уравновешивали волевой подбородок. Я поймала себя на мысли о том, что она на редкость привлекательна – не то чтобы красива, но, безусловно, необычайно эффектна.

– С какой стати тебе извиняться? – спросила она.

Хлоя бросила на нее удивленный взгляд.

– Но ведь мы оставляем тебя в одиночестве в твой самый первый день в новом доме.

Она негромко втянула ртом воздух, как будто до нее вдруг дошло, что мы имеем в виду.

– Пожалуйста, выбросьте эти мысли из головы. Я уже много лет как научилась заботиться о себе сама.

– Все равно, если тебе что-то понадобится, пока нас не будет, ты всегда сможешь нам позвонить или отправить сообщение, – сказала ей я. – Ведь у тебя есть номера обоих наших телефонов.

Она взялась за ручку одного из своих чемоданов и потащила его к лестнице.

– Это очень любезно с вашей стороны, но я уверена, что справлюсь.

* * *

Когда мы с Хлоей вернулись на Бельвью-райз, было чуть больше половины седьмого. Нас сопровождал бойфренд Хлои, Том, с которым мы вместе обедали, а потом побродили по Ковент-Гардену. Едва мы открыли парадную дверь, как на нас пахнуло ароматом чеснока и жарящегося в духовке мяса, от которых у нас потекли слюнки. Мы последовали к источнику этого восхитительного запаха, на кухню, где обнаружили Сэмми, которая стояла у плиты в переднике Хлои, разрумянившаяся от жара, идущего от духовки. Она помешивала что-то в огромной чугунной кастрюле, а над ее головой на потолке, громко жужжа, крутился вытяжной вентилятор.

Я подняла руку в жесте приветствия.

– Привет, как дела? Извини, что мы вернулись так поздно.

– Нет проблем. Я была занята, устраиваясь и обживаясь на новом месте, – ответила Сэмми. – Я закончила распаковывать свои вещи, вот и решила начать готовить ужин. Как вам выставка?

– Отлично, это была ретроспектива, собрание фотографий шестидесятых годов. Тебе тоже стоило бы ее посетить – уверена, ты нашла бы ее интересной с точки зрения моды, – сказала Хлоя, взяв Тома под руку и потянув его вперед. – Сэмми, я хочу представить тебе моего бойфренда, Тома. Том, это Сэмми.

Они поздоровались друг с другом, и Том не торопясь подошел к плите, чтобы посмотреть на содержимое кастрюли.

– Запах просто потрясающий, – сказал он, пытаясь рукой подогнать аппетитно пахнущий пар поближе к своему носу. – Что ты готовишь?

– Курица каччиаторе[3] с помидорами, запеченные в духовке баклажаны и картофель с пармезаном.

– Сэмми – специалист по итальянской кухне, – объяснила Тому Хлоя. – Возможно, она позволит тебе вылизать эту кастрюлю, если ты хорошо ее попросишь.

– Можно и попроще, – сказала Сэмми. – Я наготовила столько еды, что хватит всем. Подумала, что было бы неплохо, если бы мы поужинали все вместе в мой первый вечер в этом доме.

Мои глаза округлились – я была впечатлена.

– Право же, Сэмми, тебе не было нужды так напрягаться.

Она осторожно положила свою деревянную поварешку на края кастрюли.

– Мне это было нетрудно. Я люблю готовить для других.

– Я жду не дождусь, когда все это можно будет попробовать, – сказал Том, потирая руки. – Сколько еще времени у нас осталось – хватит, чтобы я успел сбегать в винный магазин и купить вина?

– Все будет готово приблизительно через пятнадцать минут.

– Отлично. Что предпочитают присутствующие – красное вино или белое?

– Красное лучше подойдет к блюдам, – сказала Сэмми, заправляя за уши свои длинные волосы.

– Думаю, пока ты будешь ходить в магазин, я по-быстрому приму душ, – сообщила Хлоя, сунув в руку Тома свой ключ от парадной двери. – А потом спущусь и накрою на стол.

– А мне позарез нужно сменить эти туфли, – сказала я, направившись вслед за Хлоей к двери кухни. – Мои ноги жутко болят от них еще с тех пор, как мы добрались до пересадочного узла «Лондонский мост».

* * *

Когда мы поднялись на второй этаж, Хлоя сразу же пошла в ванную, а я замешкалась на лестничной площадке, поскольку заметила, что дверь спальни Сэмми слегка приоткрыта. Желая посмотреть, как моя новая соседка обустроила эту крошечную комнатушку, я ногой открыла дверь пошире. Я ожидала увидеть колоритный будуар со множеством аксессуаров – но вместо этого моему взору предстал образчик минимализма. Голые стены – ни картин, ни фотографий, нигде не видно ни безделушек, ни каких бы то ни было украшений, и даже пододеяльник не цветной, а просто белый. Немногочисленные личные вещи, которые все-таки были выставлены на обозрение – ноутбук, шкатулка с драгоценностями, стопка глянцевых журналов, – были аккуратно разложены на верху низенького книжного шкафчика, который теперь служил также и прикроватной тумбочкой. Комната имела вид чего-то временного, как театральные декорации из одной из постановок, оформленных Хлоей, словно все здесь было собрано ради какой-то конкретной разовой цели и может быть разобрано в любой момент.

Заинтригованная, я вошла внутрь. Из ванной донеслось хрипение древних водопроводных труб – это Хлоя включила душ. Меня слегка кольнуло чувство вины – я знала, что она бы неодобрительно отнеслась к тому, что я сую нос в чужие дела. Подойдя к недавно приобретенному для этой комнаты гардеробу, я открыла его единственную дверцу. Одежда Сэмми была размещена здесь в безупречном порядке: брюки с одной стороны, юбки и платья – с другой, и все до единой вещи аккуратно висели на красивых вешалках, обитых мягким материалом. Внизу гардероба в три ряда были поставлены обувные коробки, причем к каждой тканевой клейкой лентой был прикреплен сделанный «Полароидом» снимок ее содержимого. Я покачала головой, дивясь собранности Сэмми, которая ничуть не уступала даже моей собственной, а может быть, даже превосходила ее. С завистливым вздохом я закрыла гардероб и повернулась в сторону двери и лестничной площадки. И тут мое внимание привлекло яркое цветовое пятно, которое я не ожидала здесь увидеть… Уголок ярко-оранжевого переплета, выглядывающий из-под кровати. В комнате царил такой безукоризненный порядок, что я решила, что эта то ли книга, то ли альбом оказалась там случайно, упав туда, когда Сэмми распаковывала свои вещи. Машинально я наклонилась, чтобы подобрать упавший том. Он оказался на удивление увесистым, и на передней части его обложки были вытиснены узкие черные буквы, составляющие слово «Фотоальбом». Похоже, его часто открывали – на лицевой стороне его обложки виднелись многочисленные следы грязных пальцев, а ее уголки слегка помялись. Не в силах противостоять искушению, я открыла его, чтобы перелистать. Он открылся где-то на середине, и я увидела фотографию маленькой девочки с длинными темными волосами и выступающими передними зубами, сидящей на коленях женщины в комнате, которая, судя по всему, представляла собой гостиную частного дома. Женщина крепко держала девочку за талию – вероятно, слишком крепко, подумалось мне. Взглянув на прозрачный кармашек на противоположной странице альбома, я с удивлением увидела, что в него вложена не фотография, а какая-та сложенная страница, по-видимому вырванная из газеты. Судя по виду бумаги, ее разворачивали и снова складывали много раз. Сдвинув брови, я перевернула страницу и успела мельком увидеть письмо, с виду официальное, с затейливым гербом наверху, когда со стороны лестничной площадки послышался резкий окрик:

– Что ты делаешь?

Я подняла глаза – в дверном проеме стояла Сэмми, все еще в переднике, на котором теперь красовалось большое помидорное пятно. Сейчас она выглядела совершенно другой: лицо ее сморщилось, глаза пылали гневом – как будто на секунду распахнулось окно, и я мельком увидела нечто, кроющееся за ее всегдашним глянцевым фасадом. По моей шее к затылку прополз паучок тревоги.

– Черт, Сэмми… мне ужасно жаль, – заикаясь, пролепетала я, не понимая, почему я не услышала, как она поднималась по лестнице. – Твоя дверь была открыта; мне просто захотелось посмотреть, что ты сделала с этой комнатой. – Я захлопнула альбом и протянула его ей. – Я увидела, что эта штука валяется под кроватью и подумала, что она упала туда случайно; я как раз собиралась поставить этот альбом на книжную полку. – Мой голос затих сам собой – даже для моих собственных ушей это оправдание прозвучало неубедительно и жалко.

Губы Сэмми скривились в презрительной усмешке.

– Но ты не удержалась от искушения сначала быстренько заглянуть в него, – сказала она, выхватив альбом из моих рук и ревниво прижав его к груди.

Я почувствовала, как у меня вспыхивают и пунцовеют щеки, как у сгорающего от стыда ребенка, которого застукали за каким-то ужасным проступком.

– Он просто открылся сам; я правда не хотела совать нос в твои дела, – сказала я, чувствуя, как эти слова вянут на моем языке, иссушаемые обвиняющим взглядом, которого не сводила с меня Сэмми. Неуклюжим, нерешительным жестом, просто не зная, что еще можно сделать, я положила ладонь на ее предплечье, но она тут же отшатнулась, как будто я ударила ее током.

В этот момент дверь ванной открылась, и на лестничную площадку вышла Хлоя, закутанная в одно только полотенце. Увидев, что мы стоим в комнате Сэмми, она остановилась как вкопанная.

– У вас все в порядке? – спросила она.

Сэмми повернулась и швырнула фотоальбом на узкую кровать. Когда она снова взглянула на меня, я с изумлением увидела, что ярость полностью исчезла с ее лица, сменившись выражением бесстрастным, почти пустым.

– Само собой, – без запинки ответила она. – Я поднялась сюда просто затем, чтобы узнать, как вы относитесь к орехам. Я приготовила на десерт семифреддо[4] из шоколада и фундука.

Хлоя закатила глаза.

– М-мм, орехи и шоколад… две из моих самых любимых вещей.

– И мои, – тихо сказала я.

Брови Сэмми сдвинулись вместе.

– Боже, вы и в самом деле как сестры-близняшки, разлученные при рождении, – у вас одни и те же вкусы в еде. – Я не была уверена, не почудилось ли мне это, но у меня было ощущение, что в ее голосе прозвучала нотка легкого сарказма. Она повернулась ко мне спиной и прошла несколько шагов, отделяющие ее комнату от лестницы, оставив свой драгоценный альбом так и лежать на кровати. – Не беспокойся о сервировке стола, – приветливо сказала она Хлое, проходя мимо нее. – Я об этом уже позаботилась.

* * *

К тому времени когда я с некоторым смущением вернулась на кухню вместе с Хлоей, Том уже пришел из винного магазина. Когда мы входили, он один за другой ставил дымящиеся сервировочные миски на красиво сервированный стол с накрахмаленными салфетками и хрустальными бокалами для вина – и то и другое мы унаследовали от сестры хозяина. Середину стола украшала ваза с пьяняще благоухающими розовыми розами, по-видимому срезанными в саду перед домом.

– Это так приятно и мило, – сказала Хлоя, выдвигая из-под стола стул.

– Да, с твоей стороны все это очень мило, – согласилась с ней я, чувствуя себя неуютно из-за того, что произошло, и остро осознавая, что мне надо будет здорово постараться, чтобы загладить свою вину и снова подмазаться к нашей новой соседке. – Это мы с Хлоей должны были приготовить тебе ужин в твой первый вечер у нас в доме.

– Как я уже говорила, мне это было совсем нетрудно, – небрежно сказала Сэмми, также садясь за стол. – Давайте, не стесняйтесь… приступайте к еде.

Том начал отвинчивать крышку бутылки «Мерло».

– А в твоей прежней квартире ты готовила для своих соседок?

– Когда я только что въехала, да, готовила, но через некоторое время прекратила.

– А почему? – спросил Том, обходя вокруг стола и наливая в бокалы вино. – По какой причине?

Ноздри Сэмми чуть заметно дрогнули.

– Если честно, у меня с ними испортились отношения.

Хлоя нахмурилась, протягивая руку к стоящему по другую сторону от меня блюду с запеченными баклажанами.

– А что между вами произошло?

Сэмми принялась щедро накладывать себе картофель с пармезаном.

– Поначалу они все казались мне очень милыми, но через какое-то время у меня начало появляться чувство, что они точат на меня зуб.

– А что они сделали, чтобы вызвать у тебя такое чувство? – поинтересовалась я.

Вилка Сэмми на секунду застыла над формой для запекания, потом она решительно вонзила ее в кусок курицы.

– Честное слово, это весьма скучная история, и она правда не стоит того, чтобы рассказывать ее.

Мне хотелось попробовать выяснить у нее больше деталей, спросить, что такого уж ужасного сделали ее соседки по квартире, – но после того, что только что между нами произошло, я не хотела рисковать вновь навлечь на себя ее гнев.

– Ну, думаю, с Хлоей и Меган у тебя не будет никаких проблем, – сказал Том. – Они обе умеют уважать чувства других.

Я внутренне сжалась. Мое поведение наверху отнюдь не говорило об уважении к другим. Сэмми хватило порядочности ничего не говорить о случившемся Хлое, и я была ей за это благодарна. Я взглянула на нее, но ее взгляд был прикован к Тому.

– Как бы то ни было, хватит говорить обо мне, – сказала она, изящно вытирая губы уголком салфетки. – Мне хочется услышать побольше о твоей работе, Том. Хлоя рассказала мне, что ты сейчас работаешь в кинокомпании – должно быть, это так интересно…

* * *

За ужином я в основном помалкивала. Мне до сих пор было неудобно из-за инцидента с фотоальбомом, и я понимала, что мне ни при каких обстоятельствах не следовало без спроса входить в комнату Сэмми. Я ожидала, что теперь ее отношение ко мне станет ледяным, однако она, к ее чести, ничем не выдала своего неодобрения и даже сделала мне комплимент по поводу надетых на мне сережек и попросила отправить ей ссылку на сайт, на котором я их приобрела. Так что время шло, вина было в достатке, и мало-помалу я начала расслабляться. Еда была восхитительно вкусной, и Сэмми явно была весьма и весьма искусным поваром. Ее каччиаторе прямо-таки таяло во рту, а вкуснейший, хотя и вредный для фигуры десерт практически не уступал по качеству ресторанному. Как только мы все доели, она вскочила на ноги и принялась убирать со стола грязную посуду.

– Убирать со стола будем мы сами, это самое малое, что мы можем сделать, – твердо сказала я, беря у нее из рук стопку сервировочных мисок. – Почему бы тебе не пойти сейчас в гостиную? Если хочешь, я принесу тебе кофе, и, когда мы здесь приберем, мы посидим там все вместе.

– Вообще-то говоря, я, если вы не против, собиралась принять ванну, – ответила Сэмми. – А потом, скорее всего, сразу же лягу спать. На меня вдруг навалилась такая усталость.

– Конечно, – сказала Хлоя. – В бойлере должно еще оставаться более чем достаточно горячей воды. – Мне показалось, что она слегка разочарована тем, что Сэмми хочет так рано уйти к себе. Разочарована была и я – мне не терпелось узнать побольше о нашей новой соседке.

– Как у тебя обстоят дела с полотенцами? – спросила я, помня о скудости багажа Сэмми и желая предстать перед нею в более выгодном свете. – Ты могла бы воспользоваться одним из моих, я буду только рада.

Сэмми покачала головой.

– У меня их вполне достаточно, но с твоей стороны было очень любезно предложить мне свою помощь, Меган.

– Ну, тогда мы, наверное, увидимся утром. Еще раз спасибо за ужин – он был просто великолепен.

Она сухо улыбнулась, после чего быстро выскользнула из кухни.

* * *

Хотя в кухне нас осталось трое, нам пришлось прибираться целую вечность. Сэмми подарила нам потрясающий ужин, но, готовя его, она использовала ошеломительное множество кастрюль, кастрюлек, всяческой кухонной утвари и жаропрочной посуды для духовки. Закончив со всем этим, мы перешли в гостиную, где Том и Хлоя, включив телевизор, сразу же целиком сосредоточились на новой серии детективного сериала, к которому они оба имели пристрастие. Пытаясь, хотя и без особого успеха, уловить суть его сюжетных линий, несмотря на то что прошла уже половина сезона, я одновременно достала свой телефон. Первым делом я зашла на Фейсбук, где поделилась с друзьями несколькими фотографиями, которые сделала на фотовыставке. В перерывах между загрузками мой взгляд то и дело устремлялся на Тома и Хлою, которые в обнимку сидели на диване. Голова Хлои покоилась на широкой груди Тома, его рука обнимала ее за плечи, и он рассеянно теребил кончики ее волос. Я поймала себя на мысли о том, какая замечательная из них получилась пара; было просто чудесно видеть Хлою такой счастливой и умиротворенной. Переключив внимание обратно на Фейсбук, я, повинуясь порыву, начала искать в этой социальной сети женщину по имени Саманта Чарльзуорт. Выскочило несколько результатов, но нашей новой соседки среди них не оказалось. Я попробовала еще раз, набрав Сэмми Чарльзуорт. И опять ничего. Я попыталась найти ее в Твиттере и Инстаграме и была уже готова просто погуглить ее, но тут детективный сериал был прерван рекламой.

Хлоя перевела взгляд с экрана телевизора на меня.

– Только не говори мне, что ты опять обшариваешь приложение для романтических знакомств.

– Вовсе нет, – ответила я. – Я просто пыталась найти Сэмми на Фейсбуке, чтобы отправить ей запрос на добавление в друзья.

– Хорошая мысль. Я сделаю то же самое.

– Ничего не выйдет, ее там нет.

Хлоя опять принялась смотреть на экран.

– Жаль.

– Ее нет также ни в Твиттере, ни в Инстаграме. Тебе это не кажется странным… журналистка, которую нельзя найти в социальных сетях?

Том вытянул руки над головой, потянулся и сладко зевнул.

– Возможно, она использует псевдоним, так поступают многие.

– Хм-м, может быть.

– Уверен, что она есть на Линкидин… давай его сюда. – Хлоя выхватила у меня из рук телефон и начала с быстротой молнии нажимать на клавиши. Несколько секунд – и она повернула телефон экраном ко мне. – Как видишь, я была права…

Я пристально вгляделась в экран. На меня с него смотрела фотография Сэмми. Ее блестящие волосы были уложены в прихотливый шиньон, губы искусно подкрашены почти незаметной помадой, а шею украшало броское оригинальное ожерелье. Выражение ее лица было дружелюбным, но сдержанным. Я взяла телефон из протянутой руки Хлои и начала листать профиль Сэмми вниз. За фотографией последовало краткое резюме, а также с полдюжины хвалебных отзывов от тех, на кого она работала в прошлом.

– На этой фотографии она выглядит просто шикарно, что, разве не так? – заметила Хлоя.

– Да, вид у нее явно презентабельный. – Я уронила телефон на колени и уставилась на экран телевизора, но мои мысли были далеко. – А какое мнение о Сэмми сложилось у тебя, Том? – какое-то время помолчав, спросила я.

– Она девушка привлекательная, это несомненно.

Хлоя ткнула своего бойфренда локтем в ребра.

– А что ты скажешь насчет ее личных качеств?

Том улыбнулся и поцеловал Хлою в макушку.

– Она кажется очень милой – и она явно умна. Думаю, вы, девочки, сделали удачный выбор.

Я втянула носом воздух.

– Будем надеяться, что ты прав.

7

Сегодня первый день летних каникул, и, если это еще недостаточный повод для радости, на этот день приходится мой день рождения – мне исполнилось одиннадцать лет. Я проснулась только полдевятого, что для меня довольно поздно. В доме стоит тишина, и на мою подушку падает солнечный луч, вот я и лежу какое-то время, не вставая, словно кошка на капоте машины, наслаждаясь ощущением тепла.

Несколько недель назад папа спросил меня, не хочу ли я устроить вечеринку по случаю моего дня рождения. Я понимала, что он имеет в виду не такое празднование дня рождения, какое бывает у других детей – в нашей гостиной, со специальным именинным тортом, воздушными шариками и играми, потому что в наш дом никто никогда не приходит, кроме почтальона и свидетелей Иеговы, которых внутрь не пускают. Он говорил о вечеринке в «Макдоналдсе», или в боулинг-клубе, или в каком-нибудь из тех заведений, куда ходят другие дети. Я была бы рада сказать «да», но подумала, что ко мне все равно никто не придет, разве что, разумеется, Лиам. Однако я еще не настолько несчастна, чтобы устраивать вечеринку для двоих, так что папе я сказала, что предпочла бы отправиться вместо этого в зоопарк. Кажется, я когда-то уже была в зоопарке, но это было так давно, что я уже ничего не помню, так что это будет вроде как мой первый раз, а значит, незабываемый и неповторимый. Единственное, что могло бы сделать этот поход в зоопарк еще более особенным, так это если бы я могла отправиться только с папой, а не с папой и мамой. Когда мама и папа оказываются вместе, впечатление создается такое, будто, кроме них, в комнате больше никого нет, даже если у третьего из присутствующих сегодня день рождения. Думаю, папа очень любит маму, потому что он обращается с ней как с фарфоровой куклой, которая может разбиться на миллион кусочков, если ты играешь с нею слишком неделикатно. Что до мамы, то она относится к папе чуть-чуть лучше, чем ко мне. Но только чуть-чуть.

В конце концов я все-таки встаю с постели и тихонько выхожу на площадку второго этажа. Дверь комнаты мамы и папы плотно закрыта, значит, они все еще спят. Я иду в ванную, чтобы пописать, помня, что воду в унитазе сливать нельзя, не то у меня будут БА-АЛЬШИЕ неприятности. Затем я на цыпочках спускаюсь на первый этаж.

На кухне вся оставшаяся вчера гора грязной посуды так и стоит на дренажной полке мойки. Посудомоечная машина сломалась и не работает уже давным-давно. Мусорный бачок полон – в нем набралось столько мусора, что его крышка уже не закрывается, а пахнет от него так, будто в нем кто-то сдох. Не понимаю, почему в доме всегда не убрано и везде такая грязь, ведь маме все равно больше не надо ничего делать. Когда у меня будет свой собственный дом, в нем всегда будут чистота и порядок, и в каждой комнате будет включенный в розетку освежитель воздуха.

Я начинаю чувствовать, что проголодалась, делаю себе шоколадные хлопья с молоком (слава богу, что существуют хлопья… ведь иногда я ем их и на завтрак, и на ужин!) и несу свою миску в гостиную. Здесь я включаю телевизор, поставив громкость на минимум, как мне велели, и начинаю переключать каналы, пока не натыкаюсь на мультик.

К тому времени когда в гостиной появляется одетый в пижаму папа, я уже успела просидеть в одиночестве один час и двадцать девять минут из моего дня рождения. Хотя папа и встал поздно, вид у него усталый, а под глазами видны глубокие морщины.

– Доброе утро, именинница, – говорит он. – Прости, что заспался, – мы с мамой вчера поздно легли спать. – Он гладит меня по голове одной из своих огромных рук, и я закрываю глаза, желая, чтобы это длилось вечно. Но это длится недолго, и папа говорит: – Нам с мамой было некогда купить тебе подарок. Но по дороге в зоопарк мы остановимся у магазина и купим тебе что-нибудь симпатичное – как тебе такой расклад?

Я выдавливаю из себя улыбку, но в горле у меня застревает ком.

– Когда мы отправимся в зоопарк? – спрашиваю я, потому что ехать туда надо долго, и меня беспокоит, что время моего дня рождения летит без толку.

– Давай сначала узнаем, как себя чувствует мама, – говорит папа и, шаркая, идет на кухню.

Поскольку у меня нет ни одного подарка, который надо было бы развернуть, я решаю, что было бы лучше подняться к себе и одеться. Мне хотелось надеть свое красное платье, то, у которого перед отделан бантиками, но оказывается, что оно все еще лежит в корзине для грязной одежды и белья. По моим подсчетам выходит, что оно находится там уже шестнадцать недель и два дня. Я знаю это так точно, потому что последний раз я надевала его, когда мы ездили к бабушке на Пасху. Визит прошел не очень-то хорошо. Бабушка не любит маму, и ей плохо удается это скрывать (в отличие от меня – у меня отлично получается делать вид, будто я чувствую одно, в то время как на самом деле я чувствую нечто совсем другое). Мы пробыли у бабушки всего два часа, а потом папа сказал, что нам надо ехать домой. Пока мама демонстративно вышагивала со двора по подъездной дороге, бабушка, стоя на крыльце, потянула папу за руку к себе поближе и прошипела ему на ухо:

– Я тебе уже говорила – ее я не желаю здесь принимать. – Думаю, она говорила о маме. А может быть, обо мне. Надеюсь, что все-таки не обо мне.

Как бы то ни было, мне надо принарядиться по случаю моего дня рождения. В конце концов я останавливаю выбор на синей юбке в складку и зеленой футболке, вид которой всегда напоминает мне попугая нашего ближайшего соседа. Как-то раз он сбежал, вылетев в окно, и именно я заметила его два дня спустя, когда он сидел на ветке цветущего вишневого дерева в саду за нашим домом. Папа накинул на попугая посудное полотенце, взял его в руки и отнес к хозяину. Наш сосед был так рад, что подарил мне пакетик ирисок на патоке. Это был один из самых лучших дней в моей жизни.

Моя синяя юбка в складку здорово измята, но мне лучше не пытаться ее погладить, потому что, когда я попробовала погладить юбку от моей школьной формы и прожгла в ней дыру, мама просто ВЗБЕСИЛАСЬ. Кстати, о маме – она наконец-то встала, и я слышу, как она идет по площадке второго этажа. Когда она проходит мимо моей двери, я затаиваю дыхание, молясь о том, чтобы она ко мне не зашла. К счастью, так оно и происходит. Я быстро одеваюсь, потом иду в ванную, чтобы умыться. Чистя зубы, я слышу, как мама кричит на папу. Ее голос доносится даже до второго этажа. Я затыкаю уши, потому что не хочу это слышать; должно быть, ужасно так беситься еще до того, как начался день. Как мне хочется, чтобы папа постоял за себя – постоял за нас обоих, – но он никогда этого не делает. Думаю, он тоже боится мамы.

Ее крики продолжаются долго, так что я остаюсь на втором этаже, где опасности нет. В конце концов в мою комнату входит папа. Вид у него измотанный – совсем как у меня после тренировки в гимнастическом кружке. Он сообщает мне, что мы все-таки не поедем в зоопарк, потому что мама плохо себя чувствует и мы должны остаться дома и ухаживать за ней. Я киваю, хотя мой подбородок дрожит от сдерживаемых слез. Но есть и хорошая новость, продолжает папа, бросая пачку меню, по которым можно заказать на дом еду из ресторана, – на обед я могу заказать все, что хочу.

К тому времени когда доставляют заказанную еду, мама уже опять легла в кровать, так что за обедом нас оказывается только двое: папа и я – именно так я и предпочитаю. Папа говорит, что ему не хочется есть, что делает обед еще лучше, потому что раз он не голоден, вся двенадцатидюймовая пицца достанется мне одной. Я уплетаю ее с жадностью, оторвав толстый ломтик, вгрызаясь в хрустящую корочку и при этом не обращая ни малейшего внимания на то, что расплавленный сыр выдавливается из-под нее мне на подбородок и повисает на нем. Я знаю, что ем, как настоящая свинья, но ничего не могу с собой поделать – несмотря на съеденную мною миску шоколадных хлопьев, у меня такое чувство, будто мой желудок не насытится никогда. Вонзив зубы во второй ломтик пиццы, я начинаю думать, что, возможно, этот день рождения не так уж и плох. У меня бывали дни рождения намного, намного хуже.

8

Хлоя

– Я тебя умоляю, Хлоя, будь реалисткой – неужели ты и в самом деле думаешь, что тебе удастся все это провернуть?

Я сжала руки в кулаки, так что ногти вонзились в ладони.

– Разумеется, Брайан. Зачем бы я стала попусту тратить свое время, представляя тебе этот проект декораций, если бы не считала, что его можно воплотить в жизнь?

Мне следовало бы предвидеть, что у Брайана Донахью, нашего заведующего постановочной частью, реакция будет именно такой. Наши с ним отношения были непростыми все те полтора года, которые прошли с тех пор, как он пришел в театральную труппу. Работа Брайана связана с составлением и соблюдением календарно-постановочных планов, смет и внутреннего распорядка – и он показал себя умелым и на редкость внимательным организатором. Но когда речь заходила о более широкой картине, мне иногда казалось, что он не понимает главного – что такое творчество и как вообще работает артистический ум.

– Само собой, если ты считаешь, что тебе не хватает воображения, чтобы постичь мой замысел…

– Дело вовсе не в этом, – проворчал Брайан. – Просто я считаю, что твой проект слишком амбициозен.

Взгляды всех собравшихся в офисе снова устремились на макет, стоящий на столе между Брайаном и мной, сделанный со скрупулезной точностью макет задуманных мною декораций, на изготовление которого у меня ушло несколько недель – не говоря уже о рисовании эскизов мизансцен, компьютерном моделировании эскизов декораций и десятках набросков в перспективе, то есть всего того, что предшествовало созданию этого макета. Я знала, что мой замысел смел, но такой же смелой была и пьеса, которую мы собирались поставить. Написанная молодой, но удостоенной нескольких премий актрисой, ставшей драматургом и имеющей многочисленных подписчиков в Инстаграме, пьеса «Невроз» представляла собой проникающее в самую суть и заставляющее задуматься исследование душевного расстройства, не скованное обычными ограничениями, которые налагает наличие сюжета и временной последовательности событий. Право на постановку этой пьесы театр получил в результате жесткой конкурентной борьбы, и, хотя до премьеры оставались еще месяцы и месяцы, театральные критики уже оттачивали свои карандаши.

– А что об этом думаешь ты, Ричард? – спросила я, повернувшись к нашему художественному руководителю. Человек блестящего и глубокого ума, давно и крайне успешно работающий в области современного театра, Ричард Уэстлейк был моим наставником с тех самых пор, как я пришла в его театр прямо с университетской скамьи, имея только степень по художественному оформлению сцены и опыт работы, насчитывающий всего несколько недель. Я начинала как девочка на побегушках, исполняющая указания и поручения любого подразделения театра, которому требовались мои услуги. Но с годами я, усердно работая, дослужилась до моей нынешней должности главного художника-постановщика. Я любила эту свою работу и вкладывала душу в каждую нашу постановку, но на нынешний проект театра я, безусловно, потратила больше времени и творческих усилий, чем на любой из прежних, и трудилась над ним с куда большими пылом и страстью.

Ричард пригладил волосы, остановив руку на затылке.

– По-моему, это великолепно, – сказал он. – Остроумное использование сценического люка-провала, рамная конструкция, нависающая над сценой, создавая эффект замкнутого пространства, вызывающего клаустрофобию, огромное вращающееся зеркало, отражающее основанный на интроспекции характер пьесы… все это оригинально, способствует полному погружению зрителя в спектакль и невероятно смело. Думаю, здесь ты создала альтернативную реальность, а не просто декорации для сцены.

От облегчения мое сердце едва не выпрыгнуло из груди.

– Спасибо, Ричард. Я рада, что ты разделяешь мою концепцию, – с нажимом сказала я.

– Постановка этой пьесы потребует от каждого из нас полной самоотдачи и огромного труда, – продолжал Ричард. – Но если мы добьемся успеха, о нас заговорят все СМИ, а мы все знаем, что означает такая мощная реклама…

Я кивнула.

– Сборы от продажи билетов взлетят до небес.

– Эти декорации обойдутся нам недешево, – сказал Брайан, нервно дергая себя за кожу на горле. – По моим прикидкам, на них уйдет почти четверть годовой сметы расходов на постановки. С такими затратами мы не можем позволить этому спектаклю потерпеть провал.

– В таком случае нам всем придется выложиться по полной, – сказал Ричард. – Ты готова к этому, Хлоя?

Я прижала руку к сердцу.

– Обещаю тебе, Ричард, что я положу на это все силы и ни перед чем не остановлюсь.

* * *

Едва лишь совещание закончилось, как я схватила макет декораций и поспешила назад в свою студию, где вердикта с тревогой ожидала Джесс, моя бесконечно терпеливая и компетентная ассистентка.

– Ну как все прошло? – нетерпеливо спросила она, пока я на своем рабочем столе сдвигала в сторону кипу набросков, чтобы освободить место для макета.

– Брайан счел, что мой проект слишком уж амбициозен.

– Идиот, – со злостью выпалила Джесс. – А он это хоть как-то конкретизировал?

– Да нет.

– Значит, ничего нового, – презрительно сказала Джесс. – Все было бы не так уж плохо, если бы он высказывал конструктивную критику, но похоже, он ругает наши идеи просто так. Возможно, таким образом он пытается оправдать свой безбожно раздутый оклад. – Она с выражением отвращения на лице швырнула на стол свою шариковую ручку. – Ты чертовски хорошо делаешь свою работу, Хлоя. Здесь это знают все – почему же это никак не может дойти до Брайана?

Мысленно я была согласна с оценкой Джесс, но по соображениям профессиональной этики не стала говорить этого вслух. Усевшись за ее стол, я расплылась в улыбке, надеясь, что эта моя улыбка выглядит не слишком уж самодовольной.

– Но, к счастью, на этот раз мнение Брайана не имело большого значения.

– Ты хочешь сказать… – с надеждой в голосе начала Джесс, но оборвала фразу.

– Я хочу сказать, что Ричард был от проекта в восторге.

Джесс радостно взвизгнула. Она лучше, чем кто бы то ни было, знала, сколько времени и сил я потратила на свой проект.

– Ричард Уэстлейк, я хочу иметь от тебя детей! – заорала она во все горло, одновременно барабаня по столу.

Я засмеялась.

– Думаю, у мужа Ричарда могли бы возникнуть некоторые возражения на сей счет.

– Эта деталь носит второстепенный характер, – сказала Джесс, быстро помахав рукой перед своим лицом. – Можешь не сомневаться, Хлоя, твои декорации сделают «Невроз» самой широко обсуждаемой постановкой нашего театра за все время его существования. Критики будут от них в полном восторге.

– Хм-м, давай пока что не будем считать, сколько мы получим премий Оливье[5], – сказала я, пристально глядя на стоящий на моем столе макет. – Я все еще не знаю, удастся ли мне превратить эту кучу картона и полистирола в настоящие декорации.

– Ой, да ладно тебе – ты же не сомневаешься в себе всерьез, не так ли?

Я пожевала свою нижнюю губу.

– Должна признаться, что, хотя в офисе Ричарда я не подавала виду, в глубине души я была готова обделаться от страха. Технически изготовить эти декорации будет невероятно сложно. Так что, возможно, Брайан и прав; возможно, мой замысел и впрямь слишком амбициозен. Но я знаю одно… я лучше умру, чем докажу его правоту.

Джесс ухмыльнулась.

– А я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

– Отлично, можешь начинать организацию моего совещания с нашей командой технарей, чтобы я смогла услышать их мнения относительно моей идеи вращающегося зеркала. Оно играет в моем проекте декораций принципиальную роль, и, если мы не сможем изготовить это зеркало, как надо, можно отказываться от всей этой концепции уже сейчас. Первым делом сверься с моим расписанием. Я знаю, на этой неделе для такого совещания нелегко будет выкроить время… да и на следующей неделе тоже.

Пока Джесс стучала по клавишам своего компьютера, я начала просматривать содержимое моего лотка входящих бумаг и нахмурилась, наткнувшись на предложение, касающееся цены изготовления по нашему заказу пары французских окон. Предлагаемая фирмой-поставщиком цена была куда выше, чем я ожидала, и я мысленно отметила, что надо будет связаться с этим поставщиком и постараться сбить цену. Если добиться этого мне не удастся, я должна буду снизить технические требования к окнам. В конечном итоге театр – это бизнес, и мне было необходимо внимательно следить за балансом его доходов и расходов, хотя это и давалось мне нелегко. Я потерла виски, думая обо всех делах, которые мне еще надо будет сделать на этой неделе. Я знала, что должна буду постоянно отслеживать ситуацию, не давая ей выйти из-под контроля, потому что, когда я чувствую, что не справляюсь и у меня начинается стресс, мой мозг словно окутывает густой туман, лишающий меня и способности логически мыслить, и сил.

Остаток дня пролетел в водовороте дел. Я провела затянувшуюся на целую вечность встречу с главным механиком театра, обсудив хитроумную систему тросов, разработанную им для сложного процесса смены декораций для мюзикла, который мы должны были скоро показать. Затем я нанесла визит художникам-декораторам, чтобы посмотреть, как идет работа над написанием предназначенных для той же постановки задников по моим эскизам. На обед я съела салат, одновременно обшаривая «иБэй» в поисках винтажной ткани, необходимой мне для мудборда[6], над которым я сейчас трудилась. Затем посмотрела всю генеральную репетицию спектакля, премьера которого должна была состояться вот-вот, а потом еще и задержалась, чтобы руководить внесением последних небольших корректив в оформление сцены.

С работы я ушла уже совершенно измотанная. Бредя от станции к дому, я с нетерпением ожидала встречи с Меган и предвкушала, как буду рассказывать ей о своей небольшой победе над Брайаном. Только придя домой и обнаружив, что там темно и пусто, я наконец вспомнила – сегодня у Меган в клинике вечерняя смена. А на обеденном столе в кухне я нашла торопливо нацарапанную записку, в которой Сэмми сообщала, что отправляется на вечеринку по случаю запуска в продажу новой линии ювелирных украшений и вернется домой поздно. Раздраженная тем, что мне придется провести вечер в одиночестве, и слишком усталая, чтобы что-то готовить, я положила на тарелку немного сыра и крекеров и съела их, смотря телевизор. К десяти часам глаза у меня уже закрывались, и я поднялась на второй этаж, чтобы по-быстрому принять душ и рухнуть в постель. Пока я засыпала, мой мозг по-прежнему бурлил идеями относительно нашей новой постановки.

* * *

Какая-то сила медленно высасывала из моих легких воздух. Рот мой широко раскрылся в отчаянной попытке вздохнуть, руки царапали душащее меня пуховое одеяло. Комната вокруг меня тонула во мраке, но я чувствовала, как у моего носа клубится черный дым. И слышала треск пламени, лижущего снаружи дверь моей спальни. Мне было страшно, невыносимо страшно. Охваченная смятением, я плохо понимала, что происходит. Мне было ясно одно – надо бежать, спасаться любой ценой. Я скинула с себя одеяло и вскочила с кровати. Комната ходила ходуном, словно корабль во время качки, и у меня начала кружиться голова. Я инстинктивно знала – спуститься по лестнице невозможно, и повернулась к окну; виднеющийся в нем мягкий свет далеких уличных фонарей указывал мне путь к безопасности. Нетвердой походкой бредя к окну, я чувствовала лихорадочный стук своего сердца, который, казалось, исходил не из моей груди, а откуда-то извне, словно кто-то колотил в дверь. Внезапно я споткнулась обо что-то, лежащее на полу, и у меня чуть не подкосились ноги, но я вытянутой рукой схватилась за какой-то предмет меблировки и умудрилась не упасть. Я упорно двигалась в сторону окна, подгоняемая ревом пламени и звуками моего собственного сбивчивого дыхания. Добиралась я целую вечность, но когда наконец достигла цели, раздвинуть тонкие прозрачные занавески и поднять оконную раму было уже легко. Задрав подол ночной рубашки, я перебросила одну ногу через подоконник и приготовилась к прыжку в находящийся далеко внизу сад…

* * *

Проснувшись, я почувствовала, что моя левая рука совершенно онемела от локтя до плеча, как будто на нее всю ночь давила какая-то невидимая тяжесть. Я села на кровати, чувствуя странную усталость, еще более сильную, чем та, которую испытывала, ложась спать. В щель между занавесками струился неяркий свет, а в комнате вокруг меня царил разгром. Накрытый чехлом из набивного ситца пуфик был опрокинут, и несколько предметов, прежде находившихся на туалетном столике: мой лак для волос, коробка с бумажными носовыми платками и все мои кисточки для нанесения макияжа, – валялись там и сям, разбросанные по всему полу. Первой мыслью, пронесшейся в моем мозгу, было то, что в доме побывал грабитель. Затем мое внимание привлекло движение – прозрачная занавеска, развевающаяся на ветру, который дул из открытого окна. Хотя то, что происходило минувшей ночью, я помнила лишь крайне смутно, я ощутила смесь ужаса и отвращения, едва не вызвавшую у меня тошноту. От пронзившей мое сознание уверенности меня бросило в дрожь. Я знала, что все это означает: то, что уже бывало со мной раньше, начиналось опять.

9

Очень осторожно я разворачиваю бумажный пакет, помня, что должна буду использовать его еще шесть раз прежде, чем его можно будет выбросить в мусор. Как ни странно, всякий раз открывая этот пакет, я ловлю себя на мысли, что гадаю: что лежит внутри? Странно это потому, что каждый день, с тех самых пор как я учусь в школе Святого Свитуна, я ем на обед одно и то же. Два сандвича из белого хлеба с сыром и ломтиками маринованных огурцов и одно яблоко.

И дело не в том, что я не люблю сыр или маринованные огурцы – просто было бы здорово хотя бы иногда получать на обед что-нибудь другое. Даже если бы сандвичи были не квадратными, как всегда, а просто разрезанными на треугольники. Или если бы у меня были красивая розовая коробка для школьных обедов с нарисованными на крышке диснеевскими персонажами и такая же фляжка. Тогда сандвичи хотя бы не расплющивались в моем школьном ранце. Но я не должна жаловаться, ведь в Африке есть маленькие дети, которым вообще нечего есть на обед, – по крайней мере, так говорит мама.

День сегодня солнечный и теплый, так что я сижу под большим дубом на площадке для игр. Обычно я обедаю вместе с Лиамом, у которого самая белая кожа, которую я когда-либо видела, и жуткая экзема (иногда он так сильно расчесывает пораженные места, что выступает кровь – фу!). Но сегодня Лиама нет – из-за болезни он остался дома, так что я обедаю одна, без него. Мне это, в общем-то, все равно, ведь с Лиамом не очень-то интересно – иногда он ведет себя как маленький, и ему никогда не хочется делать то, чего хочется мне, например, прыгать через скакалку или плести гирлянды из маргариток. К сожалению, мне придется довольствоваться его обществом, пока не подвернется что-нибудь получше.

После обеда у нас английский – это один из моих самых любимых уроков. Мисс Пикеринг говорит, что я самый вдумчивый читатель в ее классе. Мисс Пикеринг очень добрая и красивая. Однажды она одолжила мне свой носовой платок, когда у меня вдруг начался насморк и потекло из носа, а своего платка у меня не было. Это был замечательный носовой платок с оборками по краям и ее инициалами в одном из уголков: ХДП. Я спросила ее, что означают эти инициалы, и она мне ответила: «Харриет Джейн Пикеринг». Я случайно унесла платок домой, и мисс Пикеринг так и не попросила меня его вернуть. Я храню его под кроватью в алюминиевой коробке из-под печенья вместе со всеми остальными своими сокровищами.

Сейчас мы читаем «Таинственный сад»[7]. Мисс Пикеринг ходит по классу, так что каждый из нас получает возможность немного почитать вслух. Я уже прочла «Таинственный сад», но не имею ничего против того, чтобы перечитать эту книгу, потому что она у меня одна из самых любимых. Как бы мне хотелось, чтобы и у меня самой появилось какое-нибудь тайное местечко, куда я могла бы ходить и где меня никто не смог бы найти, но думаю, у меня куда больше шансов получить завтра сандвичи с яйцами и майонезом!

Когда в три часа звенит звонок, я быстро вскакиваю со стула и бегу к стенной вешалке для верхней одежды, чтобы оказаться там раньше всех остальных. Мы живем всего в пятнадцати минутах ходьбы от моей школы, но, если я прихожу домой позже, мама сердится. Когда я снимаю с крючка на стене свой ранец, мисс Пикеринг зовет меня по имени и говорит, что ей надо коротко со мной переговорить. Я этого еще не знаю, но то, что она мне говорит, изменит мою жизнь навсегда.

* * *

На следующее утро мне так не терпится оказаться в школе, что я всю дорогу бегу! Сидя за своей партой, я чувствую себя крутой, потому что я единственная из всех учеников в классе, кто знает, что сейчас произойдет. Когда в класс входит мисс Пикеринг, как всегда, неся под мышкой журнал, она приходит не одна, а держа за руку девочку ростом чуть ниже меня с лицом в форме сердечка и огненно-рыжими волосами. Она одета не в школьную форму, как все мы, а в платье в сине-белую полоску, расклешенное внизу и выглядящее так, будто оно стоило кучу денег. Вместо ранца она держит в руках сумку-кисет, к которому пристрочены крупные буквы, составляющие ее имя: АНУК. Ее большие голубые глаза широко раскрыты, и она оглядывается по сторонам. Нас здесь двадцать шесть, а она одна, так что полагаю, ей сейчас страшно.

– Ребята, хочу представить вам нашу новую ученицу, – говорит мисс Пикеринг. – Ее зовут Анук, не могли бы вы все сказать ей: «Доброе утро»?

– Доброе утро, Ану-ук, – выпеваем мы хором.

– Привет, – отвечает она с сильным французским акцентом и таким милым голоском, что мне хочется заплакать.

– Я знаю, что семестр начался еще на прошлой неделе, но Анук приехала издалека, из Франции, поэтому она немного и опоздала, – говорит мисс Пикеринг. Затем она поворачивается ко мне, и я стараюсь выглядеть выше – сижу прямо-прямо и тяну вверх подбородок… вот он, мой звездный час! – Я подумала и решила, что было бы неплохо, если бы я дала кому-то из вас очень важное поручение – помогать Анук, пока она здесь не освоится. – Мисс Пикеринг улыбается и просит меня подойти. Краешком глаза я вижу, что Элинор Харди злобно смотрит на меня с прищуром – ни дать ни взять кошка, подстерегающая птичку. Готова поспорить на что угодно – если бы она могла, то сожрала бы меня живьем. Я рада, что она мне завидует, – ведь она постоянно меня донимает. Как-то раз она нарочно засунула мне в волосы клубничную жвачку, и маме пришлось ножницами ее выстригать. А еще она сказала, что от меня мерзко пахнет. Мисс Пикеринг услышала ее и заставила извиниться. Элинор это очень не понравилось.

Мисс Пикеринг берет руку Анук и вкладывает ее в мою. Рука у Анук маленькая и немножко влажная. Когда я веду ее к моей парте, мне жутко нравится то, как все ученики смотрят на нас. Я показываю на свободный стул рядом с моим, который мисс Пикеринг, должно быть, поставила здесь перед тем, как вечером пойти домой.

– Не бойся, – шепчу я Анук, когда она садится и расправляет свое красивое платье на коленях. – Я о тебе позабочусь.

10

Меган

Я ощутила легкую дрожь, вызванную приятным волнением – а может быть, это была просто похоть, – когда увидела среди входящих электронных писем и-мейл от него. От: Питера Чемберса. Тема: Комитет по этике. Пит хирург-ортопед, и я познакомилась с ним четыре месяца назад, в самый первый день моей работы в больнице, когда он зашел в больничную аптеку, чтобы задать уточняющий вопрос по поводу антикоагулянта, который он прописал больному. Наша беседа была недолгой, но он произвел на меня неизгладимое впечатление.

Пита нельзя было назвать красивым в общепринятом смысле этого слова – черты его лица были слишком неправильными. Но у него было мускулистое тело, а от глаз лучиками расходились морщинки вплоть до самых ушей, так что казалось, что он улыбается, даже когда это было не так. А еще он обладал потрясающей харизмой, этакой аурой всемогущества, которая мне показалась невероятно сексуальной. По-видимому, это присуще многим хирургам, хотя пока что я еще знаю их в недостаточном количестве, чтобы подтвердить эту мою гипотезу или опровергнуть ее. После нашей первой встречи в аптеке мы с ним не раз случайно встречались друг с другом и в больнице, и рядом с ней. Пит, казалось, всегда был рад меня видеть – и даже чуть-чуть со мной флиртовал, – однако наличия на его безымянном пальце платинового обручального кольца было достаточно, чтобы убивать в зародыше любые романтические помыслы на его счет, которые у меня, возможно, и возникали. Хотя я и нахожусь в активном поиске, у меня есть строгий моральный кодекс – и отношения с женатыми мужчинами для меня табу.

Мы с Питом оба являлись членами больничного Комитета по этике – мультидисциплинарной площадки для обсуждения вопросов этического плана, влияющих на оказание помощи пациентам; собственно, Пит в данный момент был исполняющим обязанности председателя этого комитета. Вскоре после того, как я начала работать в больнице, Комитет распространил призыв к вступлению в его ряды новых членов, и я решила, что это будет хорошим способом поддерживать контакты с коллегами из других отделений, а также украсит мое резюме. Комитет заседал раз в квартал, и сегодня во второй половине дня мне предстояло участвовать в его заседании впервые.

Я кликнула по электронному письму Пита, и оно тут же открылось.

«Привет, Меган!

Пишу, чтобы удостовериться, что ты придешь на сегодняшнее заседание. В составе Комитета пока нет специалиста по фармацевтике, так что твое участие в его работе будет очень полезным. Не знаю, когда у тебя заканчивается смена, но после заседания некоторые из членов Комитета вместе идут куда-нибудь, чтобы немного выпить, и мы будем более чем рады, если ты пойдешь с нами.

Пит».

Я кликнула «Ответить».

«Я с нетерпением ожидаю сегодняшнего заседания и буду рада внести посильный вклад в работу Комитета. Предложение выпить звучит заманчиво. Возвращаюсь к работе:)

Меган».

Заседание Комитета оказалось куда интереснее, чем я ожидала. Сегодня обсуждались вопросы установления критериев, которым должны соответствовать пациенты с почечной недостаточностью, чтобы быть включенными в лист ожидания пересадки почки, а также озабоченность врачебного персонала больницы тем, что на очередность оказания хирургической помощи тем или другим пациентам, включенным в лист ожидания плановых операций, влияет давление со стороны местных СМИ. До начала заседания у меня не было возможности поговорить с Питом – он был слишком поглощен беседой с одним из старших специалистов по клиническим исследованиям, – но как только оно началось, он тепло меня поприветствовал и, похоже, с огромным интересом слушал то, что я имела сказать о токсическом воздействии некоторых препаратов на пациентов с хроническими болезнями почек. Заседание закончилось около пяти, большинство его участников сразу же ушли, и только несколько человек задержались, болтая между собой. Поставив кружку, из которой я пила кофе, обратно на поднос, я подумала, что, возможно, никто так никуда и не пойдет, чтобы выпить, но тут рядом со мной возник Пит.

– Ну что, идем в паб? – спросил он, слегка приподняв брови.

Я кивнула.

– Веди. Я за тобой.

И только когда мы уже шли по коридору, я заметила, что за нами никто не идет.

– А остальные встретят нас уже там? – спросила я Пита.

Он открыл дверь, выходящую на парковку, и галантно отступил в сторону, пропуская меня вперед. Когда я проходила мимо него, наши тела на миг соприкоснулись, и я почувствовала аромат его лосьона после бритья, в котором преобладали цитрусовые нотки.

– Боюсь, там будем только мы. Я не знал, что у всех остальных имелись другие дела. Надеюсь, ты не слишком разочарована.

– Я нисколько не разочарована, – ответила я, подавляя улыбку.

Мы направились не в «Митру», ближайшее к больнице питейное заведение и обычное место сборищ работающих в больнице врачей. Вместо него Пит повел меня в элитарный и дорогой гастропаб «Три короля», расположенный в десяти минутах ходьбы. Поскольку была пятница, клиентов здесь было довольно много, однако Пит сумел добыть нам столик на антресольном этаже, вдали от гула голосов, так что мы могли слышать друг друга. Он заказал у бармена первую порцию выпивки и принес ее наверх, после чего мы какое-то время обменивались больничными сплетнями, говорили о том, как прошло заседание Комитета, и обсуждали нового руководителя отделения онкологии, который, похоже, кое-кого раздражал.

– Итак, как тебе нравится твоя новая работа? – спросил он, когда мы приступили к нашей второй порции напитков, причем он настоял на том, чтобы заплатить и за нее. – Это ведь твоя первая должность в больнице?

Я кивнула.

– Я в полном восторге, хотя посменный график работы оказался более утомительным, чем я ожидала.

– Да, он сбивает биологические часы организма и здорово мешает общению с друзьями и походам в свет, но ты еще молода – ты к этому привыкнешь, – сказал он, и в уголках его голубых глаз собрались очаровательные морщинки. Потом провел большим пальцем по краю своего пинтового пивного бокала. – А твоя вторая половинка тоже работает в области медицины?

Я покачала головой.

– Вообще-то говоря, у меня нет спутника жизни.

– В самом деле? Мне удивительно это слышать.

Я почувствовала, как на моих щеках расцветает смущенный румянец.

– Думаю, я еще не встретила того, кто бы мне подошел. А как насчет тебя? Твоя жена тоже врач?

– Нет, она юрист. – На его челюсти заходили желваки. – Но судя по тому, куда все движется, она скоро перестанет быть моей женой.

Его откровенное признание застало меня врасплох. Мы с Питом, в общем-то, не были друзьями, для этого мы были знакомы друг с другом недостаточно долго, и мне показалось странным, что он вот так мне доверился, разве что… У меня вдруг началось трепетание в груди, как будто там била крылышками каким-то образом попавшая туда бабочка.

– В самом деле? – сказала я, не зная, как правильно реагировать на такое признание.

Он печально улыбнулся.

– У Фионы и у меня уже давно две разные жизни. Когда-то нам казалось, что мы могли бы исправить дело, но в конце концов нам обоим стало ясно, что наши попытки ни к чему не приведут.

– Мне очень жаль это слышать.

– Не надо об этом жалеть. – Он посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. Я ощущала тепло, исходящее от его бедра, которое почти касалось моего.

Я прочистила горло.

– А у вас с Фионой есть дети?

– Да, двое – сын и дочь. Они оба сейчас учатся в частной школе-пансионе.

– Разве ты по ним не скучаешь?

– Скучаю отчаянно. Я бы предпочел, чтобы они жили дома, вместе с нами, но Фиона считает, что это нецелесообразно, поскольку мы оба работаем допоздна. Правда, детям нравится их нынешняя жизнь, и они оба учатся невероятно успешно. Если честно, это даже хорошо, что они сейчас не дома, потому что из-за наших с Фионой натянутых отношений атмосфера там весьма напряженная. – Он положил руки на стол ладонями вниз. – Но я не буду утомлять тебя рассказами об удручающем состоянии моего брака. Ты уроженка Лондона?

– Нет, я выросла в Ригейте, в графстве Саррей. Мы жили там в основном потому, что оттуда недалеко ездить в аэропорт Гатвик. Папа раньше был пилотом в одной крупной авиакомпании, а мама работала стюардессой – до тех пор, пока не родила меня. – Я замолчала, рисуя в голове мысленный образ моих родителей. – Они по-настоящему влюблены друг в друга даже после сорока лет брака. Представь себе, они даже держатся за руки, когда вместе закупают продукты или ходят по магазинам.

Пит улыбнулся.

– По-моему, это прекрасно. А как насчет братьев и сестер?

– У меня один брат, младший. Он тоже летчик.

– А почему ты решила нарушить вашу семейную традицию и выбрала карьеру клинического фармацевта?

– Мне хорошо давались точные и естественные науки, и я хотела стать кем-то, кто будет помогать людям. Я знала точно, что не смогу продержаться десять лет, которые уходят на обучение и подготовку полноценного врача, так что фармацевтика показалась мне вторым по привлекательности полем деятельности, ненамного уступающим тому, чем занимается врач.

– Мудрое решение. Фармацевтика – это одна из наиболее быстро развивающихся отраслей здравоохранения, так что в этой сфере открываются блестящие перспективы. – Пит поднял свой осушенный бокал. – Повторим? Или у тебя есть какие-то другие дела?

* * *

Было уже поздно, когда мы вышли на улицу, оба немного подшофе. Когда мы прощались друг с другом у станции метро, Пит попросил у меня номер моего телефона. Что в этом плохого? – подумала я и набрала свой номер на его мобильнике.

Всю дорогу до дома я улыбалась. Мне не терпелось рассказать об этом вечере Хлое. Я несколько раз упоминала Пита в наших с ней беседах, и она знала, что я им немного увлечена… ну, вообще-то увлечена весьма и весьма сильно. Прошло уже дня два с тех пор, как я видела ее в последний раз, и я знала, что сейчас она очень занята на работе. Она участвовала в масштабном проекте – ее театр готовил постановку пьесы, в которой речь шла о душевной болезни, эта постановка включала в себя всевозможные сложные сценические эффекты, и когда я говорила с ней в последний раз, она, похоже, была здорово из-за этого напряжена. Возможно, мне надо предложить ей вместе пойти куда-нибудь после работы, чтобы расслабиться. Я даже могла бы пригласить и Сэмми. После ее переезда к нам прошло уже две недели, и инцидент с фотоальбомом теперь уже казался чем-то далеким и неважным. Разумеется, с тех пор ни я, ни она его не касались. Я была уверена, что Сэмми ничего не рассказала об этой истории Хлое, иначе Хлоя бы мне сказала.

Когда я пришла домой незадолго до одиннадцати, свет в кухне все еще горел. За столом в одиночестве сидела Сэмми и пила чай из ромашки.

– Привет, Меган, почему ты сегодня так припозднилась? Что, возникла какая-то чрезвычайная ситуация на работе? – спросила она, пока я наполняла чайник водой из-под крана.

Я открыла одну из кухонных полок, ища фарфоровую кружку, которую Хлоя подарила мне на новоселье. Она была украшена надписью «Лучшей в мире подруге», окруженной множеством розовых сердечек. Это была часть нашей с Хлоей шуточной игры, состоящей в том, чтобы покупать друг другу что-нибудь безвкусное с надписями о «лучших подругах», причем чем более слащавый будет у подарка вид, тем лучше. И тут я увидела: из этой самой кружки уже пьет Сэмми. Я ощутила укол раздражения, но быстро подавила его, сказав себе, что это с моей стороны просто ребячество – ведь речь идет всего-навсего о какой-то кружке.

– Да нет, – ответила я ей, беря упаковку чайных пакетиков – с настоящим, а не ромашковым чаем; я терпеть не могу эту дрянь. – Я была в пабе – пила пиво с одним из моих коллег.

Сэмми закусила нижнюю губу, как будто ее что-то беспокоило.

– Ах, вот как. Просто Хлоя говорила, что сегодня вечером ты собираешься пойти с ней на занятие йогой.

Я шлепнула себя по лбу.

– Черт, это совершенно вылетело у меня из головы. Хлоя сильно разозлилась?

– Уверена, что она тебя простит. Ведь именно так и поступают лучшие подруги, не правда ли? – сказала Сэмми, заведя руку за шею и рассыпав свои невероятно блестящие волосы по плечам, словно в рекламе шампуня. – Она отправила тебе текстовое сообщение, спрашивая, не опаздываешь ли ты, но ты на него не ответила.

Я застонала от досады, вспомнив, что выключила на своем телефоне звук на время заседания Комитета по этике и забыла включить его обратно, когда мы с Питом отправились в паб.

– Я знаю, с каким нетерпением Хлоя ждала этого сеанса йоги. В голове не укладывается, что ей пришлось пропустить его из-за меня, – пробормотала я, не в силах поверить, что я сделала такую глупость.

– О, она его не пропустила, – сказала Сэмми. – Вместо тебя с ней пошла я.

Я нахмурилась.

– Не знала, что ты увлекаешься йогой.

– Я и не увлекалась. Это был мой первый сеанс, и должна сказать, что мне это очень, очень понравилось. – Я уловила в ее глазах искорку какого-то чувства – удовольствия и жалости, слившихся воедино. – Я сказала Хлое, что пойду с ней и на следующей неделе, если она не будет против.

– Хорошая мысль, – бодро сказала я, как будто это меня нисколько не волновало. И встала из-за стола. – Мне следует пойти к ней и извиниться. Где она – у себя?

Сэмми широко зевнула, продемонстрировав красную влажную внутренность своего рта.

– На твоем месте я бы подождала до утра. Хлоя уже давным-давно легла, и сейчас она наверняка спит.

Проигнорировав этот совет, я поднялась по лестнице и остановилась на площадке второго этажа, чтобы проверить, видна ли под дверью спальни Хлои полоска света, но ее там не оказалось. Я знала, что, когда она отправится завтра утром на работу, я буду все еще спать, и отметила про себя, что надо будет послать ей текстовое сообщение, как только я проснусь. Я терпеть не могла подводить или разочаровывать людей, особенно если речь шла о моей лучшей подруге.

11

Звенит школьный звонок, оповещающий об окончании сегодняшних уроков, и мое сердце радостно трепещет. Я чувствую себя такой счастливой, потому что вместо того, чтобы, как всегда, спешить домой, к маме, я иду на ужин в дом Анук! Меня никто не приглашал к себе домой с третьего класса, так что я охвачена ТАКИМ восторгом! Прошло пятнадцать дней и шесть часов с тех пор, как я познакомилась с Анук, и за это время моя жизнь уже настолько изменилась! К примеру, теперь мне больше не надо проводить время в компании Лиама. Его писклявый, как у маленького ребенка, голос здорово действовал мне на нервы, а от вида его экземных струпьев у меня нередко настолько пропадал аппетит, что мне даже не хотелось есть свой обед.

Анук нравится всем, потому что она хорошенькая и к тому же иностранка, да и волосы у нее – умереть, не встать. И какую-то часть этих всеобщих симпатий наши ученики начинают переносить и на меня! Во время обеденного перерыва они теперь уже даже говорят со мной, а когда на уроках физкультуры набирают команды для игр, меня выбирают уже не в последнюю очередь. Но относятся ко мне хорошо не все. Элинор Харди все так же говорит и делает мне гадости. На днях она заявила, что я, дескать, страдаю нездоровым любопытством, просто потому, что, когда Анук надо было пойти в туалет, я пошла вместе с ней. Какая глупость! Ведь оставь я Анук одну хоть на секунду, я бы плохо выполняла поручение, которое дала мне мисс Пикеринг, что, разве не так?

Мама Анук – ее зовут Люси – ждет нас у школьных ворот. Она, как и Анук, небольшого роста и хорошенькая, но французского акцента у нее нет. Она рассказала мне, что родилась в Англии, но, когда ей было чуть за двадцать, переехала во Францию, чтобы изучать французский язык, живя в семьях и присматривая за их детьми. Тогда-то она и познакомилась с папой Анук. А потом компания, в которой он работает, решила отправить его в Англию… Как же я этому рада!

Дом у Анук огромный. Ворота там работают на электричестве и с шипением открываются сами, гараж большой – на три машины. Внутри дома полно новенькой мебели, и везде расставлены большие вазы с цветами, благодаря чему во всем доме пахнет, как в саду. Когда Анук сказала: приходи к нам на ужин, – я подумала, что мы будем есть гамбургеры с говяжьими котлетами или суп, которыми я в основном ужинаю дома, но оказывается, что Люси приготовила что-то называемое кас-су-ле. Оно состоит из толстых колбасок и маленькой коричневой фасоли в густом соусе из сока жареного мяса, который вкуснее любого соуса, который я когда-либо пробовала в жизни. А на десерт шоколадный мусс, причем приготовленный не из пакетика, а вручную, из шоколада и прочих ингредиентов, с самого нуля! Мне очень хочется добавки, но, когда Люси спрашивает, не хочу ли я еще, я отвечаю: нет, спасибо. Не хочу, чтобы она думала, будто я обжора.

Люси всегда так добра к Анук. Мне ужасно нравится, как она называет Анук «солнышко» и «мой ангел». Моя мама никогда бы не назвала меня «мой ангел». Для нее я сам дьявол. А когда Анук проливает черносмородиновый сок, залив им весь стол, Люси просто улыбается и вытирает его тряпкой. Мне бы за такое мама так врезала! А еще мне, скорее всего, пришлось бы и слизывать то, что я пролила, языком, как когда я опрокинула бутылку с уксусом.

После ужина мы идем в комнату Анук, чтобы поиграть. Стены здесь выкрашены розовой краской, а еще у нее над кроватью есть шикарная воздушная противомоскитная сетка и собственный телевизор. Мы какое-то время играем с ее кукольным домом, а затем Анук спрашивает меня, можно ли ей заплести мне волосы в косы. Это так приятно – сидеть на ее красивом мягком диване, стоящем под самым окном, пока она нянчится со мной. Волосы у меня немного спутаны, но похоже, Анук это нисколько не напрягает. Потом я дарю ей изготовленную мною фенечку как символ дружбы. Фенька фиолетово-розовая, потому что я знаю – это ее любимые цвета.

– Лучшие подруги навсегда? – спрашивает она, когда я повязываю фенечку на ее запястье. Я чувствую себя такой счастливой, что могла бы заплакать. У меня такое чувство, будто внутри меня вдруг расправилось нечто тугое и морщинистое – так свою головку обращает к солнцу цветок.

– Лучшие друзья навсегда, – отвечаю я. Затем бросаю взгляд на будильник Анук с изображением диснеевской Золушки на циферблате, и внезапно у меня перехватывает дыхание и начинает кружиться голова, как будто большая стрелка на часах душит меня. Я должна была вернуться домой восемнадцать минут назад. Вскочив на ноги, я говорю Анук, что мне пора идти.

Люси я говорю, что вполне могу пройтись пешком, потому что живу недалеко, но она настаивает на том, чтобы подвезти меня на своей машине. Что ж, это значит, что я могу провести с Анук еще десять минут, но потом я прошу Люси высадить меня в конце нашей улицы, потому что она не должна заглядывать в наш дом. Мой план состоит в том, чтобы открыть входную дверь ключом, который висит на шнурке у меня на шее, и прошмыгнуть наверх так, чтобы не увидела мама. Но она подстерегает меня, словно крокодил на берегу реки.

– Где ты была? – рявкает она, набрасываясь на меня, едва я вхожу в дом.

– Ты знаешь, где я была, – отвечаю я. – В доме Анук.

– Не умничай мне тут, – говорит она. – Ты должна была вернуться полчаса назад. Я вся извелась от беспокойства.

Мы с ней обе знаем, что это неправда. Она была бы счастлива, если бы я не вернулась домой никогда.

Затем из гостиной доносится голос папы:

– Оставь ее в покое, Джанин, она уже дома, и этого достаточно.

Мама делает шаг назад, словно на этот раз она в кои-то веки послушает папу. Я отворачиваюсь от нее и иду к лестнице. И тут она замечает, что я теперь выгляжу немного иначе.

– Кто сделал это с твоими волосами? – говорит она, схватив меня за косу и дернув ее назад с такой силой, что я чуть не падаю на спину.

– Анук, – отвечаю я, изо всех сил пытаясь говорить так, чтобы мой голос не дрожал.

Мама смеется жутким холодным смехом, точь-в-точь как смеется в фильме Круэлла де Виль[8].

– Тебе что, никто не говорил, что нельзя сделать из говна конфетку? – Я не понимаю, что она хочет этим сказать, но многое из того, что говорит мама, непонятно мне вообще. – Мне надоело слышать об этой чертовой Анук, – шипит она, обдавая мое лицо своим вонючим дыханием. – Долго это не продлится – но ты и сама это знаешь, верно? – Она разжимает кулак, ладонью сильно бьет меня по голове, и несколько секунд мои глаза не видят ничего, кроме искр. – А теперь прочь с моих глаз, – говорит она. – Видеть тебя не могу. Повторять не буду.

12

Хлоя

Вы когда-нибудь просыпались утром, чувствуя себя из рук вон плохо с самого первого момента? У меня сегодня был как раз такой день. Я все еще была немного раздражена тем, что Меган вчера меня продинамила. Мы говорили о том, что надо начать ходить на занятия йогой, уже давно. Это была идея Мег – она знала, что на работе у меня жуткая запарка, и считала, что йога поможет мне расслабиться. Должна сказать, что меня удивляет, что она меня так подвела – это совсем на нее не похоже. Но я рада, что Сэмми вызвалась пойти со мной вместо нее. Мне вовсе не улыбалось являться на сеанс одной и быть в зале единственной, кто понятия не имеет, чем занимаются все остальные и что надо делать. Я с удовольствием провела время с Сэмми – на первый взгляд она кажется немного замкнутой, но при более близком знакомстве становится понятно, что она очень и очень милая.

По крайней мере, утром Меган прислала мне сообщение с извинениями. Оказывается, она пошла в паб, чтобы выпить с одним из хирургов, работающих вместе с ней, и совершенно забыла о нашей договоренности пойти на йогу. Еще она написала, что расскажет больше, когда увидит меня, но кто знает, когда это случится. Странное дело, но теперь, когда мы живем вместе, мы, как мне кажется, говорим друг с другом меньше, чем когда жили в разных графствах. Наверное, тут ничего нельзя поделать, ведь в последние дни нам обеим приходится проводить массу времени на работе.

Я чувствовала себя довольно нервозно и не в своей тарелке, когда готовилась отправиться в театр, хотя ночью спала хорошо; по крайней мере, мне так кажется. Мне совсем не хотелось идти на работу, что на меня не похоже. Срок завершения работы над декорациями для «Невроза» быстро приближался, а надо было сделать еще такую уйму дел. Когда я вполне осознала всю масштабность задачи, которую я себе поставила, вся эйфория, которую я почувствовала, когда Ричард Уэстлейк одобрил мой проект, быстро сошла на нет. Как любил напоминать мне Брайан, от этой постановки ожидали столь многого, что не дай бог сделать что-то не так. Об авторе пьесы газеты каждую неделю писали на первых полосах благодаря ее активно разворачивающемуся роману с британским режиссером, который был старше ее на двадцать лет. Это вкупе с тем фактом, что на главную роль был назначен молодой и никому не известный актер, создавало вокруг предстоящей постановки невероятный ажиотаж. Билеты расходились с ошеломляющей быстротой, и сотруднику театра, отвечающему за связи с прессой, уже названивали журналисты. Брайан ежеминутно капал мне на мозги, и я знала – если я превышу расходы по смете хотя бы на один пенс или не сумею реализовать какую-то часть своего проекта оформления сцены, он сделается совершенно невыносим. Я любила свою работу, но иногда мне становилось физически нехорошо при мысли обо всем том огромном вале проблем, которые мне приходилось решать каждый день.

* * *

Айвор, наш директор цеха декорационно-технических работ, смотрел на меня так, словно я предложила ему отдать мне свою почку.

– О, нет, из этого ничего не выйдет, – сказал он, высвобождая языком остатки пищи, застрявшие между зубами и пристально вглядываясь в эскиз, разложенный перед ним на столе. – Будет куда проще, если мы будем вращать сцену, а не само это зеркало.

– Но, Айвор, как я уже повторяла тебе не раз, мне необходимо, чтобы вращалось именно зеркало, иначе весь эффект пропадет. – Я надавила на глаза основаниями ладоней – почему, почему, черт возьми, я все время чувствую себя такой усталой? – Не может быть, чтобы ты и твои ребята не смогли воплотить это в жизнь.

Я с некоторым раздражением ждала, пока он мысленно производил какие-то расчеты. Айвор работал в нашем театре уже так давно, что стал неотъемлемой его частью. Он руководил всеми сторонами процесса сооружения декораций и отвечал как за работу всей нашей штатной команды техников и технологов, так и за отношения с подрядчиками со стороны. Когда я только еще начинала работу в театре, он был со мною невероятно снисходителен и терпелив и щедро делился со мной своими познаниями. За это я всегда буду ему благодарна. Но нередко он вел себя немного по-бабски. Качал головой, цокал языком, одновременно уверяя меня, что мои проекты никак нельзя реализовать, во всяком случае, в том виде, в каком предлагаю их я. Но потом он уходил, какое-то время думал и в конце концов неизменно объявлял, что теперь ему стало ясно, как решить проблему, которая всего-навсего несколько дней назад казалась ему совершенно непреодолимой. Это раздражало, особенно сегодня, когда я чувствовала себя не в своей тарелке, но Айвор всегда работал именно так, и я ничего не могла с этим поделать.

Наконец он заговорил.

– Я вот что тебе скажу, – начал он, дернув себя за подбородок. – Оставь мне этот твой эскиз, и после того как у меня появится возможность хорошенько обдумать все возможные варианты, я загляну к тебе еще раз.

– Отлично, но, Айвор… – я улыбнулась ему самой умилительной из арсенала моих улыбок, – прошу тебя, не мешкай с решением этой проблемы слишком уж долго, потому что часики-то тикают, время идет. Прогоны пьесы должны начаться уже в следующем месяце.

Он кивнул, скатывая эскиз в рулон.

– Я посмотрю, что тут можно сделать, но я тебе ничего не обещаю, – сказал он со своей всегдашней уклончивостью, которая меня так раздражала.

Возвратившись в свою студию, я узнала еще одну неприятную новость. Одним из ключевых предметов реквизита был стул, сидя на котором главный герой должен был произносить монологи, представляющие собой потоки сознания. Этому стулу предстояло оставаться на сцене на протяжении всего спектакля, и я хотела, чтобы он выглядел по-настоящему ярким и интересным – знаковым и притягивающим взгляд, но в то же время не слишком отвлекающим внимание публики от всего остального.

Стараясь не выходить за бюджетные рамки, я потратила много часов (причем немало и в выходные), прочесывая магазины, торгующие подержанными вещами и антиквариатом, в поисках такого стула, который подошел бы мне по всем статьям. В конце концов я нашла его на малоизвестном сайте – огромный стул в стиле барокко, целиком изготовленный из прозрачного плексигласа. Его доставили в театр утром, но, сняв с него защитную обертку, в которую он был упакован, я к своей колоссальной досаде обнаружила, что во время транспортировки один из плексигласовых подлокотников отломился. Поначалу мне казалось, что дело еще можно исправить, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что ремонту этот стул не подлежит. Оказалось, что он существовал в одном-единственном экземпляре – его изготовил один учившийся на дизайнера студент еще в девяностых годах, – так что раздобыть второй такой же было невозможно, и теперь мне надо будет нарисовать какой-то новый эскиз.

Разглядывая ставший непригодным стул, я чувствовала жуткое стеснение в груди и колики в животе. Сейчас мне хотелось одного – расслабиться с чашкой успокаивающего мятного чая, но на это у меня просто не было времени.

Мне в который уже раз пришлось вкалывать допоздна, и домой я пришла такая измотанная, что у меня не было сил даже поесть. Меган не было – она где-то пропадала, а где, бог весть, ведь я совершенно перестала ориентироваться в ее рабочем графике, – Сэмми же лежала на диване в гостиной, одетая в пижаму и эффектный дизайнерский халат с характерным зигзагообразным узором бренда «Миссони». Было приятно видеть, что она в кои-то веки спустилась в гостиную – ведь чаще всего она проводила вечера, уединившись в своей крошечной спальне. По ее словам, она там работала, но иногда я начинала гадать, не избегает ли она нас с Меган. Я немного с ней поболтала, прежде чем извиниться за то, что оставляю ее одну, и пойти спать. Раздевшись, я почувствовала, что на меня навалилась свинцовая усталость, что-то вроде полной апатии, вызванной постоянным удлинением моего списка первоочередных дел. Это было похоже на ситуацию, в которой от тебя требуют решить алгебраическую задачку, когда твой мозг уже истощен и ты знаешь, что где-то далеко-далеко такое решение существует, но у тебя нет сил даже на то, чтобы хотя бы попытаться его найти.

* * *

Кажется, было около трех часов ночи, когда я услышала на лестнице незнакомые шаги. Я с детства испытываю патологический страх, что в дом может проникнуть кто-то чужой, и постоянно напоминала Меган, чтобы, приходя домой после вечерней смены, она непременно запирала парадную дверь на оба оборота ключа. Она так же помешана на безопасности, как и я, и до сих пор всегда так и делала… но сейчас кто-то совершенно точно поднимался по лестнице нашего дома. Шаги остановились перед дверью моей спальни, еще мгновение – и я услышала, как поворачивается дверная ручка.

– Привет, – слегка вопросительным тоном сказала я.

Ответа не последовало. Когда дверь открылась, внутри меня разверзлась бездна, из которой веяло ужасом. Ощущение было такое, слово я нахожусь на американских горках в тот самый момент, когда вагонетка достигла самой высокой их точки и стремительно несется к виднеющейся далеко внизу земле. Резкое изменение в направлении перегрузок перемешало все мои внутренние органы, и кишки у меня сотрясались так, будто в них провалилось мое колотящееся сердце.

Последовало долгое молчание, а затем я, к своему ужасу, почувствовала, как матрас за моей спиной прогнулся и сзади меня обхватила пара сильных рук. Я одеревенела от страха, с трудом веря, что все это происходит на самом деле. Единственное, что я еще могла делать, – это дышать, но всякий раз, когда я делала выдох и пыталась вздохнуть, опять руки сжимали меня все сильнее, пока я не утратила возможность набирать в легкие достаточное количество воздуха. Я попробовала закричать, но не смогла издать ни звука. Попробовала бороться, но мои руки и ноги сковал полный паралич.

Не знаю, как долго это продолжалось, но внезапно, без всякого предупреждения, тиски разжались. Я тут же вскочила на ноги и двинулась к окну. Бросив взгляд назад, на кровать, я увидела, что там никого нет, но подушки валяются в беспорядке, а пуховое одеяло скомканной грудой лежит на полу. На мгновение я почувствовала облегчение, но тут в молочной полумгле брезжащего рассвета мои глаза разглядели неясную фигуру, стоящую в противоположном углу. Ее глаза с нависшими веками были желтыми, как у аллигатора, и медленно двигались туда-сюда, оглядывая, примеряясь. Губы мерзкого существа кривились в глумливой усмешке, сотрясаясь, словно через них был пропущен электрический ток, а над ними ритмично раздувались и сужались ноздри багрового носа. Внезапно его рот раскрылся – широкая круглая полость, подергивающаяся и дрожащая, с виднеющимся в ней непристойно движущимся вверх-вниз языком, красной мясистой задней стенкой горла и нитями слюны. Изо рта исторгся долгий медленный вздох, как будто воздух вырвался из глубокого подземелья, где он был заперт многие века.

В следующую секунду существо набросилось на меня и, схватив меня за горло, впечатало в стену с обоями, сделанными по эскизу Уильяма Морриса. Я видела, как от его тела исходят мерзкие испарения, клубами поднимающиеся в воздух подобно древесному дыму и проникающие в мой рот, и превратившиеся в желе глаза. Затем его губы прижались к моим, а покрытая чешуей рука залезла под мою ночную рубашку. Меня захлестнула волна отвращения. Неужели моя жизнь закончится вот так? – подумала я, чувствуя, как глаза мои обжигают слезы.

Проснувшись поутру, вырванная из сна неодобрительным дребезжанием будильника, я, слава богу, была цела и невредима – по крайней мере, физически. Только фиолетовые тени у меня под глазами говорили о том, как ужасно и мучительно прошла для меня минувшая ночь. Глядя на себя в зеркало трюмо, я поняла, что мне нужно с кем-то об этом поговорить. Но точно не с Томом. Наши с ним отношения еще только начинались, так что он, чего доброго, ударится в панику, а я не хотела его отпугнуть. Есть только один человек, который поймет, что со мной происходит. Ведь мы с ней уже переживали такое.

13

Меган

Я смотрела на него не отрываясь, когда он вошел обратно в мою спальню после того, как сходил в туалет. В голове у меня было ощущение какой-то легкости – головокружительной смеси из ликования и бесшабашности. Грудь у него была широкая, покрытая густыми завитками темно-рыжих волос, бедра сильные и мускулистые от ежедневных поездок на работу на велосипеде, и вдобавок ко всему этому в постели он был выше всяких похвал.

Можете мне поверить, вставая сегодня утром, я и не помышляла о том, что у меня будет секс с Питом Чемберсом. Хотя я и дала ему номер своего мобильника, за девять дней, что прошли с того вечера в пабе, он ни разу не попытался со мной связаться, а на работе я видела его мельком всего один раз – он быстро шел по коридору и отрывисто давал указания издерганной на вид операционной медсестре, трусящей рядом с ним. И вдруг сегодня утром ни с того ни с сего он позвонил и спросил, не найдется ли у меня времени для позднего завтрака с ним в Клэпхеме через час. Сегодня воскресенье, и я планировала провести день, делая долго копившиеся домашние дела – подстригая газон, на котором трава уже доходила до лодыжек, прибираясь в спальне, а еще у меня собралось столько грязной одежды и белья, что пришлось бы гонять стиральную машину два раза – все это было утомительно и скучно, но проделать это надо было давным-давно. К тому же Пит давал мне слишком мало времени – я едва успевала вымыть голову и просушить волосы феном. Но несмотря на все это, сказала я себе, было бы здорово увидеть его опять.

Как и в тот вечер в пабе, наша беседа с самого начала текла легко, естественно и непринужденно. Но я все равно заметила, что мое дыхание стало куда более поверхностным, чем обычно, и его то и дело перехватывало, когда я начинала говорить. Как правило, я довольно осторожна с малознакомыми людьми, особенно если речь идет о мужчинах, к которым я питаю романтический интерес. Полагаю, это своего рода защитный механизм. Но с Питом я чувствовала себя так, как будто сбросила верхний слой кожи, как будто все мои осмотрительность и сдержанность куда-то испарились. Мы говорили обо всем и вся – о моей прошлогодней поездке в Австралию, чтобы повидать родню, и о моем давнем желании вступить в ряды «Врачей без границ»; о его пристрастии к красному вину и планах проехать по всей Америке на велосипеде. Когда я завела речь о его жене, он рассказал мне, что уже консультировался с адвокатом, ведущим дела о разводах, и уверил, что постановление суда о его разводе – это только вопрос времени. Должна признаться, что какая-та часть меня не желала вообще ничего знать о Фионе – женщине, которая владела им бог знает сколько лет, – но другой части было необходимо такое знание, потому что, как я уже говорила, я не путаюсь с женатыми мужчинами.

Когда два часа спустя мы вышли из кафе, думаю, мы оба знали, что будем делать теперь. Я просто не ожидала, что это случится тут же, здесь и сейчас. Не успела я понять, что происходит, как руки Пита обхватили мою голову, а пальцы зарылись в волосы. Я страстно обняла его за шею, приглашая поцеловать меня, – и он поцеловал. Губы у него были мягкие, полные, а кончиком языка он дразняще водил по внутренней стороне моей нижней губы, что я нашла невыносимо эротичным.

Через какое-то время Пит прервал наш поцелуй, отступил назад, окинул меня голодным, горящим возбуждением взглядом и предложил «продолжить это там, где нам не будут мешать». Особо уговаривать меня ему не пришлось. Разумеется, это должно было произойти у меня дома – не могли же мы отправиться в дом к нему, ведь там как-никак находилась Фиона. К счастью, дом № 46 был сегодня в полном моем распоряжении – Хлоя проводила выходные у Тома, а Сэмми находилась во Франции, где собирала материал и изучала факты для статьи о буднях парижского модного ателье.

Теперь, когда Пит без слов лег на кровать рядом со мной, я с нетерпением ожидала, что мы поговорим еще, однако он сразу же заснул. С довольным вздохом я положила голову ему на грудь возле ключицы и уставилась на его правую руку, лежащую у меня бедре, гадая, сколько жизней спасли эти длинные, до странности изящные и нежные пальцы. Через несколько минут я снова устремила взгляд на его лицо, любуясь его волевым, хотя и не бросающимся в глаза подбородком и россыпью рыжих веснушек на его переносице. Мы пролежали вот так в обнимку менее двадцати минут, когда он внезапно проснулся.

– Который час? – хрипло спросил он.

Я взяла с тумбочки мой мобильник и подняла его так, что его экран могли видеть мы оба.

– Два тридцать… черт, – пробормотал он, вскочив с кровати, и начал искать свое нижнее белье, которое мы в порыве страсти затолкали ногами под кровать.

Я села на кровати.

– Тебе действительно так уж необходимо уходить прямо сейчас?

Он посмотрел на меня с извиняющейся гримасой.

– Мне очень неудобно вот так убегать, но я договорился встретиться с одним из моих друзей в три часа. Прости, Меган, мне надо было сказать тебе об этом раньше.

Я почувствовала острое разочарование. Ведь я предполагала, что мы проведем вместе весь остаток дня.

– Неужели ты не можешь позвонить ему и отменить эту встречу?

– Вообще-то нет, ведь мы запланировали ее уже давно. Он мой старый друг, и я не могу его подвести. – Он натянул свои матерчатые трусы, затем наклонился над кроватью и провел пальцем по моей скуле. – Нам надо будет это повторить. – Он улыбнулся мальчишеской улыбкой. – И я имею в виду не только секс. Возможно, в следующий раз я смог бы сводить тебя на ужин.

Я тоже улыбнулась.

– Звучит заманчиво.

Он отвернулся от меня, снял со спинки стула свои джинсы и поспешно надел и их.

– Тебе нет нужды вставать, – сказал он и двинулся к двери, держа в руке футболку. – Я могу выйти и сам.

Я снова легла и стала слушать, как он бегом спускается по лестнице. Затем послышался щелчок замка парадной двери, и я осталась одна.

14

Мы жили так, как живем теперь, не всегда. Раньше мы были нормальной семьей: мама, папа и я. В доме все было чистым и опрятным, и от всего, что я носила, пахло смягчителем для ткани. На ужин мы ели настоящую домашнюю еду, а в летние каникулы ездили в Испанию. У папы всегда были веселые искорки в глазах, а не та досада, которая написана на его лице сейчас, как будто кто-то сделал ему «крапивку», – а мама… мама была такой, какими и должны быть мамы: ласковой, доброй и часто улыбалась. Но потом случилась Плохая Вещь, и все рассыпалось в прах.

Я была потрясена не меньше остальных. Мне пришлось какое-то время не ходить в школу и все такое. Папа даже отвез меня к психологу. Я думала, это будет здорово – рассказывать ей о себе, но через какое-то время у меня появилось ощущение, что психолог пытается сделать мне подножку. Так что в конце концов вместо того, чтобы сказать ей правду, я сказала то, что, как мне казалось, она хотела от меня услышать. Я думала, что так я смогу добиться, чтобы она сказала папе, что мне не надо ходить к ней и дальше. И знаете, что… это сработало! Тогда-то я и поняла, что я куда умнее, чем думают другие. Теперь я иногда смотрю на себя в зеркало и удивляюсь тому, что они не видят, какая я на самом деле; думаю, большинство людей довольно глупы.

Я понимаю, почему мама и папа после этой истории немного свихнулись – любой бы слетел с катушек, если бы это случилось с ним. Но я правда думала, что через какое-то время – через полгода или около того – все вернется в нормальное русло. Но этого не произошло. Ситуация только ухудшалась и ухудшалась.

Когда мама ударила меня в первый раз, я едва могла поверить, что она это сделала. До того как произошла Плохая Вещь, меня никогда никто даже не шлепал – даже когда я вырвала из горшков всю мамину герань, потому что мне захотелось сделать свои собственные духи из ее лепестков. Но теперь она дает мне затрещины, толкает изо всех сил, царапает… а однажды мама даже вырвала у меня большой клок волос. И не заставляйте меня говорить, какими словами она меня обзывает… мама обзывает меня такими словами, о которых я даже никогда не слыхала. Не знаю, откуда она столько их берет! Папа делает вид, будто не видит того, что происходит, но он все прекрасно знает. Как можно жить в одном доме с мамой и мной и ничего не знать?

Я научилась разным уловкам, чтобы все было не так плохо. Дома я стараюсь быть как можно более тихой и незаметной – так мама может забыть о моем существовании. Иногда я даже не дышу, надеясь исчезнуть в одной из трещин на стенах. А еще встаю очень-очень рано, чтобы уйти в школу до того, как проснется мама. Сегодня утром я пришла еще до того, как сторож открыл школьные ворота! Сейчас я нахожусь в нашем классе, и здесь, кроме меня, нет никого, кроме мисс Пикеринг… какое блаженство! Мисс Пикеринг называет меня своей Специальной Маленькой Помощницей, и сегодня я помогаю ей расставлять баночки с краской для урока рисования.

– Как у тебя идут дела с Анук? – спрашивает она, устанавливая мольберт.

– О, мисс, Анук – это самое лучшее, что когда-либо было у меня в жизни, – отвечаю я. – Мы с ней лучшие подруги.

Мисс Пикеринг улыбается мне – улыбкой, сияющей, точно падающая звезда.

– Это прекрасная новость. Я знала, что могу положиться на мою Специальную Маленькую Помощницу, когда поручила тебе сделать так, чтобы наша новенькая чувствовала себя здесь как дома. Наверное, ты с нетерпением ждешь экскурсии, которая состоится у нас на следующей неделе? Уверена, тебе очень понравится у моря. Сначала мы осмотрим тамошний замок, а потом на пляже у нас будет пикник. – Она чешет щеку, как будто ей надо сказать мне что-то, а она совсем этого не хочет. – Кстати, по-моему, твои родители еще не заплатили за эту экскурсию, не так ли? Это не очень-то дорого – мы хотели сделать так, чтобы все в классе смогли принять в ней участие.

– Я отнесла письмо домой, мисс. Папа разрешил мне поехать; не знаю, почему он не дал мне денег, чтобы заплатить. – Моя нижняя губа начинает дрожать, и что-то больно сжимается в груди. И добрая, милая мисс Пикеринг тут же оказывается рядом.

– Не расстраивайся, – говорит она, мягко касаясь моего виска и притягивая меня к себе. Я делаю глубокий вдох – вдыхаю носом воздух вокруг нее. От нее пахнет клубникой, кремом и фломастерами. – Если ко вторнику твои родители так и не дадут тебе денег, чтобы заплатить за экскурсию, за тебя заплачу я, но ты никому не должна об этом говорить, иначе у меня будут неприятности, – хорошо?

– Спасибо вам, мисс, – говорю я. – И не беспокойтесь, вы можете полностью мне доверять. Я хорошо умею хранить секреты.

15

Хлоя

– Почему у тебя такое поганое настроение, Хлоя? Большую часть вечера ты просто сидела, уставившись в пространство, а когда заговорила, сделала это лишь затем, чтобы наброситься на меня.

Я крепко зажмурила глаза и моргнула.

– Я тебе уже говорила, на работе у меня сегодня был очень тяжелый день.

– У меня тоже, но я ведь не пытаюсь отыграться на тебе.

Том был прав. С моей стороны было ошибкой встретиться с ним в пабе после работы, когда нервы у меня были на пределе и я была готова накинутся на любого, кто окажется рядом, – к сожалению, на сей раз таким человеком оказался мой бойфренд. После ужасов минувшей ночи я была совершенно разбита, а тут еще Брайан доставал меня весь день из-за того, что я превысила смету расходов на реквизит для постановки шоу современного танца, которую мы должны были показать на Новый год. К тому же непрестанная задорная веселость Тома и то, как он то и дело отрывал кусочки от этикетки на пивной бутылке, рассыпая их по всему столу, начинали действовать мне на нервы.

Он подался вперед и устремил на меня взгляд своих серо-голубых глаз.

– Послушай, у меня есть идея – давай не будем и дальше терять время здесь и отправимся обратно ко мне. Возможно, ты повеселеешь, когда мы оба разденемся донага.

Я понимала, что он просто пытается разрядить атмосферу, но не смогла заставить себя даже улыбнуться. Наш первоначальный план состоял в том, чтобы я переночевала у него, но, вероятно, это все-таки нельзя было назвать хорошей идеей. Во время сна я начинала бродить, и было совершенно незачем заставлять Тома полночи не спать.

Я отставила в сторону свой коктейль из водки, сока лайма и минералки.

– Вообще-то, если ты не против, я, наверное, просто поеду домой.

На лицо Тома легла тень разочарования, от чего мне сделалось еще хуже.

– Пожалуйста, не принимай это на свой счет, дело просто в том, что мне нужно как следует выспаться. – Я скорчила извиняющуюся гримасу. – И прости меня за то, что я весь вечер вела себя как стерва. Не понимаю, как ты меня терпишь.

Он подался вперед и поцеловал меня в кончик носа.

– Причина в том, что ты мне дорога. – Он прищурился. – Ты уверена, что не заболела?

Я кивнула.

– Я просто устала, только и всего, и я всегда намного лучше сплю в своей собственной кровати.

– Вопрос снят, но постарайся не вставать завтра утром не с той ноги, хорошо?

– Конечно, постараюсь.

Том взял свою бутылку с пивом и допил ее.

– Тогда пошли. Я провожу тебя до станции.

Сидя в электричке по дороге домой, я чувствовала себя невыносимо измотанной – не просто физически усталой, а отрубившейся, как перегревшийся электроприбор. У меня не было сил даже для того, чтобы почитать газету, которую кто-то оставил на соседнем сиденье. Вместо этого я просто сидела кулем, прислонив голову к окну и считая станции, пока не пришло время выходить.

На этой неделе Меган работала в дневную смену, и я рассчитывала застать ее дома, но там была только Сэмми, быстро печатавшая что-то на своем ноутбуке, сидя в кухне за обеденным столом.

– Привет, – бодро крикнула она, когда я уронила свою сумку на пол в прихожей. – Я полагала, что эту ночь ты проведешь у Тома.

– В последнюю минуту мои планы изменились, – ответила я, входя в кухню. – Сегодня вечером ты видела Меган?

– Нет, – сказала она, отодвинув ноутбук в сторону. – Но я знаю, что сразу после работы она собиралась пойти в какой-то ресторан… по-моему, на какую-то большую вечеринку по случаю выхода на пенсию одного из их анестезиологов.

– В самом деле? – Я была удивлена. Обычно Меган предупреждала меня заранее, если на вечер у нее были какие-то планы. Может быть, она так и сделала и на сей раз, а у меня это просто вылетело из головы, хотя на меня было не похоже забывать такие вещи. Новость, которую сообщила мне Сэмми, была для меня как плевок в лицо – я очень рассчитывала на то, что Мег мне поможет. И вдруг обнаружила, что глаза мои застлала пелена слез и из-за нее я с трудом различаю предметы на кухне.

– Хлоя? – услышала я голос Сэмми. – Что с тобой?

– Ничего. – Я постаралась заставить свой голос не дрожать.

Затем послышалось царапанье ножек стула по сланцевому полу, за которым последовало прикосновение ладони Сэмми к моему плечу.

– Может, ты присядешь? Я приготовлю нам обеим ромашковый чай – я все равно собиралась включить чайник.

Я позволила Сэмми довести меня до стула и попыталась взять себя в руки, пока она готовила чай. Протягивая мне кружку, она с тревогой смотрела на мое лицо.

– Если хочешь поговорить, я с удовольствием тебя выслушаю, но, если ты считаешь, что тебе лучше будет побыть одной, я не буду мешать. Я могу закончить работу и у себя в спальне.

Но беда как раз и состояла в том, что я не знала, чего именно я хочу. Половина моего сознания испытывала ужас при мысли о том, что мне придется излить душу человеку, которого я почти не знала, вторая же его половина отчаянно желала хоть кому-то рассказать о том, что со мной происходит. В отсутствие Меган я, вероятно, могла выложить то, что меня мучило, и Сэмми, потому что чувствовала: если я сейчас же не облегчу душу, после еще одной такой же кошмарной ночи со мной случится полномасштабный нервный срыв. И, прочистив забитое слизью горло, я начала:

– Эти ужасные ночные кошмары начались, когда я была еще ребенком, – вот только они были куда хуже обычных кошмарных снов.

– В каком смысле? – спросила Сэмми, с любопытством глядя на меня.

Я обеими руками сжала кружку с ромашковым чаем – меня хоть немного успокаивал исходящий от нее жар.

– То, что, как мне чудилось, со мной происходило, выливалось в реальные физические действия с моей стороны. Мои глаза в таких случаях бывали открыты, и любой, кто на меня бы тогда смотрел, полагал бы, что я бодрствую, хотя на самом деле это было не так. Моя мама среди ночи просыпалась от моих воплей и, войдя ко мне в спальню, обнаруживала, что я отбиваюсь от воображаемого злоумышленника, который, как мне казалось, проник в наш дом, или ползаю по полу, пытаясь спастись от якобы пущенного в комнату отравляющего газа… сценарии моих кошмаров были жуткими и самыми разными.

Иногда, проснувшись, я помнила все, что произошло, но чаще всего у меня сохранялось об этом только самое смутное воспоминание. Но я видела перед собой последствия того, что творила, – разбитое зеркало, сброшенные с полок книги; как-то раз я даже повредила запястье, попытавшись пробить кулаком дыру в стене.

Я взглянула на Сэмми, которая смотрела на меня, изумленно приоткрыв рот.

– Понимаю, что это звучит дико и даже смехотворно, но уверяю тебя, в этом нет ничего смешного, когда это происходит с тобой самой.

– Разумеется, – тут же согласилась Сэмми. – По-моему, это звучит просто жутко. А ты когда-нибудь говорила об этом с кем-либо – я имею в виду врача или психотерапевта?

– После того как это произошло со мной несколько раз, мама отвела меня к нашему семейному врачу. Он назвал это «сонными страхами» – тогда-то я и услышала это выражение в первый раз. Они обычно происходят, когда человек выходит из стадии глубокого сна, и вдруг в организме запускается антистрессорная реакция типа «борьбы или бегства». В это время ты не полностью находишься в состоянии сна, но ты и не бодрствуешь. Радикального средства против таких припадков не существует, но наш семейный врач сказал, что лучше всего мне будет просто постараться избегать излишнего беспокойства и в конце концов я их перерасту.

– И ты их переросла?

– Через год или около того они действительно стали случаться реже, но полностью я от них так и не избавилась.

Сэмми явно была ошарашена.

– Значит, такое случается с тобой и теперь?

– Ничего подобного со мной не было уже очень давно. В прошлый раз это началось вновь, когда я сдавала выпускные экзамены в университете. Я изо всех сил старалась скрыть это от всех, даже от моих ближайших подруг. Но затем случилось так, что в дело вмешалась Меган. – Я замолчала и отхлебнула чаю. – Тогда мы обе жили в студенческом общежитии. Однажды ночью во время такого припадка я случайно вышла из своей комнаты, захлопнув за собой входную дверь, и в конце концов мне пришлось закончить ночь в комнате Меган. Она проснулась посреди ночи и обнаружила, что дверь, ведущая из ее комнаты в мою, распахнута, а меня в ней нет. В конце концов она отыскала меня в общей кухне. Я залезла в шкаф для хранения половых щеток и швабр и лежала там на полу в позе эмбриона, стеная и дрожа. Понятия не имею, какой именно ужас мне тогда чудился – на следующее утро он начисто выветрился из моей памяти. К счастью, Меган тогда поняла, что я все еще нахожусь в состоянии сна, хотя мои глаза и были открыты.

– С ее стороны это было мудро, – вполголоса сказала Сэмми.

– Тогда она изучала фармакологию уже три года и куда лучше разбиралась в медицине, чем большинство людей, – к тому же у Меган всегда была очень развита интуиция. К счастью, ей хватило ума не пытаться будить меня, что в таких случаях может только повредить. Вместо этого она заставила меня встать, отвела обратно в свою комнату и всю ночь присматривала за мной, чтобы я не натворила еще каких-то глупостей. Передать не могу, как стыдно мне было на следующее утро, когда Мег рассказала мне, что со мной случилось ночью. Однако в ее поведении не было ни намека на осуждение или досаду, и, когда я сказала ей, что такое время от времени случается со мной еще с тех пор, когда я была ребенком, она решила попытаться помочь мне справиться с этой проблемой. Углубленно изучив предмет, она выяснила, что именно чаще всего служит спусковым механизмом для таких эпизодов – стресс, переутомление, алкоголь, засыпание в незнакомой обстановке. И на протяжении всей моей экзаменационной сессии она следила за тем, чтобы я правильно питалась, регулярно делала перерывы в повторении изученного материала, рано ложилась спать и не пила спиртного. И это сработало; мне казалось, что я сумела положить этому конец. – Я тяжело вздохнула. – До недавних пор.

На лице Сэмми были написаны участие и тревога.

– Ты хочешь сказать, что эти припадки вернулись?

– Боюсь, что да. На работе у меня сейчас такой стресс. Я работаю над сложнейшими декорациями для очень важной постановки… это может либо дать новый импульс моей карьере, либо пустить ее под откос, пан или пропал. Мне совершенно необходимо быть на высоте, но эти сонные страхи полностью лишают меня сил. На следующий день я чувствую себя такой усталой, что почти не могу функционировать. А это вызывает у меня еще больший стресс, и…

– Получается, что ты попала в порочный круг, – закончила за меня Сэмми.

Я улыбнулась, благодарная ей за понимание.

– Дело дошло до того, что мне уже не хочется ложиться спать, потому что я боюсь, что что-нибудь натворю. – Я содрогнулась. – Мне кажется, что в одну такую ночь я попыталась вылезти из окна моей спальни.

Сэмми ахнула.

– Черт возьми, Хлоя, это же просто жуть – если бы ты выпала из этого окна, ты могла бы серьезно пострадать. – Она нахмурилась и начала накручивать на палец прядь своих длинных волос. – Уверена, Меган очень всем этим обеспокоена, не так ли?

Я облизнула нижнюю губу.

– Она не знает, что мои сонные страхи начались опять. У меня не было возможности сказать ей о них, поскольку в последнее время мы совсем не видимся друг с другом. Не знаю, в чем дело – то ли она работает сверхурочно, то ли причина в чем-то другом.

Сэмми моргнула – медленно, совсем как кошка.

– Полагаю, она занята своими отношениями с мужчиной, который недавно появился в ее жизни.

Я нахмурилась.

– С каким мужчиной?

– С хирургом, с которым она начала встречаться только что. – Она пристально на меня посмотрела. – Похоже, они увлечены друг другом не на шутку.

Я почувствовала себя уязвленной. Мы с Меган рассказывали друг другу все – по крайней мере, так было до недавних пор. Я привыкла к тому, что она подробнейшим образом рассказывает мне о каждом своем свидании, и поверить не могла, что у нее завязался настоящий роман – да еще с таким завидным кавалером, как хирург, – а мне она ничего не рассказала.

– Она ничего мне об этом не говорила, – сказала я.

Сэмми быстро прижала руку ко рту.

– Вот незадача! Надеюсь, я не наговорила лишнего.

– Нет, нет, все в порядке. Уверена, рано или поздно она собиралась мне сказать, просто в последние дни мы с ней никогда не бываем дома одновременно. – Так оно и есть – но почему бы ей не отправить мне текстовое сообщение на этот счет? Я, хмурясь, посмотрела на Сэмми. – И когда же Мег рассказала тебе об этом своем новом ухажере?

– Пару дней назад; ты тогда уже ушла на работу, и мы с Меган вместе завтракали в кухне. Она то и дело получала текстовые сообщения и всякий раз отвечала сразу. В конце концов я спросила ее, от кого они, и она ответила, что от одного из хирургов с ее работы, – и сказала, что его зовут Пит.

Теперь я была раздражена еще больше. Меган несколько раз говорила мне о Пите, и я знала, что он ей нравится. Почему же она доверилась Сэмми, женщине, которую она едва знала, а не мне, своей лучшей подруге?

– Поначалу я подумала, что он пишет ей о чем-то связанном с их работой, – продолжала Сэмми. – Но потом Меган сказала мне, что они встречаются. – Она широко раскинула руки и пожала плечами. – Извини, Хлоя, но это все, что я знаю.

Она протянула руку через стол и обхватила пальцами мою ладонь. Этот жест показался мне странным, слишком интимным, что ли, – но ведь я только что обнажила перед ней душу.

– Но хватит о Меган. Что мы будем делать, чтобы прекратить эти твои страхи? По-моему, тебе стоит еще раз сходить к врачу. Теперь, когда ты взрослая женщина, у этих ребят уже не получится просто отмахнуться от тебя, как от назойливой мухи, сказав, что ты это перерастешь. И наверняка есть что-то, что они смогут сделать.

– Не знаю, – сказала я, неловко ерзая на своем стуле. – По правде говоря, я бы предпочла каким-то образом решить эту проблему сама.

Сэмми на миг мягко сжала мою руку.

– Знаешь, Хлоя, нет ничего страшного в том, чтобы признаться, что у тебя есть проблема, и обратиться за помощью к специалисту.

Что-то в ее тоне заставило меня поднять глаза, и я заметила, как по ее лицу пробежала тень. Она была едва заметной – как крошечное облачко на ясном весеннем небе, – но ее все-таки можно было разглядеть. В следующий миг от нее уже не осталось и следа. Она отпустила мою руку и прочистила горло.

– У меня самой бывают панические атаки, – сказала она. – Не очень часто, но, когда такое все-таки случается, это порой очень изнуряет.

Я была потрясена. Сэмми так и излучала уверенность в себе и веру в свои силы, так что было нелегко представить себе, что и она может выказать какую-либо слабость или уязвимость.

– О, – ошарашенно сказала я, – мне жаль это слышать. – А тебе известно, что может послужить для них толчком?

Сэмми взяла со стола свою кружку и подула на горячий напиток.

– Стресс на работе, нелады в отношениях с мужчинами… все как обычно. С годами я научилась распознавать признаки, предвещающие такое состояние, и купировать их, прежде чем они разовьются в полномасштабную паническую атаку. – Ее глаза быстро бегали из стороны в сторону, словно мозг Сэмми пытался отмежеваться от неприятных воспоминаний. – Перелом наступил, когда я наконец поняла, что не могу справиться с этой проблемой сама и обратилась за помощью к своему врачу. Он прописал мне транквилизатор, который дал отличный эффект. Теперь мне уже редко приходится его принимать, но меня успокаивает уже одно сознание того, что он у меня есть.

– Тогда, возможно, мне все-таки стоит записаться на прием к врачу, – со смешанными чувствами сказала я.

– По-моему, это было бы очень правильным шагом с твоей стороны. – Сэмми перевела взгляд на свой открытый ноутбук. – О господи, неужели сейчас уже так поздно? Прости, Хлоя, но мне правда надо закончить эту работу до того, как я лягу спать. – Она откинула голову назад и рассмеялась. – Ох уж эти чертовы крайние сроки!

– Боже, да, конечно. – Я чувствовала себя ужасно виноватой из-за того, что отвлекла Сэмми от работы. – Думаю, я сейчас быстренько приму душ – и на боковую. – Встав из-за стола, я отнесла кружку к мойке. Вылив остатки своего чая, я сполоснула кружку под краном, и тут ко мне со спины подошла Сэмми.

– Если ты когда-нибудь опять почувствуешь, что тебе надо с кем-то поговорить, я всегда буду рада тебе помочь, – как всегда тихо и спокойно, сказала она.

Я обернулась и улыбнулась ей.

– Спасибо, Сэмми. Я правда очень тебе благодарна.

16

Меган

Я нащупала на полу мой телефон и посмотрела на время. 8.22. Все последние полчаса я пыталась заснуть опять, но мне мешал ужасающий шум под моим окном. После вчерашней вечеринки по случаю ухода на покой доктора Варма я чувствовала себя довольно скверно. Голова у меня гудела, а во рту жутко пересохло. Поначалу я вовсе не собиралась пить, но в конце концов выпила целых четыре, а может быть, и пять бокалов вина. Я предполагала просто показаться, а потом незаметно уйти – ведь я была едва знакома с доктором Вармой, – но тут в паб явился Пит, и дело кончилось тем, что я осталась там на всю ночь. К сожалению, нам не удалось провести много времени, общаясь один на один, – Пит хотел, чтобы мы держали наши отношения в секрете еще некоторое время. В больнице некоторые сотрудники были знакомы с его женой, и он не хотел, чтобы она проведала о том, что у нас с ним роман, поскольку это могло повлиять на предстоящее рассмотрение в суде дела о его разводе. По его словам, они с Фионой собирались развестись мирно, но он считал, что, узнав, что он встречается с другой, она может занять жесткую позицию – и, хотя она была адвокатом, специализирующимся не на разводах, а на делах о наследстве, она сумеет ударить его в самое больное место. Но я была не против того, чтобы подождать, – Пит того стоил. Я невольно улыбнулась, вспомнив похотливые взгляды, которые он на меня бросал, когда на нас никто не смотрел, и то, как он украдкой сжал мою ягодицу, когда мы вместе стояли в многолюдной очереди к барной стойке. Я могла бы пролежать в постели еще несколько часов, просто думая о нем, тем более что моя смена начиналась только в полдень, но шум под окном все не утихал. Я встала с кровати и заторможенно посмотрела в щель между занавесками. И поняла, откуда исходил шум: Сэмми подстригала крошечный квадратный газон перед нашим домом. По какой причине ей вдруг понадобилось делать это в такую рань, оставалось только гадать.

Я понимала, что уснуть опять мне уже не удастся, и мне отчаянно был нужен кофеин, так что я направилась на кухню. Идя туда, я заметила, что дверь спальни Хлои распахнута, а на вешалке для верхней одежды, находящейся рядом с парадной дверью, ее сумки уже нет. Ощущение было такое, будто в последнее время она уходит на работу все раньше и раньше, да и я чувствовала, что немного от нее отдалилась. Нам позарез надо было провести друг с другом какое-то время и плотно пообщаться. Мне не терпелось рассказать ей о нас с Питом лично, а не в текстовом сообщении, и я знала – она с жадностью будет выяснять у меня каждую деталь.

Сварив себе чашку крепкого кофе, я отнесла ее в сад за домом. Мы с Хлоей приобрели круглый столик на одной ножке и стулья к нему, и они были расставлены именно так, чтобы на них падали лучи раннего утреннего солнца. Шли уже последние дни лета, и сидеть здесь в одной пижаме мне было холодновато, но я полагала, что прохладный воздух поможет мне как следует проснуться.

Несмотря на стрекот газонокосилки, здесь было спокойно, и я наслаждалась уединением и пьянящим ароматом жимолости. Но не успела я выпить и половину своего кофе, как у боковой стены дома появилась Сэмми, таща за собой газонокосилку.

– Доброе утро, Меган, как прошла вечеринка? – проворковала она, увидев меня.

– Спасибо, хорошо. Правда, у меня немного болит голова. Мне совсем не помешало бы проспать допоздна.

Этот едкий намек явно не произвел на нее абсолютно никакого впечатления.

– Похоже, вчера ты неплохо повеселилась, – сказала она, подойдя ко мне с проводом в одной руке и выключателем в другой. – А хирург там был?

Я не сразу поняла, о ком она говорит.

– Там было много хирургов, – ответила я. – Доктора Варму все очень уважали.

Она звонко рассмеялась.

– Нет, глупая, я имела в виду твоего хирурга… того, которого зовут Пит, верно?

Я была озадачена. Я не помнила, чтобы я рассказывала Сэмми о Пите. С какой стати мне было это делать, когда я не рассказала о нем даже моей лучшей подруге? Должно быть, я неосознанно когда-то что-то ляпнула или же она подслушала, когда я говорила с Питом по телефону.

– Да, вообще-то он там был, но мы не так уж много времени провели вместе. Там было много и других людей, с которыми я хотела поговорить.

– Что ж, прекрасно, если у вас с ним все хорошо. – Она протянула мне провод и выключатель. – Сделай одолжение, включи это, пожалуйста, в сеть, хорошо? Раз уж я начала подстригать траву, то могу подстричь газон и здесь, позади дома.

Подавив раздраженный вздох, готовый вырваться из моей груди, я взяла у нее электрические принадлежности и отнесла их на кухню. Когда я вернулась, она стояла у сарая и регулировала высоту газонокосилки. Ее ноги под яркой разноцветной расклешенной юбкой были обнажены, и я заметила, что у нее необычайно белая кожа, сквозь которую ее вены были видны так же ясно, как реки на карте.

– Все готово, – сказала я, снова садясь на стул во внутреннем дворике. Она в ответ помахала мне рукой и включила газонокосилку.

Надо было признать, что с ее стороны было весьма любезно заняться стрижкой газона. Трава, похоже, росла не по дням, а по часам, а ни я, ни Хлоя не питали ни малейшего интереса к работе в саду. Я ощутила легкое чувство вины, глядя, как усердно пашет Сэмми. Газон в задней части сада имел немалые размеры и к тому же образовывал крутой склон на пригорке в дальнем конце сада, где стояла беседка, так что его невозможно было подстричь быстро.

Каждый раз, когда траву бралась подстригать я, я двигалась по газону наобум, и потом он бывал там и сям усеян пучками высокой травы, которую я пропустила. Сэмми же подошла к делу очень методично – она целенаправленно ходила по газону только взад и вперед, оставляя за собой аккуратные полоски ровно подстриженной травы. При этом на лице ее была написана мрачная решимость, словно она занималась не обыденной домашней рутиной, а билась над проблемой жизни и смерти, которую надо было решить любой ценой. Когда она наконец закончила приводить газон в порядок спустя минут двадцать пять, ее щеки раскраснелись, а над верхней губой появились бисеринки пота. Я поймала себя на мысли, что гадаю, почему она так и не сняла во время работы свой красивый розовый кардиган.

– Ты великолепно подстригла газон, – крикнула я ей. – Я собираюсь приготовить себе еще одну чашку кофе. А тебе что-нибудь принести?

– Спасибо, я не отказалась бы от стакана воды, – ответила она, стряхивая с лодыжек прилипшие к ним срезанные травинки.

Когда я вышла из кухни опять, Сэмми, так и не снявшая своего кардигана, сидела на одном из стульев во внутреннем дворике, закинув голову назад и подставив лицо солнечным лучам.

– Ты виделась с Хлоей до того, как она ушла сегодня на работу? – спросила я, протягивая ей стакан воды.

– Да, но очень недолго, потому что, когда я только что встала, она уже уходила. Мы почти не разговаривали, потому что она очень торопилась – хотела успеть на электричку, которая отходила в семь сорок.

– Обычно она не уходит на работу в такую рань, – заметила я, прихлебывая кофе и наслаждаясь его горьковатым привкусом.

Сэмми окинула сад ничего не упускающим ястребиным взглядом.

– Она сейчас работает в своем театре над какой-то сверхсложной и сверхважной постановкой, и думаю, она очень из-за нее переживает.

– О, да, они ставят пьесу, в которой речь идет о душевной болезни, – она говорила мне об этом пару недель назад. – Я скорчила гримасу. – Мне кажется, иногда Хлоя слишком переживает по поводу своей работы – ведь она суперталантлива, и лично у меня нет и тени сомнения в ее творческом даре.

Когда Сэмми повернулась ко мне, я физически почувствовала, как давит на меня ее взгляд. В ней чувствовалась какая-то непоколебимость, составляющее суть натуры твердокаменное ядро.

– Думаю, дело усугубляется тем, что у нее сейчас проблемы со сном, – заметила она.

– В самом деле? – хмурясь, ответила я. – Я этого не знала.

Сэмми вытянула перед собой длинные ноги, и я заметила большой, постепенно бледнеющий синяк у нее на голени.

– Да, мы с ней долго говорили об этом вчера вечером.

– Да ну? – сказала я, изучающе глядя на нее. – И что именно сказала тебе Хлоя?

– Только то, что по ночам у нее бывают эти жуткие кошмары, когда ей кажется, что ей грозит опасность, и в конце концов это выливается в реальные физические действия с ее стороны – хотя все такие опасности существуют только в ее голове.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Значит, у нее опять начались сонные страхи? – Я была удивлена – нет, потрясена – тем, что Хлоя не поделилась этой информацией со мной. Я видела, какое разрушительное действие сонные страхи оказали на нее, когда мы обе учились в университете, и мысль о том, что она переживает что-то подобное вновь, была для меня почти невыносима.

– Да, дело обстоит именно так. Бедная Хлоя, полагаю, она думала, что окончательно избавилась от них, еще когда училась в университете. – Сэмми улыбнулась мне, слегка обнажив в улыбке только передние зубы. – Она рассказала мне, что ты очень ее поддерживала, когда это случилось с ней во время выпускных экзаменов в университете.

Я пожала плечами.

– Я сделала только то, что и должны делать подруги.

Сэмми наклонилась ко мне и заговорщически понизила голос, хотя вокруг не было ни души и ее слова никто не мог услышать.

– По правде говоря, Меган, я очень за нее беспокоюсь.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхивают от угрызений совести. Я ничем не помогла Хлое, когда она так во мне нуждалась, потому что была слишком поглощена моим набирающим обороты романом с Питом. И от отчаяния она обратилась к Сэмми.

– Я сказала ей, что она должна пойти к врачу – ведь должно же быть хоть что-то, чем они могли бы ей помочь. Полагаю, тебе-то известно, какие существуют методы лечения при таких вещах, ведь так? – сказала Сэмми тоном, в котором звучали едва различимые обвинительные нотки.

– Существует несколько лекарств, которые могли бы помочь, – ответила я. – Когнитивно-поведенческая терапия также доказала свою эффективность – в общем-то, лечение надо подбирать методом проб и ошибок. Возможно также, что Хлоя сумеет справиться с этим самостоятельно, без помощи психотерапевта или врача, как она это сделала, когда мы учились в университете. – Я вздохнула, вспомнив, как нелегко пришлось тогда нам обеим.

В глазах Сэмми зажглось любопытство.

– Как ты думаешь, Хлоя рассказала Тому об этих своих страхах?

– Понятия не имею. Они вместе не так уж долго; возможно, ей неловко говорить об этом с ним.

– О, но Том показался мне очень чутким человеком, который отнесся бы к этому с пониманием, – сказала Сэмми со странной, чуть заметной улыбкой. – Было бы неплохо познакомиться с ним поближе. Мы не очень-то часто видим его в этом доме. – Она запустила пальцы в свои длинные волосы и тряхнула ими, так что они в манящем беспорядке рассыпались по ее плечам. – Быть может, мне стоит поговорить с ним об этом самой.

– Думаю, это отнюдь не самая лучшая идея, – твердо ответила я. – Хлоя сама должна решать, сообщать об этом Тому или нет.

Я начинала чувствовать себя некомфортно – создавалось впечатление, будто мы с Сэмми соревнуемся на предмет того, кто из нас способен лучше справиться с проблемой Хлои. Я потерла лоб и сказала себе не глупить. У меня было похмелье, и я чувствовала себя болезненно восприимчивой, только и всего. В мотивах моей соседки не было ничего неблаговидного – она просто старалась помочь.

– Я очень благодарна тебе, Сэмми, за то, что ты рассказала мне об этом, но впредь предоставь это мне. Я поговорю с Хлоей, и вместе мы найдем решение этой проблемы.

Сэмми долго не произносила ни слова, только смотрела на меня взглядом, в котором таилась жутковатая пустота – глаза неподвижны, рот крепко сжат. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал бесцветно, почти как у робота:

– Конечно, Меган. Ведь ты как-никак лучшая подруга Хлои.

17

Сегодня у нас в школе экскурсия. Сначала мы осмотрим замок, стоящий на вершине холма, а затем у нас будет пикник, после чего мы поиграем на пляже в английскую лапту. Вчера вечером я долго решала, что мне надеть. Мисс Пикеринг сказала, что больше всего подойдут футболка и шорты, но у меня есть только те шорты, в которых я хожу на физкультуру, так что я решила сделать шорты из пижамных брюк, отрезав от них штанины. Получилось немного неровно, но думаю, этого никто не заметит.

Папа так и не заплатил за эту экскурсию, хотя я напоминала ему миллион раз. К счастью, мисс Пикеринг дала мне денег из своего собственного кармана, как и обещала. Я отнесла их секретарю школы и сказала, что мне их дали родители, как и велела мисс Пикеринг. Очень несправедливо, что платить за меня пришлось ей, потому что наверняка школьная учительница зарабатывает меньше, чем инженер-землеустроитель. Но я рада, что она это сделала, потому что иначе мне пришлось бы остаться сидеть в классе в полном одиночестве, а это было бы та-ак стыдно!

Как только мы все являемся к школе, мисс Пикеринг велит нам построиться в колонну по двое (я, разумеется, оказываюсь в паре с Анук!). Затем мисс Пикеринг и ее помощник мистер Уайли выводят нас за ворота, где нас ждет туристический автобус. Анук, как всегда, выглядит шикарно в джинсовых шортах, футболке с рукавами-крылышками и красной шляпе от солнца с оборкой, идущей по краю полей. Кожа у нее золотистая и идеально гладкая, не то что у меня. У меня кожа похожа цветом на снятое молоко и покрыта оспинами от ветрянки. Наверняка рядом с ней я выгляжу ужасно, как какое-то колючее костлявое существо, которое живет на морском дне и никогда не видит солнечного света. Я замечаю, что у мисс Пикеринг на шее висит футляр с фотоаппаратом, и прошу ее сделать фотографию, на которой будем запечатлены Анук и я. Тогда я смогу запомнить этот день навсегда.

Первая часть экскурсии проходит очень хорошо. Замок выглядит просто потрясающе, хотя половина его и разрушена. Мисс Пикеринг разрешает нам походить по нему самостоятельно, если мы будем исследовать его в парах. Когда мы с Анук направляемся в сторону рва, Элиот спрашивает меня, можно ли ему и Санджаю пойти вместе с нами. Подумать только… со мной хочет пообщаться Элиот Паркер! До появления Анук он, насколько я помню, ни разу не сказал мне ни единого слова – даже таких, как «Привет» или «Иди отсюда».

После того как мы заканчиваем осматривать замок, мисс Пикеринг, идя во главе колонны, ведет нас на пляж. Я испытываю такую гордость, идя по набережной за руку с Анук. Мы с ней такие разные, но никто не может не заметить, что мы подходим друг другу, словно частицы пазла. Но чувство гордости быстро уступает место чувству дурноты – вероятно, из-за того, что день сегодня очень теплый, а позавтракать утром мне не удалось (мне хотелось есть, но молоко, стоявшее в холодильнике, пахло так, будто оно уже испортилось). Когда мы спускаемся по ступенькам на пляж, в голове у меня появляется странное ощущение – как будто чьи-то пальцы давят на мои глазные яблоки изнутри и сжимают их. Потом на краю моего поля зрения возникает размытое темное пятно. Я начинаю думать, не присесть ли мне лучше куда-нибудь, но тут все вокруг меня уходит куда-то вбок.

Первый человек, которого я вижу, когда прихожу в себя, это мисс Пикеринг. Она стоит на коленях на песке рядом со мной и обмахивает меня своей соломенной шляпой. Рядом с ней примостилась Анук, и в ярком солнечном свете ее волосы сияют, словно нимб. Мисс Пикеринг помогает мне сесть и дает мне выпить воды из пластиковой бутылки. Поверх ее плеча я вижу остальных учеников нашего класса, играющих в лапту вместе с мистером Уайли. Мисс Пикеринг говорит, что мне надо полежать, пока я не почувствую себя лучше, и, обращаясь к Анук, добавляет, что она, если хочет, может пойти к остальным и поиграть, но Анук отвечает, что хочет остаться здесь, со мной. Я смотрю на нее и думаю: Вот моя лучшая подруга. Даже просто произнеся эти слова про себя, я начинаю чувствовать себя намного, намного лучше.

Потом, после окончания пикника, приходит время нашего возвращения в школу. Элинор Харди стоит прямо за мной в очереди на вход в автобус и даже не дает себе труда понизить голос до шепота.

– Она такая кривляка, – говорит она. – Уверена, с ней было все в порядке, она просто притворилась, будто у нее обморок, чтобы оказаться в центре внимания. И посмотрите, что на ней надето. Один бог знает, откуда она взяла такие мерзкие шорты – они выглядят как бракованный товар из секонд-хэнда.

Я слушаю ее, и в голове у меня начинает нарастать напряжение, нечто подобное неудержимому позыву чихнуть – мои глаза что-то жжет, и я чувствую, что нос у меня подергивается. Мою грудную клетку распирает нарастающая ярость – я чувствую во рту ее металлический и слегка горелый вкус. Я сжимаю голову руками – мне это необходимо, потому что без этого мне начинает казаться, что она сейчас оторвется. Анук дергает меня за руку.

– Просто не обращай на нее внимания, – тихо, нараспев говорит она. – Она вообще ничего не соображает. – И я сразу же чувствую, как моя ярость куда-то уходит.

После того как мы выходим из автобуса около школы, я готова пойти домой пешком, как всегда, но из-за того, что на пляже я потеряла сознание, секретарь школы позвонила моей маме и попросила ее подвезти меня. Мне бы хотелось, чтобы это была не она, а папа, но тогда ему пришлось бы рано уйти с работы, а папа никогда не уходит оттуда рано. Я иногда представляю себе, как он сидит в своем офисе, когда все остальные сотрудники уже отправились домой. Он или затачивает свои карандаши, или делает цепочки из скрепок – все что угодно, лишь бы отсрочить свое возвращение домой к маме и мне. Уверена, что у него появляется неприятное чувство внизу живота, когда он садится в свою большую серебристую машину и едет домой. И у меня сейчас такое же чувство, потому что я знаю – мама может появиться здесь в любую минуту.

В школе уже не осталось никого, кроме меня и мисс Пикеринг, когда наконец появляется мама. Должно быть, она шла пешком, потому что лицо у нее красное и дышит она тяжело, словно собака, которую долго держали запертой в машине с закрытыми окнами.

Мисс Пикеринг видит сейчас маму в первый раз – раньше они не встречались. Я надеюсь, что мисс Пикеринг не замечает пятен пота у мамы под мышками и того, что ее волосы прилипли к голове с того бока, на котором она лежала. Мисс Пикеринг говорит, что теперь со мной уже все в порядке, но просит маму приглядывать за мной в течение следующих двадцати четырех часов. О, нет, только не это!

Мама кивает и говорит все, что надо говорить в таких ситуациях, но я-то вижу, что она очень зла, по ее плотно сжатым в тонкую линию губам. Когда мы прощаемся с мисс Пикеринг и отходим от нее, мамина рука лежит на моем плече, и она спрашивает, могу ли я дойти домой пешком или лучше поехать на автобусе. Но я знаю, что все это комедия, рассчитанная на мисс Пикеринг, – как только мы заворачиваем за угол, ее тон меняется, как будто на меня вдруг налетает холодный ветер.

– Ах ты эгоистичная уродка, – шипит она мне в ухо, когда мы проходим мимо газетного киоска. – Какая же ты дрянь, если заставила свою больную мать идти несколько миль пешком, чтобы отвести тебя из школы домой, когда ты прекрасно могла бы дойти и сама!

Больную? Не больную, а пьяную! Несмотря на мятный запах полоскания для рта, я чувствую, как от мамы разит винным перегаром. Она думает, я не знаю, что она пьет, но это было бы ясно и слепому. Немудрено, что ей все время хочется прилечь. Если бы не это, она, скорее всего, просто падала бы на пол.

– Это сделала не я, а секретарь школы, – говорю я ей. Неразумный шаг. В следующую секунду она бьет меня головой о ближайший фонарный столб, и я уже во второй раз за день чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

18

Хлоя

Я чувствовала горький вкус желчи, и мое горло сжимал ужас. Где я, черт возьми? Трудно было сказать, ведь в этой клетке отсутствовал свет, а глаза мои слиплись и распухли. Медленно тянулась одна минута за другой, затем мои чувства восприятия медленно, очень медленно начали возвращаться. Первым вернулось осязание, и я осознала, что сижу на чем-то холодном и очень твердом. За осязанием последовало зрение – оказывается, я находилась все-таки не в клетке, а в какой-то деревянной постройке с четырьмя деревянными подпорками по углам и окнами во всех стенах. Я осторожно ощупала поверхность под собой. Ага, оказалось, что я сижу на плитках – я чувствовала под своими пальцами раствор в швах между ними. Как только мои глаза привыкли к потемкам, что-то в воздухе вокруг меня шевельнулось, словно дуновение ветерка в жаркий день, а затем я вдруг полностью проснулась. Теперь-то я поняла, где нахожусь – на кухне дома № 46. Точнее под стоящим в ней обеденным столом.

Я рассмеялась сдавленным смехом, чувствуя облегчение и растерянность. По крайней мере, я была цела и невредима – но что, что я делала на кухне? Выползая из-под стола, я подумала: интересно, сколько времени я провела на сланцевом полу? Ноги у меня замерзли, зад онемел, так что, должно быть, я просидела там долго. Я обхватила себя руками и огляделась вокруг – посмотрела на газовую плиту, на набор кухонных ножей, торчащих из подставки, и на очистительные средства, стоящие под мойкой, – на все то, что могло причинить мне вред, если бы я сейчас уже не была в полном сознании и не отдавала себе отчета в своих действиях. Качая головой от ужаса того, что со мной происходило, я направилась обратно наверх, в свою спальню.

* * *

Меня охватила паника, когда я посмотрела на часы на моей прикроватной тумбочке и увидела, сколько сейчас времени. Затем, вспомнив, что сегодня суббота, я с великим облегчением упала обратно на подушки. И пролежала так несколько минут, вспоминая муторные события минувшей ночи и содрогаясь от омерзения при мысли о том, что же это было: какой-то жуткий призрак или воображаемый супостат, который на меня напал, или какое-то совершенно невероятное стихийное бедствие, от которого я убегала. Резко заставив себя вернуться в настоящее, я сбросила ногой одеяло и пошла за тапочками, которые оказались загнанными под туалетный столик. Надев их на ноги, я посмотрела на себя в зеркало. От вида моего лица у меня на глаза, и без того осоловелые и тусклые, навернулись слезы. На нем виднелись пятна, морщинки и везде – следы стресса, а волосы, распушившись, торчком обрамляли его, словно у клоуна. Я выглядела совершенно погано – и чувствовала себя так же. Хотя я только-только проснулась, на меня уже наваливалась темная, изматывающая усталость, словно к моему мозгу приложили отсасывающий его вещество вакуумный насос.

И тут в отражении над моим плечом я заметила кое-что очень странное. В моей спальне имелся небольшой камин, сейчас закрытый выкрашенным в белый цвет листом оргалита, а на каминной полке у меня стояли две фотографии в одинаковых оловянных рамках. Одна – селфи, на котором мы с Меган запечатлели себя на отдыхе на Ибице. На ней мы сидели на пляже, глядя, как восходит солнце. Я никогда не забуду тот вечер – он был одним из лучших в моей жизни. Но проблема была связана не с этой фотографией, а с другой – чудесным снимком, на котором мы с сестрой, маленькие девочки, были изображены рядом с нашим домом. И проблема эта состояла в том, что и сама фотография, и ее рамка куда-то пропали.

Я подошла к каминной полке и уставилась на брешь, где должна была находиться фотография моя и сестры. Я ясно видела след от ее рамки на покрывающем каминную полку тонком слое пыли. Я была совершенно сбита с толку. Я никогда не передвигала эти фото – у меня не было на то никаких причин, и я ясно помнила, что видела оба эти снимка на их всегдашних местах еще вчера вечером, когда готовилась лечь спать. У меня мелькнула было мысль, что, возможно, я куда-то переместила фотографию минувшей ночью, но я быстро отвергла это предположение. Мои сонные страхи всегда следовали одному и тому же шаблону, и взять какую-то вещь и переставить ее на другое место – нет, это совершенно не вписывалось в стереотип моих действий. Я, конечно, могла опрокинуть ее, когда отбивалась от несуществующего противника – но в таком случае она валялась бы на полу где-то рядом. А ее там не было.

Я стояла, оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, не пропало ли из комнаты что-нибудь еще, и меня мало-помалу начало охватывать странное предчувствие беды. У меня было такое чувство, будто прямо у меня над головой назревает разрушительный ураган. Я схватилась за край каминной полки. Что со мной происходит? Моя работа, мои отношения с Томом, нормальный сон… все это ускользало от меня, словно убегающие прочь морские волны. Мои мысли путались, но одна из них приходила мне на ум снова и снова: не побывал ли кто-то в моей комнате минувшей ночью? Я нахмурилась и потрясла головой. Это предположение нелепо; должно существовать какое-то другое объяснение. Мне было отчаянно необходимо поговорить об этом с моей лучшей подругой. Если кто и сумеет разобраться во всей этой истории, то это Меган с ее хладнокровным и здравым подходом к вещам. Но, к сожалению, она все выходные будет пропадать на работе. Что ж, по крайней мере, у меня есть Сэмми. Я знала, что она сейчас дома, – мне было слышно, как она ходит по кухне прямо подо мной.

* * *

– Это случилось опять, да? – сказала она, едва увидев мое лицо. – Опять сонные страхи?

– Это так бросается в глаза?

– Давай просто скажем, что твой вид говорит о том, что ночь у тебя была тяжелой. – Сэмми выдвинула из-под стола один из стульев и жестом предложила мне сесть. – Хочешь чаю?

– Кофе, пожалуйста, – или инъекцию адреналина. Тот из этих двух вариантов, который легче осуществить.

– Так погано, да?

– Ага.

Сэмми сочувственно улыбнулась.

– А ты что-нибудь из этого помнишь – я имею в виду твой кошмар?

Я запустила пальцы в свои растрепанные волосы, остро осознавая, что вид у меня сейчас просто жуткий по сравнению с Сэмми, которая, как всегда, выглядела безупречно.

– Только обрывки. Кажется, я от чего-то пряталась – а может быть, от кого-то; точно я не знаю. Проснувшись, я обнаружила, что нахожусь здесь, на кухне, и не где-нибудь, а под этим самым столом!

На лице Сэмми мелькнуло выражение ужаса.

– Но ты не помнишь, как спустилась на первый этаж?

– Не помню.

Она сочувственно покачала головой.

– Бедняжка. А я-то удивлялась – почему один из стульев оказался опрокинут, когда я зашла сюда утром.

– Был опрокинут? – Я поморщилась. – Извини, я этого даже не заметила.

– Тебе нет надобности извиняться. – Сэмми начала ложкой насыпать в кружку растворимый кофе. – Вся эта история, должно быть, действует на тебя просто чудовищно, и у меня в голове не укладывается, что тебе приходится страдать от этого с самого детства. Как это началось? Эти страхи случились из-за какого-то события или же без всяких причин?

Я рассмеялась – невесело и резко.

– О, я отлично помню, с чего все началось – с развода моих родителей. Я просто обожала своего отца, и вдруг – как гром среди ясного неба – он исчез. Думаю, мне никогда в жизни не было так страшно, как тогда. И ситуацию усугубляло то, что я держала эти свои чувства в себе, никому не говоря, каково мне. Наверное, моему мозгу пришлось искать для них какой-то выход.

Сэмми перестала готовить кофе и пристально смотрела на меня.

– И этот твой страх проявился в кошмарах?

– Думаю, да. – Я опустила взгляд на стол и начала рассеянно собирать кристаллики соли, высыпавшиеся из солемолки. – А ты поддерживаешь близкие отношения со своими родителями?

Она на секунду замялась, и, подняв глаза, я увидела, как изменилось выражение ее лица. Под придающим ему свежий вид тональным кремом и бесцветным блеском для губ проступило что-то еще: тоска, чувство одиночества, ощущение утраты… чувства, пронесшиеся по ее бледным чертам, словно слайды, которые показывает проектор.

– Моя мать умерла, и у меня нет никакой связи с отцом, – бесцветным голосом сказала она.

– Должно быть, для тебя это тяжело, – сказала я, коря себя за то, что спросила ее о родителях. – А как насчет братьев и сестер?

– У меня их нет, – ответила она, включив электрочайник. – Я была единственным ребенком. – Она ущипнула себя за переносицу. – Извини, но, если ты не против, я предпочла бы не говорить о моей семье – это вызывает у меня тяжелые воспоминания.

– Разумеется, я не против, – быстро сказала я.

Встав из-за стола, я подошла к задней двери дома. Сегодня сад выглядел особенно красиво. Бегонии полностью распустились, и я была рада увидеть, что кто-то наконец-то взял на себя труд подстричь газон.

– Знаешь, Сэмми, мне бы хотелось думать, что мы с тобой подруги, – сказала я, слыша, как в чайнике начинает закипать вода.

За моей спиной Сэмми смущенно прочистила горло.

– Мне тоже.

– Я хочу поблагодарить тебя за то, что последние пару недель ты оказывала мне такую поддержку. Мне правда очень помогало то, что я могу кому-то рассказать о своих кошмарах.

– Мне это было совсем нетрудно. Жаль только, что я не знаю какого-то конкретного средства, которое могло бы тебе помочь.

Я повернулась и посмотрела ей прямо в глаза.

– Я хочу, чтобы ты знала – ты тоже можешь со мной поговорить… если почувствуешь, что тебе это нужно. Похоже, нам обеим в прошлом иногда приходилось несладко.

Она начала было что-то говорить, взяв чайник с его подставки. И принялась наливать воду в чашку с кофе не глядя, поскольку смотрела на меня. В следующее мгновение кипяток уже обливал все ее левое предплечье. Вскрикнув от боли, она уронила чайник на кухонный стол и схватилась за обваренное предплечье правой рукой.

– Скорей, подставь его под холодную воду, – бросившись к ней, сказала я. Я видела, что в ее глазах блестят слезы, когда включила кран с холодной водой и осторожно взяла ее за руку. На ней была полотняная блузка с длинными рукавами и манжетами, туго обтягивающими запястья. – Позволь, я засучу твой рукав.

Неожиданно, ни с того ни с сего, Сэмми резко вырвала свою руку из моей.

– В этом нет нужды, – сказала она, подставив предплечье под холодную воду прямо в рукаве. Тонкая ткань сразу же промокла насквозь, еще немного – и она станет почти прозрачной. – Не могла бы ты дать мне кухонное полотенце? – попросила она. Я отвернулась, чтобы достать из ящика чистое полотенце. Когда я опять повернулась к Сэмми, она прижимала свое обваренное предплечье к груди, словно защищая его, что показалось мне странным.

– Насколько сильно ты обварилась? – спросила я. – Неужели тебе не хочется посмотреть на ожог?

– Это пустяки, – холодно сказала она. – Контакт с кипятком был совсем недолгим, и боль не такая уж сильная.

– Ну, если ты так в этом уверена, то ладно. – Я положила кухонное полотенце рядом с ней на дренажную полку мойки. – На твоем месте я подержала бы руку под холодной водой еще какое-то время, тогда будет меньше вероятности, что на коже появятся волдыри.

Сэмми кивнула и снова повернулась к мойке. В эту минуту я очень ясно чувствовала, что ей хочется, чтобы я ушла. Приблизившись к ней сзади, я взяла со стола полупустую чашку с моим кофе.

– Я пойду к себе и оденусь. Крикни мне, если тебе будет что-нибудь нужно. Если захочешь заклеить руку пластырем, то аптечка первой помощи находится в ванной.

Она посмотрела на меня пустыми глазами.

– Спасибо, Хлоя, я так и сделаю.

Поднимаясь по лестнице, я вдруг осознала, что не спросила Сэмми, знает ли она что-то о фотографии, которая пропала из моей комнаты. Неважно, не мог же снимок просто раствориться в воздухе. Наверняка рано или поздно он где-нибудь всплывет.

19

Меган

Я погладила волосы на груди Пита, просто чтобы почувствовать, как их кончики щекочут мою ладонь. Его глаза открылись, и он легко провел губами по моему плечу. Я затрепетала и прижалась к нему, наслаждаясь прикосновением его мускулистого торса к мягким изгибам моего собственного тела.

Еще пару часов назад я лежала в постели, просто наслаждаясь отдыхом и ничегонеделанием после работы в вечернюю смену. Сегодня у меня был выходной, и я планировала провести его дома, заканчивая книгу, которую читала, и вообще расслабляясь. Но тут мне вдруг позвонил Пит, сказал, что он случайно оказался поблизости, и спросил, не хочу ли я встретиться. До сих пор все наши с ним свидания проходили именно по такому шаблону: ничего не планировалось заранее, никаких заблаговременных уведомлений ни насчет места, ни насчет времени. Вместо этого он звонил или присылал текстовое сообщение, спрашивая, буду ли я свободна через полчаса или – в лучшем случае – через час. Будучи по натуре человеком, склонным все организовывать заранее, я находила это немного обескураживающим – но признаюсь, также и невероятно возбуждающим. К моменту, когда Пит добрался до Бельвью-райз, я уже изнывала от желания и втащила его в дом, словно домохозяйка, так изголодавшаяся по сексу, что она соблазняет мойщика окон. И теперь мы лежали в моей огромной кровати в блаженном объятии, следующем за сексом.

Я как раз собиралась спросить Пита, не хочет ли он остаться и поесть, когда услышала, как в замке парадной двери поворачивается ключ. И досадливо вздохнула, прижимаясь губами к левому бицепсу Пита. Хлоя была на работе, а Сэмми ушла ни свет, ни заря, спеша на какое-то мероприятие, связанное с миром моды, так что я полагала, что дом будет в полном моем распоряжении. Я уже представляла себе, как мы с Питом разглядываем полки с готовой едой в расположенной неподалеку кулинарии, потом съедаем в кухне легкий обед, после чего возвращаемся в постель для второго – а возможно, и третьего – раунда секса.

– Как ты думаешь, кто это? – сонно спросил Пит, запуская пальцы мне в волосы.

– Вероятно, моя соседка Сэмми, – ответила я. – Не ожидала, что она вернется так рано.

Мы услышали, как парадная дверь закрылась, затем до нас донеслись звуки поднимающихся по лестнице шагов.

– Черт, – пробормотала я.

Спустя несколько секунд в мою дверь постучали.

– Меган, ты здесь? – послышался голос Хлои.

– Подожди, я сейчас, – откликнулась я, вскакивая с кровати и надевая халат.

Немного приоткрыв дверь, я выглянула в щель между нею и косяком. Прошло уже несколько дней с тех пор, как я видела Хлою, и мне показалось, что она за это время заметно похудела – ее лицо теперь словно состояло из одних острых углов и было неподвижно и бледно.

– Привет, Хлоя, почему ты не на работе?

Она смотрела на меня, и было видно, что веки у нее покраснели.

– Я чувствовала себя неважно и сказала Ричарду, что остаток дня буду работать дистанционно, из дома.

– У тебя и впрямь немного измученный вид. Что с тобой?

– Ничего серьезного, просто болит голова.

– В шкафчике в ванной есть парацетамол.

– Спасибо. – Взгляд Хлои оторвался от меня и остановился на лежащем в моей кровати Пите. – Привет, – сказала она, приветственно поднимая руку.

– Привет, – ответил он. – Я друг Меган, Пит.

Губы Хлои удивленно дернулись.

– Рада познакомится с тобой, Пит. – Она снова перевела взгляд на меня. – Извини, Мег, я не знала, что ты сейчас не в той форме. Я быстренько зайду в ванную за парацетамолом, а потом спущусь опять, чтобы вам не мешать.

– Не надо, – послышался голос Пита у меня за спиной. – Мне все равно уже нужно идти.

Я резко обернулась.

– В самом деле?

Он смущенно улыбнулся.

– Мои дети возвращаются сегодня из школы-пансиона, чтобы провести выходные дома. Через полчаса мне нужно быть на вокзале Ватерлоо, чтобы встретить их и отвезти домой. Прости, мне следовало бы сказать тебе об этом раньше.

Да, черт бы тебя побрал, тебе и впрямь следовало это сделать, нечуткий ты ублюдок, – подумала я, но вслух не сказала ничего.

Закрыв за ним парадную дверь, я сразу же отправилась на поиски Хлои и нашла ее в саду за домом – она сидела за круглым столиком, ее ноутбук был открыт, но вместо того чтобы работать, она смотрела в пространство, судя по всему, полностью уйдя в свои мысли.

– Ты не против, если я посижу с тобой? – спросила я, выйдя в сад через заднюю дверь.

Она вымученно улыбнулась.

– Располагайся – и прости за то, что я вам помешала. Надеюсь, не я заставила его уйти.

– Насчет этого не беспокойся – как и сказал Пит, он не планировал у меня оставаться.

Хлоя облизнула губы, и мне показалось, что она немного нервничает.

– Сэмми мне уже сказала, что ты встречаешься с кем-то с твоей работы, но я не знала, что дело зашло уже так далеко. Пит работает хирургом в твоей больнице, верно?

– Да, он хирург-ортопед. – Я села на стул рядом с ней. Меня не удивило, что Сэмми распустила язык – у меня создалось впечатление, что за последние дни они с Хлоей сильно сблизились. – Вообще-то я хотела рассказать тебе об этом сама и просто ждала, когда у меня появится такая возможность. В последнее время мы с тобой совсем не виделись, а мне хотелось сообщить тебе обо всем лично, а не в текстовом сообщении или электронном письме.

– Я понимаю, – сказала Хлоя. – И как продвигаются ваши с ним отношения?

– По-моему, неплохо.

Она вскинула брови.

– Что-то не очень похоже на восторженную хвалу.

Я вздохнула.

– Он мне очень нравится – мне уже давно никто не нравился так сильно, – но я стараюсь не терять головы. Пока еще слишком рано, и я понятия не имею, какие чувства он ко мне питает, – по правде говоря, мы с ним не говорим о таких вещах.

– А о чем же вы тогда говорите?

Я небрежно пожала плечами.

– Ну, знаешь, как обычно… о работе… о его детях.

– У него есть дети?

– Да, восьми и тринадцати лет.

– Да ну? Он не похож на человека, дети которого уже так подросли.

– Думаю, он и его бывшая поженились рано.

– А как давно он развелся?

Я глубоко вздохнула.

– Вообще-то формально он все еще женат… и, честно говоря, они с женой проживают вместе. Но он с ней разводится.

– Ах, вот оно что. – Хлоя медленно кивнула. – А что о вашем романе думают ваши коллеги?

– Они ничего не подозревают. Пит не хочет говорить о наших с ним отношениях никому, пока дело не завершится, – боится, что его жена попытается оттяпать у него крупную сумму, если узнает, что он встречается с другой.

Хлоя оттопырила одну щеку языком, переваривая то, что я ей сказала. Я чувствовала, как от нее исходят волны неодобрения. И решила, что надо сменить тему.

– Сэмми сказала мне, что у тебя снова начались сонные страхи.

Стоило мне об этом заговорить, как все тело Хлои бессильно обмякло.

– Да, и мне очень плохо. По-моему, они стали еще хуже, чем раньше.

– И что, по-твоему, вызвало их на этот раз?

– Работа, – без обиняков сказала она. – Оформление сцены для «Невроза» сводит меня с ума. Ощущение такое, что абсолютно все идет не по плану. – Она опустила глаза и начала нервно тереть кожу на тыльной стороне своей левой ладони. – Брайан вечно капает мне на мозги из-за превышения сметы расходов, а ребята из отдела технического обеспечения только и делают, что чинят мне препятствия. Еще чуть-чуть – и я пошлю их всех на хрен.

– О, дорогая, прости меня за то, что в последнее время я ничего не делала, чтобы помочь тебе. Просто на меня столько всего навалилось. Если бы я знала, что у тебя сейчас тяжелая полоса, я бы непременно выкроила для тебя время.

Она несколько раз крепко зажмурила глаза.

– Я не в обиде. Наверняка иметь дело с Питом куда приятнее, чем со мной.

– Забудь про Пита, для меня сейчас самое важное – это ты. Нам надо найти способ перенаправить энергию твоего стресса на что-то другое, чтобы избавить тебя от кошмаров. Я не хочу, чтобы ты дошла до такого же состояния, как тогда, в университете.

– Сэмми считает, что мне надо больше времени заниматься йогой.

Меня будто что-то обожгло изнутри. Это я предложила Хлое заняться йогой для расслабления, но, похоже, Сэмми очень хотелось присвоить эти лавры себе.

Хлоя склонила голову набок и посмотрела на меня.

– А ты знала, что Сэмми страдает от панических атак?

– Нет, не знала. – Я была по-настоящему удивлена. – Мне казалось, что она не из тех, с кем это бывает, казалось, что ее буквально переполняет уверенность в себе. – Меня так и подмывало добавить: Слишком уж большая уверенность.

– Насколько я поняла, сейчас ей более или менее удается держать свое тревожное расстройство под контролем, но когда ей становится хуже, она начинает принимать прописанное ей лекарство.

– Какое именно?

– Она мне не говорила. Думаю, она вообще рассказала мне об этом только для того, чтобы я не считала себя единственной из нас трех, кто страдает психическим расстройством.

Я фыркнула.

– Едва ли ночные страхи можно считать психическим расстройством. Это один из видов расстройств сна, вызываемый перевозбуждением центральной нервной системы. Надо признать, что среди взрослых оно встречается довольно редко, но это вовсе не делает тебя ненормальной.

– Я совершенно точно иногда чувствую себя ненормальной, – пробормотала Хлоя.

– И абсолютно напрасно, – сказала ей я. – А что еще тебе абсолютно противопоказано, так это держать все в себе – так ты будешь только повышать уровень своего стресса. Ты говорила о своем состоянии с Томом?

– Нет – и я не хочу, чтобы он о нем узнал.

– Право решать, говорить ли ему об этом, принадлежит только тебе. – Я протянула руку и похлопала ее по колену. – Знаешь, что, на мой взгляд, принесло бы нам обеим огромную пользу? Как-нибудь вечером нам надо отправиться в район Саут-Бэнк и оторваться по полной… мы могли бы поужинать, зайти в парочку баров, а потом, может быть, даже пойти на танцы.

– О да, мне бы очень этого хотелось. – Ее лицо просветлело, и на миг я увидела прежнюю Хлою, беззаботную, покладистую, любящую повеселиться девушку, с которой я познакомилась в университете.

Я поднялась со стула.

– В таком случае давай я принесу сюда свой телефон, и мы запишем дату в ежедневнике.

* * *

Была середина ночи, когда я, вздрогнув, проснулась. Поначалу я не понимала, что так резко вырвало меня из забытья, но потом до меня дошло, что все дело в скрипе, с которым кто-то открывал дверь моей спальни. Я открыла глаза, и со мной едва не случился сердечный приступ. В нескольких дюймах от моей кровати стояла Хлоя. Ее глаза были открыты, но взгляд их был странно отсутствующим – они были похожи на холодные, равнодушные глаза зверя. Обе ее руки были вытянуты вперед, словно она искала, кого бы задушить.

– Хлоя? – чтобы проверить свою догадку, сказала я.

Она не отреагировала. Я вздохнула – у нее явно был приступ ее расстройства. Двигаясь медленно, чтобы не разбудить ее, я перекинула ноги через край кровати. Но стоило мне одной ногой коснуться пола, как она бросилась на меня, и мы обе опрокинулись на кровать. Ее пальцы с удивительной силой сжали мои плечи, а волосы упали мне на лицо, наполовину ослепив меня. Я понятия не имела, кого – или что – видело сейчас во мне воспаленное воображение Хлои, и на миг почувствовала легкую панику, гадая, способна ли она причинить мне вред. Но даже не додумав эту мысль до конца, я велела себе успокоиться, и хладнокровная, уравновешенная, рассудительная Меган снова взяла все под контроль.

Я была выше и сильнее Хлои, так что мне было нетрудно оторвать ее руки от моих плеч и заключить ее в крепкие, медвежьи объятия. Я держала ее так, прижав ее руки к бокам, пока спустя несколько секунд она не перестала вырываться и ее тело не обмякло. Убедившись, что она больше не будет сопротивляться, я осторожно отвела ее обратно к ее кровати, уложила и гладила по голове, пока глаза ее не закрылись. Идя обратно к себе, я подумала, что такие эпизоды явно случались у Хлои уже не раз и не два. Собственно говоря, у меня было сильное предчувствие, что это только начало. Но Хлое я ничего не скажу. Незачем напрасно ее беспокоить – будет куда лучше, если утром она проснется, ничего не помня о том, что сейчас произошло.

20

Моя голова отогнута под немыслимым углом. Мне кажется, она не предназначена для того, чтобы так сильно отгибать ее назад, потому что ощущение у меня такое, будто моя шея вот-вот хрустнет и переломится. Мои ноги согнуты в коленях и тоже отогнуты назад, нависнув над головой. Вес моих ступней грозит потерей равновесия в любой момент, но я не могу… не должна… от этого зависит моя жизнь. Но я хотя бы не одинока – подо мной, словно в капкане, находится Анук. Она стоит на четвереньках, выгнув спину, как кошка, и я держусь за ее спину изо всех сил. Она дышит тяжело-тяжело; хоть бы она была в порядке. Секунды тянутся так невыносимо медленно… тик… так… тик… так. Кажется, я смогу продержаться так еще только совсем-совсем недолго.

– И… расслабьтесь. – Как только мисс Салливан произносит эти слова, я отпускаю спину Анук и скатываюсь на толстый фиолетовый мат рядом с ней. Мое сердце колотится, а мышцы задней поверхности бедер так напряжены, что болят.

Когда я, полусидя-полулежа, поднимаю глаза, мисс Салливан широко улыбается, показывая свои мелкие идеальные зубы.

– Молодцы, девочки! – говорит она таким тоном, словно и правда так думает. – Это очень сложное упражнение, и я не была уверена в том, что вы сможете его выполнить. Но вы смогли, и я очень вами горжусь.

Я чувствую, что краснею, – но мне это приятно; я нечасто делаю что-то правильно и хорошо. Мы с Анук поворачиваемся друг к другу одновременно, и я поднимаю руки, чтобы мы в знак нашего общего успеха хлопнули друг друга ладонями о ладони. Я так рада, что гимнастика нравится Анук не меньше, чем мне. В своей прежней школе, во Франции, она ею не занималась, но мисс Салливан говорит, что у нее к гимнастике природный дар. Она необычайно гибка (медленный переход вперед она делает просто ПОТРЯСАЮЩЕ!), и, хотя она и ниже меня, она сильная… достаточно сильная, чтобы держать на спине весь мой вес. Раньше мне никогда не нравились упражнения вдвоем, в основном потому, что я никогда не могла найти кого-то, кто захотел бы стать моим партнером, – но с Анук все иначе. Мы словно рождены, чтобы выполнять гимнастические упражнения вместе! Мы обе любим ходить в гимнастический кружок, всегда стараемся поддерживать друг друга и показывать наилучшие результаты. И вот-вот настанет минута, когда мы узнаем, достаточно ли наши наилучшие результаты хороши или нет.

Мисс Салливан хлопает в ладоши и зовет всех к матам.

– Итак, ребята, – говорит она, – я имела возможность посмотреть выступление всех дуэтов. Я знаю, что вы все очень старались, но, к сожалению, только один дуэт может представлять школу Святого Свитуна на чемпионате по акробатике среди детей в возрасте до двенадцати лет, который состоится в следующем месяце.

Потная рука Анук медленно движется по мату к моей. Я крепко сжимаю ее и затаиваю дыхание.

– И этим дуэтом будет… – Мисс Салливан замолкает и окидывает всех нас взглядом, словно судья на телевизионном конкурсе талантов. Сколько можно тянуть, да говори же ты наконец! – мысленно ору я.

Затем мисс Салливан показывает на нас с Анук и говорит:

– Вот этот талантливейший дуэт, сидящий здесь!

Я выдыхаю весь воздух, скопившийся в моих легких, через рот. Голова у меня кружится, ощущение такое, будто я смотрю через калейдоскоп – цветовые пятна в зале перемещаются, так что он крутится, как карусель. Затем руки Анук обвивают мою шею, а ее волосы щекочут мне щеку.

– У нас получилось! – говорит она высоким взволнованным голоском.

Я тоже обнимаю ее крепко-крепко.

– Лучшие подруги навсегда! – шепчу я ей на ухо.

– Лучшие подруги навсегда, – повторяет она, затем отстраняется и улыбается мне такой улыбкой, от которой у меня чуть не останавливается сердце.

Мисс Салливан рукоплещет.

– Давайте все поаплодируем им обеим, – говорит она. – Они, несомненно, это заслужили.

Все начинают аплодировать – восхитительный, полный энтузиазма шум, который наполняет мою голову и возносит меня к небесам. Я оглядываюсь по сторонам, потому что мне хочется увидеть лицо Элинор Харди (в гимнастике Элинор полный ноль и приходит на занятия только потому, что ей нравится носить украшенные блестками гимнастические купальники). Элинор аплодирует (а куда она денется, ведь за нами наблюдает мисс Салливан), но вид у нее при этом недовольный, а губы надуты, как у рыбы. Я встречаюсь с ней глазами и с ненавистью смотрю на нее. Так тебе и надо, тупая, толстая, безобразная сука, – хлопай, хлопай! Пришла пора и тебе проявить ко мне уважение. Иногда (как в эту минуту) мне хочется, чтобы кое-кто мог прочесть мои мысли. Но полагаю, это к лучшему, что никто не может действительно их прочесть, потому что, если бы другие узнали, что у меня в голове, они, вероятно, посадили бы меня под замок и выбросили ключ.

21

Хлоя

Я посмотрела везде, но так и не смогла его найти. Я знала, где он должен был находиться – где он находился всегда, – в своем выложенном изнутри бархатом футляре в выдвижном ящике моего туалетного столика. Футляр там и оставался, но кулон пропал.

Кулон моей бабушки был одной из самых ценных моих вещей – как, что было вполне естественно, с точки зрения моих чувств, так, вероятно, и в денежном плане. Мне было тринадцать, когда мать моего отца умерла, отписав мне этот кулон в своем завещании. Это была притягивающая взгляд подвеска из бриллиантов, аметистов и мелкого жемчуга на изящной цепочке белого золота, изготовленная еще в двадцатых годах прошлого века. Мой дед, который работал в компании «Роллс-Ройс» и был человеком весьма обеспеченным, купил это украшение в подарок своей жене на их серебряную свадьбу. Я надевала его не очень часто – оно имело слишком пафосный вид, – но, когда я все-таки украшала им свою шею, оно всегда привлекало ко мне всеобщее внимание.

Я вернулась мыслями к тому времени, когда видела этот кулон в последний раз – это произошло несколько недель назад, когда я надела его на свадьбу одного из друзей Тома, и я помнила, что еще подумала тогда: как красиво он оттеняет мое расшитое бисером платье-чарльстон. Внезапно меня, словно ножом, пронзила тревога – не могла же я потерять его, когда мы с Томом танцевали в том старинном доме-усадьбе на границе графств Саррей и Гемпшир, или все-таки могла? Нет, конечно же, не могла, иначе я заметила бы это, как только мы вернулись домой. Я закрыла глаза, стараясь восстановить в памяти последовательность событий, происходивших в тот вечер после того, как мы вышли из такси на Бельвью-райз. Мы с Томом оба были довольно пьяны, но я ясно помнила, как сняла кулон и аккуратно положила его обратно в футляр. Во всяком случае, мне казалось, что я это помню. Но в последнее время я замечала, что с пугающей легкостью начинаю путаться по поводу самых разных вещей.

Если я действительно потеряла кулон – а я, честно говоря, совершенно не представляла, как такое могло случиться, – я была бы безутешна. Моя бабушка была женщиной эксцентричной, временами вздорной, но я любила ее, а она меня. Я знала, как много для нее значил этот кулон, особенно после того, как дедушка умер, и она оставила его мне, чтобы я хранила его и берегла. Даже еще будучи девочкой, я твердо решила, что никогда его не продам и передам его когда-нибудь своим собственным детям.

Вспомнив, что я еще не заглядывала под кровать, я опустилась на колени и, прищурясь, вгляделась в узкое пространство… но там не оказалось ничего, кроме заколки, валяющейся среди комков пыли. С трудом поднявшись на ноги, я чуть не упала и была вынуждена схватиться за спинку в изголовье кровати. Мне было не по себе. И дело было не только в тревоге из-за пропавшего кулона – мне было нехорошо физически. У меня была такая жуткая изжога, будто я выпила жидкость для прочистки канализационных труб, и болело все внутри. И я страшно устала – я ничего не могла поделать со своей зевотой, и глаза мои застилала колючая пелена. Обрывки кошмаров, мучивших меня минувшей ночью, все еще полоскались где-то высоко на мачтах моего подсознания, словно изорванные в клочья паруса, хлопающие на ветру после того, как судно пережило шторм.

Я заставила себя смириться с тем, что продолжить поиски кулона придется позднее – Том и Сэмми были сейчас на кухне, где они оба готовили ужин, и скоро уже начнут гадать, куда это я подевалась. Приготовить ужин предложила Сэмми – ей не терпелось испробовать новый рецепт лазаньи. К сожалению, к нам не могла присоединиться Меган – она опять работала в одну из этих своих нескончаемых вечерних смен. Я уже внесла в готовку свой вклад – пошинковала помидоры и лук, а Том тем временем приготовил белый соус под руководством Сэмми. Странное дело, раньше я и не подозревала, что Том так интересуется стряпней, – всякий раз, когда я была у него, мы заказывали блюда из ресторана. Но тут появилась Сэмми и, похоже, разбудила спавшие в нем до недавних пор способности кулинара.

После того как лазанья была поставлена в духовку, я сказала, что мне надо на минутку отойти, и поднялась к себе, чтобы принять гевискон и погасить свою изжогу. Я держала его в выдвижном ящике моего туалетного столика и, отодвинув в сторону шкатулку для драгоценностей, подумала, что она, похоже, стала необычно легкой, – тогда-то я и обнаружила, что мой кулон пропал. Если повезет, Том прольет свет на то, каким образом он мог исчезнуть.

Идя по лестнице вниз, я слышала, как они оба смеются. Меня удивляло, что они так быстро подружились – почти в самый первый день своего знакомства. Мне нравилась Сэмми, но к ней еще надо было привыкнуть, и, на мой взгляд, у нее с Томом было не так уж много общего. Должна сказать, что в тот вечер она выглядела особенно привлекательной в своем обтягивающем фигуру черном платье-чулке, носить которое могут себе позволить лишь очень немногие из женщин старше двадцати пяти, – пожалуй, слишком нарядном для простого ужина в домашнем кругу, но думаю, если оно у тебя есть, почему бы в нем и не пофорсить?

Дойдя до лестницы, я в нерешительности остановилась, сама не понимая почему. Свет в коридоре был выключен, и поэтому сцена, открывавшаяся впереди, в ярко освещенной кухне, казалась особенно наглядной. Я смотрела из потемок, как Сэмми поднесла деревянную ложку к губам Тома, подставив под нее свою вторую ладонь, чтобы не дать каплям с ложки упасть на его одежду или на пол. Она все еще над чем-то смеялась, и из-за этого рука ее тряслась. Когда Том взял кончик ложки в рот, ему пришлось придержать ее запястье, чтобы не давать кисти ходить ходуном, – и, похоже, это развеселило их еще больше. И в эту долю секунды у меня вдруг возникло острое чувство, что этот момент будет снова и снова прокручиваться в моей голове… как указательный знак на пути к точке невозврата. Я простояла там, в темноте, наверное, еще минуту, прежде чем кашлянуть в кулак и по коридору двинуться к ним.

– Ты просто обязана попробовать крем, который Сэмми приготовила из шоколада со сливками, – сказал Том, когда я вошла в кухню. – Это для мороженого по-итальянски – джелато – с фруктами и орехами. Оно будет просто потрясающим. – Он взял деревянную ложку из руки Сэмми и, подойдя к плите, снова окунул ее в кастрюлю.

– Возможно, позднее, – ответила я, чувствуя во рту вкус желчи.

– А что ты так долго делала наверху? – спросил Том и двинулся ко мне. Я подумала, что сейчас он меня поцелует, но он просто протянул руку к рукавице-прихватке, которая висела на крючке, приделанном к кухонной двери.

– Я искала кулон, тот, который оставила мне бабушка. Кажется, я его потеряла.

– Как это потеряла?

– Кулона нет в ящике моего туалетного столика на его обычном месте. Ты помнишь, как я снимала его после свадьбы Эйми?

– Что? – сказал он, посмотрев на меня как-то странно.

Я почесала тыльную сторону левой ладони – она зудела, и мне показалось, что я вижу на ней чуть заметную сыпь.

– Этот кулон – ты помнишь, как я на твоих глазах сняла его, прежде чем лечь в постель?

– Нет, – быстро ответил он, явно даже не дав себе труда подумать. – И вообще, перестань паниковать, раньше или позже он непременно где-нибудь появится. А теперь давай приступим к первому блюду, пока оно не остыло.

За его спиной Сэмми несла к столу деревянное блюдо с чесночным хлебом. От него исходил восхитительный запах, но весь мой аппетит исчез вместе с кулоном.

– Скорее всего, ты просто положила его куда-то не туда, – предположила Сэмми. – Лично я вечно кладу вещи не на место… положу куда-нибудь на секунду, а потом начисто забуду куда. Попозже я могла бы помочь тебе искать его, если хочешь.

– Спасибо, – ответила я, потирая виски в тщетной попытке избавиться от ощущения, будто голова моя набита ватой.

Сэмми поставила блюдо на стол и повернулась ко мне.

– Хлоя, с тобой все в порядке? Сегодня вечером только ты выглядишь немного, как бы это сказать… удрученной.

Я сердито посмотрела на нее.

– Ты бы тоже была удручена, если бы у тебя только что пропала фамильная драгоценность.

– Полегче, Хлоя, – перебил меня Том. – Сэмми не виновата в том, что твой кулон куда-то запропастился.

Я уставилась на пол.

– Я это понимаю… прости, Сэмми.

– Ничего страшного, я не обижаюсь, – ответила она, сияя улыбкой. – Я знаю, что в последнее время ты переживаешь сильный стресс и из-за работы, и…

Она вдруг хлопнула себя рукой по рту и посмотрела на меня, округлив глаза. Уверена, она была готова вот-вот сказать: «и из-за работы, и из-за твоих сонных страхов…», – однако, вспомнив, что Том ничего о них не знает, вовремя спохватилась. К счастью, сам он в это время был поглощен открыванием красного калифорнийского вина и ничего не заметил.

* * *

Ужин получился замечательным, но я съела всего несколько кусочков лазаньи и даже не попробовала десерт. Сэмми была более оживлена, чем обычно, и они с Томом весь ужин непринужденно шутили. Я изо всех сил старалась не отставать, но мною владело странное чувство отстраненности от всего и вся. Как будто мой разум находился здесь, в кухне нашего дома, но тело унеслось куда-то еще, в некое прохладное возвышенное место, возможно, расположенное на вершине какого-то монумента. И было еще кое-что… что-то, не дававшее покоя самым далеким уголкам моего сознания, омрачая их… но что именно это было, я никак не могла понять.

В конце концов разговор зашел о новом амурном увлечении Меган. Я сказала о нем Тому пару дней назад, и по какой-то непонятной причине он находил саму мысль о том, что у Меган роман с хирургом, необычайно забавной.

– Готов поспорить, что, играя в ролевые игры, они не испытывают недостатка во вдохновении, – сказал он и, глядя на нас обеих, двусмысленно подмигнул. Взяв со стола льняную салфетку, он закрыл ею нос и рот. – Сестра Меган… пожалуйста, скальпель.

Сэмми, не моргнув глазом, взяла нож и протянула ему.

– Само собой, доктор Пит, все, что скажете, доктор Пит, – ответила она писклявым фальцетом, абсолютно непохожим на голос Меган.

Том взял у нее нож, после чего нарочно дал ему выскользнуть из своих пальцев. Нож упал на сланцевый плиточный пол с громким звоном, болезненно подействовавшим на мои и без того натянутые нервы.

– О боже, какой же я неуклюжий! Не могли бы вы, если вам это, конечно, не в тягость, подобрать его, сестра Меган? – продолжил Том. – А пока вы будете внизу, сделайте мне, пожалуйста, минет, разумеется, исключительно в целях вашего профессионального роста. – Он хлопнул по столу ладонью и начал хохотать. Я знаю, они оба немало выпили (я же не пила вовсе), но должна признать, что все это показалось мне скорее похожим на подростковый стёб. Думаю, Сэмми прочла мои мысли, потому что вместо того, чтобы подыграть Тому, ответив ему в том же духе, она просто добродушно закатила глаза и цокнула языком.

Однако Тома это не остановило, и он опять начал сально каламбурить, но закончить не успел – мы услышали, как хлопнула входная дверь. Я взглянула на часы на духовке: 10.20. А я и не подозревала, что уже так поздно.

– Мег! – крикнула я, желая поскорее увидеть ее. – Мы в кухне.

– Угу, Меган, – добавил Том, немного небрежно, с глотанием некоторых звуков, произнеся ее имя. – Иди к нам и поучаствуй в вечеринке.

Она нас наверняка услышала, но единственным ответом, который мы получили, стали звуки ее шагов, поднимающихся по лестнице на второй этаж.

22

Меган

Я изучила надпись на листке бумаге, который держала в руке. Указания врача были вполне ясны: клиндамицин, 225 мг, принимать орально три раза в день. Клиндамицин – это антибиотик, часто используемый для лечения бактериальных инфекций. В больнице я часто его выдавала.

Мой взгляд упал на женщину, стоящую в помещении поликлинического отделения больничной аптеки. Вид у нее был измученный, а под глазами виднелись черные пятна от потекшей туши. Она держала маленького мальчика. Его бледное личико немного кривилось, как будто он вот-вот заснет или, что тоже возможно, ударится в плач. В выписанном ему рецепте было указано, что ему полтора года. Я потерла подбородок – в рецепте явно имелась нестыковка.

– Вы можете сказать, от чего ему было выписано это лекарство? – спросила я женщину.

– У него какая-то глазная инфекция, – ответила она, опустив подбородок на макушку малыша. – Сколько еще времени нам придется ждать лекарства? Мы только что провели три часа в приемном отделении, и мне необходимо как можно скорее отвезти его домой и уложить в кровать.

– Я вас понимаю. Сейчас у нас здесь затишье, и я могу все сделать немедля. – Я протянула руку и погладила пухлое предплечье малыша тыльной стороной руки. Кожа у него словно горела – тут явно была высокая температура. – Почему бы вам не присесть? Я постараюсь приготовить вам это лекарство как можно быстрее.

Женщина поблагодарила меня и повернулась к ряду стульев, стоящих напротив аптеки. Я подождала, когда она окажется вне пределов слышимости, и подошла с рецептом к дежурному менеджеру Серине. Я всегда с удовольствием работала в одной смене с Сериной. Она была организованна, решительна и вместе с тем добра – такие качества очень подходили для работы фармацевтом, – а ее неиссякаемая, как у молодой, энергия никак не вязалась с ее возрастом, который перевалил уже за пятьдесят лет.

– Здесь что-то не так, – сказала я ей. – Эта доза слишком велика для полуторагодовалого ребенка.

Серина взяла у меня документ и потянулась за очками, которые висели на шнурке у нее на шее.

– Хм-м. – Она нахмурилась. – Не могу с тобой не согласиться. – Она всмотрелась в неразборчивую подпись внизу страницы. – Тебе лучше позвонить доктору Фримену и все проверить.

Через несколько минут я получила ответ.

– Оказывается, медсестра, которая занималась этим случаем, неправильно записала вес ребенка, – сообщила я Серине, печатая в нашей электронной системе новый рецепт. – Вместо того чтобы записать в таблице, что он весит двадцать пять фунтов, она написала двадцать пять килограммов.

– Черт возьми, это же более чем в два раза больше, чем его действительный вес, – неудивительно, что врач так завысил дозу, – сказала Серина. – Хорошая работа, Меган, – не каждый фармацевт заметил бы эту ошибку.

– Спасибо, – сказала я, охваченная теплой волной радости. – Если бы нечаянная ошибка медсестры так и осталась незамеченной, это могло бы повлечь за собой серьезные последствия.

– Ты быстро у нас освоилась и начала чувствовать себя в больничной аптеке как рыба в воде, – заметила Серина, когда я вернулась, отдав лекарство благодарной матери малыша. – Должно быть, твоя работа здесь очень отличается от того, чем ты занималась раньше.

– Верно, – согласилась я. – Но здесь мне нравится куда больше. Здорово чувствовать себя частью большого коллектива специалистов, и я получаю большое удовольствие от того, что работаю бок о бок с врачами-консультантами.

– Да, у нас здесь работают мастера своего дела, некоторые из лучших врачей в стране – и, что самое важное, в нерабочее время они умеют по-настоящему расслабляться. – В глазах Серины вспыхнули смешинки. – В минувшие выходные я была на барбекю в доме Билла МакКарти. Ты уже встречалась с Биллом… он ординатор-ортопед… курчавые черные волосы… и он очень любит поговорить.

Я покачала головой:

– Нет, что-то не припомню.

– В таком случае мне надо будет вас познакомить. Билл хороший парень, а его жена работает у нас акушеркой. С ними не соскучишься, и они закатывают классные вечеринки. Видела бы ты, сколько народу пришло к ним на барбекю… практически все, кто работает в отделении ортопедии, плюс по меньшей мере половина персонала отделения акушерства и гинекологии. – Она откинула голову назад, словно мысленно видя эту картину. – Надо ли говорить, что спиртное там текло рекой, и к концу вечера все очень развеселились. Билл достал свою гитару и вместе с парочкой друзей начал импровизировать в стиле джаза, а мы все им подпевали. От нас было столько шума – я удивляюсь, что на нас не пожаловались соседи.

– Судя по тому, что ты сейчас рассказала, мне непременно нужно будет познакомиться с Биллом. – Чувствуя себя неловко, я прочистила горло. – Наверное, там был и Пит Чемберс.

– Пит? Ты его знаешь?

Я повернулась к ближайшей полке с медикаментами и сделала вид, будто ищу что-то среди противовоспалительных средств.

– Совсем немного. Мы оба входим в состав Комитета по этике, и он показался мне довольно дружелюбным.

– Уж в этом-то ему не откажешь… кто-кто, а он способен обаять любого. – Серина улыбнулась, протянув руку за бумажным пакетом. – Да, Пит и его жена тоже пришли. А я и не знала, что Фиона ждет их третьего ребенка.

Ощущение у меня было такое, словно Серина, размахнувшись, ударила меня в грудь подвесным стальным шаром для сноса зданий. К моему горлу резко подступила тошнота.

– Значит, она беременна? – спросила я, надеясь, что мне удалось сказать это беспечным тоном.

– Да, она уже на восьмом месяце. Они несколько лет пытались завести третьего ребенка. Первые двое были зачаты естественным путем, но на сей раз им пришлось пойти на ЭКО. Получилось только с третьей попытки, но в конце концов они своего добились. – Она посмотрела на меня и улыбнулась. – Здорово, правда?

– Да, это чудесная новость, – сказала я, чувствуя себя при этом так, словно исторгаю из себя зазубренный кусок металла. – Совершенно чудесная.

* * *

Честно говоря, я не знаю, как сумела доработать до конца смены, так ни разу и не ударив кулаком по стене. Уму непостижимо, каким лжецом оказался Пит. Немудрено, что у него находилось для меня время настолько нерегулярно – и всякий раз ненадолго. На таком позднем сроке беременности его дорогая Фиона, естественно, желает, чтобы он, ее муж, всегда был под рукой. Все его речи о разводе были полнейшей ложью, ведь из того, что Серина рассказала мне затем, следовало не только, что Пит и Фиона почти все время проводят вместе, но и что после рождения ребенка они собираются торжественно повторить свои брачные обеты.

Я поняла, хотя и слишком поздно, что за завесой льстивых слов и нежных прикосновений Пита на протяжении всего нашего недолгого романа крылся всего лишь холодный расчет, но что я могла сделать, чтобы отплатить ему? Пожаловаться на него в Комитет по этике? Черта с два! Рассказать все его жене? Надо быть последней стервой, чтобы вывалить такое на женщину на позднем сроке беременности. Нет, мне придется просто проглотить это унижение и этот давящий стыд и жить дальше. Но должна признать, мне было больно, чертовски больно, и больнее всего для меня было то, что я была так поглощена этой жалкой пародией на мужчину, что так и не помогла своей лучшей подруге, когда я была ей нужна.

* * *

Как только я открыла парадную дверь дома № 46, из кухни до меня донеслись обрывки оживленной беседы. Хотя час уже был поздний, похоже, ужин, который мне пришлось пропустить, был в полном разгаре. Я уже собиралась закрыть за собой дверь, когда услышала, как Том произнес мое имя. Я уловила не все, что он сказал, но расслышала слово «скальпель». Затем заговорила Сэмми – дурацким писклявым голоском. Щеки мои вспыхнули, когда я услышала, как она говорит «доктор Пит», и до меня дошло, что она передразнивает меня. Затем снова заговорил Том – или мне следует сказать «доктор Пит» – и отпустил пошлую шутку насчет «сестры Меган», которую доктор просит сделать ему минет.

Я сплела пальцы и несколько раз ритмично надавила на костяшки каждой руки. Я бы ни за что не сказала о Пите Сэмми – не сказала бы никому из них, – если бы знала, что это послужит им только поводом для глумливых насмешек. Я толкнула локтем дверь с несколько большей силой, чем намеревалась, и она громко хлопнула и затряслась. В следующую секунду меня позвала Хлоя, затем то же самое сделал Том. Я не ответила ни одному из них и начала подниматься по лестнице на второй этаж. Сейчас у меня не было ни малейшего настроения общаться.

Мое настроение ухудшилось еще больше, когда, войдя к себе, я обнаружила, что створки одного из окон моей спальни широко раскрыты. В комнате было холодно, а по всему полу были разбросаны выписки из банковских счетов и страховые документы – по-видимому, своевольный ветер атаковал стоявший на моем комоде поднос, на котором я держала важные бумаги. Над головой у меня лениво кружила пара мух, я замахала на них рукой и, подойдя к окну, с силой опустила его. Должно быть, в моей комнате побывала Хлоя. Если так, то я была не против; после стольких лет дружбы у нас не было секретов друг от друга. Но если она бродит по дому, открывая окна, то пусть, черт возьми, хотя бы не забывает их закрывать. Таким стало неудачное окончание этого в высшей степени неудачного дня.

23

Мы с Анук пытаемся побить рекорд в сплетении самой длинной в мире гирлянды из маргариток. Мы работаем над ней с часу дня и сплели вместе уже тридцать шесть маргариток, и у нас в запасе, до окончания обеденного перерыва, остается еще полчаса. Мы сидим под большим дубом на спортивной площадке, где нас никто не побеспокоит. Мне не нравится делить Анук с другими; самые лучшие моменты – это когда она принадлежит только мне. Я пою французскую детскую песенку «Братец Яков», вплетая еще одну маргаритку в свой конец гирлянды. Пою я не очень-то хорошо, но слова этой песенки – это единственные французские слова, которые я могу произнести. Мне приятно, что я могу говорить с Анук на двух разных языках, хотя мне и неизвестно, что означают слова песни. Мы так замечательно проводим время, но тут краем глаза я вижу на наших красивых голубых небесах безобразную серую тучу. Туча – это Лиам.

Когда в школе появилась Анук и мисс Пикеринг из всего нашего класса выбрала именно меня, чтобы я присматривала за ней, я прямо заявила Лиаму, что теперь у меня больше нет на него времени. Мне пришлось игнорировать его довольно долго, но в конце концов он все-таки уразумел, что к чему, – так с какой стати здесь разгуливает его паршивый зад?

– Что вы тут делаете? – спрашивает он, подойдя ближе. В уголке его губ виднеется какая-то дрянь, похожая на прилипшее арахисовое масло. Фу!

– Ты серьезно, Лиам? – говорю я, быстро скользнув по нему глазами. – Ты что, ослеп?

– Мы плетем гирлянду из маргариток, – говорит Анук. – Пытаемся побить мировой рекорд.

– А какой он, мировой рекорд? – спрашивает он, стоя перед нами и вывернув носки в сторону, совсем как утка.

Анук смотрит на меня. Я не знаю ответа на этот вопрос и говорю первое, что приходит в голову:

– Шестьдесят восемь маргариток. Если нам никто больше не будет мешать, к концу обеденного перерыва мы, вероятно, побьем этот рекорд.

– А можно, я посмотрю? – спрашивает Лиам.

– Конечно, можно, – отвечает Анук, прежде чем я успеваю раскрыть рот.

– Смотреть можно, но ты ничего не должен говорить, – предупреждаю его я. – Иначе ты будешь отвлекать наше внимание от дела.

– Хорошо, – говорит Лиам, улыбаясь своей дурацкой глупой улыбкой. – Если хотите, я могу рвать для вас маргаритки.

– Да! – взвизгивает Анук, как будто Лиам только что продемонстрировал какой-то поразительный фокус. – Спасибо, что хочешь помощь.

Лиам тут же приободряется. К его щекам приливает кровь, а глаза загораются, становятся более осмысленными – так случается со всеми, кто попадает в орбиту Анук.

Я поворачиваюсь к ней.

– Надо говорить «помочь», – сердито говорю я.

Она растерянно смотрит на меня.

– Что?

Я подаюсь вперед, так что мое лицо почти касается ее лица.

– Ты сказала «помощь» вместо «помочь». Если ты собираешься жить в нашей стране, тебе надо научиться правильно говорить на нашем языке. ПОМОЧЬ… ПОМОЧЬ! Поняла?

Ее длинные ресницы трепещут.

– Oui[9], – тихо говорит она.

Меня чрезвычайно раздражает, что Лиам ошивается рядом, пока мы пытаемся побить мировой рекорд. Он так и не стер с лица пятна арахисового масла и, срывая маргаритки, он то и дело причмокивает, прижимая язык к передним зубам. Мне даже не стоит этому удивляться – Лиам так туп, что даже не может читать книгу и не шевелить при этом губами, произнося про себя слова. Но Анук это, похоже, ничуть не беспокоит. Если бы я не знала, что это не так, я сказала бы, что Анук и впрямь нравится, что Лиам топчется вокруг нас. Она вовсю болтает с ним в своей обычной манере уверенной в себе принцессы, спрашивая, есть ли у него братья и сестры и болит ли его экзема или нет. Не все ли равно?!! – хочется заорать мне, и стоит немалых усилий не выкрикнуть эти слова. Иногда мне кажется, что Анук не помешало бы немного повзрослеть… стать немного менее, ну… правильной, что ли.

Беда в том, что ее жизнь всегда была слишком легкой – она не знает вообще ничего, что находилось бы за пределами пузыря, внутри которого находятся ее большой дом, уроки фортепиано и нелепая коллекция фарфоровых фигурок животных из сказок Беатрис Поттер[10]. Если бы только я могла заставить ее понять, что нет смысла в том, чтобы быть милой со всеми подряд. Мне ясно, что придется поработать, чтобы она это усвоила, но для этого у нас еще будет куча времени потом.

Обычно обеденный перерыв пролетает слишком быстро, но сегодня я рада, когда буфетчица начинает звонить в колокольчик, чтобы позвать нас обратно в здание школы, потому что это означает, что мы наконец-то сможем отделаться от Лиама. Я вскакиваю на ноги и подхожу к нашей гирлянде из маргариток, чтобы поднять ее (по-моему, она еще недостаточно длинна, так что нам с Анук придется закончить работу над нею завтра). Но, когда я подбираю ее, в моих руках оказывается только половина гирлянды, а вторая половина остается на месте, потому что на конце ее стоит нога Лиама в его идиотском грубом ботинке.

Все мое тело, словно электрический разряд, пронизывает острейший приступ ярости, почти лишив меня возможности дышать. У меня такое чувство, будто в мое горло, в самый его низ между ключицами, впечатался и давит на него чей-то кулак.

– Смотри, что ты наделал, тупоумный идиот! – кричу я на Лиама. – Ты разорвал нашу гирлянду из маргариток, теперь нам никогда не удастся побить мировой рекорд!

– Ничего страшного, мы можем просто соединить две половинки, – говорит Анук, но из-за рева крови в моих ушах ее голос звучит приглушенно, словно она говорит где-то далеко-далеко, так что я просто не обращаю на нее внимания.

– Вставай! – кричу я. – Вставай, чертово ты чмо!

Лиам не двигается с места, и тогда я хватаю за предплечье одну его костлявую, белую пархатую руку. Он упирается ногами в землю и пытается вырваться, но для девочки я довольно сильна и не отпускаю его руки. Вместо этого я заламываю руку ему за спину и через несколько секунд слышу хруст. Получилось, ура! Лиам смотрит на меня с ошарашенным видом мультяшного персонажа, которого только что расплющил паровой каток. Затем закидывает голову назад, издает ушераздирающий вопль и начинает реветь – плакса он и есть плакса.

Начинается небольшой тарарам. К Лиаму подбегает одна из буфетчиц и белеет, как привидение, при виде его бессильно болтающейся руки. Повернувшись, она кричит другой буфетчице, чтобы та вызвала «Скорую помощь». Тут, словно из ниоткуда, рядом возникает мисс Пикеринг и велит нам с Анук идти вместе с ней в класс. Пока мы идем через спортивную площадку, я не говорю Анук ни слова, но бросаю на нее взгляд, ясно говорящий: Держи язык за зубами – не то пеняй на себя. Уверена, она понимает, что я хочу сказать, – ведь как-никак мы с ней лучшие подруги.

Вскоре после того, как мы заходим в класс, до нас доносится вой сирены. Все подбегают к окну, чтобы посмотреть, как на спортивную площадку въезжает «Скорая», – все, кроме Анук. Она совсем притихла, и вид у нее испуганный. Не понимаю почему, ведь не она же сломала руку. Когда сотрудники «Скорой» начинают выходить из нее, мисс Пикеринг говорит, что сейчас отведет меня в кабинет мистера Финча, а пока ее не будет, за классом будет присматривать мистер Уайли.

Я еще никогда не была в кабинете директора школы. Он оказывается меньше, чем я думала, и корзина для мусора под письменным столом выглядит так, словно из нее давно следовало бы выбросить накопившийся в ней хлам. У мистера Финча седая борода и сальные волосы, прилипшие ко лбу. Вид у него очень серьезный. Он велит мне сесть, и я сажусь, а мисс Пикеринг остается стоять у двери. Затем мистер Финч спрашивает меня, что произошло на спортивной площадке. Я рассказываю ему правду – мою правду, – а именно, что Лиам нарочно разорвал нашу гирлянду из маргариток, потому что не хотел, чтобы мы побили мировой рекорд, и я схватила его за руку просто для того, чтобы напугать… вот только я, видимо, схватила ее слишком крепко, хотя и не желала того.

Пока я говорю, мистер Финч сидит, кивая и сложив кончики пальцев домиком.

– А что ты чувствуешь сейчас, когда знаешь, что, по всей вероятности, Лиам сломал руку? – спрашивает он меня.

Я поднимаю взгляд на потолок, пытаясь понять, что я сейчас чувствую: ничего, абсолютно ничего. Мистер Финч смотрит на меня и ждет. Мисс Пикеринг тоже ждет – я ее не вижу, но чувствую, как ее глаза сверлят мой затылок.

– Я чувствую себя ужасно, – говорю я. – Я вовсе не собиралась причинить Лиаму вред – ведь он мой друг. – Я изо всех сил закусываю кожу на внутренней части моей нижней губы и ухитряюсь выдавить из себя слезу.

– Одна из буфетчиц говорит, что слышала, как ты обозвала его неприличным словом, – говорит мистер Финч. – Мисс Пикеринг, напомните мне, что именно она сказала.

– Чмо, – говорит мисс Пикеринг. – Она назвала его «долбаное чмо».

Ужасно смешно слышать, как мисс Пикеринг произносит бранные слова, но я знаю: мне нельзя смеяться – это не то, что хочет услышать от меня мистер Финч. Я точно знаю, что именно он хочет от меня услышать, – как я уже говорила, я умная, умнее, чем думают все остальные, – и поэтому сейчас я непременно скажу все, что надо говорить в подобных случаях и чего от меня ожидают. Ведь я как-никак не хочу навлекать на себя неприятности, что, разве не так?

24

Хлоя

В моем горле застрял ком, и мне показалось, что комната накренилась. Сделав глубокий долгий вдох в попытке овладеть собой, я развернула мою мерную рулетку и измерила высоту и ширину еще раз. Не может быть. Я просто не могла быть такой невнимательной… или все-таки могла? С усилием сглотнув, я поспешила к своему компьютеру. Мои ладони вспотели, пока я выводила на экран нужный мне документ. Господи, прошу тебя, пусть это окажется ошибкой подрядчика, а не моей. Но в следующую минуту компьютер подтвердил мои самые худшие страхи. Ошибку допустила я сама – одна только я.

Я быстро опустилась на свое кресло. В моих кишках нарастало ощущение свинцовой тяжести, вызванное отнюдь не слоеным яблочным пирожным и двойным эспрессо, которые я с жадностью заглотнула в электричке, поскольку дома позавтракать не успела. Брайан будет вне себя, когда узнает, что я натворила. Наконец-то у него есть конкретные доказательства моих некомпетентности и маниакального стремления объять необъятное – и он не будет об этом молчать, это уж как пить дать. О, нет, он будет кричать об этом на всех углах, и очень скоро Ричард Уэстлейк и вообще каждая собака в театре будут знать, что я полная дебилка.

Я закрыла лицо руками, чувствуя себя куклой в кукольном театре, у которой кто-то разрезал все ниточки, обездвижив ее. Я попыталась было отыскать какой-то выход из создавшегося положения, но мой мозг словно парализовало, и я не видела абсолютно никакого способа разгрести ту кашу, которую я сама заварила. Не знаю, как долго я так просидела, прежде чем пришла Джесс.

– Доброе утро! – весело прощебетала она, бросая сумочку на свой рабочий стол. – Хлоя? – продолжила она, не получив никакого ответа.

Даже просто поднять голову стоило мне неимоверных усилий.

– Я в полной жопе, и все по моей собственной вине, – сказала я, посмотрев ей в глаза.

Джесс нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Зеркало для «Невроза», то самое, на создание которого специализированная компания по изготовлению стеклянных изделий и зеркал потратила последние шесть недель и которое обошлось нам в уйму денег… сегодня утром его привезли. – Я замолчала, не желая произносить следующие слова, как будто, не говоря их вслух, я смогла бы притвориться перед самой собой, что катастрофа все-таки не случилась. Я рассеянно поскребла тыльную сторону левой руки. Сыпь на ней выглядела все хуже и хуже – кожа была теперь испещрена засохшими красными ранками, словно там поселилась небольшая армия микроскопических насекомых. Я снова переключила внимание на Джесс.

– Едва развернув его, я сразу поняла, что с ним что-то не так; оно было слишком большим – намного, намного крупнее, чем надо. Затем, проверив документацию на него, я поняла, что произошло – я дала компании-изготовителю не те размеры.

Джесс поморщилась.

– Насколько оно стало больше?

– На тридцать сантиметров в ширину и на сорок пять в высоту.

– Ого!

– Вот именно, – угрюмо откликнулась на ее восклицание я. И уставилась на макет декораций к «Неврозу», стоящий на полке рядом с моим столом. Мне казалось, что маленькое овальное зеркало, оправленное в декоративную, выполненную в готическом стиле раму, насмехается надо мной. Тупая идиотка! – вопило оно. – Ты сошла с ума, если возомнила, что можешь провернуть это дело. Я горько улыбнулась. Наверное, я действительно схожу с ума, если думаю, будто со мной говорит кусок фольги. Ну разве это было бы не парадоксально… получить нервный срыв в то самое время, когда я работаю над постановкой пьесы о психическом расстройстве?

Джесс села за свой стол.

– Но как это вообще могло случиться? Ты всегда такая дотошная, когда речь идет о размерах декораций, – ты на моих глазах проверяла и перепроверяла все по три раза.

Я застонала от досады.

– Это зеркало – вместе с рамой – должно быть именно такого размера, чтобы идеально соответствовать размерам и мощности гидравлической платформы, которая будет его вращать. Но когда я составляла спецификацию на него для компании-изготовителя, я забыла вычесть из его окончательных размеров размеры рамы.

– Иными словами, они вырезали кусок стекла точно по размерам платформы – а затем добавили к нему еще и раму, так что вся конструкция оказалась чересчур велика.

Я кивнула.

– Такую ошибку могла бы допустить только какая-нибудь безмозглая школьница, и она непростительна, совершенно непростительна. Я пообещала, что зеркало будет готово к началу прогонов на следующей неделе… но теперь такой исход стал бы просто чудом.

– Согласна, все это досадно, но должен же быть какой-то выход. Разве технический отдел не может просто перенастроить гидравлическую платформу, чтобы она смогла выдержать зеркало более крупных размеров?

– Нет. К сожалению, она не сможет выдержать весь этот дополнительный вес – ведь все это лишнее стекло очень тяжело, не забывай. Им пришлось бы изготавливать совершенно новую платформу, причем с нуля – а с Брайаном этот номер не пройдет, ведь в смете нет на это денег.

– Хм-м. – Джесс сложила руки на груди. – А почему бы нам не снять раму и не дать задание обрезать зеркало по краям, чтобы исправить его размеры?

– Нет, это не вариант. Если мы сделаем его меньше, нам придется заказывать новую раму, которая подошла бы к его уменьшенным высоте и ширине – и это все равно привело бы к непомерно высоким затратам.

– Тогда давай совсем избавимся от рамы.

– Нет, этого допустить нельзя. Я с самого начала хотела, чтобы это зеркало производило впечатление именно чего-то готического… это отражает мрачную атмосферу пьесы. – Я раздраженно всплеснула руками. – Все бесполезно, Джесс, что бы мы теперь ни предприняли, работа все равно окажется запоротой, а ведь мне так хотелось, чтобы все в этих декорациях было идеально.

Несколько секунд Джесс сидела молча, задумчиво сдвинув брови. Затем, отодвинув свое кресло от стола, встала на ноги.

– А ты не могла бы распечатать для меня спецификацию зеркала?

– Конечно, – ответила я и, повернувшись к экрану компьютера, отыскала соответствующий файл. – А зачем она тебе? – добавила я, кликнув «печать».

– У меня есть одна идея, – сказала Джесс, когда принтер на ее столе загудел. – Не принимай никаких решений на этот счет, пока я не вернусь, ладно?

* * *

За тот час с небольшим, что Джесс не было, я почти совсем не продвинулась в работе. Дел было так много, я не знала, с чего начать, и вдобавок ко всему прочему у меня началась ужасающая головная боль. Я не узнавала саму себя – я всегда была такой организованной, такой компетентной, но сейчас все вокруг меня, казалось, летело в тартарары. Словно сдвинулся какой-то стержень, на котором держалась вся моя жизнь, и некий безжалостный механизм начал медленно отрывать от нее кусок за куском. Я была уверена – дело здесь заключается в моем расстройстве сна. В последние дни у меня больше не было сонных страхов (по крайней мере, ничего такого, что я могла бы запомнить), зато я начала просыпаться посреди ночи в самое разное время и потом лежала часами, не в силах заснуть, глядя, как меняется число минут на цифровых часах и чувствуя все нарастающее отчаяние. От усталости я стала вспыльчивой, и, как результат, мои отношения с Томом были теперь напряжены. И все это время я получала все меньше и меньше поддержки от моей лучшей подруги, человека, который до сих пор был моей опорой, и дальше, по мере того как роман Меган и ее хирурга будет развиваться, эта ситуация наверняка будет только становиться все хуже. И, как будто всего этого еще было мало, я так и не смогла отыскать бабушкин кулон, что грызло меня день и ночь. Я не смела рассказать об этом отцу, потому что знала – это его неимоверно взбесит.

Я успела только заварить себе чай и ответить на несколько электронных писем, когда в комнату ворвалась Джесс, все еще сжимая в руке спецификацию на зеркало.

– В общем, я только что имела долгий разговор с реквизиторами, – сказала она, взгромоздившись на конец моего рабочего стола. – Они сделают слепок с рамы зеркала, а потом воспроизведут ее в папье-маше, так что замена получится намного, намного легче первоначальной металлической рамы. – Она замолчала и в жесте солидарности положила ладонь на мою руку, чтобы меня успокоить. – Ты же знаешь, какие они профи… когда эта рама из папье-маше будет покрашена, она будет выглядеть совсем как в твоем замысле. На ее изготовление уйдет несколько дней, но ребята сказали, что они не против проработать несколько дополнительных часов, чтобы все утряслось.

Мои глаза подозрительно сощурились – не может быть, чтобы решение проблемы оказалось таким простым, наверняка где-то в нем таится какая-то загвоздка.

– Идея хорошая, – признала я, – но это все равно будет хождение по острию ножа, если мы хотим завершить работу к началу прогонов. Не забывай, что нам в любом случае придется отправить зеркало обратно изготовителю, чтобы они обрезали его по краям, а это займет как минимум две недели.

– А вот и нет, – возразила Джесс, улыбаясь. – В том-то и состоит прелесть моей идеи – папье-маше можно будет просто приклеить, закрыв часть краев зеркала в его нынешнем виде. – Она помахала спецификацией. – Я уже сделала все расчеты, и конечный вес зеркала с новой рамой окажется даже на два килограмма меньше, чем предусмотрено в этой спецификации, – а значит, работе гидравлической платформы ничего не будет мешать.

Я чуть ее не расцеловала. Это было как укол морфия, и я чувствовала, как его успокоительный эффект разливается по всему моему телу. Идея Джесс была простой и в то же время блестящей.

– Джесс, ты настоящий гений, – сказала я. – Почему это не пришло в голову мне самой? – Я была невероятно зла на себя, зла и разочарована. Джесс была необычайно талантлива, но она была всего лишь моей ассистенткой и проработала на этом месте чуть менее трех лет. Это я, а не она, должна была придумать решение вставшей перед нами проблемы.

– Не кори себя слишком сильно, – великодушно сказала она. – Даже у самых лучших художников сцены в мире могут случаться периоды творческого застоя.

Я покачала головой.

– Одно дело творческий застой, и совсем другое – неспособность решить простейшую проблему. Не знаю, что со мной творится, – в последнее время мне так трудно сосредоточиться.

Джесс положила спецификацию на мой стол.

– По правде говоря, я это заметила, – тихо сказала она.

Я почувствовала, что краснею.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что в последнее время ты стала сама на себя не похожа. Ты кажешься рассеянной и немного… – Она осеклась.

– Немного какой? Выкладывай, Джесс, что бы это ни было, я смогу это выдержать.

– Думаю, лучше всего для этого, вероятно, подошло бы слово «раздражительная», – пояснила она с извиняющейся улыбкой. – Лично мне это как с гуся вода, потому что я знаю – на самом деле ты совсем не такая, но мне кажется, некоторые другие сотрудники театра постепенно начинают думать, что вокруг тебя лучше ходить на цыпочках.

Меня объял ледяной ужас.

– Неужели… другие воспринимают меня именно так? А я и не подозревала.

Она устремила на меня пристальный взгляд.

– А что именно с тобой происходит?

– Последнее время я просто не очень хорошо сплю, вот и все, – осторожно ответила я, уходя в оборону. – Мне нужно только несколько ночей нормального, крепкого сна, и я вернусь в норму.

– Что ж, хорошо, если дело только в этом. – Джесс показала на мою левую кисть: – Кстати, тебе надо помазать эту сыпь каким-нибудь стероидным кремом. По-моему, это похоже на псориаз. Им страдает моя бабушка, и он часто вызывается стрессом.

Я провела по багровым пятнам рукой.

– Я так и сделаю – и спасибо тебе за то, что вытащила меня из дерьма, решив проблему с зеркалом, Джесс. Я твоя должница.

Она улыбнулась.

– Не за что, босс.

Весь остаток дня я изо всех сил старалась задвинуть мысли о моем постыдном проколе в работе над зеркалом в самый дальний уголок сознания, чтобы можно было целиком сосредоточить внимание на подчищении хвостов в тех нескольких постановках, над которыми я работала в этот момент. Но какие бы усилия я ни прилагала, мне не удавалось избавиться от чувства собственной несостоятельности, владевшего мною из-за того, что я не смогла сама отыскать решение вставшей передо мной проблемы. Но было и что-то еще, что не давало мне покоя. Почему, несмотря на то что Джесс только что самолично, без чьей-либо помощи, спасла мою профессиональную репутацию, меня по-прежнему мучает предчувствие надвигающейся беды?

25

Меган

Стоя на едущем вниз эскалаторе на вокзале «Лондонский мост», я опустила взгляд – и тут же напрягла зрение. Рядом с сетевой кофейней «Криспи Крим» в виднеющемся внизу центральном зале вокзала стоял мужчина в кожаной куртке, очень похожий на Тома: тот же рост, того же цвета волосы, такая же бородка клинышком – только он стоял слишком далеко, чтобы я могла окончательно увериться, что это он. Я подумала было набрать на мобильнике номер Тома и посмотреть, достанет ли этот мужчина свой телефон. Но тут на самом краю моего поля зрения возникла еще одна знакомая мне фигура, уверенно шагающая, пересекая центральный зал, – высокая стройная женщина с длинными темными волосами, ниспадающими красивыми волнами, прямо как на картинке. Она была одета в лаймово-зеленую, геометрически точно развевающуюся юбку и облегающий жакет с длинной баской. На этот раз я ясно разглядела, кто это, – сомнений быть не могло. В животе у меня появилось ощущение пустоты, голова вдруг слегка закружилась – хорошо, что в этот момент я держалась за поручень эскалатора.

Доехав до его подножия, я подошла к ближайшему билетному автомату и встала перед ним, делая вид, будто изучаю все предлагаемые варианты оплаты проезда. Но на самом деле мои глаза не переставали следить за женщиной в зеленой юбке – на протяжении всего ее пути до «Криспи Крим». Увидев ее, мужчина улыбнулся, сделал шаг вперед и поцеловал ее. С того места, где стояла я, было невозможно разглядеть, поцеловал ли он ее в губы или в щеку, но мне показалось, что это прикосновение губ продлилось чуть-чуть дольше, чем если бы их отношения носили чисто платонический характер.

Несколько коротких секунд они болтали, и мужчина явно сказал нечто такое, что женщина сочла очень смешным, потому что она откинула голову назад и, широко раскрыв рот, нарочито весело рассмеялась. Затем они двинулись в сторону выхода из здания вокзала, ведущего на улицу Сент-Томас, и я поняла, что этот маршрут приведет их прямиком ко мне. Когда они подошли ближе, не переставая оживленно болтать, я быстро юркнула за билетный автомат, чтобы они не смогли меня увидеть. Но прежде я все-таки успела разглядеть мужчину – это совершенно точно был Том. Но с какой стати он встречается с Сэмми в середине дня?

Насколько мне было известно, Том и Сэмми виделись друг с другом самое большее раз пять-шесть – и их знакомство сводилось к совместным ужинам в кухне дома на Бельвью-райз и отрывочным разговорам за тамошним обеденным столом. Можно было предположить, что, обнаружив, что в графике и у него, и у нее одновременно образовалось «окно», они договорились встретиться и заняться чем-нибудь вдвоем – например, сходить в художественную галерею или вместе пообедать, – хотя, на мой взгляд, это все равно было бы очень странно. И, насколько я знала Хлою, она подумала бы точно так же. И еще более странным был тот факт, что Сэмми ни словом не обмолвилась о том, что она собирается встретиться с Томом, когда мы с ней разговаривали всего несколько часов назад.

Следя за ними, пока они шли к выходу из здания вокзала, и стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы оставаться незамеченной, я восстанавливала в памяти все подробности нашего с Сэмми утреннего разговора. Она сидела в гостиной, поедая тост и смотря телевизор, когда туда вошла я, ища свой мобильный телефон. Больше из вежливости, чем по причине какого-либо интереса к ее делам, я поинтересовалась, какие у нее на сегодня планы. Я помнила ее ответ очень ясно. «Сначала у меня будет коллективное занятие на велотренажерах в спортзале, – сказала она, – а потом я отправлюсь в центр, чтобы поговорить с одним редактором о заказе на написание статьи». Если бы ее рандеву с Томом было вполне невинным, она не преминула бы мне о нем сказать. Нет… с этой тайной встречей определенно было что-то не так, от нее плохо пахло, но мне надо было прекращать свою скрытую слежку, потому что я не могла позволить себе опоздать на работу. Меня охватила досада от собственного бессилия, когда они свернули направо, на улицу Сент-Томас, и исчезли из виду, затем я резко развернулась и зашагала в сторону больницы.

Пару часов спустя, когда я все еще была поглощена мыслями о том, что видела на вокзале, мобильник в кармане моей белой куртки вдруг завибрировал, уведомляя меня о том, что кто-то прислал мне текстовое сообщение. Я в это время как раз совершала попалатный обход, и возможность взглянуть на то, что пришло на мой телефон, представилась мне, только когда этот обход уже закончился и я направлялась в кухню для персонала, чтобы сделать себе чашку кофе. Мое сердце болезненно затрепетало, когда я увидела, что сообщение пришло от Пита.

Буду свободен завтра после полудня, если свободна и ты.

Я поджала губы и сунула телефон обратно в карман. Прошла уже почти неделя с тех пор, как я узнала, что Пит и Фиона ждут еще одного ребенка. За это время Пит позвонил мне дважды, но я оба раза не взяла трубку, а он не дал себе труда оставить сообщение на голосовой почте. Я также один раз видела его на работе, в столовой для сотрудников, где он был погружен в чтение медицинского журнала и поедание печеной картошки в мундире. Прежде чем он смог бы заметить меня, я отвернулась и вместо того, чтобы пообедать в столовой, отвоевала вялый сэндвич у одного из работающих с перебоями торговых автоматов больницы.

У меня не было желания выяснять отношения с Питом. Я терпеть не могла открытых столкновений, даже если обстоятельства мне благоприятствовали, а Пит вообще не стоил того, чтобы тратить на него силы. Поначалу я и впрямь была очень зла, но сейчас эта злость уже уступила место усталости и апатии. Будучи по натуре человеком практичным, я понимала, что не могу позволить себе долго предаваться эмоциям. К тому же я вообще давно привыкла к разочарованиям – я испытывала их постоянно в моих отношениях с мужчинами, с которыми знакомилась онлайн. Все каждый раз проходило по одному и тому же шаблону: вспыхивающий вначале интерес, сближение, секс, после чего следовало стремительное убывание энтузиазма, а затем в конце концов и разрыв. Некоторые из этих мужчин хотя бы поступали порядочно – лично сообщали мне, что прекращают отношения, другие же просто-напросто исчезали с радаров, ничего не объяснив.

Мне казалось, что Пит не такой, – казалось, что в нем я наконец-то нашла человека, с которым у меня могут возникнуть настоящие отношения, такие, какие и должны связывать взрослых мужчину и женщину. Но теперь я понимала, что он точно такой же, как и остальные, – эгоистичный, самодовольный мерзавец, стремящийся урвать все, что только можно.

Как ни странно, сегодня кухня для персонала была в полном моем распоряжении – я находилась здесь одна, – и я на какое-то время задержалась за столиком, попивая кофе и собираясь с мыслями. Я всегда получала удовольствие, делая ежедневный попалатный обход, поскольку это давало мне возможность завязывать и развивать отношения с отдельными пациентами и наблюдать за улучшением их состояния лично. Однако эти обходы могли быть и выматывающими, когда, как сегодня, их надо было делать в отделении реанимации. Нелегко заниматься теми, кто находится между жизнью и смертью, но благодаря этому я, несомненно, острее оценила то, как невероятно повезло мне самой – ведь я здорова, в хорошей физической форме и сама являюсь хозяйкой собственной судьбы.

Когда я споласкивала свою чашку в мойке, мои мысли опять обратились к тому, что я видела на вокзале. Было очевидно, что Сэмми уже удалось завоевать расположение Хлои, но, на мой взгляд, натура у нее была как сыпь – колючая до зуда, раздражающая, – рядом с такой женщиной я просто не могла чувствовать себя комфортно. Я опасалась ее с самого начала, и это мое первоначальное чувство так и не изменилось; к тому же я слишком многого о ней не знала. Она очень хорошо играла роль Маленькой Мисс Совершенство, но у нее был лисий изгиб губ, а в глазах читался голод.

Сердито хмурясь своим мыслям, я поставила свою чашку на дренажную доску мойки и достала из кармана телефон. Я подумывала о том, чтобы прямо сейчас послать текстовое сообщение Хлое и спросить ее, знает ли она, чем сейчас занимается Том. Но она и без того переживала сейчас огромный стресс, и мне не хотелось огорошивать ее, когда она была на работе, – гораздо добрее было бы рассказать ей все лично. Должна признаться, что я была бы ошеломлена, если бы оказалось, что Том изменяет Хлое. Он просто был не похож на парня, который будет изменять своей девушке за ее спиной, – но, если уж на то пошло, Пит тоже не казался мне таким.

Я минуту поколебалась, барабаня пальцами по корпусу моего мобильного телефона – думая, прикидывая, – затем вывела на экран сообщение Пита и начала набирать ответ.

Ты сегодня в больнице?

Его ответ пришел почти сразу:

Да, кончаю смену в 7 вечера.

Я тоже, встретимся в перерыве на ужин?

Хм, завтра было бы лучше.

Не могу ждать до завтра… нужен мужчина СЕЙЧАС!!!

Мысленно я ежилась от неловкости – не в моем стиле было обмениваться текстовыми сообщениями сексуального характера, но в данном случае цель оправдывала средства. Пит не отвечал на мое последнее сообщение минуту или около того, и на миг мне стало муторно: вдруг я рассчитала его реакцию неверно? – но тут…

Лады, ты меня уговорила! Когда и где?

Нет, я оказалась права – Пит Чемберс думал не головой, а членом, как и все остальные.

В восточном крыле, на площадке 2-го этажа. 19.15. Не опаздывай.

Отправив свой ответ, я сунула телефон в карман. Шагая обратно в больничную аптеку, я почувствовала, что настроение у меня заметно поднялось.

* * *

Я пришла на место встречи раньше Пита. Я знала – ему будет не по себе от перспективы свидания со мной прямо здесь, в больнице, и не удивилась бы, если бы в последний момент он вдруг передумал. Но нет, он явился минута в минуту, элегантно одетый в брюки от костюма и рубашку апаш. Когда я увидела его, у меня перехватило горло, что меня несколько раздосадовало – мне было неприятно сознавать, что его вид все еще может оказывать на меня такой эффект после того, как он так жестоко меня обманул.

– Итак, какой у нас будет план? – спросил он.

– Иди за мной, – ответила я, повернувшись к распашным дверям, ведущим в отделение дневной хирургии. Я точно знала, куда направляюсь, поскольку выбрала место действия заранее, не собираясь ничего оставлять на волю случая.

Большинство персонала отделения уже ушли, закончив свой рабочий день, и в коридорах было безлюдно, но Пит все равно оглядывался каждые пять секунд, боясь, что нас с ним кто-нибудь заметит. Я не понимала, почему он так из-за этого беспокоится – вид хирурга, беседующего с клиническим фармацевтом в больничном коридоре, едва ли мог показаться кому-либо странным. Когда мы свернули за очередной угол, я остановилась перед дверью душевой для персонала, которой пользовались те, кто работал в ближайших операционных.

Пит посмотрел на меня, и его брови недоуменно поползли вверх.

– Ты что, шутишь?

– А тебе что, изменило чувство опасности? – дразня, сказала я. – А если серьезно, то сюда никто не войдет – все здешние операционные будут закрыты до завтра. Но чтобы перестраховаться… – Сунув руку в карман брюк, я достала оттуда листок бумаги и приклеила его к наружной стороне двери душевой с помощью медицинской клейкой ленты:

НЕ ВХОДИТЬ!

ИДЕТ САНИТАРНАЯ ОБРАБОТКА

Пит хищно ухмыльнулся.

– Ах ты шалунья!

Едва мы оказались внутри, он обнял меня. Когда его губы властно прижались к моим, а руки скользнули под белую больничную куртку, я сразу же ощутила его решительный настрой и безотчетную реакцию моего собственного тела. Но это не поколебало мою решимость, и я не позволила себе отвлечься от выполняемой задачи.

– Нам надо спешить, – хрипло прошептала я. – У меня есть только полчаса.

– Это не проблема, – прошептал он в ответ. – Я готов с той самой минуты, когда получил твое сообщение.

Я расстегнула молнию на брюках Пита и вместе с трусами сдернула их на пол.

– Давай зайдем туда, ладно? – сказала я, показывая на одну из двух душевых кабинок. – Просто на тот случай, если кто-нибудь все-таки войдет.

Кивнув, он выпростал ноги из лежащих на полу брюк и матерчатых трусов. Я подобрала и то и другое и повесила брюки и трусы на один из вбитых в стену крючков из нержавейки. Затем сняла свою флисовую кофту и повесила ее поверх его брюк.

Мы оба зашли в душевую кабину, и я повернула защелку двери. Пит принялся возиться с пуговицами на моей куртке, его возбуждение было более чем очевидно. Но в тот самый момент, когда он начал расстегивать последнюю пуговицу, я оттолкнула его и предостерегающе подняла палец.

– Презервативы! – прошипела я, как будто эта мысль только что пришла мне на ум. – Я позаимствовала несколько штук в аптеке; они в кармане моей кофты… никуда не уходи!

Проигнорировав досадливый вздох Пита, я отодвинула дверную защелку и выскользнула из кабинки, закрыв за собой дверь. Мне хватило всего нескольких секунд на то, чтобы снять с крючка нашу одежду и выйти из душевой. Оказавшись снаружи, я на мгновение остановилась, чтобы отодрать от двери листок бумаги с предупреждением не входить и сунуть его в карман, после чего быстро зашагала по коридору обратно к лестничному пролету.

– Меган? – услышала я голос Пита, дребезжащий и далекий – ведь он как-никак исходил из-за двух закрытых дверей. Я продолжала идти и не оглянулась ни разу.

26

В этом сушильном шкафу темно и очень жарко. Я прижимаю руки к ушам, но все равно слышу их голоса. Они спорят уже целую вечность, и все из-за меня.

Все началось с письма, которое пришло сегодня утром. Сегодня суббота, так что папа не ушел на работу. Он подобрал письмо с коврика под дверью и распечатал его, когда мы завтракали с ним вдвоем. Я сразу же поняла, что новости в этом письме плохие. Чем дольше папа читал его, тем больше вытягивалось его лицо под тяжестью содержащихся в нем слов. Дочитав письмо, он положил его на стол и вздохнул так тяжело, словно только что пробежал марафон.

– Это из твоей школы, – сказал он. – Директор хочет нас видеть; отсюда следует, что на этой неделе у тебя случилось физическое столкновение с одним из других учеников.

– Случилось что?

– Драка.

Я уставилась в остатки окрашенного шоколадом молока на дне миски, из которой я ела хлопья. Черт бы побрал этого идиота мистера Финча, которому обязательно надо было разворошить эту кучу говна. А я-то считала, что мы с этим разобрались еще в его кабинете.

– Здесь говорится, что тому другому ученику «была нанесена серьезная травма, потребовавшая оказания ему медицинской помощи в больнице», – сказал папа, рисуя рукой в воздухе рожки. – А ты знаешь, что это была за травма?

Я поставила локти на стол и закрыла лицо руками, полагая, что это придаст мне более невинный вид.

– По-моему, он сломал руку, но я не хотела этого делать, честное слово.

Папино лицо вытянулось еще больше.

– А что именно у вас произошло?

Я сказала ему то же, что и мистеру Финчу, а когда закончила рассказ, папа втянул в себя ртом столько воздуха, что у него надулись щеки. Затем он медленно выдохнул весь этот воздух через нос.

– Ты же понимаешь, что мне придется рассказать об этом маме, не так ли?

Я надеялась и молилась, чтобы он этого не говорил, и стоило мне просто услышать его слова, как мои плечи затряслись, а по спине пробежал мороз.

– Нет, папа, не надо, – сказала я, потянувшись через стол и положив ладонь на его руку. – Ты не можешь ей сказать – ты же знаешь, что тогда будет.

Он печально улыбнулся.

– Прости, солнышко, но я не могу утаить от нее такое. К тому же директор твоей школы в любом случае хочет видеть нас обоих.

И тут, словно по команде, мы услышали над нашими головами звуки шагов. Мама проснулась. Я посмотрела на потолок.

Папа похлопал меня по руке.

– Она спустится через несколько минут. Ты сама знаешь, какой раздражительной она бывает сразу после сна, так что я подожду, когда она выпьет чашку кофе, прежде чем что-то ей говорить. Вероятно, будет лучше, если ты сейчас куда-нибудь удалишься. Почему бы тебе не отправиться к Анук? Если хочешь, я могу тебя подвезти.

Я покачала головой.

– Сегодня Анук навещает свою бабушку в доме для престарелых.

– А как насчет кого-то другого из твоих подруг?

– У меня нет других подруг.

Папа повернул голову и посмотрел в окно кухни. Шел дождь, иначе он наверняка сказал бы мне пойти поиграть в саду.

– В таком случае тебе будет лучше пойти сейчас в свою комнату – и не спускайся, пока я тебе не скажу.

Так я и сделала. У меня в комнате нет кучи вещей, с которыми можно бы было поиграть – не то что в комнате Анук, – но у меня были мои книжки и набор для изготовления фенечек, и мне хватало и их. Очень скоро я услышала, как мама ходит по ванной, расположенной рядом с моей спальней, а потом заскрипели ступеньки лестницы, когда она стала спускаться на первый этаж. Прошло пятнадцать минут, потом полчаса. А затем я наконец услышала, как она взорвалась – собственно говоря, это была целая серия взрывов. Сначала раздался вопль, а может быть, это больше походило на вой, затем послышался звон разбиваемой посуды, за которым последовал громкий стук, словно на пол опрокинулся стул. А затем они начали спорить. Кухня находится прямо под моей спальней, так что я могла слышать их слова, доносящиеся до меня сквозь пол. Спор все тянулся, тянулся, но в моей голове застряли только эти его куски:

Мама: Почему она это делает? Почему ей обязательно надо так нас мучить?

Папа: Это вышло случайно, Джанин, просто двое детишек, которые дурачились на спортплощадке.

Мама: А что, если родители этого мальчика подадут на нас иск в суд?

Папа: Такие вещи случаются в школах сплошь и рядом; никто не подаст на нас в суд из-за несчастного случая.

Мама: Да говорю же тебе, это был вовсе не несчастный случай. Этот ребенок – воплощение зла; там, где она, все время случается что-то дурное. Не понимаю, почему мы не отдали ее социальным службам еще несколько лет назад.

Папа: Как ты можешь говорить такое про свою собственную плоть и кровь? Ты не можешь держать на нее зло вечно. Тогда она была всего лишь маленькой девочкой и не понимала, что творит. И ради всего святого – она и сейчас все еще остается только маленькой девочкой.

Мама [издав такой звук, будто она сейчас блеванет]: Думаю, тогда она целиком и полностью понимала, что творит.

Папа: Тебе нужно найти в себе силы простить ее, Джанин, иначе ты в конце концов разрушишь саму себя… разрушишь нас всех.

Мама: Моя жизнь была разрушена еще четыре года назад – и в этом виновата наша разлюбезная дочь. И не говори мне, что мне нужно, ты, слабая, жалкая пародия на мужчину. Что мне действительно нужно, так это выпить…

* * *

После этого я не хотела больше слышать ничего, поэтому и залезла в сушильный шкаф, который находится на противоположной стороне площадки второго этажа, убравшись так далеко от кухни, как я только могла. Запах здесь тяжелый, затхлый – я бы не удивилась, если бы оказалось, что половина пододеяльников и полотенец на полках над моей головой вообще не выстираны и грязны. Я сижу здесь уже десять минут. До меня по-прежнему доносятся их голоса, но произносимых ими слов я не слышу, и это для меня немалое облегчение. Потом внезапно голоса замолкают, и я слышу звук поднимающихся по лестнице шагов – шагов большой, злющей великанши-людоедки.

– Где ты? – вопит мама. – Где ты, маленькая ты сучка?

– Джанин! – кричит снизу папа. – Оставь ее в покое! Давай хотя бы подождем до тех пор, когда мы встретимся с директором школы и будем знать все факты.

– Я и так знаю все, что мне нужно знать, – рычит мама. – Наша дочь сломала руку мальчику, и она за это заплатит.

Я и прежде много раз видела маму в дурном настроении (а когда оно вообще бывает у нее каким-то иным, не дурным?), но похоже, что на этот раз она и вовсе зла, как черт. Я слегка приоткрываю дверцу сушильного шкафа и смотрю в щелку как раз в тот момент, когда она входит в мою комнату.

– Прятаться бесполезно, – говорит она. – Я все равно не перестану искать, пока не найду тебя. – Я слышу, как она отодвигает дверь моего гардероба. – Выходи, выходи, где бы ты ни схоронилась, – говорит она мерзким злобным голосом – точь-в-точь как у ведьмы из сказки.

Я решаю бежать со всех ног и, распахнув дверцу шкафа, несусь по площадке второго этажа, мимо двери своей спальни и вниз по лестнице.

– Солнышко? – говорит папа, когда я влетаю в кухню, где он сидит, попивая чай, как будто его единственного ребенка сейчас не изобьют, как еще никогда в жизни. Я даже не пытаюсь ответить – на это нет времени. Вместо ответа я открываю заднюю дверь и выбегаю в сад, несмотря на то что я не обута. Дождь перестал, но трава под моими пальцами мокрая, и в ней стоит вода. Я оглядываюсь по сторонам, ища, где бы спрятаться, но на двери сарая висит большой замок, а больше здесь прятаться негде, поэтому я бросаюсь бежать к садовой калитке. Никакого плана у меня нет, я просто знаю одно – мне нужно убраться от мамы так далеко, как только возможно. Если встать на цыпочки, я смогу дотянуться до засова, на который закрыта калитка, но он большой и ржавый, и просто так его не отодвинешь – чтобы он начал двигаться, нужно сначала подергать его вверх-вниз. Засов при этом лязгает так громко, что я не слышу, как мама подкрадывается ко мне по траве. И вдруг ее рука с силой бьет меня по плечу.

Я пытаюсь вырваться, но она хватает меня за обе руки чуть ниже плеч и впечатывает спиной в ворота. У меня пересохло во рту, в нем совсем не осталось слюны, а мое сердце колотится где-то в горле.

– Я не хотела причинить вред Лиаму, – говорю я ей. – Это вышло случайно.

– Я не вчера родилась, – отвечает она. – Итак, как, по-твоему, мне следует тебя наказать?

– Н-н-не зн-зн-наю.

Она стиснула мои руки так крепко и больно, что зубы мои выбивают дробь. Затем она начинает тащить меня в сторону сарая. Что-то твердое и острое поднимается у меня из живота и пытается вырваться наружу в виде всхлипа.

Когда мы добираемся до сарая, мама, продолжая стискивать одну из моих рук, подбирает с земли металлическое ведро, лежащее среди груды других старых железок. Она переворачивает его вверх дном и приказывает мне залезть на него. Я делаю, как она говорит, хотя это и нелегко, потому что мои ноги стали как ватные. Кажется, я еще и описалась – трусики у меня немного влажные, и я только что унюхала запах мочи.

– Ты готова? – спрашивает она, схватив меня за шею. Не успеваю я и глазом моргнуть, как она толкает мою голову вниз, и внезапно оказывается, что я не могу дышать. Не могу дышать, потому что вся моя голова находится под водой. Вода холодна, как лед, а мои волосы облепили глаза, так что я ничего не вижу. Я пытаюсь поднять голову, но не могу – мама не дает мне этого сделать. Мои легкие, горя как в огне, напрягаются, словно вот-вот лопнут, а сердце, как наполненный гелием шарик, поднимается все выше, все дальше от моих необутых ног. Значит, вот каково это – умирать?

Я не знаю, сколько времени еще останусь под водой, но когда мама рывком поднимает мою голову из большой зеленой кадки для дождевой воды, которая из-за всех этих дождей была полна до краев, я хватаю ртом воздух опять и опять, и мне кажется, что я уже никогда не смогу отдышаться.

И тут откуда-то сзади я слышу голос папы:

– Джанин! Хватит!

– А я так не думаю, – говорит мама и начинает заталкивать мою голову обратно под воду – но прежде, чем ей это удается, папа снимает меня с ведра и прижимает к груди. С меня струями стекает вода, пропитывая его рубашку, но, похоже, ему это все равно.

– Я сказал тебе: хватит, – повторяет он.

Мама бросает на него злобный взгляд.

– Вы двое стоите друг друга, – говорит она, после чего идет прочь и входит в дом.

27

Хлоя

Это было почти как в старые добрые времена: мы с Меган уютно устроились в колумбийском баре-закусочной, ломая голову над тем, с какого коктейля начать. Маленький и тускло освещенный, этот бар открылся всего лишь около месяца назад и находился в каких-то десяти минутах ходьбы от Бельвью-райз. Мне ужасно хотелось в нем побывать, так что я была в восторге, когда Меган позвонила мне на работу и буквально потребовала, чтобы мы назначили дату похода туда и занесли ее в календари в наших телефонах. Тогда до того дня, когда и у меня, и у нее выдастся свободный вечер, оставалась еще почти целая неделя, но вот наконец мы сидели здесь, и я была полна решимости насладиться по полной этой редкой возможностью побыть вдвоем.

– Спасибо за то, что организовала эту вылазку, Мег, – сказала я, когда перед нами возникли бокалы с нашим первым коктейлем. – Это как раз то, что мне сейчас нужно.

– Всегда пожалуйста – и имей в виду: я угощаю.

– Тебе незачем это делать, – сказала я ей. – Почему бы нам не заплатить вскладчину?

– Потому что я хочу заплатить за все сама, – с нажимом говорит Меган. – Это самое малое, что я могу сделать. Последнее время у тебя сильный стресс – об этом говорят твои кошмары, – а я не поддерживала тебя, когда была тебе нужна. Но теперь я буду рядом, обещаю.

На меня нахлынула волна нежности и любви к ней, когда я осознала, как мне ее не хватало в последние несколько недель.

– Я очень признательна тебе за эти твои слова, особенно теперь, когда тебя буквально рвут на части… кстати, как поживает твой сексапильный хирург? Возможно, на днях я даже буду иметь возможность увидеть его в одежде.

Лицо Меган на мгновение скривилось.

– Я больше не встречаюсь с Питом, – раздраженно сказала она. – С тех самых пор, как узнала, что его жена беременна их третьим ребенком.

Я ахнула.

– Ты хочешь сказать, что его речи о разводе…

– Были кучей брехни, придуманной для того, чтобы охмурить меня и уговорить лечь с ним в постель.

Мне стало ужасно обидно за Меган. Я знала, что она никогда, зная, как в действительности обстоят дела, не закрутила бы роман с женатым мужчиной – для этого она была слишком принципиальной.

– Мне так жаль, дорогая. Ты очень огорчена?

Она коротко пожала плечами.

– Поначалу я была расстроена, но это уже прошло. И я хорошо с ним поквиталась. – Она перегнулась через стол и понизила голос: – Я заманила его в одну из больничных душевых, пообещав быстрый перепихон, а потом смылась, прихватив с собой его брюки и трусы.

Это откровение вызвало у меня такой неудержимый смех, что кайпиринья[11], которую я только что проглотила, попросилась обратно, брызнув через нос.

Меган ухмыльнулась.

– Его обнаружил санитар, когда он бродил по коридорам отделения дневной хирургии, прижимая к своему мужскому хозяйству хирургическую маску.

Теперь я хохотала так, что по лицу у меня текли слезы.

– И что же тогда сделал Пит?

– Отправил этого несчастного ошарашенного санитара на поиски хирургического костюма, чтобы хотя бы доехать на велосипеде домой и не попасть под арест. Вот только санитар так и не смог найти костюм подходящего размера, так что Питу пришлось выйти из больницы, выглядя, как полный дурак, в брюках, которые были ему на три дюйма коротки и так ему жали, что он вполне мог заработать грыжу.

Я промокнула глаза бумажной салфеткой.

– А как об этом узнала ты?

– Узнала потому, что, когда Пит семенил по приемному отделению больницы, отчаянно силясь сохранить то немногое, что еще оставалось от его достоинства, санитар сфотографировал его на мобильный телефон и выложил фото на Фейсбуке, присовокупив рассказ о том, как он обнаружил Пита полуголым. За следующие двадцать четыре часа этот материал просмотрели практически все сотрудники больницы.

– А как все это объяснил сам Пит?

Меган откинулась на спинку стула.

– Понятия не имею, но что бы он по этому поводу ни сказал, можешь быть уверена – это вранье.

– А ему светит какое-нибудь дисциплинарное взыскание со стороны администрации вашей больницы?

– Вряд ли, однако вчера я получила электронное письмо от секретаря Комитета по этике, в котором он сообщил, что Пит там уже не председатель, поскольку подал в отставку с этого поста. И шестое чувство подсказывает мне, что между этими двумя событиями существует связь… я хочу сказать, что появление в полуголом виде в больничном коридоре совсем не похоже на представление большинства людей о том, каким должно быть этичное поведение. – Глаза Меган блеснули. – Поверь мне, что пройдет очень долгое время, прежде чем мистеру Чемберсу удастся безупречным поведением заставить окружающих забыть про этот инцидент.

Надо было отдать Меган должное – в кризисной ситуации она никогда не теряла головы, и это являло собой одну из тех черт, которые восхищали меня в ней больше всего.

– Что ж, судя по тому, что рассказала мне ты, он однозначно получил по заслугам, – сказала я ей. – А с тех пор он пытался как-то с тобой связаться?

– Нет, не пытался, и, если у него есть хоть капля здравого смысла, он уже догадался, почему я это сделала, и теперь будет держаться от меня подальше.

И она с озорной улыбкой отхлебнула свой коктейль.

– Но, чем бы все это ни закончилось, я привела тебя сюда отнюдь не затем, чтобы жаловаться на собственное невезение в любви. А как дела у тебя, как работа?

– В общем все так же. Я по-прежнему не нахожу себе места из-за беспокойства по поводу декораций для «Невроза».

– А как насчет твоих сонных страхов – в последнее время они у тебя случались? Я знаю, наутро ты не всегда помнишь их в деталях, но обычно ты все-таки осознаешь, что они тебя мучили.

Я замялась – мне было неприятно говорить на эту тему даже с моей лучшей подругой, но я доверяла Меган безоговорочно и понимала, что ничего не выиграю, если буду ей лгать. Мои пальцы медленно поднялись по груди к вороту надетой на мне блузки и, расстегнув две верхних пуговицы, оттянули материю в сторону, обнажив красующийся над самой ключицей фиолетовый синяк. Увидев его, Меган сквозь зубы втянула в себя воздух.

– Я поставила его себе позапрошлой ночью, – призналась я, поморщившись, когда по синяку прошлись кончики моих пальцев. – Мне снилось, что я гуляю по лесу вместе с сестрой и ее вдруг придавливает рухнувшее дерево. Я понимала – она умрет, если я не уберу это дерево с ее тела. – Я сделала паузу и с усилием глотнула свой коктейль. Этот сон казался мне таким реальным; я все еще ясно помнила, какая жуткая паника охватила меня, когда дерево рухнуло на мою сестру. Меня будто парализовало, голову наполнил страшный шум, мешающий мыслить хоть сколько-нибудь разумно, – и в то же время я сознавала, что вокруг нет никого, кто мог бы спасти мою сестру, а значит, ее могу спасти только я сама. И я начала действовать. – И тут я вдруг почувствовала острую боль и, проснувшись, обнаружила, что стою на коленях на полу в темноте и пытаюсь правым плечом вдавить свою кровать в стену – но она, разумеется, не сдвинулась ни на дюйм.

Меган разинула рот.

– А тебе казалось, что ты пытаешься убрать ствол дерева с тела твоей сестры.

Я кивнула.

– Ну, разве я не идиотка?

– Не говори так, Хлоя, – с мягким укором возразила мне Меган. – Это было всего лишь твоей безотчетной реакцией на то, что казалось тебе реальной угрозой. В общем и целом ты, на мой взгляд, еще легко отделалась – ты вполне могла бы вывихнуть себе плечевой сустав. На твоем месте я помазала бы этот синяк кремом с арникой – это ускорит процесс заживления.

– Так я и сделаю, – сказала я, застегивая блузку. – Но есть еще кое-что… я снова начала ходить во сне. Я уже дважды просыпалась глубокой ночью на кухне, совершенно не помня, как я там оказалась.

Меган подняла брови.

– Нельзя допустить, чтобы это продолжалось и дальше, Хлоя, иначе ты в конце концов в самом скором времени нанесешь себе реальный, серьезный вред. Думаю, тебе пора поговорить с твоим врачом общей практики.

Я вздохнула.

– То же самое мне твердит и Сэмми. Она была ко мне так добра с тех пор, как узнала о моих страхах. Ей известно, что на работе у меня нет времени для звонков по личным делам, и она сама вызвалась позвонить в приемную моего врача и записать меня на прием.

– И записала?

– Она несколько раз звонила туда, но, по ее словам, номер все время был занят. Тогда я попыталась было записаться на прием онлайн, но оказалось, что врач сможет принять меня только через три недели. – Я изобразила на лице подобие улыбки. – Если мне хоть немного повезет, к тому времени мои кошмары сойдут на нет сами собой. Наверное, я просто попробую как-нибудь выкрутиться сама.

Меган потянулась через стол и взяла мои руки в свои.

– Мне тяжело видеть, как ты страдаешь. Как бы мне хотелось хоть чем-то тебе помочь!

– Ты и так мне помогла – ведь ты организовала этот вечер в баре и заставила меня в кои-то веки расслабиться. – Я с усилием сглотнула. – Но знаешь, Мег, в последнее время со мной начали происходить и другие странности.

– Какие именно?

– Из моей спальни пропадают вещи. Сначала пропало фото в рамке, на котором были запечатлены моя сестра и я. Оно все время стояло на каминной полке и вдруг исчезло. Я искала его везде, но оно как сквозь землю провалилось. Я понимаю – это звучит нелепо, но это чистая правда. Я не притрагивалась к этому снимку даже для того, чтобы стереть с него пыль. – До меня вдруг дошло, что я говорю быстро и невнятно, начиная произносить новое слово еще до того, как закончила предыдущее. Я сделала паузу, чтобы восстановить дыхание, в то время как Меган продолжала терпеливо на меня смотреть. – Затем потерялась еще одна вещь – кулон моей бабушки.

– Но ты же всегда так бережешь этот кулон – ты никак не могла его потерять.

Я почувствовала раздражение.

– Именно это я пытаюсь сказать тебе, Мег. Я ничего не теряла. Признаю, насчет кулона у меня поначалу не было полной уверенности, но я долго об этом думала и теперь абсолютно убеждена, что после того, как я надевала кулон в последний раз, я положила его обратно в футляр. Но он исчез точно так же, как фотография в рамке.

По мере того как я говорила, лицо Меган все яснее отражало недоумение и сомнения, как будто она анализировала ситуацию и в конце концов пришла к заключению, что вещи не могут пропадать без причин.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила я. – Ты не веришь мне, да? И думаешь, что я схожу с ума.

– Не говори глупостей, разумеется, я вовсе не думаю, что ты сходишь с ума, – быстро возразила она. – Просто… – Ее голос вдруг замолк.

– Просто что? – с раздражением сказала я.

– В общем, дело в том, что со мной тоже начало твориться нечто странное.

Я воззрилась на нее с изумлением.

– И у тебя тоже стали исчезать вещи?

– Нет, не исчезать, – осторожно возразила она. – Но пару недель назад я вернулась с работы домой и приготовила себе поесть, а потом поднялась к себе, чтобы принять душ. Ну, так вот: я явственно помню, что сняла с руки часы и положила их на тумбочку, как делаю всегда. Однако, когда я вышла из ванной, часы лежали на полу. У самой двери, очень далеко от тумбочки – я едва-едва не наступила на них, когда вошла. Не существовало никакого логического объяснения, как они могли туда попасть, – но я не понесла никакого ущерба и потом больше не думала об этой истории… до настоящего момента.

Я взмахом руки отослала прочь официанта, подошедшего, чтобы принять у нас заказ на еду.

– А еще что-нибудь странное было? – спросила я.

– Вообще-то да. Ты помнишь, как на днях к нам приходил Том и вы с ним вдвоем помогали Сэмми готовить ужин?

– Конечно, помню. Ты в тот вечер была на работе, а когда вернулась, сразу пошла наверх, не сказав нам даже «привет».

– Извини, – ответила Меган, выглядя при этом слегка сконфуженной. – Это был тот самый день, когда я узнала, что Пит обманывает меня со своей собственной женой.

– А, ну в таком случае немудрено, что тебе не хотелось тогда идти к нам.

– Вот именно. – Она скорчила гримасу. – Но я о другом: когда я поднялась в свою комнату, оказалось, что одно из окон открыто, а все документы с моего подноса для бумаг раскиданы по полу. А ведь в тот день даже не было ветра, так что эта история несколько сбила меня с толку. Я точно знала, что сама не открывала этого окна, и подумала было, что, быть может, его открыла ты.

Я замотала головой:

– Нет, однозначно нет. Я вообще не заходила в тот день в твою комнату и не открывала этого окна. – Я закусила губу, пытаясь понять, какая между всеми этими событиями может быть связь. – Но не может же это быть просто совпадением, разве не так?

– Не знаю. Само по себе каждое из этих событий не так уж значимо, но когда рассматриваешь их в совокупности… – Меган бросила на меня неуверенный взгляд. – Я тут просто подумала – а не замешана ли во всем этом Сэмми? Ведь только у нее есть доступ в наши комнаты, и в то время, когда кто-то переместил мои часы, она совершенно точно находилась дома.

Я потерла нижнюю челюсть.

– Но с какой стати ей было это делать? Зачем ей это?

– Этот твой кулон, должно быть, стоит кучу денег.

– Но рамка фотографии не стоила почти ничего. А как насчет твоих часов? Зачем вообще было тратить силы на то, чтобы переместить их с одного места на другое? Почему бы просто их не забрать, если мотивом являются деньги? Что же до твоих разбросанных по полу документов и окна, открытого, чтобы представить дело так, будто во всем виноват своевольный ветер… то в этом я вообще не вижу смысла.

– Да, наверное, ты права. – Меган усмехнулась. – Честно говоря, думаю, наиболее вероятным объяснением всех этих событий является то, что у нас с тобой развивается некоторая забывчивость из-за преклонных лет. Уверена, что рано или поздно твой кулон найдется. И вот увидишь, он обнаружится там, где ты менее всего ожидаешь его найти.

– Очень на это надеюсь. – Я задумчиво посмотрела на Меган. В людях она разбиралась лучше меня, и я высоко ценила ее мнение о тех или иных моих знакомых, как и мнение о большинстве вещей вообще. – Что ты о ней думаешь? – спросила я.

– О Сэмми? – Она выпятила нижнюю губу. – Если честно, я с самого начала считала, что с ней что-то не так. Но я никак не могу понять, что именно.

Мне немедля вспомнилось, как Сэмми обварила себе руку в кухне, и ее более чем странное поведение сразу же потом.

– Она мне нравится, но она очень скрытная, – заметила я. – Я задала ей несколько совершенно невинных вопросов о ее семье и о том, откуда она родом, но она ясно дала мне понять, что не будет говорить на эту тему.

– Мне было бы очень интересно узнать настоящую причину, по которой она съехала от своих соседей по прежней квартире, – сказала Меган. – Она была явно весьма и весьма уклончива в ответах, когда мы пытались выяснить этот вопрос.

– И не кажется ли тебе странным то, что она никогда не приводит в дом своих подруг? Должна же она хоть с кем-то дружить – ведь она живет в Лондоне уже много лет. Однако я никогда не видела фотографий каких-либо друзей или подруг даже в ее мобильном телефоне.

– Возможно, тебе стоило бы попросить ее показать тебе фотоальбом, который она держит под кроватью.

– Какой фотоальбом?

– Я наткнулась на него случайно, в тот день, когда она переехала к нам сюда. Она тогда была внизу, готовила ужин, и я решила на минутку заглянуть в ее комнату. – Меган чуть подняла руки ладонями ко мне, словно предвосхищая возможную критику. – Знаю, знаю, мне не следовало этого делать – конечно же, это было вторжением в ее частную жизнь, но что тут говорить… во мне просто проснулось любопытство. Находясь в ее комнате, я заметила ярко-оранжевый фотоальбом – он лежал на полу, под кроватью. Я подумала, что он, возможно, упал с книжной полки, вот и подобрала его – и будучи по натуре любительницей совать нос в чужие дела, не смогла удержаться от искушения открыть его, чтобы посмотреть на фотографии Сэмми. Вот только там оказались не только фотографии, но и кое-что еще – письма и старые вырезки из газет. Я не успела их разглядеть, но это однозначно было нечто такое, что, по ее мнению, никак не должно было попадаться мне на глаза.

– Откуда ты это знаешь?

– Дело в том, что она застукала меня с поличным и практически вырвала альбом у меня из рук. А когда я попыталась извиниться, она буквально вышла из себя. Это так меня обескуражило… у меня возникло ощущение, будто я говорю с каким-то совершенно другим человеком. С тех пор она ни разу не упомянула этот инцидент, и думаю, она меня простила, но после этого всякий раз, когда мы оказываемся рядом, у меня начинают шалить нервы. – Она замолчала и дернула за мочку уха. – И мне надо рассказать тебе кое-что еще – это касается Тома.

– И что же это? – спросила я, чувствуя, что у меня перехватило дыхание.

– Тебе известно, что вчера он встречался с Сэмми на вокзале Лондонский мост?

– Что? – проговорила я, подумав, что ослышалась.

– Такая встреча действительно имела место. Я видела их вместе в центральном зале вокзала, когда ехала на работу. И они встретились отнюдь не случайно – Том ждал ее у кофейни «Криспи Крим». Я шла за ними до самой улицы Сент-Томас, но не знаю, куда они пошли потом. Мне не хотелось опоздать на работу.

Мне вдруг стало очень жарко. Я почувствовала, как на шее у меня выступает пот, как от него становятся влажными волосы.

– Нет, – ответила я. – Я этого не знала.

– Вероятно, этому есть какое-то вполне невинное объяснение, – сказала Мег и улыбнулась, чтобы меня подбодрить. – Ведь они оба фрилансеры… полагаю, у них обоих выдалось в рабочем графике свободное время, и они решили пересечься, чтобы вместе выпить кофе и немного поболтать. Я просто решила, что надо сказать об этом тебе.

– Вполне вероятно, что ты права. Том действительно очень хорошо ладит с Сэмми. – Я рассеянно поиграла тонкой золотой цепочкой на шее. Вчера утром я говорила с Томом, и он ни словом не обмолвился о Сэмми или о том, что они договорились вместе попить кофе. – По правде говоря, у нас с Томом сейчас не все гладко, – призналась я, чувствуя, как мне тошно произносить эти слова. – Я даже начала подумывать о том, чтобы мы с ним сделали паузу в наших отношениях, пока я не закончу возиться с декорациями для «Невроза».

– Вот это да, – сказала Меган, явно пораженная этим известием. – А я и понятия не имела, что у вас двоих не все ладно. Ты уверена, что действительно хочешь сделать такую паузу?

Я пожала плечами.

– Я уже не знаю, чего хочу. По правде сказать, в последнее время у меня вообще не очень-то хорошо получается принимать решения, чего бы они ни касались. – Я подняла свой опустевший бокал. – Но одно я знаю точно – мне не мешало бы выпить еще.

28

Я провела в библиотеке, находящейся в торгово-развлекательном центре, целый день. На обед я купила себе яблоко и банан, но, когда я почистила этот банан, оказалось, что мякоть у него черная и подгнившая, так что мне пришлось его выбросить. Обычно по субботам я провожу вторую половину дня с Анук. Я либо хожу к ней в дом, либо мы вдвоем играем на качелях на игровой площадке, но она сказала, что сегодня будет ходить с мамой по магазинам за обновками, так что вместо встречи с ней я отправилась в библиотеку. Мне здесь ужасно нравится. Здесь тихо и тепло, и на полках стоит такое множество замечательных книг, из которых я могу выбрать любую. Читая, я ухожу в тайное, заветное королевство… проникая туда через подземный ход, пробитый под стеной замка и ведущий в самые далекие и укромные уголки моего воображения. Но сейчас я уже вернулась обратно в реальный мир и чувствую, что от долгого сидения на этом жестком стуле у меня онемел зад.

Я смотрю на время на больших часах, висящих на стене над полкой с напечатанными крупным шрифтом любовными романами для слабовидящих… две минуты пятого. Чтобы добраться до дома Анук, мне понадобится двадцать минут (или десять, если я сяду на автобус), и к этому времени они с ее мамой наверняка уже вернутся из похода по магазинам. Я должна быть дома в шесть, так что мне удастся провести с Анук чуть более часа. Мне этого мало, но это все-таки лучше, чем ничего, и время, проведенное с Анук, поможет мне продержаться до понедельника, когда я снова увижу ее в школе.

Я люблю бывать в ее доме. Там так чисто, и в холодильнике всегда полно еды. Во всех ванных есть большие пушистые полотенца, и когда я хожу в туалет, я просто не могу удержаться от искушения зарыться в них лицом, потому что от них так чудесно пахнет. Мама Анук, Люси, это самая милая дама из всех, кого я когда-либо знала (разумеется, за исключением мисс Пикеринг). С папой Анук я еще не встречалась, потому что у него очень важная, ответственная работа и он вечно пропадает в командировках, но я готова поспорить, что он тоже милый.

Иногда (очень часто) я представляю себе, как было бы здорово, если бы я переехала жить к Анук. Я могла бы уговорить Анук спросить Люси, можно ли мне это сделать и не против ли она. Нет, сейчас я не буду заводить об этом речь, потому что это выглядело бы странно, но, наверное, можно было бы попробовать через месяц или два. Лучше всего было бы переехать к ней до начала каникул в середине семестра.

Когда я нажимаю кнопку домофона, Люси отвечает сразу, словно она меня ждала. Секунду спустя электрические ворота открываются, и, когда я дохожу до парадной двери, Люси уже стоит в дверях, ожидая меня.

– Какой приятный сюрприз, – широко улыбаясь, говорит она. – Что, празднование дня рождения закончилось так рано? Анук сказала, что мне надо будет заехать за ней не раньше пяти тридцати.

Я сбита с толку.

– Какой день рождения?

– По-моему, Анук говорила, что эту девочку зовут Кайла. Она живет на Черри-Три-драйв. – Внезапно Люси морщится, и я понимаю, что она испытывает неловкость. – Прости меня, дорогая; надеюсь, я не очень тебя расстроила. Я просто полагала, что туда приглашен весь класс.

Мы с Кайлой не дружим, но мы и не враги. Раньше она вообще со мной не разговаривала, но с тех пор, как мы с Анук стали лучшими подругами, она начала относиться ко мне куда дружелюбнее, как и большинство остальных. Я знала, что у нее скоро будет день рождения, потому что она все время говорила о музыкальном центре с караоке, который ей собираются подарить родители, но о том, что по этому случаю состоится вечеринка, она и словом не обмолвилась – во всяком случае, она не сообщила об этом мне.

– Ничего, – отвечаю я, выдавив из себя улыбку. – Я все равно была весь день занята – ездила за покупками с моей мамой.

– Наверное, это были приятные хлопоты, – говорит Люси. – И как, она купила тебе что-нибудь симпатичное?

– Э-э, новые туфли и… э-э, джемпер.

– О, как чудесно, обязательно надень их, когда зайдешь к нам в следующий раз. А как ты добиралась сюда, хочешь, я довезу тебя домой?

Я качаю головой:

– Нет, спасибо.

– Ну, что ж, хорошо. Я скажу Анук, что ты заходила.

* * *

Черри-Три-драйв мне не по пути, но мне надо убить еще какое-то время, так что я, пожалуй, сделаю крюк. Дома здесь красивые – они не так велики, как дом Анук, но все же достаточно большие. Я не знаю, в каком из них живет Кайла, но ее дом легко отличить от остальных – над его парадной дверью парят воздушные шарики, и к ней прикреплен пурпурный баннер с надписью: «С днем рождения!» Из-за дома до меня доносятся музыка и голоса, так что, по-видимому, они сидят в саду.

Я подхожу к боковой калитке. Она сделана из фигурного черного металла, и со стороны дома к узорной решетке прикреплена широкая деревяшка, чтобы никто не мог заглянуть внутрь. Но, к счастью, между деревяшкой и петлей калитки имеется узкая щель, и, приблизив к ней лицо и немного наклонив голову набок, я могу разглядеть группу ребятишек, сидящих в кружок на траве и играющих под музыку в «передай волшебный сверток». Наверное, здесь собралась половина учеников нашего класса, а может быть, и больше. Анук сразу выделяется на фоне остальных. Она одета в платье цвета японского мандарина, а волосы у нее блестят, как золото, в свете яркого предвечернего солнца. От ее красоты исходит такое сияние, что мне хочется проткнуть булавкой бумажную тарелку и смотреть на нее через эту крошечную дырочку, как в тот день, когда мисс Пикеринг вывела нас из школы, чтобы мы понаблюдали за затмением солнца. Рядом с Анук сидит Лиам с гипсовой повязкой на руке. О… мой… бог, я не верю своим глазам – Кайла пригласила к себе даже ЛИАМА!

Музыка играет, стихает, снова начинает играть, и «волшебный сверток» все передается и передается по кругу. Я смотрю, как каждый гость снимает с него очередной слой подарочной бумаги, пока он наконец не оказывается в руках именинницы (надо же, кто бы мог подумать). Кайла срывает с него последний слой бумаги, и взорам предстает блестящий серебряный браслет с брелоками-амулетами, который она специально поднимает, чтобы все могли увидеть, как ей повезло в жизни. Затем в сад выходит женщина, неся бело-розовый именинный торт. У меня сразу же начинают течь слюнки – я только сейчас осознаю, насколько все это время я была голодна. Женщина ставит торт на стол, стоящий рядом, и все дети вскакивают на ноги и окружают ее в то время, как она зажигает воткнутые в него именинные свечи. Они все выглядят такими счастливыми, особенно Анук. Она еще не знает, что нельзя доверять всем, кого встречаешь.

Ничего – скоро она это узнает.

29

Меган

Я вернулась с работы домой во второй половине дня. Смена прошла неплохо, но я чувствовала себя немного подавленной, что для меня необычно. Несколько часов назад я находилась в отделении реанимации, проведывая недавно поступившую туда пациентку – велосипедистку примерно такого же возраста, что и я, которую сбил грузовик менее чем в миле от нашей больницы. Из записей, прикрепленных к изножью ее койки, следовало, что у нее нашли тяжелую черепно-мозговую травму, разрыв селезенки и множественные переломы костей. После аварии она так и не приходила в сознание, и, с моей точки зрения, прогноз в ее случае не выглядел благоприятным.

В ее медицинской карте не были указаны ни имя и фамилия, ни дата рождения, так что я предположила, что в момент аварии при ней не оказалось никаких документов, удостоверяющих личность, и что ее пока никто не хватился и не заявил в полицию о ее исчезновении. Я осведомилась об этом у одной из медсестер, и она подтвердила, что больница прилагает усилия по выяснению личности пострадавшей и поиску ее ближайших родственников. У меня разрывалось сердце при мысли о том, что где-то есть семья, которая даже не подозревает, что та, кого они любят, лежит сейчас на больничной койке и жизнь в ней поддерживают только аппарат искусственной вентиляции легких и коктейль из сильнодействующих лекарств. Я провела у ее постели больше времени, чем этого требовала необходимость, сама не зная почему; вероятно, мне просто была невыносима мысль о том, что она останется здесь одна.

Не знаю, ощущала ли она мое присутствие, но, если да, надеюсь, оно хоть немного ее утешало. Когда я выходила из реанимации, опустив голову и целиком погрузившись в свои мысли, я едва не столкнулась с Питом, шедшим по коридору во главе группы студентов-медиков с горящими глазами, которых явно переполняли еще не растраченная энергия и наивный восторг. Когда мы проходили мимо друг друга, я демонстративно повернула голову, чтобы посмотреть на него, но он не решился взглянуть мне в глаза. Трус.

В доме, похоже, никого не было. В комнатах первого этажа я не увидела ни души, но атмосфера мне показалась странной, в воздухе, казалось, витало что-то давящее. Хотя мне не терпелось выпить чашку чаю, первым делом надо было переодеться, сняв то, в чем я была на работе. У себя в спальне я быстро сняла мои форменную белую блузу и черные брюки и облачилась в джинсы и свободную футболку, доходящую мне до середины бедер. И только после того, как я стянула с волос резинку и бросила ее на прикроватную тумбочку, мой взгляд упал на платье, которое перед уходом на работу я оставила на кровати. Оно соскользнуло с вешалки, когда я вытаскивала из гардероба кардиган, и, поскольку мне надо было спешить, иначе я точно опоздала бы на электричку, отходившую в 7.05 по направлению к вокзалу Лондонский мост, я просто бросила его на кровать, намереваясь повесить его позже. Это было бледно-розовое платье с запáхом, многоярусной юбкой и изысканной вышивкой на линии горловины и рукавах, намного более дорогое, чем те вещи, которые носила обычно. Я три недели с восхищением разглядывала его на сайте «ASOS», прежде чем наконец решилась купить, и имела случай надеть его только раз или два.

Когда я видела его сегодня утром, платье находилось в идеальном состоянии, однако сейчас на верхнем слое шифона красовалось большое черное пятно. Задохнувшись от изумления и не веря своим глазам, я подошла к кровати и сразу увидела, откуда взялось это пятно. Рядом с ним на кровати лежала моя авторучка из розового золота – ее мне подарила на день рождения Хлоя. Колпачок ручки был снят, и ее перо лежало прямо на ткани платья. Не знаю, сколько времени оно там находилось, но, по-видимому, достаточно долго, чтобы чернила успели образовать пятно диаметром около пяти сантиметров. Я разразилась потоком нецензурной брани и, резко насадив колпачок обратно на ручку, с отвращением швырнула ее на пол. Платье было безнадежно испорчено, вот только я никак не могла понять, как это вообще могло произойти. Я всегда держала эту авторучку в парусиновой сумке, с которой ходила на работу. В остальное время она чаще всего висела на одной из шарообразных нашлепок, украшающих дверцу моего гардероба. Могла ли ручка выкатиться на кровать, когда я утром перекинула сумку через плечо? Возможно, но маловероятно. Я не каждый день пользовалась этой ручкой и сейчас попыталась вспомнить, когда видела ее в последний раз – по меньшей мере несколько дней, а возможно, и неделю назад. Кто-то вполне мог без труда взять ручку из моей сумки без всякого моего ведома.

И тут с первого этажа до меня донесся какой-то шум. Должно быть, это Сэмми, подумала я, но где, черт возьми, она пряталась все это время? Быстро, чтобы от промедления моя решимость не остыла, я схватила платье и спустилась на первый этаж. Сэмми я нашла на кухне – она стояла, опершись обеими руками на кухонный стол, опустив голову и заметно напрягши плечи. Когда я вошла, ее тело не шевельнулось – она повернула только голову, словно орел, следящий за полевой мышью. Я чувствовала, как она мысленно производит инвентаризацию всех изъянов моего внешнего вида – лоснящейся кожи на ненапудренном носу, лямок бюстгальтера, вывалившихся из-под футболки, ниток, свисающих с обрезов джинсовых штанин.

– Привет Мег-ааан, – сказала она. Она всегда произносила мое имя в манере, присущей только ей одной, – отталкиваясь языком от твердого нёба, чтобы выплюнуть первый слог и растягивая второй, так что получалось нечто вроде вздоха, от которого у меня аж бежали мурашки по коже.

Я не ответила на ее приветствие, а только протянула вперед руки с платьем.

– Посмотри на это, – резко сказала я.

– На что я должна смотреть? – ответила она с выражением полнейшей невинности и высокомерного недоумения.

Я показала на чернильное пятно:

– Мое любимое платье – оно испорчено.

Она сморщила лицо, изучая пятно, и глаза ее неким странным образом выражали одновременно и злость, и безразличие.

– О боже, я понимаю, что ты имеешь в виду. Какая досада! Как это произошло? – Ее слова звучали фальшиво, как строчки роли, отрепетированной столько раз, что они перестали что-либо значить.

– Понятия не имею, – с саркастической улыбкой ответила я. – Я думала, что, возможно, на этот вопрос мне ответишь ты.

– Извини Меган, но я не понимаю, к чему ты клонишь.

Я чувствовала, как под мышками у меня обильно выступает пот. Не знаю, почему мне вдруг стало так не по себе – чего мне вообще было бояться со стороны Сэмми?

– Когда я утром вышла из дома, с этим платьем было все в порядке. Но, вернувшись только что домой, я обнаружила, что оно покрыто чернилами.

Она цокнула языком о передние зубы.

– Чернилами? – повторила она.

– Они вытекли из моей авторучки, – сказала я. – Но я совершенно не представляю, как эта ручка оказалась у меня на кровати. Касаясь платья. И со снятым колпачком.

Сэмми наконец повернулась ко мне лицом.

– Прости, Меган, но я знаю обо всем этом не больше, чем ты.

– Значит, ты не заимствовала ее у меня из сумки – я говорю о моей авторучке – и не клала на кровать?

– Нет, я не притрагивалась к твоей сумке. У меня более чем достаточно и собственных ручек. – Она улыбнулась так приторно, что у меня заболели зубы.

Я чувствовала, что моя прежняя уверенность несколько поколебалась. У меня не было ни доказательств, ни свидетелей, к тому же все-таки существовала малюсенькая, крайне маловероятная возможность, что ручка и впрямь просто выскользнула из моей сумки и упала на кровать, а я и не заметила. Даже если Сэмми и была виновата в появлении на платье пятна, она никогда в этом не признается. Вокруг нас клубилось молчание. Затем она подняла палец, как будто ее вдруг осенило.

– Я знаю одну замечательную химчистку в Шордиче – там работают высококвалифицированные специалисты, которые буквально творят чудеса. Многие редакторы отделов моды посылают туда вещи, если их портят во время фотосессий. Если кто и может вывести это пятно, то это тамошние сотрудники. Если хочешь, я могу рассказать тебе, как найти эту химчистку.

– Спасибо, но думаю, это дохлый номер, – сказала я и, подойдя к мусорному бачку с поворотной крышкой, засунула платье в него. Когда я подняла взгляд, мне показалось, что лицо Сэмми светится зловещим торжеством.

30

Хлоя

Я стояла и ждала у театра, и мне было немного не по себе. Около часа назад Сэмми прислала мне текстовое сообщение, в котором спрашивала, не хочу ли я встретиться с ней и вместе выпить, когда закончу работу. По правде говоря, мне совсем не хотелось ее видеть. Я устала, и наш недавний разговор с Меган о странных событиях, происходящих у нас в доме, выбил меня из колеи куда больше, чем я была готова признать. Меня так и подмывало отделаться от Сэмми, придумав какой-нибудь предлог, но вместе с тем мне было любопытно узнать, что кроется за этим ее приглашением. Может быть, она хочет поговорить со мной о чем-то важном – о чем-то таком, что она предпочла бы сообщить мне именно в общественном месте, где вероятность, что я устрою сцену, будет невелика. Том тебя больше не любит. Он считает, что у тебя слишком маленькие груди, и ему обрыдло слушать твои жалобы на проблемы у тебя на работе, так что теперь он хочет быть не с тобой, а со мной. Да, кстати, насчет этого полугодового путешествия по Южной Америке… того самого, о котором вы с ним говорили с самого начала вашего знакомства, вот только ты всегда знала, что никогда не решишься на такое, потому что слишком озабочена своей драгоценной карьерой. Ну, так вот, теперь он отправится в это путешествие со мной, и мы с ним улетаем уже завтра утром.

В нынешнем моем хрупком эмоциональном состоянии было трудно не думать о самом худшем. Выпив еще пару коктейлей в колумбийском баре-закусочной, куда меня пригласила Меган, я вытащила из нее всю информацию о том, что именно она видела на вокзале Лондонский мост. Она сообщила мне о поцелуе (возможно, чисто дружеском, а возможно, и нет) и сказала, что, выходя вместе из здания вокзала, Том и Сэмми держались «весело и бодро». Эти сведения казались мне довольно скудными, мне нужно было узнать намного больше, а просветить меня могли только два человека: Том и Сэмми. К сожалению, на следующий день после откровений Меган Том отправился на север, чтобы работать над звуком на концерте популярной музыки, который должен был состояться на одном из самых больших тамошних стадионов. Возвратиться он предполагал только в конце следующей недели, и если уж выяснять отношения, я предпочитала сделать это, находясь с ним лицом к лицу. Если честно, в каком-то смысле я даже испытывала облегчение от того, что он сейчас далеко, – у меня просто не было сил на то, чтобы выдержать открытое столкновение, и чем дольше у меня оставалась возможность отодвинуть его на потом, тем лучше. Но теперь мне представлялся случай объясниться с Сэмми, которая сама искала встречи, и я сильно сомневалась, что во время этой встречи она собиралась поговорить с мной о том, в какой очередности мы будем производить уборку в доме на Бельвью-райз.

К тому времени когда она наконец появилась, я уже вся извелась и лишь с трудом смогла выдавить из себя улыбку. По словам Сэмми, она не очень-то хорошо знала район, в котором находился мой театр, и я предложила отвести ее в паб в Белгравии, который хорошо знала я. По дороге мы бодро болтали о звезде телевизионного реалити-шоу, у которой она брала интервью во второй половине дня и непомерная говорливость которой, по-видимому, и послужила причиной ее опоздания. Мне показалось, что сегодня Сэмми ведет себя со мной с почти чрезмерным дружелюбием, и я подумала, что, возможно, таким образом она просто хочет размягчить меня, прежде чем начать резать на мелкие куски.

– Здорово, правда? – заметила она, когда мы отнесли свои напитки на столик у окна, где рядом сидела большая шумная группа мужчин в дорогих деловых костюмах.

– Что именно? – спросила я, и в моем тоне, несмотря на все мои старания говорить как ни в чем не бывало, прозвучали гневные нотки.

– То, что мы с тобой… оказались здесь вместе, вдвоем, – ответила она. – Я понимаю, что это могло показаться немного неожиданным, но раз уж я все равно оказалась в центре города, мне пришла на ум мысль: А почему бы на удачу не отправить сообщение Хлое? Хотя она в любом случае скажет «нет». – Она смотрела на меня с приветливой улыбкой, которая по какой-то необъяснимой причине выводила меня из себя. – Но я так рада, что ты все-таки не отказалась. Я уже давно собиралась предложить тебе провести вечер вместе в каком-нибудь приятном заведении.

– Я не могу остаться на весь вечер, – брюзгливо сказала я. – Мне завтра рано вставать на работу. Возникла техническая проблема с одной из постановок, над которыми я сейчас тружусь. И мне нужно переработать некоторые из декораций.

– Я тебя понимаю, так что просто скажи мне, когда тебе пора будет уходить. – Она снова широко улыбнулась, и ее черты показались мне слишком уж выразительными, почти как у актрисы.

Я взяла бокал с моим коктейлем из водки с клюквенным соком и одним глотком выпила треть его содержимого.

– У тебя была какая-то особая причина для того, чтобы устроить нашу встречу?

– Да нет, – ответила она, и я заметила, что ее ошарашила моя прямота. – Мне просто казалось, что было бы здорово ради разнообразия встретиться где-нибудь вне стен дома.

– Меган будет жалеть, что она пропустила такую возможность, – заметила я, внимательно вглядываясь в лицо Сэмми и пытаясь оценить ее реакцию на мои слова. – Собственно говоря, я могла бы позвонить ей прямо сейчас. Сегодня у нее утренняя смена, так что она уйдет с работы уже совсем скоро.

Сэмми протянула руку и легко провела пальцами по тыльной стороне моей руки. Пальцы у нее были длинные, изящные, и их прикосновение оказалось почти таким же нежным, как ласка.

– Я бы предпочла, чтобы ты ей не звонила. Мне кажется, Меган не относится к числу моих горячих поклонниц.

– Чепуха, – покривив душой, ответила я. – Просто по натуре вы с ней очень разные, только и всего.

– Тогда почему же она обвинила меня в том, что я испортила ее платье, хотя я и близко к нему не подходила? – спросила Сэмми, и на лице ее мелькнул гнев.

– В самом деле? – сказала я, сделав вид, будто для меня это новость. Меган уже рассказала мне об этом измазанном чернилами платье и о своей стычке с Сэмми – хотя из ее слов можно было сделать вывод, что на прямое обвинение она все-таки не пошла.

– Да. Я точно не знаю, что именно, по ее мнению, произошло, но, похоже, она намекала на то, что я взяла без спроса ее авторучку, а затем, не надев на нее колпачок достаточно плотно, положила ее на кровать рядом с платьем, так что чернила оставили на нем большое пятно. Думаю, она, вероятно, просто очень расстроилась и искала, на кого бы свалить вину. – Сэмми громко фыркнула. – Мы с ней так и не нашли общего языка… как ты и говорила, мы просто слишком разные. Но мне хотелось бы думать, что мы с тобой, Хлоя, все-таки подруги. – Чеканные, резкие черты ее лица смягчились, так что теперь она выглядела совсем другой. – Пусть это прозвучит глупо, но я почувствовала духовное родство с тобой почти с самой первой минуты нашего знакомства. Не могу сказать, что у меня много друзей и подруг – я из тех людей, которым достаточно общества самих себя. Полагаю, это связано с тем, что я выросла, будучи единственным ребенком, без братьев и сестер.

Она казалась сейчас беззащитной, ранимой и даже немного печальной, как будто на миг распахнулось окно и я мельком увидела то, что скрывалось за фасадом ее всегдашней уверенности в себе. Несмотря на все мои сомнения в отношении Сэмми, я была польщена ее признанием. И, если быть до конца честной, я тоже чувствовала, что между нами есть духовное родство, и именно поэтому мысль о том, что она за моей спиной тайно встречалась с Томом, причиняла мне такую боль.

– Я тоже надеюсь, что мы с тобой стали подругами, – ответила я. – Мне так жаль, что вы с Меган не смогли найти общего языка – она прекрасный человек, надо только узнать ее поближе. Но сделать это и сейчас еще не поздно. Я правда считаю, что, если мы все приложим немного больше усилий, наше совместное проживание в снимаемом нами доме будет идти как по маслу, и это станет нашим общим колоссальным успехом. – Я понимала, что говорю сейчас как чересчур оптимистически настроенный начальник отряда скаутов, пытающийся уговорить несговорчивого подростка все-таки попробовать взобраться на вершину горы Скофел-Пайк[12].

– Да, конечно, – сказала она, распрямив спину и сложив руки на столе. – Мне очень нравится жить в доме на Бельвью-райз, и, пожалуйста, поверь, что мне хочется, чтобы у нас трех все срослось, не меньше, чем тебе.

– Однако могу ли я вполне тебе доверять? – Эти слова вырвались у меня сами собой.

Она принужденно засмеялась.

– Странный вопрос… конечно же, можешь. – Ее лицо вновь стало серьезным. – Тебя мучают какие-то сомнения, Хлоя? Если да, то ты должна сказать мне, в чем они состоят.

Я глубоко вздохнула, чтобы собраться с духом.

– Зачем вы с Томом устроили в минувшую среду встречу на вокзале Лондонский мост?

Последовала пауза, подобная тем, которые используются в театре, когда все погружается в темноту и рабочие сцены торопливо расставляют реквизит для следующей мизансцены.

– А почему ты спрашиваешь? – осторожно проговорила Сэмми. – Что сказал тебе сам Том?

Я осушила остаток своего коктейля.

– Он не сказал ничего, потому что я его не спрашивала. – Я холодно улыбнулась. – Я стараюсь не делать поспешных выводов, но тот факт, что ни ты, ни он до сих пор не сочли нужным сообщить об этой вашей встрече мне, не может не вызывать у меня некоторых опасений.

Горло и щеки Сэмми вспыхнули.

– Если Том тебе об этом не говорил, то как ты вообще узнала, что у нас была встреча? – осторожно выбирая слова, спросила она.

Интересно, подумала я, она спрашивает, чтобы выиграть время?

– Это неважно, – резко сказала я. – Важно другое, а именно то, что я хочу услышать от тебя правду – без всякого вранья и навешивания лапши на уши.

Сэмми перевела взгляд с меня на соседнее окно.

– Мы с Томом договорились никому не сообщать о нашей встрече; мы полагали, что это никогда не дойдет до тебя. – Мое сердце бешено забилось, и мне стоило немалого труда ничем не выказать охвативших меня эмоций.

Она опять повернулась ко мне лицом и посмотрела мне прямо в глаза.

– Том беспокоится о тебе, Хлоя, мы с ним оба очень обеспокоены. Я понимаю, что недостаточно хорошо тебя знаю, но даже мне очевидно, что в последнее время ты сама на себя не похожа. Вот Том и попросил меня встретиться с ним и вместе выпить кофе, чтобы обсудить это; нам казалось, что так мы выкажем к тебе больше уважения, чем если бы мы стали говорить о тебе шепотом в стенах дома.

По мере того как она говорила, я чувствовала, как мое напряжение спадает – это было похоже на ослабление давившего на талию поясного ремня или на избавление от жавших туфель.

– Так о чем именно вы с ним говорили?

– Том боится, что ты собираешься его бросить. И я постаралась убедить его, что у тебя ничего такого и в мыслях нет. – Она заколебалась, и в ее взгляде отразилась тревога. – Я ведь сказала все правильно, да?

Я действительно подумывала о том, чтобы перестать встречаться с Томом на какой-то период, но только до того момента, пока я наконец снова не смогу нормально спать и работать, – однако, когда у меня появилось время хорошенько все обдумать, я поняла, что это крайне неудачная идея. Я и так с трудом находила силы, чтобы держаться, а если из моей жизни исчезнет Том, я, вероятно, совсем расклеюсь.

– Да, ты все сказала правильно, – успокоила ее я. – Я люблю Тома и совершенно не хочу с ним порывать. – Внезапно мой мозг пронзила ужасная мысль. – Ты ведь не рассказала ему о моих кошмарах, не так ли?

– Разумеется, нет, – ответила Сэмми. – Ты же ясно сказала мне, что не хочешь, чтобы Том о них узнал, а я никогда не выдаю доверенных мне секретов. Я просто сказала ему, что на работе у тебя сейчас жуткий стресс, а к нему прибавились еще и проблемы со сном.

Я забарабанила пальцами по столу.

– А как на это отреагировал Том?

– По-моему, он испытал огромное облегчение. Он сообщил мне, что на какое-то время должен будет уехать, чтобы выполнить кое-какую работу, и попросил меня приглядывать за тобой, пока он в отъезде. На этом все и закончилось… мы просидели в кафе менее получаса, а затем разошлись, и каждый из нас отправился по своим делам.

Я прищурилась.

– Но почему он обратился к тебе, а не к Меган? Не обижайся, но ведь она знает меня намного, намного лучше тебя.

– Он считал, что она не согласится встретиться с ним у тебя за спиной. – Она пожала плечами. – Возможно, это делает ее более хорошей подругой, чем я… я просто не знаю. Прости меня, Хлоя, я считала, что поступаю правильно, но я понимаю, как это должно выглядеть со стороны… мы с Томом тайком устраиваем встречу за твоей спиной.

– Извинения приняты, – сказала я. – Еще только один вопрос… когда ты сказала, что, как тебе кажется, я стала сама на себя не похожа, что именно ты имела в виду?

– В тебе словно потух свет. Ты кажешься отчужденной – и к тому же стала раздражительной, брюзгливой.

– А что еще стало не так?

– Ты очень изменилась внешне.

– В самом деле?

– Да. – Она взмахнула рукой. – Хлоя, да ты только посмотри на себя… у тебя мешки под глазами, юбка вся мятая, на колготках красуется дырка – и не знаю, расчесывала ли ты волосы перед тем, как утром выйти из дома, но они у тебя явно выглядят так, будто щетка их не касалась.

– Большое спасибо, – буркнула я и обнажила зубы в жалкой пародии на улыбку.

Сэмми прикусила губу.

– Черт возьми, Хлоя, ведь это прозвучало ужасно, да?

– Мне определенно доводилось слышать комплименты и получше. – Уголки моих губ ползли вверх. Я посмотрела на Сэмми и увидела, что она морщит нос, точно стараясь удержаться от чиха. Не в силах сдерживаться и дальше, я рассмеялась. Я смеялась от облегчения и удовольствия, от возможности наконец-то расслабиться и не брать в голову. Затем расхохоталась и Сэмми, и висевшая между нами в воздухе напряженность начала испаряться.

31

Я решила, что пора преподать Анук урок. Она ведет себя так, будто жизнь – это большой блестящий подарок, который она может разворачивать каждый божий день. Ну, так вот – жизнь вовсе не такова, иногда она представляет собой отвратительное одноглазое чудовище со злобным, подлым сердцем. Мне не так уж много лет, но я живу достаточно долго, чтобы понимать – жизнь всадит тебе нож в спину, или подложит гвозди под колеса, или столкнет тебя в пропасть с утеса без всяких сожалений и без угрызений совести. Но если ты умен, как я, ты можешь использовать пакости жизни так, чтобы они помогли тебе заполучить то, чего ты хочешь. Так что поверьте, тем, что я собираюсь сделать, я окажу Анук услугу. А когда она усвоит урок и поймет наконец, что к чему, до нее дойдет, какую огромную ошибку она совершила, когда пошла на этот дурацкий день рождения к Кайле, и тогда мы с ней будем связаны навсегда.

Я сказала ей встретиться со мной после уроков у качелей, что на игровой площадке. Сначала она не хотела туда идти, но передумала, когда я напомнила ей, что произошло с Лиамом. Мое сердце трепещет, когда я вижу, как она идет ко мне по игровой площадке и ее прекрасные волосы упруго колышутся при каждом шаге; я знала – она не обманет моих ожиданий. И только когда она подходит ближе, я замечаю, что глаза у нее красные, словно она плакала. Мне приходит в голову, что, наверное, мне следует спросить ее, в чем дело, но я не спрашиваю, потому что у меня нет времени на то, чтобы быть правильной и милой. И вообще, разве, будучи правильной и милой, хоть кто-либо чего-либо когда-либо достигал?

– Иди за мной, – говорю я, улыбаясь из-за того, что держу в голове один секрет. И веду ее к узкой тропинке, которая проходит вдоль садов, находящихся за домами, что стоят на улице Черчиль-клоус. В последнее время я бывала здесь часто и подолгу, наблюдая, слушая и составляя план. Это будет важный день для Анук, и я не хочу ничего оставлять на волю случая. Когда мы почти доходим до гаражей, я останавливаюсь и поворачиваюсь к саду, который отделяет от тропинки проволочный забор. Забор не очень-то высок, что весьма глупо – люди, живущие здесь, сами напрашиваются на то, чтобы случилось что-то вроде того, что задумала я.

– Что мы тут делаем? – дрожащим голосом спрашивает Анук. – Почему бы нам не пойти ко мне домой и не поиграть с моим Миром девочки?

– Нет, – говорю я. – Мы займемся кое-чем гораздо более интересным. – Я прижимаю палец к губам, как делает мисс Пикеринг, когда собирается что-то нам почитать. Если Анук будет слишком шуметь, кто-нибудь может выйти из дома в сад. Я сую руку в карман куртки и вынимаю ломтик салями, который взяла дома из холодильника. Быстро оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает, я сворачиваю ломтик салями в трубочку и просовываю его в одно из ромбовидных отверстий в проволочной сетке забора.

– Иди сюда, Барни. Барни, Барни! – тихо говорю я. – Выходи, выходи, где бы ты ни схоронился.

Барни хороший песик, и мы с ним уже проделывали это несколько раз, так что он подбегает ко мне сразу. Я жду, когда он подпрыгнет и обопрется передними лапами о забор. Как только он хватает зубами салями, я хватаю его за шкирку, поднимаю и переношу через забор. Затем засовываю его под свою куртку и быстренько застегиваю молнию, прежде чем он успевает вырваться из моих рук.

Стоящая за моей спиной Анук издает какой-то горловой звук, словно кошка, выкашливающая комок своей шерсти. Ей и правда придется закалить свой характер.

– Пошли, – говорю ей я.

– А куда мы пойдем теперь? – жалобно говорит она. Хоть бы она перестала задавать столько идиотских вопросов!

– Подожди – увидишь, – отвечаю ей я. – Увидишь.

Мы быстро доходим до садово-огородных участков. Вокруг нет ни души; обычно так и бывает в это время дня. В углу рядом с компостной кучей стоит большой металлический мусорный бак, из которого вверх торчит дымоходная труба. Бак предназначен для сжигания сухих листьев и других отходов. Я знаю, как он работает, – видела, как им пользуются другие. Я направляюсь прямиком к нему, обхватив руками живот, словно беременная. Внезапно я обнаруживаю, что Анук больше за мной не идет. Она стоит у ворот с кислой миной на лице. Мне приходится вернуться и буквально тащить ее за собой, сжав ее руку пониже плеча (что не очень-то легко, когда у тебя под курткой постоянно ерзает собака!). Не понимаю, почему она так усложняет мне задачу; я хочу, чтобы она просто доверилась мне и поняла, что я делаю это ради ее же блага.

Когда мы добираемся до бака, я снимаю с него крышку и бросаю ее на землю. Затем расстегиваю молнию на куртке и роняю Барни в бак… вот он плюхается на большую кучу сухих листьев, которую я накидала туда вчера. Он поднимает на меня свои большие грустные глаза. Бедный маленький песик, он не понимает, что происходит. Но через минуту поймет! Я подбираю с земли крышку и шваркаю ее обратно на бак; теперь настало время для самого интересного.

Едва Анук видит спички у меня в руках, как ее лицо сморщивается и белеет – теперь оно похоже на листок бумаги, смятый в комок и выброшенный за ненадобностью.

– Я хочу домой, – говорит она. Я почти чую запах ее страха, но это нормально – я тоже боялась, когда делала это в первый раз.

– Перестань ныть и смотри сюда, – говорю я ей. Когда я чиркаю спичкой, у меня начинает шуметь в ушах – такой звук производит моя кровь, пульсирующая в голове. Это приятное чувство, потому что оно напоминает мне, что я жива. Я уже собираюсь бросить горящую спичку в дымоход, когда меня грубо сбивает чей-то голос. Я не верю своим ушам – оказывается, здесь есть кто-то еще… мужчина, стоящий возле сарая на другой стороне садово-огородных участков. Он кричит и машет тростью.

– Что вы затеяли? – орет он. – А ну, убирайтесь отсюда. – И направляется к нам, но быстро идти он не может, потому что хромает. Это ЖУТКО бесит. Я потратила целую вечность, чтобы все это устроить, а теперь является этот дебил и безнадежно портит такой великий день в жизни моей лучшей подруги!!!

Я быстро бросаю спичку на грядку с салатом и поворачиваюсь к Анук.

– Беги, – говорю я ей. Но она не двигается с места, бледная и одеревеневшая, как статуя. А между тем мужчина с палкой подходит все ближе. – Ну же, делай, как я говорю! – шиплю я, толкая Анук в спину. И тогда она все-таки пускается бежать. Что ж, хоть что-то она сегодня все же усвоила: правила здесь устанавливаю я.

32

Меган

Я бросила взгляд на Серину. Она все еще говорила по телефону и сосредоточенно морщила лоб, консультируя одного из ординаторов нашей больницы относительно обезболивающей терапии для пациента с лейкемией. И я поняла, что делать то, что я задумала, надо именно сейчас. Я повернулась к бесчисленным выдвижным ящикам, занимавшим все пространство задней стены аптеки. Непосвященный никогда бы не разобрался в этой сложной системе, мне же хватило всего нескольких секунд, чтобы найти то, что мне было нужно. Когда я выдвигала ящик, мое горло сжал страх. Если меня застукают, я могу лишиться моей нынешней работы. И моя рука тряслась, когда я загребла небольшое количество белых таблеток и ссыпала их в маленький янтарно-коричневый пузырек. Я пообещала Хлое, что сделаю это для нее, и на этот раз я ее не подведу.

Когда я увидела ее сегодня утром на кресле-лежанке в гостиной, выглядела она просто жутко. На ее лице читалась такая мука, словно она была смертельно больна. Я с ужасом выслушала ее рассказ о том, как она проснулась где-то около трех часов ночи – проснулась не в собственной кровати и даже не в доме, где было все-таки относительно безопасно, а в маленьком садике перед ним. Босая, одетая в одну только коротенькую ночную рубашку, она с изумлением и страхом обнаружила, что пытается руками раскопать рыхлую землю вокруг наших розовых кустов. Еще более, чем вид ее исцарапанных шипами предплечий и сломанных ногтей, меня встревожило то, что у нее не сохранилось абсолютно никаких воспоминаний о том, как она спустилась на первый этаж и отперла парадную дверь. Слишком испуганная, чтобы вновь лечь в кровать и заснуть, Хлоя провела остаток ночи на кресле-лежанке, поскольку знала – оно достаточно жестко и узко, чтобы не смогла заснуть опять.

Когда я ее увидела, она находилась в состоянии патологического страха, то и дело принималась плакать и очень переживала из-за какого-то важного совещания у нее на работе, на котором ей надлежало председательствовать и которое должно было начаться менее чем через три часа. Я сделала все, что могла, чтобы успокоить ее, но было очевидно, что одними словами делу уже не поможешь.

– Я совсем расклеилась, я буквально разваливаюсь на части, – сказала она. – Не знаю, как долго я еще смогу это выдерживать. Пожалуйста, Мег, неужели ты ничего не можешь сделать… просто чтобы помочь мне как-то продержаться следующие недели две до того момента, когда я наконец смогу попасть на прием к моему врачу?

Такую просьбу нелегко было выполнить, но этот последний поворот событий очень меня пугал. До сих пор Хлоя никогда не выходила из дома, когда с нею происходили эти ее кошмары, и мне было очевидно, что теперь они входят в новую стадию, таящую в себе опасность. Я понимала, что должна что-то предпринять, иначе рано или поздно с Хлоей случится беда.

* * *

Когда я вернулась домой, отработав очередную смену в больнице, день уже клонился к вечеру, а Хлоя, как я и предполагала, все еще пропадала на работе. Я договорилась провести вечер с несколькими моими бывшими коллегами, которые приехали в Лондон на конференцию фармацевтов. Они остановились в отеле, где им и предстояло провести ночь, и, по опыту зная, что бывает, когда мы все собираемся вместе, я полагала, что засижусь с ними за выпивкой допоздна. По-быстрому перекусив, я поднялась к себе, надеясь, что к тому времени, как прибудет заказанное мною такси, Хлоя уже вернется домой. Но если и не вернется, не беда – я могу оставить таблетки перед дверью ее спальни.

Юбку, которую я хотела надеть, требовалось погладить, а еще мне надо было подновить немного облупившийся лак на ногтях пальцев ног, так что на то, чтобы подготовиться к выходу в свет, у меня ушло больше времени, чем я рассчитывала вначале. Я знала, что такси прибудет уже с минуты на минуту и в крайней спешке спустилась на кухню в поисках бумаги и ручки, чтобы быстро написать записку Хлое. Я сидела, склонившись над обеденным столом и записывая указания по дозировке, когда до моих ушей донесся скрип половицы. До этого мне казалось, что в доме никого нет, и этот звук заставил меня вздрогнуть. Повернув голову к открытой двери кухни, я увидела Сэмми – она стояла в темном коридоре и смотрела на меня. Хотя это она подглядывала за мной, а не я за ней, на миг я почувствовала себя словно ребенок, застуканный, когда он заглянул за дверь, заглядывать за которую ему было запрещено. Сэмми улыбнулась мне, лишь едва-едва обнажив передние зубы, и из потемок зашла в ярко освещенную кухню.

– Привет, Меган, что ты делаешь? – спросила она. Ее зрачки были так расширены, что я едва различала радужки по их краям. Из-за этого вид у нее был какой-то неотмирный, почти как у призрака.

Не твое собачье дело, – очень хотелось ответить мне, но вместо этого я сказала:

– Пишу записку Хлое, прежде чем уеду, – после чего добавила внизу своей записки поцелуй и сложила ее вдвое.

– А что в ней? Если хочешь, я могу передать ей все на словах.

– У меня есть таблетки, которые помогут ей нормально спать. Мне кажется, из-за этих своих страхов во время сна она находится на грани нервного срыва.

– Что это за таблетки?

О боже, да что же это такое… двадцать долбаных вопросов!

– Просто мягкое седативное средство, действующее на центральную нервную систему, вызывая состояние релаксации.

Она устремила на меня насмешливый взгляд.

– Ты и в самом деле считаешь, что они смогут ей помочь? – Судя по ее тону, я ее раздражала, и кажется, я понимала почему. Было совершенно очевидно, что у Сэмми мало своих собственных подруг – а возможно, их нет совсем, – и почему-то она буквально зациклилась на Хлое. Должно быть, узнав, что та страдает сонными страхами, она пришла в восторг, несомненно сочтя это блестящей возможностью стать для Хлои главной утешительницей и доверенным лицом. Однако сейчас в дело вмешалась я, поддержав мою лучшую подругу в час нужды и найдя практическое решение ее проблемы – хотя оно и было временным.

– Я в этом убеждена, – сказала я, держась спокойно и решительно, как держалась тогда, когда имела дело с трудными пациентами. – Помимо седативного эффекта это конкретное лекарство действует подавляюще на четвертую фазу сна… ту фазу, во время которой человек обычно видит сновидения и ходит во сне, – так что оно будет высокоэффективно при решении проблемы Хлои.

Сэмми смотрела на меня с вызовом.

– Разве такие решения должен принимать не врач?

Я вздохнула.

– Ну, в идеальном мире так бы оно и было, однако я высококвалифицированный и весьма опытный фармацевт, Сэмми. Я действительно знаю, что делаю, – а кроме того, я советовалась по этому вопросу с одним из врачей-консультантов, который как раз и специализируется на расстройствах сна. – Я взяла со стола янтарного цвета пузырек и слегка встряхнула его. – Это всего лишь краткосрочная мера, чтобы поддержать Хлою до тех пор, пока она не сможет прийти на прием к своему врачу.

Сэмми смотрела на меня не мигая. У меня создалось впечатление, что она мне не верит, как будто может видеть это в воздухе вокруг меня, словно там сплетал свою паутину паук.

– Что ж, будем надеяться, что ты права, потому что я беспокоюсь о Хлое не меньше твоего. – Она улыбнулась мне противной улыбкой. – Думаю, это прекрасно, что ты можешь использовать свои познания в медицине для того, чтобы ей помочь. Хлое очень повезло, раз у нее есть такая подруга, как ты. – Она собиралась сказать что-то еще, но ей помешал звук автомобильного клаксона.

– Черт, это мое такси, – сказала я, хватая со стола свою сумочку. Потом показала на записку и таблетки. – Сделай мне одолжение, ладно, оставь все это под дверью спальни Хлои. Тогда она их увидит, если вернется с работы поздно и сразу отправится спать.

Сэмми чуть заметно кивнула.

– Нет проблем.

* * *

Сидя в такси, которое ехало по быстро темнеющим улицам Лондона, я не испытывала ни малейших сомнений в том, что Сэмми благополучно доставит мое лекарство Хлое. Ведь, в конце концов, таким образом ей удастся хотя бы в некоторой степени поставить себе в заслугу то, что Хлоя гарантированно сможет проспать эту ночь куда лучше, чем любую другую за последние несколько недель. Я не винила Сэмми за то, что она хочет подружиться с Хлоей, ведь иметь такую подругу, как Хлоя, бесспорно, было большой удачей. Но чего я никак не могла понять, так это как ей удалось так основательно запудрить Хлое мозги. Хлое нравилось видеть в людях только лучшее, но она была отнюдь не глупа – так почему же она так легко приняла на веру утверждение Сэмми о том, что та тайно встретилась с Томом исключительно из заботы о ее благополучии? Это, конечно, звучало правдоподобно, но на месте Хлои я бы задала нашей соседке куда больше вопросов, вместо того чтобы просто поверить ей на слово. А почему бы не спросить об этой встрече и Тома, предложила я, когда Хлоя передала мне то, что ей сказала Сэмми, – ведь тогда она сможет сопоставить оба их объяснения и посмотреть, имеются ли между ними какие-то расхождения. Однако Хлоя, как всегда очень пекущаяся о том, чтобы не задеть чьи-либо чувства, твердо заявила, что ничего не скажет Тому, потому что не хочет, чтобы он чувствовал себя виноватым из-за того, что действовал за ее спиной. Более того, Сэмми вроде бы согласилась также не сообщать Тому, что Хлоя знает об их встрече. Лично мне такое решение представлялось слишком сложным и оставляющим много вопросов – но, возможно, в ее нынешнем страшно уязвимом состоянии, вызванном хроническим недосыпанием, Хлоя просто не имела душевных сил для того, чтобы требовать у Тома объяснений. Но какова бы ни была причина ее отказа сделать это, таково было ее решение, и мне не оставалось ничего другого, как уважать его. Хорошо уже и то, что она, по крайней мере, не сказала Сэмми, что это я видела ее и Тома на вокзале Лондонский мост. Отношения между мною и Сэмми и без того были непростыми, и подобная информация только усугубила бы дело.

После инцидента с авторучкой я старалась всеми силами избегать встреч с Сэмми, что было весьма нелегко – ведь мы с ней жили под одной крышей. И как я ни пыталась, мне никак не удавалось ее раскусить. Несмотря на то что у меня немалый опыт работы в области медицины, мне еще никогда не доводилось встречать людей, похожих на нее. Очень часто она казалась до странности бесстрастной и отрешенной, хотя, когда ей приходила такая охота, она была вполне способна и включать обаяние. Я заметила в ней и еще кое-что – ее все возрастающее чувство вседозволенности, как будто она имеет полное право вести себя в доме так, как ей хочется в данный момент. В первое время после своего переезда она в основном проводила вечера в собственной спальне, хотя та и была на редкость тесна. А работая в дневное время над статьями по заказам модных журналов на кухне, сидя на кухне за обеденным столом, она поначалу всегда убирала с него свой ноутбук и все остальное, что ей требовалось для работы, до того как домой возвращались Хлоя и я. Но в последнее время ее поведение изменилось. Все началось с мелочей – то она забывала купить рулон туалетной бумаги, когда подходила ее очередь это делать, то, позавтракав, оставляла в мойке грязную посуду, вместо того чтобы сразу же загрузить ее в посудомоечную машину. Но потом она осмелела еще больше, стала бесцеремонной. Начиная работать за обеденным столом, она иногда делала это еще до того, как я выходила из дома, да к тому же еще частенько оставляла все свои причиндалы там же и в конце дня, так что отодвигать в сторону ее блокнот, ноутбук и прочее дерьмо, чтобы освободить место на столе, приходилось мне. Позднее, вечером, она нередко реквизировала в свою пользу телевизор в гостиной и, когда туда входил кто-то еще, даже не предлагала переключить его на другой канал. Впечатление создавалось почти такое, будто это ее дом, а мы с Хлоей в нем всего лишь ее квартирантки. Мне хотелось иногда что-то сказать по этому поводу, но я понимала, что это прозвучит как-то по-детски, а кроме того, хотя мне не нравилось признаваться в этом даже себе самой, я немного побаивалась Сэмми, боялась ее возможной реакции на мои слова. Чутье твердило мне, что она что-то затевает, но я не знала что.

Но сейчас, сказала я себе, когда такси остановилось перед отелем, где меня ждали мои друзья, я не стану беспокоиться из-за Сэмми. Сегодня вечером я расслаблюсь и буду проводить время в свое удовольствие.

33

Хлоя

Я едва не вскрикнула от облегчения, когда увидела маленький янтарный пузырек с таблетками, стоящий на полу перед дверью моей спальни. Меган не разочаровала меня, пришла мне на выручку – впрочем, я заранее знала, что так оно и будет. Несмотря на свое поганое настроение, я невольно улыбнулась, читая ее записку:

Привет, дорогая!

Эти таблетки должны сработать. Принимай их по одной перед сном и воздержись от спиртного! Спокойной ночи!

М.

Я понимала, на какой риск пошла Меган, чтобы добыть для меня эти таблетки, и как только туман, окутывающий мой мозг, рассеется, я непременно найду способ показать ей, насколько я ей благодарна. Но сейчас, после напряженного (и это еще мягко сказано) дня на работе, мне хотелось одного – уснуть. И вместо нервного, урывчатого копошения в темноте, которое мне приходилось терпеть уже несколько недель, погрузиться в глубокий, крепкий сон без сновидений – такой, после которого я почувствую себя отдохнувшей и готовой справится с любыми проблемами, которые мне подкинет день. Я проглотила одну из таблеток, переоделась в пижаму и рухнула в постель.

Больше я не помнила ничего, пока не услышала далекое беспрерывное жужжание, казалось, издаваемое каким-то рассерженным насекомым. Ощущение у меня было такое, будто оно доносится из какого-то немыслимого далека, и прошла целая вечность, прежде чем я наконец вынырнула из забытья и до меня дошло, что никакое это не насекомое, а мой работающий будильник. Я убрала его звук и минуту или две полежала, собираясь с мыслями. Я не чувствовала себя усталой, а только немного заторможенной. Я не смогла вспомнить абсолютно никаких снов – ни хороших, ни дурных – и, приподнявшись на локтях и оглядевшись по сторонам, увидела, что все в моей комнате, похоже, находится на своих обычных местах. Дверь спальни была плотно закрыта – именно в этом положении я и оставила ее, перед тем как лечь спать. Судя по всему, таблетка подействовала на меня именно так, как я и ожидала.

Накануне я поставила будильник на более ранний час, чем обычно, – до того как отправиться в театр, мне надо было сделать кое-какую работу, и я решила, что сосредоточиться на ней мне будет легче дома, где как-никак бывает куда меньше отвлекающих моментов. К моей огромнейшей досаде, с оформлением сцены для «Невроза» возникла еще одна проблема – на этот раз речь шла о спроектированной мною крышке вертикального сценического люка, известного как люк-провал. Крышка эта состояла из двух снабженных пружинами створок, которые открывались от давления и тут же закрывались опять. Расположенный в стене сцены, он должен был создавать впечатление, будто сквозь эту самую стену проходит человек. Проблема же состояла в том, что после составления мною первоначальной спецификации на люк наши художники по костюмам внесли значительные изменения в дизайн затейливой шляпки, которую актриса, играющая главную женскую роль, должна была носить в финальной сцене. В результате эта шляпка стала такой большой, что уже не могла пролезть через створки люка, не зацепившись за них. И, поскольку до прогонов оставалось менее двух недель, мне нужно было срочно найти решение.

Вернувшись домой вчера вечером, я просидела за ноутбуком несколько часов и, используя специальное программное обеспечение, вносила изменения в первоначальную конструкцию створок крышки люка. И теперь у меня имелась полная уверенность в том, что снабженные пружинами створки можно отрегулировать так, чтобы они открывались более широко, позволяя актрисе и ее шляпке проходить через люк-провал без помех. Я полагала, что на завершение этой работы над видоизменением конструкции люка мне хватит получаса, после чего я буду готова представить эти коррективы Брайану и изготовителям декораций на оперативке, которую мы договорились провести сегодня в десять утра.

Когда я, все еще одетая в пижаму, спускалась по лестнице, ноги мои были словно налиты свинцом, а войдя на кухню, залитую ярким солнечным светом, я заморгала, словно отшельник, живущий в темной пещере. Я включила чайник и мой ноутбук, который вечером оставила заряжаться на обеденном столе. Две минуты спустя я уже сидела перед экраном, держа в руке кружку с кофе и просматривая папку, озаглавленную «Невроз», на моем рабочем столе. Я не смогла сразу найти то, что искала, и для облегчения поиска сгруппировала все файлы в хронологическом порядке. Нужный мне документ, содержащий в себе все мои вычисления и чертежи, над которыми я так старательно трудилась, должен был находиться в самом верху этого перечня, однако по какой-то непонятной причине его там не оказалось. Я уставилась на экран, грызя ноготь; должно быть, по ошибке я сохранила этот документ в какой-то из других папок. Я поискала его по названию, но такого названия в памяти компьютера не нашлось. Что ж, возможно, я назвала его как-то иначе.

Я попыталась отыскать документ по ключевым словам – «люк-провал». На экран выскочила пара файлов, но они были старыми и относились к первоначальной спецификации. Может быть, я по ошибке отправила этот документ в корзину? Но через несколько секунд и этот проблеск надежды угас – по значку на моей панели задач я увидела, что корзина пуста, что показалось мне странным – ведь я не прикасалась к ее содержимому уже несколько недель. Но тут я вспомнила, что вчера на работе на моем ноутбуке работала Джесс – должно быть, она и произвела очистку.

Меня охватило тошнотворное чувство беспомощности. Вся работа, которую я проделала вчера вечером, пропала безвозвратно. Я была уверена, что сохранила ее, прежде чем лечь спать, так как же это могло произойти? Я закрыла глаза и прижала руку к груди, пытаясь заставить сердце вернуться к своему нормальному ритму. Мною владела ужасная мешанина чувств: бессильная ярость, недоумение и страх – я боялась, что внутри меня происходит какая-то чудовищная метаморфоза, из-за которой я стала забывать то, что было, и мне стало мерещиться то, чего никогда не было. Чувствуя, как к моему горлу подступают рыдания, я несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы.

* * *

Остаток дня прошел как в тумане. Я никак не могла восстановить переработанный мною проект конструкции створок люка до десяти часов, а потому во время оперативки мне пришлось импровизировать. По жестам и мимике Брайана я видела, что он шокирован моей явной неподготовленностью, но своего пика владевшее мною чувство стыда достигло, когда к нам на совещание неожиданно пришел Ричард Уэстлейк. Говоря, я ощущала на себе его тяжелый взгляд, и мне начало казаться, что все происходит словно в замедленной съемке или как будто я нахожусь под водой.

Вся оставшаяся часть дня ушла у меня на то, чтобы воспроизвести работу, которую вчера вечером я проделала всего за три часа. Стресс не давал мне нормально соображать, мешал сосредоточиться, и начиная с обеденного перерыва я с нетерпением считала часы до того момента, когда смогу принять одну из волшебных таблеток Меган и погрузиться в блаженное забытье. В кои-то веки я ухитрилась уйти с работы лишь немногим позже положенного времени и по дороге домой позволила себе выпить джин с тоником, купленный у разносчика, продававшего с тележки еду и напитки в электричке. Бредя по пологому склону холма к дому на Бельвью-райз, я думала о том, что, вероятно, перед ужином выпью еще одну порцию того же, однако, когда я дошла до парадной двери нашего жилища и сунула в карман пальто руку за ключами, оказалось, что их там нет. Я лихорадочно обшарила все свои остальные карманы, потом высыпала содержимое сумки на зеленеющий перед домом газон, но ключей не было нигде. Я прижала кулаки к вискам. Не может быть, что со мной происходит такое, да еще именно сегодня, когда столько всего уже пошло наперекосяк. Я всегда держала свои ключи от дома в кармане пальто и помнила, как положила их туда опять, после того как отперла дверь вчера.

Вздохнув, я нажала на кнопку дверного звонка. Меган работала сегодня в вечернюю смену, но Сэмми должна быть дома – по вечерам она выходила редко, разве что ей надо было посетить какое-то мероприятие, связанное с ее работой. Когда она не подошла к двери сразу, я позвонила в звонок еще раз, слушая, как его мелодия раздается в прихожей. Прошло несколько минут, после чего я откинула клапан, закрывавший прорезь для почты, и начала, крича, звать Сэмми, однако ответа не последовало и на этот раз. Я окинула взглядом дом и увидела, что все окна закрыты. Обойдя участок сбоку, я с лязгом потрясла калитку, ведущую в сад за домом, но на ней изнутри висел крепкий замок.

Мои глаза начали наполняться слезами. Я со злостью смахнула их и приказала себе сейчас же прекратить этот детский сад. Что же со мной происходит? Я не могу войти в дом, потому что оказалась без ключей, только и всего, но чувствую, как внутри меня разрастается паника, и ощущение такое, будто мне сейчас грозит ни много ни мало грохнуться в обморок или впасть в истерику и начать истошно вопить. Я обогнула дом, опять подошла к его фасаду и подобрала свой телефон, лежавший на траве вместе с остальным содержимым моей сумочки. Набрала номер Сэмми, досадливо вздохнула, когда меня сразу же переадресовали на ее голосовую почту, и оставила там краткое сообщение, холодно сказав, чтобы она позвонила мне сразу же по возвращении домой. Затем я засунула свои вещички обратно в сумку и направилась к ближайшему пабу, где заказала себе вторую порцию джина с тоником, на сей раз уже двойную.

Прошло полчаса, но Сэмми так и не перезвонила, и я отправила текстовое сообщение Меган, обрисовав ей ситуацию. Она ответила почти сразу, написав, что сможет вернуться домой только через пару часов. Я была бы не прочь выйти из положения, поехав к Тому, но он все еще находился на севере страны, так что мне оставалось одно – и дальше торчать в пабе и ждать звонка Сэмми. Я допила свой джин, затем купила орешков и диетическую колу и поиграла немножко в игры на моем телефоне. Я то и дело набирала номер Сэмми, но она не брала трубку. В конце концов я отправила еще одно текстовое сообщение Меган, прося ее зайти за мной в паб по дороге со станции домой. Когда она наконец-то появилась, то сразу же начала извиняться, хотя все, что со мной произошло, и не было ее виной.

– Прости, Хлоя, я не могла добраться сюда быстрее – и так торопилась, как только могла, – сказала она. – Ты что, забыла ключи дома, когда утром уходила на работу?

Я покачала головой:

– Нет, они точно оставались в кармане моего пальто. Думаю, они выпали из него. Я поищу их у себя в студии, когда приду завтра на работу, и, если не найду, мне просто придется заказать дубликат.

– Интересно, почему Сэмми не отвечает на звонки, – пробормотала Меган. – И куда она вообще подевалась? Ведь, судя по всему, у нее нет ни друзей, ни подруг, с которыми она могла бы зависать.

Я обессиленно пожала плечами, выходя из паба вслед за Меган.

– Не знаю и знать не хочу. Мне сейчас хочется только одного – лечь спать. Я совершенно разбита.

Меган оглянулась на меня через плечо.

– А ты вчера вечером приняла таблетку? Я попросила Сэмми оставить их под дверью твоей спальни.

– Да, Мег, спасибо, по-моему, я спала куда лучше, хотя, проснувшись, чувствовала себя немного заторможенной.

Она понимающе улыбнулась.

– Да, к сожалению, это одно из побочных действий данного лекарства, хотя ты будешь замечать этот его эффект все меньше и меньше, по мере того как твой организм будет к нему привыкать. Ты уже записалась на прием к своему врачу?

Я покачала головой.

– Ты все-таки постарайся непременно уладить этот вопрос, – мягко сказала она. – Потому что еще таблеток я тебе добыть не смогу – тебе надо получить рецепт.

– Да знаю я, знаю, я займусь этим завтра утром, честное слово, – сказала я, отлично сознавая, что даю обещание, которого не сдержу.

* * *

Когда я вошла в темный дом и включила в прихожей свет, первым, что я заметила, были мои ключи. Они лежали на тонконогом консольном столике под зеркалом – я узнала их сразу, поскольку они были прикреплены к серебряному кольцу для ключей, которое Том купил для меня в одной из лавок рыночного комплекса «Кэмден-маркет» во время нашего с ним самого первого свидания. Я быстро замотала головой, не желая верить собственным глазам. Уже не в первый раз за сегодняшний день у меня возникло обескураживающее чувство, что я схожу с ума.

– Не понимаю… – сказала я, глядя на Меган. – Я не клала свои ключи на этот столик – я точно знаю, что не клала. Они лежали у меня в кармане пальто, как и всегда.

Меган помахала рукой перед лицом, направляясь на кухню.

– Не бери в голову, Хлоя. Ты их нашла, а все остальное неважно.

– Возможно, ты права, – угрюмо ответила я, повернувшись в сторону лестницы. – Я сейчас же лягу спать, так что до завтра.

Я могла думать только об одном – о том, чтобы поскорее заснуть, но, поднявшись на площадку второго этажа, остолбенела. Я слышала странный звук, вернее, целый букет странных звуков, следующие один за другим жуткие стоны и крики, которые пронимали меня до самых костей. Я ударила себя по правому уху основанием ладони, решив, что у меня начались слуховые галлюцинации. Но тут же поняла, что это не так – звуки определенно были реальны, и исходили они из комнаты Сэмми. Я подошла к закрытой двери ее спальни и произнесла ее имя. Не получив ответа, я взглянула на часы. Было чуть меньше девяти тридцати. Не может же она спать в такой ранний час, а если она дома, то почему не ответила ни на один мой звонок?

Я медленно повернула дверную ручку и, толкнув дверь, открыла ее. Звуки сделались еще более громкими и жуткими. Окидывая взглядом комнату, я увидела, как на узкой кровати что-то шевельнулось. От неожиданности я вздрогнула.

– Кто здесь? – дрожащим голосом проговорила я.

Неясная фигура на кровати зашевелилась опять.

– Это я, Хлоя, – послышался из темноты голос Сэмми. – Кто еще может здесь быть?

Я прищурилась, пытаясь различить в потемках ее лицо.

– До меня донеслись какие-то ужасные звуки, вот я и решила, что надо посмотреть, откуда они взялись. – Я ткнула пальцем в воздух, когда раздался особенно пронзительный крик. – Вот эти звуки.

Сэмми тихо рассмеялась.

– Это просто мой айпод, глупая. Это звуки, которые издают киты: они помогают мне расслабляться и проигрываются на повторе уже несколько часов.

– О, – ошарашенно пролепетала я. – А ты здесь уже давно?

– Я сегодня вообще не выходила из дома.

– Понятно, – с нажимом сказала я. – Вот только я вернулась с работы и обнаружила, что у меня в кармане нет моих ключей. Я звонила тебе на мобильный все последние два часа.

– О господи, Хлоя, мне так жаль. И где же ты была все это время?

– Сидела в пабе, ожидая, когда с работы вернется Меган. Я оставила на твоем телефоне кучу сообщений.

– Я выключила на нем звук, – объяснила Сэмми. – У меня была мигрень, так что я лежу в постели с шести тридцати.

Я почувствовала, как мои руки сами собой сжались в кулаки.

– Неужели ты не слышала, как я звонила в дверь?

– Извини, нет. Должно быть, я тогда дремала.

Мне надо было срочно убраться отсюда, поскольку эти киты выводили меня из себя.

– Ну извини, что побеспокоила. Я сейчас тоже лягу спать.

– Мне выключить айпод, чтобы он не мешал тебе заснуть?

– Нет, не беспокойся. Вряд ли я буду слышать его из моей комнаты.

Закрывая за собой дверь спальни Сэмми, я невольно подумала, что для человека, которого весь вечер мучила мигрень, она разговаривала что-то уж слишком бодро.

* * *

Я знала, что таблетки нельзя принимать, если до этого ты пила спиртное, но я же выпила всего ничего, так что наверняка со мной ничего не случится, если я все-таки приму это лекарство. Когда я начала быстро погружаться в забытье, мне на миг показалось, что я слышу женский голос, что-то нашептывающий мне на ухо.

34

Во время утренней перемены никто не должен входить в класс, но я подошла к одному из учителей на игровой площадке и сказала, что мне нужно в туалет. Но пошла я не в туалет, а сюда, в класс, и двинулась прямиком к буфету, стоящему в углу, где все ученики хранят коробки со своими школьными обедами до того часа, когда начинается обеденный перерыв.

Мой желудок болит, голод раздирает его, словно разъяренный медведь. Утром в холодильнике опять не оказалось молока, так что мне не удалось позавтракать хлопьями, и я ничего не ела со вчерашнего вечера (да и тогда мне досталось только полбанки консервированного томатного супа). Я так голодна, что могла бы съесть и слона. Мои обычные сандвичи с сыром и солеными огурцами у меня есть, но если я съем их сейчас, мне нечего будет есть на обед.

Я отодвигаю дверцу буфета. Сложенные рядами пластиковые коробки для школьных обедов все окрашены в яркие цвета и выглядят так красиво. Я смотрю на них, и мне становится стыдно из-за моего собственного старого бумажного пакета, рваного и покрытого пятнами жира оттого, что я использовала его уже столько раз. Я протягиваю руку к розовой коробке с изображением пони из мультиков, которая находится ближе всего, и открываю защелку. Крышка откидывается, и я вижу два сандвича, аккуратно разрезанные на треугольники (похоже, с ветчиной), пакет кукурузных чипсов со вкусом маринованного лука марки «Монстр Манч» и большой кусок бисквитного рулета с джемом. Выбрать что-то одно из всего этого великолепия нелегко, но я хватаю рулет и обеими руками запихиваю его в рот. Он сладкий, мягкий и воздушный, и от такого притока сахара у меня начинает кружиться голова. Еще даже не дожевав его, я открываю следующую коробку. Она красного цвета и вся покрыта изображениями гоночных машин. Сандвичи в ней оказываются немного пахучими (это от сваренных вкрутую яиц!), но маленький пирожок со свининой выглядит ужасно аппетитным. Вгрызшись в него, я решаю, что это, наверное, самая восхитительная штука, которую я когда-либо ела, – слоеное тесто отдает сливочным маслом, а у мяса вкус такой мясной! Я знаю, что на этом надо остановиться, но ничего не могу с собой поделать – я как наркоманка, только меня неудержимо тянет не к наркотикам, а к еде. Открою еще одну коробку, говорю я себе, только одну. Следующая коробка принадлежит Лиаму – я понимаю это, потому что на крышке фломастером выведено его имя. Но я даже не успеваю взглянуть на то, что лежит внутри, потому что слышу громкий сердитый голос, так похожий на голос мамы:

– Как не стыдно! Что это ты тут вытворяешь?

Я быстро поворачиваюсь и вижу мисс Пикеринг, стоящую в дверях, уперев руки в боки. На ее лице, обычно таком гладком и веселом, крупными буквами написано разочарование.

– Ничего, – говорю я, гадая, не осталось ли у меня вокруг губ крошек от пирожка со свининой.

– А мне так не кажется. – Мисс Пикеринг показывает на буфет, на полке которого лежит открытая коробка с обедом Лиама. – По-моему, ты как раз собиралась полакомиться чем-то из этой коробки.

– А, это, – говорю я. – Лиаму захотелось есть, и он попросил меня принести ему что-нибудь перекусить.

– Да ну? – говорит мисс Пикеринг. Голос ее звучит жестко и зло.

– Да, – отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. – Из-за гипса на руке ему трудно ею двигать, а поскольку в том, что она у него в гипсе, есть моя вина, я подумала, что было бы справедливо немного ему помочь.

Рука мисс Пикеринг взлетает к ее подбородку.

– Выходит вы с Лиамом теперь снова друзья, да?

– Точно.

Мисс Пикеринг вздыхает и качает головой:

– Пожалуйста, не лги мне.

– Я и не лгу.

Она делает пару шагов в мою сторону.

– Я знаю, что ты лжешь, потому что провела последние пять минут, наблюдая за тобой через вон то стекло. – Она показывает на маленькое оконце в верхней части двери класса, и у меня сердце уходит в пятки. – Ты воровала еду из коробок твоих одноклассников. Тебе же известно, что красть – это нехорошо, не так ли?

Я тут же вспоминаю сериал про полицейских, который мы с папой недавно смотрели по телевизору, после того как мама отправилась спать. Был поздний вечер, мне давно полагалось лечь спать, но папу такие вещи не беспокоят.

– Без комментариев, – говорю я. Если я ничего не буду говорить, то им придется доказывать мою вину, и в результате это будет слово мисс Пикеринг против моего.

– Ты и впрямь больше ничего не хочешь сказать в свое оправдание?

– Без комментариев.

Рот мисс Пикеринг кривится, как будто она жует какую-то кислятину.

– Сначала рука Лиама, а теперь еще и это. Не понимаю, что с тобой творится последнее время. Раньше ты была такой милой девочкой.

Нет, мисс, я вовсе не милая. Я просто очень хорошо умею притворяться.

– Без комментариев.

– Если ты не хочешь говорить со мной, возможно, тебе захочется поговорить с мистером Финчем.

Идя за ней по коридору в кабинет директора школы, я чувствую, как внутри меня что-то растет, что-то, находящееся в моем желудке, твердое и гладкое, размером с теннисный мяч. Оно высасывает воздух из моих легких и кровь из моих жил.

35

Меган

Я сидела на обитой синей кожей банкетке, держа в руке бокал с шампанским и наблюдая за тем, как Сэмми делает свою работу, проходя по залу и очаровывая то одного, то другого из гостей. И надо было признать – делала она это умело. Очень умело. В ее глазах сиял свет, которого прежде я в них еще не видела, когда она подошла к высокому, загорелому, одетому во все черное немолодому мужчине, возраст которого я не смогла бы определить.

Она легко коснулась его спины, и он, обернувшись, явно очень ей обрадовался и сразу же крепко ее обнял. На протяжении всего их оживленного разговора Сэмми то и дело жестикулировала и встряхивала волосами, а мужчина смотрел на нее со смесью изумления и восхищения, словно она была какой-то редкой бабочкой, которую он вдруг увидел на столбе обычного забора.

В этот момент мимо меня прошла официантка с подносом, на котором лежали канапе. Я взяла салфетку, которую она мне предложила, и положила на нее тарталетку из слоеного теста. К моему удивлению, этот вечер оказался очень приятным, хотя здесь я находилась далеко от своей привычной среды. До сих пор, когда я присутствовала на приемах по случаю запуска на рынок нового товара, все это была только фармацевтическая продукция, и на каждом таком приеме бывало до невозможности скучно. Этот же прием по случаю выпуска на рынок диффузной линии дамских сумочек дизайнера, о котором я никогда не слыхала, оказался совершенно иным. Он проводился в эксклюзивном закрытом клубе, и вокруг было полно безукоризненно одетых людей с безукоризненными аксессуарами, которые вели между собой оживленные беседы, говоря высокими стеклянными голосами, и было очевидно, что Сэмми чувствует себя здесь как рыба в воде.

Я была просто ошарашена, когда она пригласила меня на этот прием двадцать четыре часа назад – я тогда сидела в гостиной нашего дома, расслабляясь, попивая низкокалорийный горячий шоколад и смотря ночное ток-шоу.

– Завтра вечером я еду в Сохо на прием по случаю выпуска на рынок нового модного бренда, – сказала она, садясь на подлокотник одного из кресел. – Бесплатных выпивки и еды там будет хоть пруд пруди.

– Рада за тебя, – ответила я, раздраженная тем, что она мешает мне смотреть ток-шоу.

– Я тут подумала – а не захочешь ли и ты отправиться туда со мной?

Я чуть не подавилась своим горячим шоколадом.

– Ты это серьезно? – спросила я.

– Конечно, серьезно. Думаю, там будет классно, – ровным тоном сказала она. – Я очень хорошо знаю их пиарщиков и могу без труда сделать так, чтобы тебя внесли в список гостей.

Моим первым побуждением было ответить вежливым отказом. С какой стати мне вдруг может захотеться провести весь вечер с человеком, которому я не доверяю и который мне не очень-то нравится? Но потом я передумала. Ведь как там говорят? Держи друзей близко, а врагов еще ближе. А кроме того, мне было бы весьма любопытно посмотреть на Сэмми в ее естественной среде обитания. Интересно, со своими коллегами она ведет себя так же неуклюже, как и со мной?

Теперь я знала, что ответ на этот вопрос – решительное «нет». Последние полчаса я наблюдала, как она посылает воздушные поцелуи, флиртует и очаровывает гостей направо и налево, явно находясь в своей стихии. В этом ей определенно помогал ее чертовски сексуальный вид – она была облачена в облегающее, доходящее только до середины бедер платье, к которому надела ботильоны на шпильках и множество красочных украшений из бус. Когда она знакомила меня с чередой редакторов по моде, фотографов и даже с одной или двумя моделями, я чувствовала себя словно ее неподобающе одетая деревенская кузина, приехавшая в большой город из своего захолустья. Вскоре я начала чувствовать, что стесняю ее, не давая ей развернуться в полную силу, к тому же туфли, которые я надела по такому случаю, немилосердно давили на косточки на моих ногах. И, несмотря на уговоры и протесты Сэмми, я заверила ее, что какое-то время с удовольствием посижу в сторонке, попивая шампанское и наблюдая за людьми.

Глядя, как она на редкость непринужденно порхает от одного гостя к другому, я задавалась вопросом, со сколькими из этих людей она дружит по-настоящему, а сколько из них представляют собой всего лишь знакомых, контакты с которыми нужны ей только для зарабатывания денег и которых можно либо использовать, либо бросить в любой момент в зависимости от того, насколько они полезны.

Отойдя от мужчины в черном, Сэмми на короткое время осталась одна. Она медленно поворачивалась кругом и совершенно беззастенчиво обводила взглядом зал, словно ища очередную потенциальную жертву. Откуда-то сверху упал столб света, озаривший пространство за ее спиной. Он был так ярок, что она рядом с ним казалась просто силуэтом, невыразительным, не имеющим лица.

В следующий миг проходящая мимо официантка, несущая поднос с пустыми бокалами, задела ее локоть, и Сэмми пролила немного шампанского из бокала в ее собственной руке на перед своего платья. Это явно произошло случайно, однако Сэмми так сердито зыркнула на официантку, словно та только что ударила ее по лицу. Однако минуту спустя она вдруг заметила на другом конце зала кого-то, с кем ей хотелось поговорить, и на ее лице вмиг снова засияла прежняя улыбка.

Я пила свой третий бокал шампанского, когда Сэмми оказалась рядом со мной.

– Как ты, Меган, еще не заскучала? – спросила она. – Я, в общем-то, закончила свои дела на этой тусовке, так что мы можем уйти, как только ты пожелаешь.

– Я отлично провела время, так что спасибо, – ответила я. – А для тебя этот вечер прошел продуктивно?

Она помахала рукой.

– Да так себе. Честно говоря, я не получаю большого удовольствия от таких тусовок. Но, к сожалению, работа журналиста-фрилансера включает в себя и целование задниц.

– Что ж, судя по всему, это получается у тебя великолепно. – Я посмотрела на большое пятно на переде ее платья. – Как жаль, что та официантка заставила тебя пролить содержимое твоего бокала.

– Да, жалко, – сказала она, потеребив влажную ткань. – И ведь это платье даже не мое. Я взяла его на время из гардероба новинок моды в редакции «Мари Клэр».

– Тебе придется отвезти его в ту творящую чудеса химчистку – ну, сама знаешь, ту, что находится в Шордиче. – В моем голосе прозвучала насмешка – я просто не смогла устоять перед искушением. Сэмми какое-то время смотрела на меня, словно пытаясь меня раскусить. – Зачем ты пригласила меня сюда, Сэмми? – спросила я, осмелев от выпитых мною двух с половиной бокалов шампанского.

Она смотрела на меня пристальным взглядом, и я видела золотистые полоски в ее карих глазах, похожие на спицы колес.

– Мне казалось, что нам было бы неплохо узнать друг друга получше.

Я медленно кивнула.

– Вот только я задаюсь вопросом, не было ли у тебя при этом и задней мысли.

Ее глаза невинно округлились.

– Что ты имеешь в виду?

Я облизнула губы.

– Возможно, ты считала, что это хороший способ втереться в доверие к Хлое – ну, знаешь, делая вид, что ты изо всех сил стараешься понравиться мне.

Она даже не поморщилась.

– Я знаю, Меган, что я тебе не нравлюсь, и вот что я тебе скажу – ты мне тоже не очень-то нравишься.

Я была поражена не столько самим этим заявлением, сколько невозмутимостью, с которой она его сделала. Я пожала плечами, пытаясь напустить на себя безразличный вид, но сердце мое неистово колотилось.

– Думаю, было бы честно сказать, что у нас с тобой мало общего, – сказала я.

– За исключением Хлои.

– Да, – согласилась я, не отводя взгляда и по-прежнему глядя ей в глаза. – За исключением Хлои.

Она холодно посмотрела на меня.

– Вряд ли это что-то меняет, потому что мне очевидно – твоего мнения обо мне уже не изменить, но, к твоему сведению, я пригласила тебя сюда потому, что хотела протянуть тебе оливковую ветвь. Я понимаю, что нам никогда не стать подругами, но мне казалось, что для всех, включая Хлою, было бы лучше, если бы мы с тобой могли хотя бы просто ладить друг с другом. Теперь же я вижу, что ошибалась. – В ее голосе зазвучала сталь. – Однако если ты воображаешь, будто тебе удастся выжить меня из дома, то ты просчиталась. Мне очень нравится жить в этом доме на Бельвью-райз, и уверяю тебя – у меня нет ни малейшего желания съезжать оттуда, пока я сама не буду вполне к этому готова. Заставить меня убраться может только один человек – хозяин этого дома, а пока я вовремя вношу арендную плату, вряд ли он будет возражать против того, чтобы я и дальше продолжала там жить. – Она сложила руки на груди и посмотрела на меня, словно говоря: «Ну что, съела?»

К моему великому сожалению, она была права. Хотя это мы с Хлоей решили пригласить к себе третью соседку, строго говоря, мы не сдавали ей комнату в субаренду. Договор аренды она заключила с хозяином нашего дома, так что только он мог его разорвать.

Сэмми наклонилась ко мне, и я ощутила аромат ее духов – отдающий мускусом и агрессивный.

– Разумеется, Меган, если ты находишь соседство со мной столь некомфортным, нет ничего, что помешало бы съехать из дома тебе самой. Уверена – мы с Хлоей смогли бы без труда найти, кем тебя заменить.

Ее слова пронзили меня, словно клинок, так что у меня едва не перехватило дыхание. Сейчас Сэмми уже не притворялась – фальшивое обаяние покинуло ее вместе с официанткой, вышедшей из зала со своим подносом с канапе. Она улыбалась, но это была жесткая, враждебная улыбка, словно говорящая, что она определила, в чем состоит проблема… и этой проблемой являюсь я.

36

Я чувствую, как в моем теле бушует ярость – крошечные холодные стеклянные шарики, с силой врезающиеся в мои кости и громко стучащие у меня в голове. После целой недели «напряженных раздумий» Финч наконец-то придумал для меня «подходящее» наказание, и это ЖУТКО НЕСПРАВЕДЛИВО!!! Я не буду представлять школу Святого Свитуна вместе с Анук на чемпионате по акробатике среди детей в возрасте до двенадцати лет. Вся моя вина состоит лишь в том, что я съела немного сладкого рулета и какой-то паршивый пирожок со свининой, – едва ли это тянет на преступление века. К тому же я тогда просто умирала от голода и нуждалась в этой еде куда больше, чем остальные ученики.

Я только что сообщила эту плохую новость Анук, и она огорчилась не так сильно, как я ожидала. Полагаю, она все же огорчена и просто притворяется, будто это не так, чтобы я не очень переживала из-за того, что подвела ее. Хотя… я заметила, что в последнее время она слишком часто молчит. И выглядит немного неважно. Надеюсь, к ней не прицепилась никакая болезнь. И после школы мы сейчас видимся редко. В минувшую субботу она что-то такое делала вместе со своей мамой (ОПЯТЬ!), а в позапрошлую субботу сказала мне, что едет кататься на лошадях с одной из своих кузин. Я и не знала, что у нее вообще есть кузины.

И вы не поверите, когда я скажу, кого мисс Салливан выбрала, чтобы заменить на соревнованиях меня, – долбаную Элинор Харди! Она и вполовину не так хороша, как я, – она даже не может как следует выполнить колпинское сальто. И к тому же выглядит просто отвратительно в своем гимнастическом купальнике с толстыми ляжками, трущимися друг о друга вверху. И эта тупая сука твердит и твердит о своем успехе, и похоже, ее хвастовству никогда не будет конца.

Мисс Пикеринг тоже тупая сука. Мало того, что она наябедничала на меня Финчу, так еще после той истории с коробками для школьных обедов она вообще ведет себя странно. Сказала мне, чтобы я больше не поливала комнатные растения на ее столе, а когда на днях я пришла в школу заранее, заявила, что ей не нужна помощь в подготовке класса к урокам и чтобы я подождала за дверью, пока не прозвенит звонок. Не понимаю, почему она ко мне так жестока. Раньше я была ее любимицей, ее Специальной Маленькой Помощницей, но сейчас у меня такое чувство, будто она вырвала сердце из моей груди и растоптала его. Ничего, это ей даром не пройдет. Я сумею ей отомстить. Я еще точно не знаю как, но мне не понадобится много времени, чтобы придумать план мщения. Я хорошо умею придумывать такие планы, и мне кажется, что это будет самый лучший план ЗА ВСЮ МОЮ ЖИЗНЬ!

37

Хлоя

Мои веки дрогнули, и я открыла глаза. Внутри я ощущала болезненность и какую-то пустоту, как будто мне пришлось перенести некую не слишком серьезную инфекционную болезнь, но, если не считать этих ощущений, я чувствовала себя совершенно спокойной. Пока я лежала в постели, в моей памяти постепенно всплывали обрывочные воспоминания о минувшей ночи.

На моей груди сидело на корточках какое-то голое человекообразное существо с огромной, младенчески лысой головой и смрадным дыханием, и его рот находился так близко от моего лица, что всю кожу на нем, точно шрапнель, усеяли брызги горячей зловонной слюны этой твари. К счастью, кроме этого, я не помнила ничего. Я, разумеется, понимала, что мой ночной гость представлял собой лишь плод моего больного воображения, галлюцинацию, привидевшуюся мне в той переходной фазе, которая отделяет бодрствование ото сна. Но это не помешало ему напугать меня до смерти, и при одном воспоминании о нем я сжималась от омерзения. Когда я сбросила с себя одеяло, на меня навалилось отчаяние. Неужели таблетки уже перестают оказывать на меня действие?

Я встала с кровати и, идя по комнате, мельком увидела себя в зеркале туалетного столика. Мое отражение выглядело таким тусклым и неясным, словно зеркало не желало признавать, что я и впрямь нахожусь именно тут. А затем я увидела, как где-то сзади, в открытом дверном проеме, мелькнула человеческая фигура, собственно говоря, всего лишь тень, легкое движение на площадке второго этажа. Я быстро развернулась, чтобы посмотреть, но там не оказалось ничего. Я была уверена, что закрыла дверь спальни перед тем, как вчера вечером легла спать, так что это могло означать одно из двух: либо кто-то входил сюда, пока я спала, либо, что представлялось мне более вероятным, я минувшей ночью опять ходила во сне. Когда я окинула взглядом комнату, на меня нахлынуло невыносимое чувство – мне казалось, что каждую вещь в моей спальне, каждую декоративную безделушку, книгу и каждый предмет одежды, кто-то брал в руки, разглядывал, а затем клал назад. У меня было такое ощущение, будто сам воздух здесь говорит о чьем-то вторжении, хотя я и не смогла бы указать на какую-то конкретную вещь, которая находилась бы не на месте. Я помассировала пальцами глаза. Все равно у меня не было времени, чтобы сейчас размышлять над всем этим, – мне надо было спешить на работу.

* * *

Знай я, что меня ждет в театре, я так и осталась бы лежать в кровати. Не прошло и трех часов, как я уже получала от Ричарда суровый нагоняй. Оказалось, что все изменения, которые я внесла в конструкцию люка-провала, отнюдь не решили проблемы. Изготовители декораций сделали все в соответствии с моей новой спецификацией и обнаружили, что и заново откалиброванные пружинные створки люка по-прежнему открываются недостаточно широко, чтобы через них могла без помех пройти шляпа героини. Единственной альтернативой было бы изготовление нового люка-провала с нуля, но на это не оставалось ни времени, ни средств. Тон Ричарда был ледяным, когда он сообщил мне, что костюмерная скрепя сердце согласилась переделать шляпу, хотя ее новая, уменьшенная версия будет производить на зрителей далеко не такой эффект, как нынешний вариант.

– Я не могу взять в толк, как ты могла быть такой халатной, чтобы допустить такой конфуз, – отчитывал меня Ричард в своем кабинете. – Прогоны начинаются уже в четверг, так что ты отлично знала, что ошибки недопустимы. Костюмерной придется работать двадцать четыре часа в сутки, чтобы переделать эту шляпу… и скажу тебе откровенно – ты у них сейчас отнюдь не в фаворе.

– Уверяю тебя, Ричард, что я ни к чему не относилась халатно, – возразила я. – Я произвела расчеты и думала, что все сработает как нужно, так что это была честная ошибка.

На его челюсти заходили желваки.

– К сожалению, это не единственная ошибка, допущенная тобой в последнее время, Хлоя, не так ли?

– Я не уверена, что понимаю, о какой ошибке ты говоришь, – переходя к обороне, сказала я.

– Тогда позволь мне освежить твою память. Речь идет о вращающемся зеркале – по-моему, в тот раз твои расчеты также оказались неточны.

О моей ошибке в размерах зеркала знала только Джесс – мне и в голову не приходило, что она донесет об этом Ричарду. Как она могла меня так подставить?

– Ах, да… зеркало, – сказала я, чувствуя, как под мышками у меня выступает пот и пропитывает ткань платья. – Я действительно немного дала маху в расчетах его размеров, но этот вопрос давно улажен.

Ричард впился в меня взглядом поверх своих очков в темной оправе.

– Немного? Мне говорили совсем другое.

Я начала было протестовать, но он поднял руку ладонью вперед, давая мне знак замолкнуть.

– Пожалуйста, Хлоя, перестань, мне вовсе не интересно сейчас вникать в детали. Мне надо просто понять, что творится у тебя в голове. Все это совершенно на тебя не похоже – обычно ты бываешь такой скрупулезной.

Я устало провела рукой по лбу.

– Это просто временный сбой. В последнее время у меня проблемы со сном, а когда я чувствую себя усталой, мне бывает трудно сосредоточиться, тогда-то я и допускаю глупые ошибки. Но уверяю тебя, я стараюсь найти решение этих проблем. Я уже начала принимать лекарство и совсем скоро снова буду в форме, вот увидишь.

– Понятно, – ответил он. – Но я хочу, чтобы ты сделала перерыв в работе, просто чтобы набраться свежих сил.

– Честное слово, Ричард, в этом вовсе нет необх…

Он снова вскинул ладонь.

– Не спорь. Я хочу, чтобы ты взяла выходные до конца этой недели. Надеюсь, к понедельнику ты полностью восстановишься и будешь опять готова решать трудные задачи.

У меня вытянулось лицо.

– Но в таком случае я пропущу начало прогонов. А что, если в оформление сцены надо будет вносить коррективы?

– Тебе незачем об этом беспокоиться. Я уже поговорил с Джесс, и она готова временно тебя подменить. Я знаю, у нее нет твоего опыта, но она знает декорации к «Неврозу» как свои пять пальцев, к тому же Брайан согласился оказывать ей всяческую поддержку.

У меня в эту минуту было такое чувство, будто что-то закрыло мне сразу и рот, и нос, да еще и сжало меня, как в тисках. Я попыталась дышать глубоко, но, несмотря на непрерывное движение диафрагмы, похоже, не могла набрать в легкие достаточно воздуха. И с ужасом подумала, что сейчас задохнусь прямо здесь, в кабинете Ричарда.

– Можешь отправляться домой хоть сейчас, – продолжал он, по-видимому не замечая мою все нарастающую тревогу. – Если надо будет уладить какие-то вопросы, Джесс всегда сможет скинуть тебе на почту электронное письмо.

Он сидел всего в нескольких футах от меня, но казался мне сейчас немыслимо далеким, я едва его различала, словно темный силуэт посреди бурана. И тогда я поняла: они все плетут заговор против меня: и Ричард, и Брайан, и костюмерная… но более всего меня ранило предательство Джесс. Я всегда знала, что она честолюбива, но никогда не думала, что она опустится до такой низости. Несомненно, она уже давным-давно шушукалась за моей спиной, стараясь дискредитировать меня, чтобы потом без помех занять мое место.

Я с трудом подавила нервный, безумный смех.

– Делай, что ты считаешь нужным, Ричард, – ухитрилась выдавить из себя я.

Я не отправилась прямо домой. Вместо этого я пошла к реке, плюхнулась на скамейку и уставилась на мутные воды Темзы, на которой приливы сменялись отливами. Не знаю, сколько времени я там просидела, поскольку не ощущала течения времени из-за охватившей меня своего рода эмоциональной гипотермии. Через некоторое время я начала мерзнуть – я уходила из театра в такой спешке, что забыла там свой пиджак. Чувствуя, что мне не хватит сил выдержать унижение, которое я бы испытала, если бы вернулась за ним, я решила, что лучше уж вернуться домой. В электричке я подумала, что было бы неплохо отправить текстовое сообщение Меган или Тому, но, когда я обшарила свою сумку, телефона я там не нашла.

Сэмми немало удивилась, увидев, что я вхожу в кухню, где она вовсю трудилась над очередной заказанной ей статьей. Я сказала ей, что ушла с работы раньше срока, поскольку плохо себя чувствую, выслушала ее сочувственные ахи и охи и, желая поскорее отыскать свой телефон, спросила ее, не видела ли она его. Она ответила, что не видела, и высказала предположение, что я могла оставить его на работе. Сама я точно знала, что там я его не оставляла, потому что сегодня я вообще им не пользовалась, а в последний раз видела его дома вчера вечером. Тогда Сэмми взяла свой собственный мобильный телефон и позвонила с него на мой, однако, вместо того чтобы зазвонить, мой мобильник сразу же переключился на голосовую почту, что говорило о том, что его аккумулятор, по всей вероятности, разрядился.

Я поднялась к себе в спальню и принялась искать его во всех местах, где он только мог быть – в выдвижных ящиках, на полках, под мебелью. И меня потихоньку начала охватывать паника. В этом телефоне содержалась вся моя жизнь, без него я просто пропаду. Исчерпав все возможные места в спальне, я решила продолжить поиски в гостиной. Когда я начала шарить за спинкой дивана, до меня из кухни донесся голос Сэмми:

– Ну как, нашла?

– Нет, – ответила я и в раздражении швырнула одну из диванных подушек в противоположную стену комнаты.

Несколько минут спустя Сэмми уже стояла в дверях.

– Я обыскала всю кухню, и его определенно там нет. В каком месте ты пользовалась им в последний раз?

– В моей спальне, но там я и так уже все обыскала.

– Может быть, туда схожу я и поищу еще раз – ведь пара свежих, не замыленных глаз не помешает, верно? – Когда я замешкалась с ответом, она спросила: – Ты не против того… чтобы я вошла в твою комнату?

Я поблагодарила ее за предложение помочь взмахом руки.

– Да, само собой, заходи.

Не найдя телефона и в гостиной, я уже убедила себя в том, что его украли из моей сумки во время утренней поездки на работу, когда до меня донеслись звуки шагов Сэмми, бегущей вниз по лестнице.

– Я нашла его! – закричала она, с торжествующим видом врываясь в гостиную. В ее поднятой руке был зажат мой айфон.

Я испустила вздох облегчения.

– Где он был?

– У тебя под кроватью, – ответила она. – Он застрял между спинкой изголовья и стеной.

Я уставилась на нее, чувствуя, что лицо у меня вытянулось и имеет глупый вид.

– Его не могло там быть – я искала под кроватью.

Она пожала плечами.

– Наверное, ты искала недостаточно тщательно.

– Могу уверить тебя, что искала очень, очень тщательно. – Звук моего голоса сделался высоким и тонким, как звук скрипичной струны, которая вот-вот лопнет. – Если телефон находился под кроватью, я никак не могла его не заметить.

Сэмми посмотрела на меня с наигранно снисходительным видом.

– Ответь мне только на один вопрос: вчера вечером, лежа в постели, ты пользовалась телефоном?

Я скрепя сердце кивнула.

– Что ж, тогда это все объясняет – должно быть, телефон соскользнул за спинку кровати, а ты и не заметила.

– С этим я не спорю, Сэмми, я просто говорю, что только что искала под кроватью и телефона там точно не было, – резко сказала я, чувствуя, как у меня начинают краснеть щеки.

Она посмотрела мне в глаза, словно что-то в них ища, – так, наверное, смотрит врач, пытаясь увидеть, есть ли еще какая-то надежда исцелить мозг сумасшедшей.

– Я не могла не заметить, что в последнее время ты часто что-то теряла, – примирительным тоном сказала она. – И все остальное, что с тобой творится… ты не спишь, тебя мучают кошмары и так далее.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что я за тебя беспокоюсь и считаю, что тебе необходима помощь. Как я уже говорила, начать надо с визита к твоему врачу, а затем он, возможно, направит тебя к психологу или психотерапевту, если сочтет нужным.

В моем желудке нарастала тупая ноющая боль.

– С какой стати мне идти к психологу? Или ты считаешь, что я начинаю терять связь с реальностью?

– Я считаю, что твоя психика сейчас очень уязвима, Хлоя, и не хочу, чтобы у тебя произошел нервный срыв. У многих людей есть психические расстройства, и этого не надо стыдиться.

Она говорила очень медленно и осторожно, словно обращалась к ребенку. Я почувствовала, как от острой неприязни к ней моя слюна приобретает резкий кислый вкус. Я больше не могла смотреть на обеспокоенное выражение на ее лице и отвернулась. Мир вокруг меня стал неясным, нечетким, превратился в полный фальши непонятный фарс, разыгрываемый без моего ведома и у меня за спиной.

38

Школьная медсестра смотрит на стеклянную трубочку в своей руке.

– Температура у тебя нормальная, дорогуша, и это очень хорошо.

Я нарочно округляю глаза.

– Но я не чувствую себя хорошо.

Медсестра садится рядом со мной на жесткий топчан медицинского кабинета.

– Тогда скажи мне еще раз: где у тебя болит? – говорит она с таким выражением лица, какое бывает у взрослых, когда они думают, что ты им лжешь.

Я обхватываю свое тело руками.

– Везде.

Она кладет руку мне на затылок и проводит ею по моим скользким волосам до самых плеч. Мне хочется улыбнуться, потому что это очень приятно, но я знаю, что не должна улыбаться.

Она задумывается на пару секунд, затем говорит:

– Знаешь, что, на мой взгляд, могло бы тебе помочь?

Я качаю головой.

– Думаю, тебе надо сейчас пойти к остальным ученикам твоего класса и присоединиться к тому, что делают они. Это поможет тебе не зацикливаться, и тогда ты почувствуешь себя лучше.

Когда она пытается встать, я вцепляюсь в низ ее вязаной кофты.

– Пожалуйста, не заставляйте меня возвращаться в класс к мисс Пикеринг. Я боюсь, что тогда случится что-нибудь плохое.

Медсестра тихо смеется.

– Не говори глупостей. Мисс Пикеринг не станет заставлять тебя делать что-то такое, чего ты не хочешь.

Очень мягко она высвобождает край своей кофты из моих пальцев и откладывает ту штуку, которой меряют температуру, в сторону. Раз… два… три… четыре… пять.

– О, станет, станет, – шепчу я вроде бы совсем тихо, словно не хочу, чтобы кто-либо услышал, но все-таки достаточно громко, чтобы услышала она.

Медсестра поворачивается и пристально смотрит на меня. Ага, она обеспокоена. Отлично.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает она.

– Ничего, – отвечаю я, потом чуть слышно вздыхаю и уставляюсь в пол.

– А что, мисс Пикеринг раньше уже заставляла тебя делать что-то, чего ты не хотела?

Я не отвечаю и продолжаю смотреть в пол. Интересно, удастся ли мне выжать из себя парочку слезинок. Нет, на этот раз не удается, вот невезуха.

Медсестра опять садится рядом. От нее пахнет стиральным порошком и антисептиком.

– Ты можешь рассказать мне, дорогуша, – говорит она. – Что бы это ни было, мне ты можешь сказать все.

– Я не могу. Мисс Пикеринг сказала, что, если я расскажу, со мной случится что-то плохое.

Теперь у нее ОЧЕНЬ обеспокоенный вид!

– Взрослый человек не должен просить ребенка держать что-либо в секрете, – говорит она, обнимая меня одной рукой. Это такое чудесное ощущение, когда мягкая шерсть ее кофты щекочет мне шею, что я едва не таю и не растекаюсь лужицей по полу медкабинета.

– Но мисс Пикеринг сказала…

– Не беспокойся насчет мисс Пикеринг, ничего плохого с тобой не случится, я тебе обещаю.

Теперь мне и правда становится грустно, потому что я знаю – это обещание она не сможет сдержать. Я шмыгаю носом и вытираю с него сопли, которых на самом деле там нет.

– Мисс Пикеринг заставляет меня приходить в класс рано утром, до того как прозвенит звонок. Она говорит, что это нужно для того, чтобы мы могли провести какое-то время вместе. – Я замолкаю и опять мысленно считаю до пяти. – Наедине.

– А что ты делаешь с мисс Пикеринг, когда приходишь в класс до начала уроков?

– Мы разговариваем.

– О чем?

– О самых разных вещах, но в основном о книгах. Мисс Пикеринг так же любит читать, как и я.

Медсестра выглядит не такой обеспокоенной, как я надеялась, так что я добавляю:

– И, когда мы разговариваем, мисс Пикеринг любит, чтобы я сидела у нее на коленях. Но мне это не нравится, потому что тогда мне становится не по себе.

Рука медсестры взлетает к ее щеке.

– А мисс Пикеринг делает что-нибудь еще, от чего тебе становится не по себе?

– Она снимает меня на свой фотоаппарат – а еще она дала мне денег на школьную экскурсию из своего собственного кошелька и заставила меня солгать секретарю школы, сказав, что их дали мне мои родители.

У школьной медсестры так округляются глаза, словно она не может поверить тому, что слышит, но я не останавливаюсь.

– А еще она дала мне вот это. И сказала, что я должна целовать его каждый вечер перед сном и думать о ней. – Я сую руку в карман юбки и достаю оттуда носовой платок, который мисс Пикеринг одолжила мне давным-давно и который я держала все это время в своей коробке с сокровищами. – Видите, здесь в уголке даже есть ее инициалы: Харриет Джейн Пикеринг.

Медсестра смотрит на платок с таким видом, будто сейчас ее стошнит.

– Мне придется рассказать об этом мистеру Финчу. Ты же понимаешь, почему, не так ли?

Я киваю и часто-часто моргаю, будто смаргиваю якобы навернувшиеся на мои глаза слезы. Какая же я смелая.

39

Меган

Это ужасно, когда чувствуешь себя некомфортно у себя же дома. Всякий раз, когда я находилась в доме вместе с Сэмми, особенно если мы оставались здесь только вдвоем, у меня бывали настолько натянуты нервы, что даже поджимались пальцы ног. Я старалась не попадаться ей на глаза, но иногда наши пути просто не могли не пересечься – у двери ванной или в кухне во время еды. Она всегда была сама любезность, и меня поражало, как она так может – вести себя так, будто ничего не произошло.

– Доброе утро, Меган, – говорила она или: – Надеюсь, у тебя хорошо прошел день на работе. – Но всякий раз, когда она обращалась ко мне, на лице ее была видна вызывающая самодовольная усмешка.

Еще мне казалось необычным то, что Сэмми почти не присутствовала в Интернете. Я искала ее там долго – не только в социальных сетях, но везде вообще – и не обнаружила ничего, кроме ее профиля в «Линкидин», нескольких ссылок на написанные ею статьи в женских журналах и пары фотографий, сделанных на каком-то благотворительном вечере два года назад.

Хлое я ничего не сказала – не хотела ее беспокоить. Нервы у нее и так были на пределе – и из-за проблем на работе и из-за того, что ее вынудили взять выходные, что ее очень напрягало. Так что мне было совершенно ни к чему еще более усугублять ее стресс. Жаль, что Том сейчас был не здесь, в Лондоне, а в сотнях милях отсюда, в Ньюкасле. Как и я, он бы сделал все, что было в его силах, чтобы защитить Хлою, и я знала – он был бы в ужасе, если бы увидел, до какого состояния она дошла.

Мне казалось, что Хлоя легко стала жертвой такой хищницы, как Сэмми, именно из-за своей природной доброты. Похоже, Сэмми с самого начала почуяла, что Хлоя куда мягче и податливее, чем я, и нацелилась на нее, как будто обладала почти звериным нюхом на человеческую слабость. Мне становилось все более очевидно, что у Сэмми имелись некие скрытые мотивы в ее безжалостно успешном стремлении сделать Хлою своей подругой. К сожалению, мне было неизвестно, в чем состояла ее конечная цель, и это беспокоило меня больше всего.

Мне надо было продумать свой следующий ход. Я не могла и дальше жить в такой невыносимой обстановке, гадая, что еще может предпринять Сэмми, все время украдкой бросая на нее взгляды, словно я веду машину и, хотя стараюсь не отрывать глаз от дороги, все равно посматриваю, не произошло ли где-то какое-нибудь кровавое ДТП. Хотя мне этого и не хотелось, я решила, что, вероятно, мне следует начать подыскивать другое жилье, поскольку Сэмми вполне ясно дала понять, что сама она никуда отсюда не съедет. Оставалось только надеяться, что мне удастся уговорить Хлою переехать вместе со мной, потому что ни под каким видом нельзя было оставлять ее в одном доме с этой женщиной.

Что бы ни двигало Сэмми – одиночество, вредность или какое-то расстройство личности, – все это в итоге сводилось к одному: она обладала силой, а сила могла быть опасной. И у меня в душе поселилось холодное, жуткое чувство, что скоро случится что-то дурное. Я этого не хотела, но была не уверена, что смогу это остановить.

40

Хлоя

Я была рада, что навязанный мне отпуск по болезни уже почти подошел к концу. Еще один день – и я вернусь в театр, место, где я чувствовала себя лучше всего. Вчера мне позвонил Ричард, чтобы спросить, как я себя чувствую. Его забота очень успокоила и ободрила меня – ведь, увидев на экране телефона его номер, я несколько ужасных секунд думала, что он звонит, чтобы уволить меня. Джесс тоже поддерживала со мной связь. В четверг она прислала мне очень доброе электронное письмо, в котором говорила, как ей меня не хватает, и сообщала, что первый прогон прошел гладко.

Поначалу мне казалось, что я теперь уже никогда не смогу доверять Джесс, поскольку я убедила себя, что именно она всадила мне нож в спину, рассказав Ричарду о моей ошибке в расчетах размеров зеркала. А затем бодро вызвалась подменить меня во время прогонов, стремясь во что бы то ни стало доказать, что может исполнять мою работу не хуже – и даже лучше, чем я сама. Но благодаря Меган теперь я видела все в ином свете.

Надо сказать, что Меган хорошо знала и мою натуру, и то, что мое доверие к человеку легко подорвать – эта проблема уходила корнями в тяжелый развод моих родителей. Так что она понимала, как именно нужно вести себя со мной, когда у меня случался приступ паранойи. Мягко и тактично она напомнила мне, что нет никаких доказательств того, что о моем косяке Ричарду донесла именно Джесс, указав на то, что это с таким же успехом мог сделать и кто-то из бутафоров, работавший над рамой из папье-маше, которая должна была заменить первоначальную, сделанную из металла. Такое объяснение даже не приходило мне в голову, хотя оно и являлось достаточно очевидным. Со мной иногда случались такие вещи, когда я находилась в состоянии стресса, – я делала поспешные выводы и не видела того, что находилось прямо у меня под носом. Меган же, наоборот, всегда умела смотреть на ситуацию под разными углами зрения, анализируя данные, просчитывая вероятности, – и причем могла делать это независимо от давления обстоятельств.

И Меган же высказала предположение, что, согласившись наблюдать за ходом прогонов вместо меня, Джесс вовсе не пыталась меня подсидеть, а, наоборот, защищала мои интересы, стараясь сделать так, чтобы оформление сцены соответствовало моему замыслу и тем высоким требованиям, которые, как ей было известно, всегда задавала я. Мне было стыдно от того, что я так быстро повесила на Джесс всех собак, и, вернувшись на работу в понедельник, я собиралась пригласить ее на обед и положить конец всем недоразумениям. До сих пор у нас с ней были прекрасные рабочие отношения, и я не хотела, чтобы их омрачили ложные представления или мелкая зависть.

Сохранять позитивный настрой мне помогало и то, что Том должен был вернуться домой всего через несколько дней. У меня было такое чувство, будто я не видела его целую вечность, и я скучала по нему куда больше, чем ожидала. С тех пор как он уехал, мы с ним связывались каждый день, и у меня создалось впечатление, что ему тоже меня недостает. Меня трогало то, что он обратился к Сэмми, чтобы обсудить свою тревогу насчет того, что творилось со мной, и я надеялась, что, вернувшись, он увидит, что мое состояние почти полностью нормализовалось.

Между тем мой сон стал уже значительно лучше. Я обнаружила, что, принимая перед сном не одну таблетку, а две, я быстро впадаю в глубокое, лишенное сновидений забытье. Правда, имелся и минус – проснувшись, я всегда чувствовала себя довольно-таки одуревшей, сбитой с толку – иногда меня даже немного подташнивало, – но, принимая во внимание все остальное, мне представлялось, что этими побочными эффектами можно пренебречь.

Меган довольно сильно рассердилась, узнав, что я повысила дозу, но в конце концов согласилась, что, если две таблетки действуют на меня лучше, чем одна, вреда от этой дозы не будет. Ее также успокоило то, что я наконец-то записалась на прием к моему врачу. Правда, до визита к нему еще надо было продержаться пару недель, и мне оставалось только надеяться, что я сумею растянуть оставшиеся у меня таблетки до тех пор.

Впервые за последние несколько недель мне действительно хотелось лечь спать и уснуть, и, накрываясь одеялом в тот вечер, я не испытывала никакого предчувствия беды. Открыв свою книгу, я начала читать, но сумела прочесть всего четыре страницы, после чего мои глаза стали закрываться сами собой.

* * *

Я проснулась, как от толчка, и сразу же почувствовала, что что-то идет не так. Спала я достаточно хорошо, но зрение мое было немного расфокусировано, как будто я слишком быстро повернула голову и очертания комнаты размылись. Проникающий сквозь занавески белый свет свидетельствовал о том, что уже утро, однако вокруг стояла неестественная тишина. Я подняла голову, чтобы посмотреть на будильник – пять тридцать, слишком рано для того, чтобы вставать, особенно в воскресенье. Я уже почти откинула голову обратно на подушку, когда заметила, что верхний край моего пододеяльника испещрен темными пятнами. Подумав, что это игра света или обман зрения, вызванный туманной пеленой, застилающей мои глаза, я включила прикроватный светильник. И когда его мягкое сияние осветило постель, я содрогнулась всем телом, и что-то внутри меня разорвалось. Пододеяльник был покрыт кровью.

Я словно прислонилась к ограждению, через которое был пропущен ток. Казалось, меня ударил электрический разряд, отбросив мое тело на мягкую обивку спинки изголовья. Задыхаясь от ужаса, я сбросила с себя пододеяльник и теперь, когда он больше не скрывал моих рук, увидела, что обе они также покрыты кровью. Темная, липкая, она окрасила мои ладони и виднелась на моих ногтях.

Несколько секунд я просто сидела, уставившись на свои руки и подняв их к свету, чтобы проверить, не ошиблась ли я. Я ничего не понимала. О том, что происходило ночью, я не помнила ничего, но во мне нарастал страх, ощущение, что тогда мною владело нечто зверское и постыдное. Я взглянула на дверь – она была закрыта, как и тогда, когда я ложилась спать. Вскочив с кровати, я сорвала с себя ночную рубашку, убежденная в том, что ночью каким-то образом поранилась, не осознавая того. Я встала перед зеркалом своего туалетного столика и принялась крутиться, осматривая каждый дюйм своего тела, пока окончательно не убедилась в том, что кровь эта принадлежит не мне. Главное сейчас состояло в том, чтобы найти ответ на вопрос: чья же она?

* * *

Я надела халат и осторожно открыла дверь своей спальни. Не знаю, что я ожидала увидеть, когда выйду на площадку второго этажа, но точно не цепочку кровавых отпечатков руки, покрывающую лестничные перила до самого низа. Мое сердце гулко колотилось, когда, следуя за этими отпечатками, я сошла по лестнице вниз. Я чувствовала себя как девочка из сказки, идущая по следу из хлебных крошек, не зная, что она найдет там, куда он ее приведет.

Дойдя до лестницы, я увидела еще один кровавый отпечаток на внутренней стороне парадной двери, рядом с замком. Я в нерешительности застыла, подумав было, что, возможно, стоит разбудить Меган, но потом решила этого не делать. У двери стояли кроссовки Сэмми, и я сунула в них ноги, даже не потрудившись завязать шнурки. Изнутри что-то с невероятной силой давило мне на череп, как будто лоб мой мог в любую минуту взорваться и разлететься на куски. Мне не хотелось открывать дверь, но я должна была узнать, что за ней скрывается.

Воздух снаружи был холоден и казался зыбким. Я прошла по садовой дорожке и остановилась на тротуаре, оглядывая безлюдную улицу. Ночью прошел дождь, и над садами поднимались запахи цветов, травы и земли. Внезапный порыв ветра шевельнул листы лежащей на мостовой газеты. Но тут мой взгляд привлекло еще какое-то движение. На штакетнике соседнего дома висела меховая горжетка, и мех шевелился от ветерка. И меня вдруг пронзил ледяной шок – я поняла, что это не горжетка, а черно-бело-рыжая кошка. Я плотно запахнула халат вокруг горла и подошла на несколько шагов ближе. Голова кошки была проломлена и походила на кровавую кашу, от которой шел тошнотворный запах железа. Ее передние лапы были широко растянуты и засунуты между штакетинами, так что она висела, словно распятая, и была видна слипшаяся от запекшейся крови шерсть на ее животе.

Мой желудок свело, и меня чуть не вывернуло наизнанку. Дома напротив шатались, я задыхалась и несколько раз глотнула свежего воздуха. Дома перестали ходить ходуном, к голове моей прилила кровь, и меня охватило чувство невыразимого отвращения.

Я отвернулась и крепко зажмурила глаза, но вопросы продолжали давить на меня, запечатывая мои ноздри, наполняя рот. В моем сознании нарастали страх и стыд, не оставляя места ни для чего другого. Я понимала, что это совершила я, у меня не было в этом ни малейших сомнений. Но чего я не понимала, так это того, как я могла сотворить нечто столь чудовищное, столь извращенное и при том ничего, абсолютно ничего об этом не помнить. Я стояла над канализационным люком, мой пустой желудок сводили позывы к рвоте, и где-то в самых отдаленных уголках моего сознания звучал чуть слышный, но настойчивый шепот, предупреждающий меня о чем-то, но о чем именно, я расслышать не могла.

Помотав головой, я двинулась обратно к дому. У меня не было времени на то, чтобы просто стоять и ломать голову над тем, как мое подсознание допустило, чтобы произошло такое. Нужно было срочно действовать. Первым делом мне надо было избавиться от трупа несчастного животного, пока его не заметил кто-то еще, а затем смыть кровавые отпечатки рук внутри дома до того, как проснутся остальные. Я не могла рисковать, не могла позволить, чтобы кто-либо об этом узнал, – они решат, что у меня не все в порядке с головой, и, вероятно, будут правы.

Пройдя несколько шагов по садовой дорожке, я наткнулась на еще один жуткий сюрприз, которого не заметила ранее, – рядом с одним из розовых кустов лежал окровавленный кирпич. Я понятия не имела, откуда он взялся, но догадывалась, для чего он послужил. Нагнувшись, я подобрала кирпич с земли, держа его осторожно за один конец, словно полицейский криминалист, затем с содроганием бросила его в наш передвижной мусорный контейнер.

Я воображала, будто мне становится лучше, но это предположение было наивным. Моя жизнь походила на фарфоровую чашку, почти выпавшую уже из моих ослабевших пальцев, чтобы полететь на мраморный пол.

41

Когда я проснулась в свой седьмой день рождения, я понятия не имела, что отныне моя жизнь разделится на до и после, на то, что было раньше, и то, что будет потом. Не подозревала я и о том, что больше уже никогда не буду той девочкой, какой была прежде.

Теперь, закрыв глаза, я все еще могу ясно видеть бледно-голубое утреннее небо и явственно ощущать благоухание огромного лавандового куста, который занимал большую часть цветочной клумбы в садике перед нашим домом. Я уже развернула два из моих подарков – «тамагочи» и набор красок для лица, и мама пообещала мне, что будут и другие, когда я вернусь из школы домой. Я так и не получила этих подарков и не знаю, куда они делись. После того что случилось потом, мне казалось, что спрашивать об этом не стоит.

Хотя все это произошло давным-давно, я до сих пор точно помню, во что в тот день была одета и обута моя младшая сестренка: в розовый комбинезончик и ее любимые фиолетовые туфельки с разрезами в виде цветов на пальчиках ног. Ей нравилось, чтобы волосы у нее каждый день выглядели как-нибудь по-иному, и в тот день она попросила маму завязать их в два хвостика ярко-желтыми лентами. Эмми была куда красивее меня со своими светлыми волосами, веснушками и улыбкой, которая была похожа на солнышко, вдруг выглянувшее из-за облаков. Она была маминой любимицей, я понимала это с самого начала, но не возражала, и, клянусь богом, это чистая правда.

В доме оставались только мы с Эмми, потому что мама пошла в гараж, чтобы вывести оттуда машину. Она всегда так делала, потому что пристегнуть Эмми к ее детскому сиденью было проще, если машина уже стояла на подъездной дороге. В то утро мы немного опаздывали, потому что я начала разворачивать мои подарки, и мама спешила, беспокоясь, что опоздает на работу. Отправившись в гараж, мама оставила парадную дверь открытой и велела мне присматривать за Эмми, которой тогда было три с половиной.

Странно, что я не помню, что именно заставило меня отвести взгляд от Эмми, потому что все остальное, что происходило в тот день, отпечаталось в моем мозгу навсегда, словно выжженное каленым железом. Возможно, это было что-то, что показывали по телевизору, а может быть, я засмотрелась на моего нового «тамагочи». Я повернулась к ней спиной только на минутку, но этого оказалось достаточно.

Я и не подозревала, что Эмми рядом нет, пока не раздался жуткий глухой металлический звук. Он был достаточно громок, чтобы у меня в животе возникло болезненное, тошнотворное ощущение, и я бегом кинулась вон из дома. Тогда-то я и увидела, что моя младшая сестренка лежит на подъездной дороге под маминой машиной. Из одного ее уха текла кровь. И вот так внезапно, в один миг, я снова стала единственным ребенком.

Я еще долго не могла понять, что это значит – умереть. Игрушки Эмми по-прежнему лежали на полках в ее спальне, на подушке по-прежнему виднелась вмятина от ее головы, ее лицо на фотографии по-прежнему улыбалось с подоконника в гостиной, но сама Эмми ушла. А потом до меня дошло: смерть – это навсегда. Яма в земле, маленькое тельце, прижимающее к себе ее любимого мягкого слоника, без которого она никогда не выходила из дома, тельце, лежащее, словно Спящая красавица, в маленьком белом гробу. Вот только эта Спящая красавица не проснется никогда.

После этого мне пришлось существовать дальше, и я перебивалась как умела. Мама с папой были слишком заняты, принимая меры и посещая группы психотерапии для родителей, потерявших своего ребенка, чтобы обращать хоть какое-то внимание на меня. Я помню долгие, болезненные паузы, когда мы ужинали, сидя вокруг стола, помню, как мама смотрела куда-то поверх моей головы, словно меня даже не существовало. Потом в школе за моей спиной начали шептаться, и я помню испуганные взгляды учителей, которые не знали, что мне сказать. После того момента я чувствовала себя так, словно я оказалась на другой частоте, словно радиоконтакт между мною и остальным миром прерван и я напрасно машу ему, находясь далеко-далеко, в какой-то другой галактике.

В то время я еще этого не знала, но, если бы все так и осталось, мне было бы намного, намного лучше. Но этого не произошло, потому что вскоре мама начала обращать на меня чересчур много внимания. Началось это с того, что она стала время от времени шлепать меня по ногам (и не потому, что я не слушалась или плохо себя вела, а потому, что маме так захотелось). А потом, очень скоро, шлепки переросли в сильные толчки и пощечины. Были и другие вещи – она то заламывала руку мне за спину, то вырывала мои волосы; а как-то раз она сжала мою руку ниже плеча и держала мое голое предплечье над носиком чайника, пока он кипел. А еще она меня обзывала – всякими гадкими нецензурными словами, которые мамам даже не положено знать.

Но хуже всего было нескончаемое ожидание… и попытки прочесть по маминому лицу, в каком настроении она сейчас пребывает. Я тщилась угадать это по шуму, который она производила, когда поднималась по лестнице; внимательно вглядывалась в каждую мышцу ее тела, пытаясь понять, не собирается ли она размахнуться и ударить меня. Я знаю, это звучит странно, но даже когда я ожидала удара, это все равно становилось для меня шоком.

Поначалу папа ругал ее за то, что она со мной вытворяла, но это происходило так часто, что через некоторое время он сдался. Раньше он был таким большим и сильным, но после несчастного случая с Эмми он превратился в худую серую тень, и ему стало наплевать – на все вообще. Наплевать на то, что мама делает мне больно, наплевать на то, что она кричит на него, на то, что она каждый вечер пьет вино, на то, что она превратила дом в свинарник и потеряла свою работу в банке. По мере того как время шло и ситуация в нашем доме становилась все хуже и хуже, я начала чувствовать, как все внутри меня съеживается и ссыхается, пока мое сердце не стало таким же маленьким и мертвым, как сушеная горошина.

А еще меня мучили кошмары. Кошмары, в которых я проваливалась в колодец и не могла выбраться из него наружу. Кошмары, в которых волки с пастями, истекающими пеной, гнались за мной по лесам. Я просыпалась по ночам с сердцем, бьющимся на скорости в сто миль в час, в сбившейся в комок постели, не понимая, где я нахожусь. Иногда я даже писалась в кровать.

Я знаю, что мама винит меня в том, что произошла Плохая Вещь. Уверена, что папа тоже, хотя он и делает вид, что это не так. И они правы, что винят меня в этом, потому что это была Только Моя Вина (даже если маме и следовало бы посмотреть в зеркало своей машины, прежде чем выезжать задом из гаража).

Я отвела от Эмми взгляд только на секунду, честное слово. А может, на десять секунд. Ну, ладно, на две минуты… но никак, никак не дольше.

42

Меган

Когда я вернулась домой, Хлоя уже ждала меня. На лице ее была написана острая тревога – в последнее время тревога читалась на нем все чаще и чаще. Она уверяла меня, что, удвоив дозу таблеток, которые я ей дала, она стала спать значительно лучше, но сейчас я не могла не заметить, что одно веко у нее дергается, а лицо покрыла сероватая бледность. В понедельник она вновь начала работать, но, хотя все там, похоже, шло нормально, я беспокоилась, что она вернулась к себе в театр слишком рано. На мой взгляд, она все еще была очень нездорова, и ее нынешняя мертвенная бледность только подтверждала мою правоту.

У меня на работе сегодня тоже был долгий и тяжелый день. Моя пациентка из реанимации, велосипедистка, которую сбил грузовик, умерла во второй половине дня, так и не придя в себя. К счастью, полиция все-таки сумела установить ее личность, и ее семья находилась рядом, когда она уходила в мир иной. Потом, когда я смотрела, как они прижимаются друг к другу в комнате для родственников больных, это стало для меня еще одним мучительным напоминанием о том, какая непрочная штука жизнь, ибо она может быть отнята, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Я с нетерпением ожидала, как проведу этот вечер дома, ужиная каким-нибудь разогретым полуфабрикатом и смотря по телевизору какое-то бездумное реалити-шоу, но Хлоя явно хотела о чем-то со мной поговорить.

– Кажется, Сэмми собирается съехать, – не переводя дыхания, объявила она еще до того, как я успела закрыть за собой парадную дверь. От этой новости у меня сразу же поднялось настроение.

– А я и не подозревала, – сказала я, бросив сумку на пол у лестницы. – А что именно она тебе сказала?

– Она ничего не говорила, – ответила Хлоя, следуя за мной по пятам, когда я направилась к гостиной. – Но вот доказательства ее намерения переехать.

И она помахала ворохом газет, в большинстве своем порванных и испещренных пятнами от пакетиков с чаем. Я узнала эти страницы сразу – это были объявления риелторских агентств с описанием сдаваемого в аренду жилья.

– Они лежали в мусорном бачке в кухне, – объяснила Хлоя. – Я нашла их только потому, что пакет для мусора лопнул, когда я высыпала его содержимое. Один бог знает, когда она собиралась нам об этом сказать. Если ей не нравится здесь жить, она могла бы, по крайней мере, поступить порядочно, заранее известив о своем намерении нас.

Я опустилась на диван.

– А ты бы правда так уж огорчилась, если бы Сэмми уехала отсюда?

– Конечно, это создало бы нам массу неудобств, – признала Хлоя, садясь рядом со мной. – Нам пришлось бы снова подать объявление о сдаче ее комнаты, провести уйму ознакомительных бесед и все такое прочее, но знаешь что? Думаю, я бы не стала так уж скучать по Сэмми.

– А я-то думала, что вы с ней подруги.

Хлоя потерла свои обнаженные руки чуть ниже плеч, как будто по коже у нее бегали мурашки.

– Я знаю, но, если честно, она начинает меня нервировать.

Значит, Хлоя наконец-то смекнула, что Сэмми совсем не такая, какой кажется? Я устремила на нее испытующий взгляд:

– А что, собственно, произошло?

– Да в общем-то ничего, просто у меня такое чувство. Она такая напористая и вечно дает мне советы, даже когда я их у нее не прошу. Поначалу это меня не напрягало, но сейчас уже начинает действовать мне на нервы. Впечатление такое, словно она считает себя чем-то вроде моей старшей сестры, а это уже слишком – ведь она всего на год старше меня, и мы друг друга почти не знаем. А тут еще эта пропажа вещей из моей комнаты. Я знаю, у меня нет никаких доказательств, но мне уже приходило в голову, что без Сэмми тут не обошлось.

Она криво улыбнулась, словно испытывая неловкость.

– Я знаю, у тебя уже давно появились сомнения на ее счет; возможно, мне следовало прислушаться к тебе раньше.

Теперь настала моя очередь выглядеть неловко.

– Послушай, дорогая, мне надо тебе кое-что сказать. – Я показала на ворох объявлений о сдаче жилья в аренду, лежащий у нее на коленях. – Это не Сэмми собирается съехать, а я. – Когда Хлоя открыла рот, чтобы возразить, я подняла руку ладонью вперед. – Но это не то, что ты думаешь. Мне кажется, что, возможно, съехать следует нам обеим, потому что Сэмми меня не просто нервирует – она положительно начинает меня пугать.

Сэмми уставилась на меня округлившимися, полными ужаса глазами:

– Меган, ты это серьезно? Почему ты ничего не говорила мне об этом раньше?

– Потому что не хотела зря тревожить тебя. Поначалу мне казалось, что все дело в том, что у нас с Сэмми просто не складываются отношения, что вовсе не означает, что она плохой человек. Я видела, как хорошо ты с ней ладишь, и не хотела гнать тебе на нее, поскольку тогда мне нечем было это подкрепить.

– А теперь есть?

Одна из челюстных мышц Хлои подергивалась. Я подумала несколько секунд, будучи не вполне уверена, что мне стоит делиться с ней свой озабоченностью – ведь у нее и без того явно был стресс. Но что, если я сейчас промолчу, а потом вдруг случится что-то плохое? Нет, лучше сказать, чтобы подготовить Хлою к такому повороту событий.

Я открыла рот, и слова полились из меня потоком, я начала рассказывать обо всех странностях, которые я замечала в поведении Сэмми с момента ее переезда: отсутствие у нее внешних проявлений эмоций, ее поверхностное обаяние, необычайно легкий, всего за несколько секунд переход от одной личности к другой – все те беспокоившие меня моменты и сомнения по ее поводу, которые связались воедино, когда она так шокирующе открыто и беззастенчиво выступила против меня на той вечеринке по случаю выпуска на рынок новой линии модных сумок.

Во время всего моего монолога Хлоя молчала, а когда я закончила, приложила руку ко лбу. У меня возникло острое желание ее защитить. Она выглядела сейчас такой маленькой и беззащитной, укутанная в свой безразмерный джемпер.

– Я буквально потрясена тем, что она сказала тебе насчет того, что ни за что не съедет, – ошарашенно проговорила Хлоя.

Я кивнула.

– И более всего меня обеспокоило то, как она это сказала: впечатление было такое, будто она бросает мне вызов. Теперь ты понимаешь, почему я решила изучить эти объявления, чтобы посмотреть, какие еще предложения о сдаче в аренду есть сейчас на рынке.

У Хлои сделался совершенно несчастный вид.

– Я была такой дурой, – сказала она. – Мне давно следовало понять, что Сэмми кажется слишком хорошей, чтобы быть настоящей.

– Не кори себя слишком строго. Она хитрая лиса и может очаровать любого. Тебе бы стоило посмотреть на нее, когда она обходила зал на той модной тусовке, и все смотрели ей в рот и были готовы плясать под ее дудку. – Я сжала запястье Хлои. – И еще кое-что – думаю, ты должна это знать. Но подчеркиваю – это только моя теория; вполне возможно, что я сильно ошибаюсь.

– Продолжай, – сказала Хлоя.

Я запнулась, чувствуя себя так, будто открываю доверенную мне страшную тайну, хотя это было вовсе не так, поскольку Сэмми никогда не открывала мне никаких своих тайн, если не считать того, что она открыто заявила мне, что ни за какие коврижки не съедет из дома на Бельвью-райз, пока ее не выставит вон хозяин дома или пока не замерзнет ад.

Я сделала неглубокий вдох.

– Думаю, в прошлом Сэмми пыталась покончить жизнь самоубийством.

Хлоя непроизвольно прижала руки ко рту.

– Почему ты так решила? – спросила она.

– А ты заметила, что она всегда носит одежду с длинными рукавами, я хочу сказать, вообще всегда-всегда, даже когда в прошлом месяце у нас здесь стояла невыносимая жара?

Хлоя кивнула.

– Теперь, когда об этом заговорила ты, – да, я это замечала.

– Ну так вот, когда мы с ней вместе ходили в женский туалет на той модной тусовке на прошлой неделе, у Сэмми задрался рукав, пока она мыла руки, и я случайно заметила, что на запястье у нее жуткий шрам, вот на этом месте. – И я показала на свое собственное запястье, туда, где видела у нее этот шрам. Белый, со стянутой кожей, он выглядел так, что его невозможно было не заметить. Как только Сэмми поняла, что я его вижу, она быстро дернула рукав вниз и повернулась к сушилке для рук. – Разумеется, вполне возможно, что Сэмми получила этот шрам каким-то совершенно невинным образом, – добавила я, пытаясь успокоить Хлою. – Но если она психически неуравновешенна, мы должны быть очень осторожны, когда она рядом. Я имела дело с достаточным количеством пациентов с психическими отклонениями, чтобы знать, что они порой бывают непредсказуемы.

– Сэмми действительно говорила, что страдает от панических атак, хотя я до сих пор ничего такого за ней не наблюдала, – прошептала Хлоя. – Как ты думаешь, она могла намеренно преуменьшить тяжесть своего расстройства и на самом деле оно куда серьезнее, чем утверждает она?

Я пожала плечами.

– Полагаю, это возможно.

– Господи, Меган, а ты не думаешь, что она может попытаться причинить нам физический вред?

– Думаю, нет, – ответила я, стараясь придать своему тону больше уверенности, чем чувствовала на самом деле. – Я просто говорю, что мы должны смотреть в оба, только и всего.

Хлоя содрогнулась.

– Теперь, когда ты открыла мне глаза, мне будет трудно вести себя с Сэмми как ни в чем не бывало. – Она взглянула на ворох газетных объявлений о сдаче жилья. – Ты уже смогла договориться о том, чтобы мы посмотрели какой-нибудь из предлагаемых здесь вариантов?

Я покачала головой.

– В этом не было смысла – все, что здесь предлагается, нам совершенно не по карману. Похоже, аренда очень подорожала по сравнению с прошлым разом, когда мы искали жилье. И даже если бы мы могли позволить себе какой-то из этих вариантов, ни один из них и в подметки не годится нашему нынешнему дому.

– Вот черт, – буркнула Хлоя. – Может быть, Сэмми планировала это с самого начала – заставить нас съехать, чтобы весь дом принадлежал только ей.

Я сухо рассмеялась.

– Я уверена, что Сэмми была бы счастлива, выжив отсюда меня, но не уверена, что это относится и к тебе… возможно, ты этого не заметила, но похоже, она питает к тебе немалую привязанность.

Хлоя поморщилась.

– Знаешь, Мег, я вообще не понимаю, почему съезжать должны именно мы. Этот дом нашли мы, и, на мой взгляд, он наш, а не ее.

– Я полностью согласна.

– Тогда что же нам делать?

Прежде чем я успела ответить на этот вопрос, раздался звонок в дверь.

– Это Том, – сказала Хлоя. – Его поезд должен был прибыть полчаса назад, и он говорил, что со станции пойдет прямо сюда.

Она выбежала из комнаты, и через несколько секунд до меня донесся ее радостный визг – они с Томом воссоединились. Затем последовала долгая пауза – должно быть, они обнимались. Меня кольнула зависть: сама я была по-настоящему влюблена только один раз – он был графическим дизайнером, и мы с ним познакомились, когда я полгода жила в Юго-Восточной Азии после окончания магистратуры. Однако, когда мы оба разъехались, вернувшись каждый к себе на родину, наши отношения быстро распались, ведь он жил в Торонто, так что понадобились бы сверхчеловеческие усилия, чтобы их продолжать. Я до сих пор помнила, как чувствовала себя, когда он ко мне прикасался, – как подсолнух, поворачивающийся к солнцу. А когда мы целовались, мне казалось, что существует только мой рот и что реальны только мои руки на его коже. Я бы все отдала, чтобы опять почувствовать себя так, как тогда; если бы только Пит не оказался таким дерьмом. Я старалась не думать о нем так часто, но это было нелегко – ведь я то и дело видела его в больнице.

Мои мысли были прерваны возвращением Хлои. Ее глаза блестели, щеки покрывал румянец, когда она вошла в гостиную вместе с Томом.

– Привет, незнакомец, рада тебя видеть, – сказала я, встав с дивана и обняв его. – Как ты провел время в Ньюкасле?

– Хорошо, спасибо, – ответил он, снимая со спины раздутый рюкзак и роняя его на пол. – Однако я уже был готов вернуться домой. – Он с улыбкой посмотрел на Хлою, и она улыбнулась ему в ответ.

– Приготовить тебе чаю или кофе?

– Я уже выпил капучино на станции, так что пока не надо, спасибо, Меган. А как дела у вас?

Я снова села на диван.

– Неплохо. У нас возникли некоторые проблемы с Сэмми, но я не буду утомлять тебя всей этой историей.

Том явно удивился.

– В самом деле?

Хлоя кивнула.

– Мы как раз говорили об этом, когда услышали твой звонок.

– А мне казалось, что вы с Сэмми прекрасно ладите.

– Так и было, но в последнее время тут начало происходить кое-что странное, например, стали пропадать вещи, и теперь мы чувствуем себя некомфортно, зная, что она где-то рядом.

Похоже, Тома это слегка позабавило.

– Неужели ты все никак не примиришься с пропажей этого своего кулона, Хлоя? Ты была неосторожна и потеряла его. Почему ты никак не можешь этого принять?

– Потому что я его вовсе не теряла, – тихо сказала Хлоя. – И вообще, речь идет не только об этом кулоне: немало и других вещей либо пропало, либо оказалось не на своих местах – и Меган считает, что на прошлой неделе Сэмми нарочно испортила ее платье.

– А еще как-то вечером, совсем недавно, она была очень груба со мной, – добавила я.

– Есть и еще кое-что, – продолжала Хлоя. – Как насчет того, что у Сэмми нет ни одной подруги, а всякий раз, когда я начинаю спрашивать о ее семье, она уходит от разговора и так ни разу и не ответила ни на один мой вопрос?

Том провел рукой по лицу.

– По-моему, вы обе просто делаете из мухи слона. Я согласен, что знаю Сэмми не так хорошо, как вы, но я успел провести с ней немало времени, и ничего из того, чему я был свидетелем, не говорит о том, что она не та милая, искренняя и порядочная девушка, какой кажется.

– Вообще-то, Том, никто из нас ничего о ней по-настоящему не знает, – заметила я. – Кроме того, что сочла нужным рассказать она сама.

– Готова поспорить, что тот альбом с вырезками из газет, который нашла ты, мог бы дать нам кое-какую информацию о ее прошлом и том, что она собой представляет, – сказала Хлоя, повернувшись ко мне. – Как насчет того, чтобы сейчас же подняться в ее спальню и попытаться найти его? По крайней мере, тогда мы будем точно знать, с кем имеем дело.

– О чем ты толкуешь, Хлоя? Какой такой альбом? – спросил Том.

– Когда она только что переехала сюда, Меган видела в ее комнате фотоальбом, полный документов и старых вырезок из газет. И Сэмми совершенно распсиховалась, когда увидела, что Меган рассматривает его.

– Это ничуть меня не удивляет. Я бы тоже разозлился, если бы застукал соседа, с которым мы снимаем дом, за рассматриванием моих личных вещей, – отпарировал Том. – Знаете, эта бедная женщина все-таки имеет право на тайну личной жизни.

– Только если она не представляет угрозы для нас, – резко ответила Хлоя.

Том рассмеялся.

– Только послушай, что ты несешь, Хлоя. У тебя что, приступ паранойи? У тебя нет абсолютно никаких доказательств того, что от Сэмми исходит хоть какая-то угроза. Думаю, вам обеим не мешало бы взять себя в руки и перестать вести себя как пара маленьких детей.

– Ты считаешь, что знаешь Сэмми, просто потому, что ты несколько раз встречался с ней за ужином и вел непринужденные тайные беседы за чашечкой кофе, – огрызнулась Хлоя. – Но позволь мне сказать тебе вот что: ты понятия не имеешь о том, какая она на самом деле.

Том сделал шаг назад, явно ошеломленный суровостью тона Хлои.

– Непринужденные тайные беседы за чашечкой кофе? Что ты хочешь этим сказать?

Хлоя прикусила нижнюю губу, и у меня создалось впечатление, что она вовсе не собиралась выбалтывать этот секрет и это вышло у нее нечаянно.

– Я знаю, что вы с Сэмми встречались за моей спиной пару недель назад, – сказала она, часто моргая.

Том открыл было рот, чтобы ответить, но слова словно застряли в его горле, и оттуда так и не исторгся ни единый звук.

– И не вздумай это отрицать, потому что Меган видела вас двоих на вокзале Лондонский мост, – выпалила Хлоя.

Том сердито уставился на меня, а я так же сердито уставилась на него – ему не удастся заставить меня чувствовать себя виноватой из-за того, что я рассказала об этой его встрече своей лучшей подруге.

– Мы встретились для того, чтобы поговорить о тебе, Хлоя, – сказал он, разведя руками. – Мне казалось, что ты ведешь себя странно, что ты стала непохожей на себя саму, и я беспокоился за тебя.

– Неужели ты действительно думал, что Сэмми лучше знает и понимает внутренние процессы, протекающие в моем сознании, чем моя лучшая подруга, являющаяся для меня таковой уже двенадцать лет? – отрывисто и сухо сказала Хлоя. – Полагаю, тот факт, что она весьма привлекательна, тоже сыграл свою роль, не так ли?

Том принужденно рассмеялся.

– Только, пожалуйста, не говори мне, что ты думаешь, будто, встречаясь с Сэмми, я имел какую-то заднюю мысль.

– Я уже не знаю, что и думать, Том. По идее, ты должен быть на моей стороне, однако вместо этого ты разговариваешь со мной и Меган так, будто мы с ней парочка глупых школьниц, цепляющихся к кому-то на площадке для игр.

– Что ж, сейчас вы и впрямь ведете себя именно так, – пробурчал Том.

Лицо Хлои потемнело.

– Если ты так считаешь, то почему бы тебе не уйти прямо сейчас – ведь мы с Меган собираемся поискать этот альбом, а мне ну совсем не хочется, чтобы ты участвовал в чем-то таком, от чего ты можешь почувствовать себя некомфортно.

– Как тебе будет угодно, – сказал Том, подбирая свой рюкзак. – Когда образумишься, позвони.

Пока Том выходил из комнаты, Хлоя не произнесла ни слова. Несколько секунд спустя мы услышали, как за ним захлопнулась парадная дверь.

– А тебе не кажется, что тебе надо сейчас пойти за ним? – спросила я.

– Нет, совсем не кажется, – ответила она. И, двинувшись к двери, остановилась на пороге, чтобы оглянуться через плечо. – Так ты идешь? Сэмми сейчас в спортзале и не вернется еще по крайней мере полчаса. Чтобы обыскать ее комнату, нам этого времени хватит за глаза.

* * *

Комната Сэмми имела все тот же спартанский вид, который запомнился мне, когда я побывала здесь в первый раз. Мне было неприятно, что придется копаться в ее вещах, но для того, чтобы понять, как лучше всего разрулить создавшуюся ситуацию, нам была нужна информация.

– Постарайся ничего не сдвигать с места, иначе она поймет, что тут побывали мы, – сказала я, встав на карачки и заглянув под кровать.

– Ты там что-нибудь видишь? – спросила Хлоя, проводя пальцами по корешкам коллекции глянцевых журналов Сэмми.

Я присела на пятки.

– Нет, но именно там он находился раньше, так что она явно нашла для него потайное место получше. Он довольно большой, а значит, мест, где он может быть, совсем немного.

Я подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. В нем лежало нижнее белье – судя по его виду, по большей части дизайнерское, – и я невольно подивилась тому, как Сэмми удается покупать себе такие вещи на заработок журналиста-фрилансера. Во втором ящике находилась одежда для спортзала – легинсы с одной стороны, футболки – с другой. В третьем ящике оказалось нечто куда более интересное – пузырек с таблетками, явно купленными по рецепту, стоящий рядом со стопкой пижам. Точно запомнив место, где он находился, я вынула его из ящика, чтобы рассмотреть поближе. На этикетке значились имя и фамилия Сэмми, а также название сетевой аптеки. Причем, как я заметила, эта аптека данной сети была не местной, а, судя по адресу, находилась далеко – в Фулхеме.

– Что это? – спросила Хлоя, подойдя ко мне со спины.

– Люразипин, – медленно проговорила я в то время, как мой мозг начал просчитывать ситуацию. – Он блокирует рецепторы от воздействия различных нейромедиаторов.

– А что такое нейромедиаторы, если перевести это на человеческий язык?

– Химические вещества, которые используются нервными клетками, чтобы передавать друг другу ту или иную информацию.

– Должно быть, это то самое лекарство, которое Сэмми принимает против своих панических атак, – сказала Хлоя.

– Да, его иногда используют для лечения тревожных расстройств, но только в очень тяжелых случаях. Оно имеет довольно существенные побочные эффекты: сонливость, головокружение, провалы в памяти, нарушения зрения. Поэтому врачи обычно прописывают его только тогда, когда применение других лекарственных средств не дало желаемого результата. Однако его довольно часто используют для лечения другого психического заболевания.

– Какого именно?

Я почесала щеку. Не было никакой возможности сказать это Хлое, не пугая ее.

– Это антипсихотическое средство; обычно его назначают шизофреникам.

– Боже! – пронзительно вскрикнула Хлоя. – Ты что, пытаешься мне сказать, что мы живем с женщиной, у которой психоз?

– Давай не будем бежать впереди паровоза, – сказала я. Хотя я и старалась говорить спокойно, я не могла не чувствовать, как пульсирует жилка у меня на виске. – Я понимаю, что Сэмми странная личность, но от странности до шизофрении дистанция огромного размера – к тому же, как я уже говорила, если ее тревожное расстройство протекает тяжело, ее врач вполне мог назначить ей и это лекарство.

– Мне все это совсем не нравится, – сказала Хлоя и, подойдя к гардеробу, рывком отодвинула его дверь. – Надо найти этот фотоальбом. Мне необходимо узнать, что она от нас скрывает.

Она подняла руку, начала ощупывать полку над поперечиной, на которой висели вешалки с одеждой, и сдвинула с места стопку полотенец.

– Будь осторожней, Хлоя. Мы не должны оставлять следов – признаков того, что мы вообще заходили сюда. Надо оставить все вещи точно в таком же положении, в каком мы их нашли.

Она раздраженно хмыкнула, переместив полотенца на их прежнее место.

– Альбом должен находиться где-то в этом гардеробе – ведь это единственное место, где мы еще его не искали.

– Смотри-ка, что это? – сказала я, показывая на большую металлическую коробку, стоящую среди коробок с обувью под поперечиной с вешалками.

Хлоя опустила взгляд.

– Это похоже на ящичек для хранения денег. – Она ткнула в коробку носком туфли, затем наклонилась, чтобы рассмотреть ее поближе. – Это и впрямь ящичек для хранения денег – смотри, на нем есть замочная скважина. – Она попыталась открыть крышку. – Черт, она его заперла. – Хлоя подняла коробку и слегка встряхнула ее. Послышался глухой стук. – Там определенно что-то есть, и эта штука довольно тяжелая. – Она положила коробку на место и посмотрела на меня с широкой растерянной улыбкой, от которой сухожилия на ее горле заметно напряглись. – Это наверняка тот альбом, ты согласна? – Ее взгляд начал лихорадочно бегать по комнате, устремляясь то туда, то сюда. – Как, по-твоему, где Сэмми могла спрятать ключ? Давай же, Меган, не стой без дела – думай!

Однако я не успела высказать на сей счет никаких предположений, потому что в этот миг до моего слуха донесся шум откуда-то с первого этажа – что-то вроде царапанья, который издают ножки стула, когда его двигают по полу. Я, нахмурившись, посмотрела на Хлою.

– Ты слышала, как открылась парадная дверь?

– Нет, – беззвучно, одними губами произнесла она.

– Эй, девочки, вы наверху? – раздался где-то внизу голос Сэмми. – Я собираюсь сделать чай. Кто-нибудь хочет выпить чашку?

Хлоя бесшумно задвинула дверцу гардероба и бросилась к двери. Я отстала от нее всего на один шаг.

43

Я не могу вспомнить, что именно привело меня сюда, в этот чахлый маленький лесок на краю общественного луга. Было ли дело в том, как красиво сквозь ветви деревьев просачивался свет, или в звуке смеха? Теперь ответ на этот вопрос уже не имеет значения. Главное, что сейчас я здесь.

До этого, раньше, я приходила к дому Анук. Хотя она меня и не приглашала, мне казалось, что это будет для нее приятным сюрпризом, – но, отвечая на мой звонок по домофону, Люси сказала, что Анук вышла.

– Вышла куда? – спросила я.

– Ее нет, это понятно? – сказала Люси. Затем домофон замолчал, а электрические ворота так и не открылись. Думаю, я сделала что-то такое, что расстроило ее, но что именно, я не знаю.

Затем я двинулась к садово-огородным участкам, но там оказалось слишком много народу – все они ишачили на своих жалких маленьких клочках земли. Хорошо еще, что среди них не было того старика с палкой. Я совершенно уверена, что он вытащил Барни из печи для сжигания сухих листьев, после того как мы с Анук сбежали, потому что на днях я видела Барни, когда его хозяин с ним гулял. Он зарычал, когда я проходила мимо, так что думаю, он меня узнал. Что ж, вернусь сюда попозже, когда вокруг уже никого не будет, и повыдергиваю на участке этого старика всю его дурацкую капусту. Это послужит ему уроком.

Уйдя от скопления садово-огородных участков, я все еще была не готова отправиться домой. В библиотеку мне идти не хотелось, так что ради разнообразия я решила пойти на луг. Сам этот луг не очень-то интересен – он представляет собой всего лишь треугольный участок травы, который находится между магазинами и стадионом и на который жители приходят, чтобы играть в футбол или выгуливать собак. Но лесок за ним неплохое местечко – здесь можно найти занятные вещи, такие, как, например, колеса от старых детских колясок или страницы, вырванные из порнографических журналов. Однажды я нашла там мышиное гнездо с мышатами, свернувшимися в клубочки, прижавшись друг к другу, такими крошечными и слабыми. Их мамы там не было – думаю, она убежала и бросила их, поэтому я решила избавить их от мучений. На мой взгляд, тем самым я оказала им услугу.

Подойдя к леску, я слышу голоса и хихиканье. Это вызывает у меня досаду, потому что больше всего мне нравится, когда в лесу нахожусь только я одна. Я не хочу, чтобы те, кто находится здесь сейчас, увидели меня, и потому прячусь за большим толстым деревом, после чего оглядываюсь по сторонам. Тогда-то я и вижу их: Анук и эту жирную свинью Элинор Харди. Они сидят на стволе упавшего дерева, где люблю иногда сидеть и я.

Я совсем сбита с толку – не понимаю, что они делают здесь вместе, ведь они даже не подруги. Я смотрю на них, и мои мысли становятся похожи на пушинки одуванчика, разлетающиеся в стороны на ветру, – я никак не могу поймать их и додумать до конца. Почему Анук заплетает волосы Элинор в косу? Ведь это отвратительные волосы – редкие, прилизанные, ни дать ни взять крысиные хвосты. Почему на запястье Анук нет фенечки, символа дружбы, который я для нее смастерила, ведь она говорила, что не снимет его никогда?

Они разговаривают друг с другом, но я стою недостаточно близко, чтобы слышать их слова. Очень медленно и бесшумно я на цыпочках перехожу к следующему дереву. Потом к тому, которое растет впереди него. И к тому, которое стоит еще ближе к ним. Теперь я могу слышать все.

– А что ты наденешь на вечеринку у Тары? – спрашивает Элинор.

Тара устраивает вечеринку? А мне об этом никто не говорил.

– Вероятно, что-нибудь новое, – отвечает Анук. – В следующие выходные мы с мамой поедем за покупками.

Я поверить не могу, что Анук поедет за покупками опять. У нее накопилось уже столько праздничных платьев, что они могли бы заполнить всю мою спальню. Вот бы она запулила несколько своих старых платьев так, чтобы они попали ко мне!

Анук закончила заплетать волосы Элинор. Думаю, она довольна тем, что у нее получилось, потому что она улыбается, закрепляя конец косы резинкой для волос. Затем улыбка сползает с ее лица.

– Она ведь не приглашена на вечеринку у Тары, не так ли?

– О чем ты, Нуки? – говорит Элинор. – Никому не хочется приглашать ее к себе на вечеринку, ведь она провоняет весь дом. – Она щиплет себя за кончик носа и ехидно смеется. – Говоря серьезно, я не понимаю, как ты могла так долго терпеть ее запах. Думаю, ее мать даже не знает, что такое стиральная машина.

Анук вздрагивает.

– Запах – это еще не самое худшее.

– А что было самым худшим? – говорит Элинор, перекинув косу через плечо вперед и поглаживая ее конец, словно это какое-то домашнее животное.

– Особенности ее личности – она законченная психичка.

Элинор хлопает в ладоши, как будто Анук сейчас сказала самые смешные слова, которые она когда-либо слышала.

– Как классно ты выразилась, Нуки! Именно так я и буду ее теперь называть: девочка-психичка.

Что-то внутри меня падает вниз, как будто выдернули затычку, и в дыру утекли все мои мечты. Это я, я девочка-психичка. Они говорят обо мне.

Сначала мне хочется убежать – быстро-быстро и далеко-далеко, чтобы больше не видеть их самодовольных улыбок и не слышать их глупых, ядовитых слов. Но затем я чувствую ярость, она рождается где-то глубоко у меня в груди и, словно волна, захлестывает все мое существо, заполняя собой каждую артерию, каждую вену, пока я не ощущаю, как от нее распухают даже мои глаза. Мне хочется вонзить ногти в ее лицо, разодрать ее прелестную улыбку, оставить на ее щеках кровавые следы. Хочется, чтобы она истошно орала, корчилась в муках, истекала кровью. И чтобы ее муки не прекратились никогда.

44

Хлоя

Меган работала сегодня в вечернюю смену, и до ее возвращения оставалось еще несколько часов. А пока что я находилась в доме наедине с Сэмми. Я буквально чувствовала, как ее злонамеренность колышется и кружится в воздухе нашего старого дома подобно тому, как пылинки пляшут в солнечном луче.

Прошло уже сорок восемь часов после нашей с Меган безуспешной попытки добыть ее альбом с газетными вырезками. Мне отчаянно хотелось заполучить его, потому что я была убеждена – в нем непременно найдутся ответы на имеющиеся у нас многочисленные вопросы по поводу истинного лица нашей загадочной соседки по дому. В портрете Сэмми было столько странностей и нестыковок – у нее не имелось ни странички в соцсетях, ни друзей, ни семьи, и к тому же она все время пыталась втереться в доверие ко мне и одновременно отстранить Меган.

А как насчет того, что практически все вещи, которые она носила, были дизайнерскими? Она хорошо зарабатывала, так зачем ей было снимать тесную комнатушку в доме с соседками, да еще находящемся так далеко от ближайшей станции метро?

А потом эта кошмарная история с моими пропавшими из кармана ключами и файлом с проделанной мною работой, который неким таинственным образом исчез из памяти моего ноутбука. Чем дольше я об этом думала, тем больше уверялась в том, что это Сэмми, у которой возможностей для этого имелось более чем достаточно, сотворила все эти пакости, чтобы заморочить мне голову и лишить меня способности ясно соображать. И ей это удалось – а еще я была убеждена, что это ее проделки усугубили мои кошмары, сделав их более частыми и пугающими, чем они когда-либо бывали прежде.

И Меган, и мне очень нравилось жить на Бельвью-райз, и, прожив здесь всего несколько месяцев, я уже чувствовала себя в этом доме куда более комфортно, чем в любом другом жилье, которое снимала после окончания университета. И ни одной из нас: ни Меган, ни мне – не хотелось отказываться от нашего дома без борьбы, так или иначе мы собирались избавиться от присутствия Сэмми. Обсудив различные варианты действий, мы решили не идти на прямую конфронтацию с ней. Вместо этого мы намеревались просто прилагать все силы к тому, чтобы выжить ее, надеясь, что в конце концов она захочет съехать из дома сама. Мы договорились свести наши контакты с ней до минимума и вообще делать для нее проживание в доме № 46 как можно более некомфортным. Меган считала, что успех или неуспех такой тактики будет зависеть в основном от меня. По ее мнению, как только Сэмми осознает, что ей так и не удалось заполучить мою дружбу, она признает свое поражение, соберет чемоданы и съедет. Мне вовсе не хотелось обмануть ожидания моей лучшей подруги, и я была полна решимости с честью сыграть свою роль. При некотором везении Сэмми уже довольно скоро сообразит, что к чему, а если нет, то нам просто надо будет разработать новый план, так сказать, план Б.

Я демонстративно избегала общения с Сэмми уже два дня, обращаясь к ней, только когда это было абсолютно необходимо и уклоняясь от всех ее попыток завязать разговор. В начале вечера того дня я смотрела телевизор в гостиной, когда она вернулась домой, громко захлопнув за собой парадную дверь. Не знаю, где она была, но я решила, что на какой-то тусовке, связанной с ее работой. Когда она уселась рядом со мной на диван, я уловила исходящий от ее дыхания легкий запах алкоголя.

– Что ты смотришь? – спросила она.

– Ничего интересного, – ответила я. – Вообще-то я как раз собиралась подняться к себе.

Резко встав, я сунула пульт от телевизора ей в руки.

Она коротко рассмеялась.

– Это из-за того, что я сказала что-то не то?

– Я просто устала, только и всего, – сказала я, старательно избегая любого зрительного контакта.

Прежде чем отправиться наверх, я зашла в кухню, чтобы приготовить себе чашку горячего шоколада. И здесь, выбрасывая пакет из-под молока в мусорный бачок, я сделала ужасное открытие – пропавшая фотография, на которой были запечатлены моя сестра и я, лежала в бачке, злобно разорванная пополам, поверх всего остального мусора, словно ее хотели выставить напоказ. У меня было такое ощущение, будто в горле у меня застрял камень, когда я подняла обе ее половинки и положила их в карман платья. Сэмми и правда была мерзкой личностью. Какой извращенкой надо быть, чтобы сотворить такое и даже не попытаться скрыть результат своей жестокой проделки? Чем скорее эта женщина исчезнет из нашей жизни, тем лучше.

Остаток вечера я провела в своей спальне, читая книгу – а вернее, пытаясь читать. В мою голову то и дело лезли навязчивые мысли. Меган уверяла меня, что от Сэмми вряд ли может исходить какая-то физическая угроза, но даже со своими исключительными познаниями в медицине откуда она могла знать, откуда хоть кто-то мог знать, на что в действительности способна наша соседка по дому?

Какое-то время назад я слышала, как Сэмми поднялась на второй этаж. В состоянии перевозбуждения я слушала, как она готовится к тому, чтобы лечь спать, как чистит зубы, спускает в туалете воду и щелкает выключателем на площадке второго этажа, туша свет.

– Спокойной ночи, Хлоя, – тихо, почти шепотом сказала она, проходя мимо моей двери. Не желая доставить нашей соседке удовольствия, я не удостоила ее ответом.

Вероятно, и мне пора на боковую, решила я. Завтра у меня на работе будет напряженный день, и мне надо было как следует выспаться. Я машинально потянулась к янтарно-коричневому пузырьку с лекарством, стоящему на прикроватной тумбочке. Но стоило мне открутить его крышку, как мой мозг заработал, собирая воедино разрозненные обрывки информации. Поначалу этот процесс шел медленно. Где-то в глубине моего сознания завис фрагмент, которому вот-вот отыщется нужное место в картинке-головоломке, и наконец… вот оно! Я поняла, что сделала Сэмми, – она подменила мое лекарство на свое.

Теперь все встало на свои места. Таблетки, конечно, улучшили качество моего сна, однако с тех пор, как я начала их принимать, у меня также случались головокружения, нарушения четкости зрения и провалы в памяти – все побочные эффекты того антипсихотического средства, которое было прописано Сэмми и название которого я уже забыла.

Осознание этого принесло мне некоторое облегчение… вот почему я убила ту несчастную кошку, останки которой теперь покоились в пакете для мусора в контейнере для твердых бытовых отходов через две улицы от нашего дома. Я все-таки не была чудовищем – со мной просто случился очередной кошмар, однако присутствие в моем организме препарата Сэмми заставило меня вести себя странно, неадекватно, из-за чего я отреагировала на мнимую, но казавшуюся мне реальной угрозу, то есть на эту самую кошку, прибегнув к несвойственному моей натуре насилию. Нет, это не могло исправить того, что я натворила, – Бог свидетель, я несколько часов думала о том, как, через какие страдания пришлось пройти хозяевам этой бедной киски, когда она вдруг не вернулась домой, – но теперь я хотя бы знала, чем на самом деле объяснялось мое поведение.

Сэмми было совсем нетрудно осуществить эту подмену, когда Меган попросила ее оставить таблетки под дверью моей спальни. Оставался только один вопрос: зачем? Чего она хотела добиться, притупляя мое сознание с помощью этого своего средства? Может быть, ее цель состояла в том, чтобы сделать меня более сговорчивой, более нуждающейся в поддержке, более зависящей от нее? Я могла только строить догадки относительно того, какие мысли роились в ее извращенном уме.

От мысли о том, что она сделала, мне сделалось нехорошо. Как я вообще могла когда-либо считать эту особу – эту проныру – своей подругой? Невольно я содрогнулась всем телом и отметила в уме, что утром надо будет поговорить с Меган и спросить у нее, какое непоправимое патологическое воздействие – если оно действительно непоправимо – мог оказать на меня прием этого антипсихотического средства. К счастью, я принимала его всего пару недель, так что можно было надеяться, что, когда оно будет окончательно выведено из моего организма, я вернусь к своему нормальному состоянию.

Я встала с кровати и направилась к двери, сжимая в руке пузырек с таблетками. На площадке второго этажа было темно, и под дверью спальни Сэмми тоже. Пока я спускала таблетки в унитаз и проделывала все свои обычные приготовления ко сну, в моей голове снова и снова прокручивался один-единственный вопрос: кто такая Саманта Чарльзуорт (если это вообще ее настоящее имя) и чего она хочет?

* * *

Меня окружала тьма, и мне было холодно, так холодно, как никогда прежде. Где-то далеко звонил колокол, и его звон был низок и гулок. Я сразу же поняла, что это набат, предупреждающий о том, что опасность уже совсем близко. Мне надо было убежать отсюда, убежать как можно дальше, даже если для этого мне придется пересекать скованные морозом пустоши и карабкаться по склонам ущелий, рискуя рухнуть вниз. Я знала, что моей жизни грозит ужасная опасность, но ноги мои были так тяжелы, словно их покрывала броня, и даже для того, чтобы просто переставлять их, требовались невероятные усилия.

Наконец я добрела до двери, с трудом нащупала ручку и резко дернула ее на себя. К моему ужасу, путь мне преграждал призрак в широком длинном плаще. Когда плащ зашуршал, мне показалось, что я вижу блеск ножа, и я инстинктивно поняла, что последует сейчас: тяжелая рука зажмет мне рот, нож пройдет слева направо, перерезая мне горло, а затем проникнет под ребра и вонзится в мое сердце. Я быстро повернулась, пытаясь вернуться туда, откуда пришла, но двери больше не было. Отчаянно силясь спастись, я отступила в сторону, вытянув вперед руки, чтобы ощупью найти путь в этой кромешной тьме. Мои ладони на миг коснулись чего-то мягкого и теплого, и внезапно тишину прорезал истошный крик.

И тут же где-то вспыхнул свет. Все вокруг меня рушилось, реальность, в которой я обитала всего несколько секунд назад, начала съеживаться, сжиматься. Я повернулась лицом к свету и увидела женщину, стоящую в дверях. В полумраке ее кожа показалась мне почти прозрачной, как будто ее тело начинало растворяться изнутри.

– Хлоя? – сказала женщина. – С тобой все в порядке? Мне показалось, что я слышала крик.

Голова у меня шла кругом, в ней царил хаос, каша из образов, не имеющих никакого смысла. Женщина подошла ко мне и одной рукой обняла меня за плечи.

– Меган? – сонно проговорила я и вдруг почувствовала, что ко мне полностью вернулось сознание.

Она улыбнулась.

– Не беспокойся, дорогая, это был просто сон. Пойдем, давай я отведу тебя обратно в постель.

В это мгновение что-то привлекло ее внимание.

– Какого чер?.. – начала было она и, щурясь, вгляделась в сумрак, окутывающий подножие лестницы.

Я перевела взгляд туда же, куда смотрела она. На полу прихожей, под дверью, что-то лежало. Сначала мне показалось, что это груда верхней одежды, свалившейся с вешалки, которая стояла возле двери. С минуту мы с Меган просто оторопело смотрели друг на друга, затем я снова повернулась к тому, что лежало внизу, и поняла, что это не груда одежды, а человек – и этот человек не двигается. Меган включила свет на площадке второго этажа, и я, к своему ужасу, увидела, что дверь спальни Сэмми распахнута и ее кровать пуста.

Меня охватил цепенящий шок. У меня было такое чувство, будто из меня вытекла вся кровь и ее место заняла леденящая дурнота.

– Сэмми? – пронзительно закричала я. – Сэмми, что с тобой?

Меган помчалась вниз по лестнице, едва не упав из-за спешки. Я следовала за ней, но намного медленнее, крепко держась за перила.

К тому времени когда я дошла до лестницы, Меган уже стояла на коленях рядом с нашей потерявшей сознание соседкой. Лицо Сэмми было ужасающе бледно, из страшной раны у нее на голове шла кровь, а на пижамной куртке виднелось темно-красное пятно.

– Что ты сделала, Хлоя? – хрипло спросила Меган.

– Н-н-н-не знаю, – пролепетала я. – Все произошло так быстро.

Лицо Меган было неподвижно, когда она прижала два пальца к шее Сэмми.

– С ней все будет в порядке? – спросила я.

Меган повернулась ко мне – она явно была ошеломлена.

– Вызови «Скорую помощь», – сказала она. Когда я не отреагировала сразу, она закричала на меня: – ВЫЗОВИ ДОЛБАНУЮ «СКОРУЮ ПОМОЩЬ», ХЛОЯ, – СЕЙЧАС ЖЕ!

Ее крик вывел меня из ступора и заставил действовать. Бросившись к телефону, стоящему на консольном столике, я трясущейся рукой набрала номер «Скорой». У меня было такое чувство, будто голова моя распухла, перегрета и гудит от лихорадочно бьющихся в ней паники и смятения. Я лишь с трудом смогла вспомнить свой собственный адрес, когда диспетчер попросил меня его назвать.

К тому моменту когда я положила трубку, Меган уже начала делать Сэмми искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Я бессильно рухнула на колени и начала раскачиваться взад и вперед, глядя, как Меган с поразительной силой ритмично нажимает на грудь Сэмми, и чувствуя, как я распадаюсь изнутри, разваливаюсь на куски, и эти куски отчаянно мечутся в моем мозгу.

– Я не хотела этого делать, – проговорила я и заплакала, давясь слезами, порожденными страхом и чувством вины.

45

Меган

Я сразу же поняла, что она мертва. Скорее всего, у нее был либо пробит череп, либо сломана шея. Хотя я и знала, что реанимационные действия в данном случае – это пустая трата времени, мне казалось, что все-таки надо хоть что-то делать. Я не могла просто стоять и ничего не предпринимать. До этого я занималась первичной реанимацией только один раз, когда у пациента случилась остановка сердца в приемной врача, у которого я заведовала аптекой. Но проделывать реанимационные действия на женщине, которую я хорошо знала, – это было совершенно другое дело. Между тем Хлоя на глазах разваливалась на куски. Она все повторяла и повторяла, что не хотела причинять вред Сэмми, настойчиво твердила, что она действовала в порядке самообороны, будучи убеждена, что наша соседка – это какой-то наемный убийца, явившийся, чтобы прикончить ее.

Проведение первичных реанимационных действий в течение значительного периода времени требует немалых выносливости и сил, и я быстро вымоталась. Когда губы Сэмми начали синеть, я прекратила свою бесплодную битву за дело, которое с самого начала было безнадежным, и устало привалилась к нижней ступеньке лестницы. Хлоя начала задыхаться.

– Я убила ее, да? – рыдала она, и по щекам ее бежали слезы. – Я столкнула Сэмми с лестницы и убила ее.

– Ты спала и не понимала, что делаешь. Ты не можешь нести ответственности за свои действия, – сказала я.

– Меня теперь арестуют за убийство, да? – пролепетала Хлоя, царапая свое горло, как будто ее что-то душило.

– Дыши, Хлоя, – сказала я. – Дыши глубоко… давай, дыши вместе со мной. – И я начала вдыхать и выдыхать воздух, медленно и глубоко, пока Хлоя не втянулась в мой ритм.

– Послушай меня, – сказала я, сжав ее запястья, – в любую минут сюда могут прибыть службы экстренной помощи, и нам надо договориться о том, что мы им скажем.

– Я не могу сесть в тюрьму, Мег, не могу! – рыдала она.

Вдалеке слышались завывания сирен. Я на несколько секунд закрыла глаза, пытаясь думать связно.

– Ты могла бы сказать, что спала, когда это произошло. А я это подтвержу.

– Что? – сказала Хлоя, глядя на меня так, словно я говорила на незнакомом ей языке.

– Ты могла бы сказать им, что ты спала у себя в спальне, когда услышала громкий шум. Ты решила, что это, возможно, грабитель, и потому пошла в мою спальню и разбудила меня. Мы вместе вышли на площадку, чтобы выяснить, в чем дело, тогда-то мы и обнаружили Сэмми. Мы понятия не имеем, как она туда попала, но можем предположить, что она споткнулась и упала.

Хлоя судорожно выдохнула.

– Ты правда считаешь, что они нам поверят?

– Этого я не знаю, но рассуди сама: разве есть какие-либо улики, доказывающие, что ее толкнули? – Звуки сирен приближались, сотрудники «Скорой» должны были прибыть с минуты на минуту, а вслед за ними, несомненно, приедет и полиция. – Решать тебе, Хлоя. Я не могу принять решение за тебя.

Она посмотрела на меня, и на лице ее был написан такой ужас, что я ощутила, как у меня сжимается все внутри.

46

Я правда думала, что Анук другая, не такая, как все. Я делала для нее все. Я всячески заботилась о ней, когда она не знала в школе вообще никого. Я научила ее играть в «колыбель для кошки»[13] и показала ей место, где растут самые лучшие ежевичные кусты, – оно находится за домиком, где проходят собрания скаутов. Я все время говорила ей, какая она красивая, и делала вид, что мне не скучно слушать ее бесконечные рассказы о том, какой замечательный у нее папа и как она по нему скучает. Теперь я жалею, что вообще тратила на нее время и силы, потому что, к сожалению, она оказалась вредной и злобной, такой же, как и все остальные ученики в нашей школе. Само собой, к сожалению для меня – но к еще большему сожалению для Анук.

Я знала, что проучить ее будет нелегко. Но ведь если бы это было легко, это не было бы так интересно, верно? Самой сложной задачей будет пробраться в ее дом, для этого потребуются огромная изобретательность и огромная храбрость. К счастью, я обладаю и тем и другим.

Анук игнорирует меня уже несколько недель, с тех самых пор, как я отвела ее к садово-огородным участкам. С ее стороны ужасно несправедливо срывать зло на мне, ведь это не я виновата в том, что из нашей игры с Барни ничего не вышло, – во всем виноват тот бестолковый старик.

Теперь она проводит все перемены с Элинор Харди и болтливыми идиотками, составляющими компанию этой сучки. А мне приходится смотреть, как они важно вышагивают по игровой площадке со своими одинаковыми прическами – завязанными высоко на голове конскими хвостами, – держа себя с таким видом, будто они королевы школы. Пока я сама ем свои сэндвичи с сыром и маринованными огурцами, как последняя неудачница. Больше со мной никто не хочет дружить, даже Лиам.

Однако я не даю всему этому меня задевать. Я не расслабляюсь, все время смотрю в оба и держу ушки на макушке. Я нахожусь в раздевалке после урока физкультуры, когда до меня доносится разговор, который Анук и Элинор ведут по ту сторону деревянной перегородки.

– Как ты насчет того, чтобы прийти ко мне в субботу? – спрашивает Элинор. – Моя мама говорит, что отвезет нас поплавать.

– Извини, не могу. В субботу мой папа возвращается из Германии, – отвечает Анук. – На этот раз он был в отъезде так долго, почти три недели. Мама поедет за ним в аэропорт.

– А он привезет тебе из Германии какой-нибудь подарок?

Анук хихикает.

– Само собой.

– А ты тоже поедешь в аэропорт?

– Мне бы очень этого хотелось, но мама не хочет, чтобы я пропустила мой урок игры на фортепиано в субботу утром. Через пару недель я буду сдавать экзамен на вторую ступень в музыке, так что мне нужно упражняться как можно больше.

– Ты такая умная, Нуки. Жаль, что я не умею играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.

Анук отвечает ей самодовольным тоном кошки, съевшей сметану:

– Моя учительница музыки говорит, что у меня настоящий талант, а она знает, что говорит. По словам мамы, она одна из лучших преподавателей фортепиано во всем графстве.

После этого они начинают болтать о том, у кого из мальчиков в нашем классе самые клевые волосы.

Тут я перестаю их слушать – теперь у меня уже есть вся информация, которая мне нужна.

Сегодня уже суббота, и я нахожусь на месте, в саду перед домом Анук, прячась за большим зеленым кустом с листьями, которые так блестят, словно они сделаны из пластмассы. Попасть сюда было плевым делом – электрические ворота открылись, когда Люси поехала в аэропорт, и я успела в них проскользнуть. На подъездной дороге припаркована маленькая синяя машина, должно быть принадлежащая учительнице Анук по фортепиано. Надо будет обождать, пока она не уедет, прежде чем осуществить мой план.

Проходит сорок пять минут, и я чувствую, что у меня онемели обе ступни. Я выпрямляюсь и начинаю топать ими по земле, но тут парадная дверь дома Анук открывается, и мне приходится снова спрятаться за куст. Сквозь просветы в его листве я вижу, как из дома выходит высокая женщина и садится в синюю машину. Несколько минут она сидит, листая блокнот, лежащий у нее на коленях, затем уезжает.

Как только за ней закрываются электрические ворота, я покидаю свое укрытие, подхожу к парадной двери и звоню в звонок.

– Вы что-то забыли? – спрашивает Анук, открывая дверь. Как только до нее доходит, что перед ней не ее учительница фортепиано, а я, ее лицо мигом теряет всякое выражение. – А, это ты, – говорит она. – Что тебе надо?

– Моя фенечка.

– Твоя что? – надменно говорит она.

– Фенечка, символ дружбы, которую я смастерила для тебя; я хочу получить ее обратно.

Она отводит от меня взгляд в сторону, и вид у нее при этом делается скучающий и раздраженный.

– Я не знаю, куда она подевалась.

– Не бери в голову, я помогу тебе ее искать, – говорю я, переступая порог, и протискиваюсь внутрь прямо мимо нее.

– Послушай, ты не можешь входить в мой дом просто так, без приглашения, – вякает она – так тявкают эти противные маленькие чихуахуа.

– Я уже вошла, – отвечаю я и направляюсь к лестнице. – Пошли, чем быстрее я ее разыщу, тем быстрее уберусь отсюда.

Она раздраженно фыркает, затем закрывает дверь и вслед за мной идет по лестнице наверх.

– Так где же, по-твоему, она могла бы быть? – спрашиваю я, потирая руки и оглядывая вычурную, выдержанную в розовых тонах спальню, которая так хорошо мне знакома.

Она пожимает плечами.

– Да где угодно.

Я подхожу к большому стеллажу, на котором сложены выкрашенные белой краской деревянные ящички, полные игрушек, с большей частью которых Анук теперь не играет, поскольку их уже переросла.

– Тогда я начну отсюда. А ты могла бы поискать в своих выдвижных ящиках.

Я вижу, что ей все это совсем не нравится, но она все равно начинает искать.

После пары минут поисков я начинаю обмахивать лицо рукой.

– Уф, как здесь душно, – говорю я. – Ты не против, если мы впустим сюда свежий воздух?

Анук достаточно сообразительна, чтобы делать то, что говорю ей я, и она послушно поднимает оконную раму. Края ее розовых занавесок колышутся на ветру.

– Ну, и как у тебя дела? – спрашиваю ее я, переворачивая вверх дном ящик, полный мягких игрушек.

– Хорошо, – запинаясь, отвечает она.

– Тебе интересно с Элинор?

– Угу.

– Уверена, вы обе прекрасно провели время на вечеринке Тары на прошлой неделе, не так ли?

Анук перестает рыться в выдвижном ящике своего комода и поворачивается ко мне.

– Послушай, мне жаль, если ты чувствуешь себя брошенной, но после того, как ты начала творить такие жуткие вещи, я больше не хочу с тобой водиться.

– Какие вещи? – спрашиваю я, гадая, о чем она толкует.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Ты сама знаешь… ты сломала руку Лиаму и пыталась сжечь собаку.

– А, это. – Я подбираю с пола мультяшного кролика Багса Банни и, взяв его за лапу, начинаю небрежно крутить им в воздухе. – Ты рассказала об этом своей маме? Значит, поэтому она и говорила со мной так грубо, когда я хотела зайти к тебе на прошлой неделе?

Анук качает головой.

– Я ничего никому не говорила, честное слово. Думаю, она просто почувствовала исходящие от тебя флюиды.

Я склоняю голову набок.

– Какие такие флюиды?

Она вздыхает.

– Давай не будем об этом, хорошо?

– Возможно, ты имела в виду флюиды девочки-психички. – Когда я произношу слово «психичка», из моего рта брызгает слюна. – Ведь именно так ты и твоя Новая Лучшая Подруга Элинор называете меня, не так ли?

Лицо Анук наливается кровью, как у человека перед сердечным приступом.

– Я не понимаю, о чем ты, – лжет она сквозь свои идеально прямые белые зубы.

– А я думаю, что понимаешь.

Я бросаю Багса Банни через плечо и начинаю медленно приближаться к ней. Она пятится к окну, выпучив глаза от страха.

– Тебе пора уходить, – говорит она странным голосом, таким, будто она только что проглотила какой-то предмет с острыми краями и он застрял у нее в глотке. – Сюда с минуты на минуту должна вернуться моя мама.

– Я сильно в этом сомневаюсь, – замечаю я. – Отсюда до аэропорта путь неблизкий, ехать нужно долго.

Теперь она уже трясется, и, судя по тому, как часто и тяжело она дышит, у нее начинается удушье. Ее икры прижаты к дивану, стоящему прямо под окном, и больше ей уже некуда идти. Я протягиваю к ней руку, и Анук залезает на этот диван, так что теперь она стоит надо мной. Одна беда – бедняжка Анук и не подозревает, что случится после. То есть не подозревает до тех пор, пока я не бросаюсь вперед и изо всех сил не толкаю ее в живот. На ее свежем, как бутон розы, лице мелькает выражение полнейшего шока, когда она опрокидывается назад, прямо в открытое окно. Только что она была здесь, и вот ее уже нет. Затем, через секунду или две, раздается ласкающий слух хряск, когда ее тело ударяется о каменные плиты внутреннего дворика. И в один миг мои отвращение и ненависть сменяются взрывом ликования.

Поворачиваясь, чтобы уйти, я вдруг замечаю мою фенечку, лежащую среди кольцеобразных индийских браслетов и аксессуаров для волос, которые в беспорядке разбросаны на верху комода.

– Лучшие подруги навсегда, – шепчу я, беря фенечку и запихивая ее в карман моих джинсов.

* * *

Мне нравится вести эти записи. Ведь так приятно осознавать, сколь многого я достигла. Я буду хранить эту тетрадь в коробке из-под печенья под моей кроватью вместе со всеми остальными сокровищами, пока не стану достаточно взрослой, чтобы уехать из дома. Ну, а после этого, кто знает? Возможно, я заберу эту тетрадь с собой. А возможно, выкопаю ямку и зарою ее там, где ее никто не найдет. Быть может, я совершенно об этом забуду, начну новую жизнь, устроюсь на хорошую работу, куплю себе красивый дом, выйду замуж и заимею своих собственных детей. Скажем прямо – с такими мозгами, как у меня, я смогу сделать все, чего захочу.

47

Хлоя

После смерти Сэмми прошло уже три месяца, и то, что произошло той ночью, все еще казалось мне чем-то до ужаса сюрреалистичным. Я пыталась оставить прошлое позади и жить дальше, но это давалось мне нелегко. Бывали дни, когда я была настолько подавлена сознанием того, что совершила, и мое положение представлялось мне столь безвыходным, что меня охватывало чувство, будто я заперта в багажнике автомобиля, мчащегося на бешеной скорости прямо на кирпичную стену.

Гибель Сэмми повлияла, и притом сильно, на всю мою жизнь. Со своей работы в театре я ушла – просто не могла справляться еще и со всем этим стрессом вдобавок ко всему тому, что на меня навалилось. Ричард великодушно предложил мне оплачиваемый отпуск сроком на один месяц, чтобы я за это время привела в порядок свои мозги. Это было очень мило с его стороны, но я знала – какой бы длительный отпуск он мне ни дал, я уже никогда не смогу снова стать тем человеком, каким была до всех этих событий. Теперь я работаю в компании, занимающейся графическим дизайном. Стресса на этой работе куда меньше, но и морального удовлетворения тоже. Правда, люди, которые работают здесь со мной, достаточно приятны, так что на первое время моя нынешняя работа определенно сойдет.

Моим отношениям с Томом также пришел конец. Какое-то время после смерти Сэмми они еще продолжались, хотя и с грехом пополам, но огромное напряжение, которое я испытывала от необходимости скрывать от него такой жуткий секрет, оказалось мне не по силам, и в конце концов я порвала с ним. Думаю, пройдет немало времени, прежде чем я буду готова начать встречаться с кем-то другим; я слишком занята заботой о себе самой. На похоронах Сэмми мы с Томом в последний раз появились на людях вместе. Я ожидала этого дня с ужасом, особенно меня страшила встреча лицом к лицу с семьей нашей покойной соседки. Однако на похороны не приехал никто из ее семьи, что мне показалось странным и невероятно печальным. Однако я все-таки встретилась с женщиной по имени Элисон, которая представилась как приемная мать Сэмми. Мы поговорили с ней всего несколько минут, и она не очень долго присутствовала на поминальной службе, но я видела, насколько велико ее горе.

Я и понятия не имела, что Сэмми выросла в приемной семье. Но ведь я вообще так мало о ней знала. И узнала совсем немного от остальных гостей, которые присутствовали на поминальной службе и похоронах и большинство из которых Сэмми знала только по работе. Во время поминального богослужения я разговорилась с двумя женщинами, которые вместе с ней учились журналистике в университете. Однако они признались, что потеряли связь с ней еще много лет назад и явились на ее погребение только потому, что прочитали о ее смерти на Фейсбуке.

Но одна позитивная перемена в моей жизни все-таки произошла. Я начала посещать сеансы когнитивно-поведенческой психотерапии, чтобы решить проблему моих сонных страхов. Это была идея Меган – она проделала кое-какие изыскания и в результате нашла в Патни психотерапевта, который специализировался на лечении расстройств сна. Я решила обратиться к нему частным образом, потому что Меган сказала, что на получение направления к нему от моего врача общей практики уйдет целая вечность, а мне хотелось излечиться как можно скорее – упаси бог, чтобы история с Сэмми повторилась с кем-то другим. Пока что я посетила пять или шесть сеансов психотерапии, и похоже – будем надеяться, что так дело пойдет и дальше, – они мне помогли. Несомненно, психотерапия заставила меня воскресить в памяти некоторые болезненные воспоминания из прошлого, однако она также оказалась и по-настоящему интересной – мы вели беседы о моем детстве и старались отыскать в нем тот самый момент, когда это все началось.

Мы с Меган по-прежнему живем в доме на Бельвью-райз. Поначалу нам обеим казалось, что нам просто не хватит духу и дальше жить там, но тут владелец дома предложил существенно снизить нам арендную плату. Думаю, он понимал, что ему было бы нелегко найти новых арендаторов после того, как газета «Ивнинг стэндард» напечатала статью о несчастном случае, произошедшем в его доме. Мы с Меган сразу же смекнули, что с нашей стороны было бы глупо отказаться от такого предложения, и действительно, оказалось, что продолжать жить здесь совсем не так тяжело, как я думала вначале. Я заходила в комнату, которую раньше занимала Сэмми, только когда это было абсолютно необходимо, но все равно была уверена, что атмосфера в доме станет лучше, когда все ее вещи куда-нибудь отсюда уберут. На днях я опять заходила туда, чтобы выгнать в окно залетевшую осу, и могла бы поклясться, что я слышала звуки, издаваемые китами, запись которых она слушала на своем айподе. Вероятно, это было просто плодом моего воображения, и тем не менее это выбило меня из колеи.

Коронерское расследование[14] ее смерти было проведено на прошлой неделе. Я не хотела на нем присутствовать, но Меган сказала, что мы должны там быть, поскольку наше отсутствие могло бы показаться подозрительным. Тяжелее всего было выслушивать результаты вскрытия. В качестве причины смерти было названо «внутримозговое кровотечение, вызванное переломом костей черепа». Патологоанатом заявил коронеру, что это был один из самых страшных переломов костей черепа, который он когда-либо видел, – услышав это, я почувствовала тошноту. В его отчете был также назван фактор, способствовавший смерти, – алкогольное опьянение. Один из коллег Сэмми, журналист, который вместе с ней присутствовал на церемонии награждения, проводимой каким-то глянцевым журналом, заявил в своих показаниях, что видел, как она выпила по меньшей мере три бокала вина. Записывая вердикт присяжных: «смерть, наступившая в результате несчастного случая», коронер заметил, что содержание алкоголя в крови Сэмми «нельзя назвать незначительным» и что оно, несомненно, отрицательно повлияло на ее способность мыслить здраво и координацию движений. В своем заключении он сказал, что, скорее всего, Сэмми упала с лестницы и погибла, потеряв ориентацию в пространстве, когда она пыталась разыскать ванную, чтобы сходить в туалет. В момент смерти ее мочевой пузырь был полон, что являлось подтверждением этой теории.

На коронерском расследовании не было никого из родни Сэмми. Ее приемная мать также не пришла, но день или два спустя она связалась с нами через своего адвоката, чтобы спросить, не можем ли мы назвать удобное для нас время, чтобы она приехала за вещами Сэмми. Сейчас она должна была прибыть с минуты на минуту, и я чувствовала себя как на иголках и молилась о том, чтобы она не начала задавать мне неудобные вопросы. Как бы мне хотелось, чтобы рядом сейчас была Меган и оказывала мне моральную поддержку, но, к сожалению, ей нужно было работать и она могла вернуться домой только вечером.

* * *

Войдя в дом, первым делом Элисон попросила меня показать ей то самое место, на котором умерла Сэмми. Я была к этому совершенно не готова и, чувствуя, как неуклюже двигается во рту мой язык, объяснила, где именно лежало тело, и показала на дешевый коврик с бахромой по краям. Половицы под этим ковриком были испачканы кровью, все попытки оттереть которую закончились неудачей, но я подумала, что вряд ли Элисон нужно видеть эту кровь. Она долго стояла, не говоря ни слова и просто уставясь на коврик. Мне сделалось так не по себе, что я ушла, предложив ей прийти ко мне на кухню, когда она будет к этому готова.

Когда она наконец появилась в дверном проеме, в глазах ее блестели слезы и она вытирала нос бумажным носовым платком. До этого я не планировала предлагать ей подкрепиться, не желая способствовать тому, чтобы она задержалась в доме, но сейчас мне казалось, что с моей стороны было бы черствостью не оказать ей гостеприимства. Я пригласила ее сесть за стол и начала готовить кофе, используя френч-пресс.

– Спасибо, что вы согласились принять меня, Хлоя, – сказала Элисон, когда я наливала в молочник молоко. – Как вы себя чувствуете после случившегося? Должно быть, для вас с вашей подругой было ужасно, когда вы обнаружили Сэмми и увидели, какую тяжелую травму она получила.

– О, знаете… – неопределенно ответила я. – У всех бывают и удачные, и неудачные дни – такова жизнь. А как вы сами?

Она вздохнула.

– Да все так же – я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет. Мы с ней не встречались с тех пор, как мы с мужем переехали в Нортумберленд полтора года назад, но мы регулярно общались по скайпу.

Я поставила френч-пресс на стол и пошла за кружками.

– Я и не подозревала, что Сэмми воспитывалась в приемной семье. А у вас она жила долго?

– Я заботилась о ней четыре года – она переехала ко мне сразу после того, как ей исполнилось пятнадцать, и мы прожили вместе четыре года, пока она не уехала в Лондон, чтобы учиться журналистике.

– А что случилось с ее родителями?

– У ее отца случилось нервное расстройство, и он бросил свою семью, когда Сэмми было одиннадцать или двенадцать лет, и, насколько мне известно, после этого она с ним не общалась. Ее мать уже тогда была больна, и, после того как их бросил ее отец, Сэмми взяла на себя роль сиделки. – Элисон печально покачала головой. – Должно быть, тогда ей приходилось невероятно трудно. Насколько я поняла, она абсолютно ни от кого не получала ни помощи, ни поддержки, и думаю, все это очень сказалось на ее учебе. Затем, менее чем через два года после ухода из семьи отца, ее мать умерла от воспаления легких, тогда-то и начались ее мытарства в приемных семьях. Прежде чем попасть ко мне, она перебывала во многих – ее футболили туда-сюда, как никому не нужного щенка.

– Какой ужас, – тихо сказала я. – Сэмми казалась очень чувствительной натурой, так что все эти перемены в ее жизни, должно быть, сказались на ней тяжело.

Элисон кивнула:

– О, да. Сэмми очень страдала – я поняла это сразу. Когда ее передали на мое попечение, она была сущим наказанием. Грубила и выходила из себя от любого пустяка. И имела склонность к причинению вреда самой себе. Думаю, таким образом она пыталась получить контроль хоть над какой-то частью своей жизни. Ее руки от самых запястий были покрыты шрамами. Не знаю, заметили ли вы их.

– Я – нет, но Меган как-то раз заметила, – ответила я, нажимая на фильтр френч-пресса. Значит, это не была попытка самоубийства, просто Сэмми отчаянно нуждалась в том, чтобы ее хоть кто-нибудь любил.

– Она очень остро нуждалась в успокоении, моральной поддержке и заботе, – продолжала Элисон, пока я разливала кофе. – Ее поведение исправилось не в одночасье, и мне пришлось очень стараться, чтобы завоевать ее доверие, но в конце концов все встало на свои места.

– А у нее были братья или сестры?

– Нет, Сэмми была единственным ребенком в своей семье. Ее бабушки и дедушки давно умерли, оба ее дяди живут за границей, так что ее семьей была только я.

Я почувствовала, как меня охватывает сочувствие к Сэмми. Я знала, что должна быть какая-то причина, которая сделала ее тем, чем она стала. После всего, что ей пришлось пережить, не приходилось удивляться тому, что у нее развилось психическое расстройство. Я хотела было спросить, не находили ли у нее когда-либо шизофрению, но потом решила, что не стоит этого делать. Она больше не могла причинить нам с Меган вреда, так что ответ на этот вопрос был уже неважен.

– Бедняжка, судя по вашему рассказу, в детстве ей пришлось ох как несладко, – сказала я, ставя перед Элисон кружку с кофе. – Я удивляюсь, почему она никогда ничего не рассказывала об этом ни Меган, ни мне.

– Она боялась, что люди станут смотреть на нее косо, если узнают, что она воспитывалась в приемных семьях, – по крайней мере, такое впечатление сложилось у меня. Она держала все в себе, но, возможно, с ее стороны такая скрытность была ошибкой. Наверняка ей было бы легче заводить друзей, если бы она была более открытой в общении.

Я пододвинула к Элисон молоко и сахар.

– Должно быть, вы были рады, когда она сделала такую успешную карьеру. Мы с Меган считали работу Сэмми невероятно гламурной, и нам очень нравилось слушать ее рассказы обо всех тех знаменитостях, у которых она брала интервью.

Элисон ущипнула себя за кончик носа, словно борясь с подступившими слезами.

– Да, я очень ею гордилась. Она была способная девочка, и я знала, что она хочет добиться в жизни куда большего. – Она замолчала и достала из рукава бумажный платок. – Я беспокоилась за нее, когда она только что переехала в Лондон. Она страдала тревожным расстройством, и мне казалось, что она не справится с тем огромным напряжением, которое сопутствует жизни в мегаполисе. И я боялась, что ей нелегко будет ужиться с теми, кто будет снимать комнаты в тех же жилищах, что и она. Сэмми любила, чтобы в доме всегда был порядок, и я знаю, что за эти годы у нее несколько раз случались конфликты с другими соарендаторами. – Она улыбнулась кривоватой улыбкой. – Но ей очень нравилось жить здесь.

– Почему вы так думаете?

– Потому что она говорила мне об этом сама, и не раз. И с особенной нежностью она говорила о вас, Хлоя. Я знаю, на первый взгляд Сэмми казалась человеком, уверенным в своих силах, но в душе она была интровертом. У нее имелось множество знакомых, но почти не было настоящих друзей. – Элисон подняла взгляд на меня, и мы посмотрели друг другу в глаза. – Но думаю, вас она считала своей подругой.

Я сразу же почувствовала себя так, будто меня заперли в большом темном ящике, из которого мало-помалу выкачивают кислород. Я взяла свою кружку и повернулась к двери.

– Давайте отнесем наш кофе наверх, ладно, и я покажу вам вещи Сэмми?

Как я и опасалась, Элисон долго осматривала комнату Сэмми, хотя там мало что можно было увидеть. Постельное белье с ее кровати было убрано, и вчера вечером мы с Меган упаковали вещи Сэмми в картонные коробки из супермаркета.

– Я помогу вам отнести все это в вашу машину, – предложила я, пытаясь ускорить процесс.

Элисон бросила на меня благодарный взгляд.

– Спасибо вам, Хлоя. Я очень вам признательна за все, что вы делаете. Должно быть, вам тяжело было паковать ее вещи.

– А вы уже решили, что будете со всем этим делать?

– Пока нет – я приму решение, когда вернусь в Нортумберленд. Думаю, большую часть ее вещей я отдам организациям, занимающимся благотворительностью, но несколько вещиц мне бы хотелось оставить себе. – Она провела рукой по мягкому мохеровому шарфу, лежащему на одной из коробок. Затем заметила металлический ящичек для хранения денег, стоящий прямо под ним.

– Что в нем?

Я почувствовала, что краснею.

– Не знаю – ведь он заперт.

– А ключ от него есть?

– Мы с Меган нашли какой-то ключ в банке из-под бальзама для губ, и, судя по его размеру, он может подойти. Я положила его в косметичку Сэмми.

Элисон осторожно, почти благоговейно взяла в руки мохеровый шарф и положила его на кровать. Затем подняла ящичек и слегка его встряхнула. Послышался глухой стук.

– Он довольно тяжелый, да? – сказала я.

Элисон печально улыбнулась.

– Полагаю, я знаю, что там внутри. Где, вы сказали, хранится ключ?

Я пошарила в нескольких коробках, пока не нашла косметичку Сэмми. Расстегнув ее молнию, я отдала маленький серебряный ключик Элисон и продолжала смотреть на нее, пока она вставляла его в замок. Стоило ей слегка повернуть ключ, как крышка ящичка откинулась назад, открыв взору потертый оранжевый альбом для фотографий.

Мое сердце бешено забилось – это был альбом для хранимых Сэмми газетных вырезок, как мы и подозревали. Я хотела попытаться открыть металлический ящичек, как только мы обнаружили ключ, но Меган уговорила меня этого не делать, сказав, что это было бы неуважением к покойнице.

– Мое чутье меня не подвело, – сказала Элисон. – Это памятный самодельный альбом Сэмми – одна из самых ценных для нее вещей. – Она села на кровать и положила альбом себе на колени. – Сэмми однажды рассказала мне, что когда она осиротела и ее отдали под опеку и начали передавать из одной приемной семьи в другую, она почувствовала себя так, словно не существует вообще – а если и существует, то только где-то на обочине жизни других людей. И тогда она решила начать вести этот памятный альбом, чтобы доказывать самой себе, что она действительно живет на белом свете. Она не собиралась его демонстрировать и очень над ним тряслась – думаю, я была одной из тех немногих, очень немногих людей, которым она когда-либо его показывала. Но я хочу, чтобы вы, Хлоя, просмотрели его, потому что знаю – вы много для нее значили. – Она похлопала по матрасу рядом с собой. – Садитесь и давайте полистаем его вместе.

Я стиснула зубы. Да, мне хотелось узнать секреты, хранимые в этом альбоме для газетных вырезок, но не таким образом, не в присутствии той, кто и вправду любил нашу соседку. Но отказаться я не могла и села рядом с Элисон, когда она начала переворачивать страницы.

В следующие полчаса передо мной прошло все тяжелое, полное мытарств детство Сэмми. Я рассматривала содержимое альбома, слушала комментарии Элисон и чувствовала себя как самый худший из всех соглядатаев, когда-либо совавших нос в чужие дела. Тут были фотографии Сэмми с ее многочисленными приемными родителями, важные письма от учреждений системы социального обеспечения, вырезки из газет, в которых упоминались ее скромные достижения – например, она сбрила все волосы на голове в поддержку благотворительного фонда, помогающего больным с лейкемией, заняла второе место на межшкольном турнире по плаванию. Несмотря на весь испытываемый мною при этом дискомфорт, я была тронута. Когда Элисон перевернула последнюю страницу, из глаза у меня выкатилась слеза и капнула на прозрачный кармашек, под пластиком которого Сэмми-подросток широко улыбалась над испеченным к ее дню рождения тортом с зажженными свечами. Элисон одной рукой обняла меня за плечи. Лучше бы она этого не делала – мне пришлось напрячь все силы, чтобы не дать себе расплакаться и признаться во всем.

– Вот, возьмите, – сказала она, вынимая фотографию из кармашка. – Почему бы вам не оставить это фото у себя на память о ней?

Я проглотила слезы.

– Спасибо, – сказала я. – И, Элисон, я так сочувствую вам в вашем горе.

Она посмотрела на меня с обжигающей болью в глазах. Меня пронзила глубокая, щемящая жалость к ней – это было как резкий удар в солнечное сплетение. Какой бы ни была Саманта Чарльзуорт, она была любима, и от этого мне стало еще хуже, чем прежде. Я знала – я отнюдь не плохой человек, но то, что я совершила, было очень плохо. И неважно, что я находилась в полубессознательном состоянии, когда столкнула Сэмми с лестницы. Неважно, что она сделала несколько гадостей Меган и мне. Факт оставался фактом – я убила человека, и мне придется жить с этим до конца моих дней. Одна беда – я не знала, под силу ли мне такое.

48

Меган

С тех самых пор как я вытолкнула Анук из окна, я живу, ожидая двух вещей. Ожидая, что меня поймают, и ожидая, что у меня возникнет чувство вины. Однако до сих пор не случилось ни того ни другого, и я знаю, что ничего из этого не произойдет и впредь.

Почему-то в последнее время Анук часто не выходит у меня из головы. Иногда я даже представляю себе, как попытаюсь связаться с ней. Теперь она живет в собственном доме на берегу озера недалеко от французско-швейцарской границы вместе со своим мужем-финансистом и парой их прелестных сыновей-близнецов. Это район для богатых и прекрасное место для воспитания детей – судя по фотографиям, которые она разместила на Фейсбуке (ей следовало бы серьезно подумать о том, чтобы перенастроить параметры конфиденциальности на своей страничке). Но в действительности попытка связаться с ней не имела бы ни малейшего смысла, потому что она все равно не поняла бы, кто я такая.

Этот провал в памяти Анук объясняется отнюдь не одним только временем. При падении она получила несколько травм, включая перелом обеих ног и раздробление локтя. Пострадал и ее мозг, и в результате она не помнила ни обстоятельств своего падения из окна, ни чего-либо вообще из своей предшествующей жизни. Как я слышала, придя в сознание, она не узнала даже своих собственных родителей.

Честно говоря, я удивилась тому, что Анук вообще смогла выжить, тем более что ее обнаружили очень не скоро. Рейс, которым должен был прилететь ее отец, задержали, как это часто бывает с авиарейсами, и к тому моменту, когда к ней вызвали «Скорую», она пролежала на беспощадных каменных плитах внутреннего дворика уже несколько часов. Стоит ли говорить, что меня к тому времени давно уже и след простыл.

В статье, которую я прочла в местной газете вскоре после того, как все это произошло, говорилось, что и родители Анук, и врач, который ее лечил, пришли к выводу, что ее травмы стали результатом несчастного случая. Все сошлись во мнении, что она встала на сиденье дивана, стоящего под окном ее спальни, – возможно, затем, чтобы лучше разглядеть что-то привлекшее ее внимание в саду, – и, потеряв равновесие, выпала из окна; полагаю, нечто в этом духе может случиться очень легко. Выздоравливая, она пролежала несколько недель в больнице, а затем, почти сразу после того, как ее выписали, ее семья уехала из Соединенного Королевства и вернулась во Францию, где ее восстановительное лечение продолжилось в дорогой частной клинике. Большинство людей сочли, что родители Анук просто не могли и дальше жить в доме, полном таких ужасных воспоминаний, – и кто бы стал их за это винить.

Но все это случилось давным-давно, и с тех пор я смогла в корне изменить свою жизнь. Учась в средней школе, а затем и в предуниверситетском колледже, я старалась изо всех сил и в результате заработала стипендию, которая пошла на оплату моей учебы в университете и дала мне возможность наконец-то убраться из дома. Почему я выбрала карьеру фармацевта? Забудьте всю эту чушь насчет желания помогать людям и добровольно вступить в ряды «Врачей без границ». С какой стати мне помогать другим, если никто никогда и пальцем не шевельнул, чтобы помочь мне? Все, чего мне удалось достичь, я достигла сама, и я очень этим горжусь. Нет, фармацевтику я выбрала потому, что она дает мне чувство власти… возможность выдавать маленькие белые таблетки, которые могут спасти человеческую жизнь… или оборвать ее.

Я знаю, что хорошо делаю свою работу, и меня невероятно раздражает, когда мои коллеги – профессионалы, также подвизающиеся в области медицины, – оказываются не на высоте. Взять хотя бы ту медсестру из отделения экстренной помощи, которая напортачила с рецептом на клиндамицин. Я знаю, что она, вероятно, сказала бы, что была утомлена, перегружена работой, но на самом деле для такой элементарной ошибки не может быть никаких оправданий. У меня было искушение сделать вид, будто я не заметила этого несоответствия в рецепте… буквально выполнить указания, содержащиеся в нем, и позволить матери этого маленького мальчика дать ему дозу лекарства, превышающую ту, которая являлась правильной. Возможно, это вызвало бы у него всего лишь расстройство желудка, но при наихудшем варианте развития событий об исходе было бы страшно даже подумать. И тем не менее, во всяком случае, в тот день, находясь в аптеке для амбулаторных пациентов, я подумала, что медсестру, допустившую такой косяк, призовут за него к ответу, и это, как я надеялась, послужит ей уроком. Но затем ко мне вернулся мой всегдашний здравый смысл, и я осознала, что передо мной открывается блестящая возможность продемонстрировать мои исключительные профессиональные познания Серине и было бы неразумно упустить ее.

Я всегда знала, что для меня нет ничего невозможного, и все же удивляюсь, как хорошо я освоилась в выбранной мною профессии, особенно если принять во внимание, что я никогда не была компанейским человеком. С годами я научилась тому, как казаться дружелюбной, как завоевывать доверие других и как наилучшим образом сливаться с окружением. Поначалу для этого мне приходилось пересиливать себя, но теперь я веду себя таким образом уже настолько долго, что это практически стало моей второй натурой. Порой я забываю, каким долбаным фриком я была в детстве. Поэтому мне и нравится время от времени перечитывать мою старую тетрадь, чтобы напомнить себе, какой долгий путь я сумела проделать с тех пор. Но иногда, обычно в те минуты, когда я менее всего этого ожидаю, я на миг вижу себя такой, какой была тогда. Смотрю в зеркало и вижу перед собой одиннадцатилетнюю девочку с разочарованием в глазах и сердцем, которое растаптывали столько раз, что это просто чудо, что оно вообще все еще бьется.

Хорошо было бы иметь какие-то мои фотографии, которые я смогла бы разглядывать, но снимков, на которых была бы запечатлена я во второй половине моего детства, крайне мало. Разумеется, у меня есть ежегодные школьные фотографии, на которых есть и я, и моментальный снимок, случайно сделанный моей бабушкой со стороны отца. Но фотография, которой я дорожу больше всего, была сделана моей учительницей из школы Святого Свитуна как раз перед тем, как мы отправились на экскурсию к морю. Мы с Анук держимся за руки, и, несмотря на мои нелепые самодельные шорты (о чем только я тогда думала?), я выгляжу немыслимо счастливой. Эта фотография напоминает мне не только о тех блаженных временах, которые я провела с Анук, но также и о моей учительнице, мисс Пикеринг, и о том, как она была добра ко мне. Она не знала, какой была моя жизнь дома – об этом не знал никто, – но она видела, как я стараюсь быть как все, и делала все, что могла, чтобы сделать мое пребывание в школе как можно более приятным. Жаль, что в конце концов она меня все-таки предала, как и Анук, но я стараюсь не сердиться. Когда я слышала о ней в последний раз, Харриет Джейн Пикеринг работала секретарем в приемной судовладельческой компании. После серьезных обвинений, сделанных в ее адрес, она наверняка уже никогда не сможет работать с детьми. Конечно, ничего так и не было доказано, но косвенных улик было достаточно, чтобы заставить ее уволиться из школы.

Обычно самым счастливым временем жизни человека считаются дни, которые он провел в школе, но для меня таким временем стали последние десять-двенадцать лет. Пока я не встретила Хлою, я не знала, каково это – иметь лучшую подругу, настоящую лучшую подругу, которая будет всегда готова подставить тебе свое плечо и никогда не покинет тебя в беде. Стоило мне впервые познакомиться с ней, как я почувствовала себя так, будто с меня сползает какая-то пленка, слой грязи и копоти, который покрывал меня много лет, и я становлюсь чистой, блестящей и обновленной. На первый взгляд кажется, что в нашем с ней тандеме более сильной половиной являюсь я. Я более решительна, из нас двоих именно я спокойно отношусь к различным разочарованиям и неудачам, именно я умею справляться с любой кризисной ситуацией и находить решения любых проблем. Однако, по правде говоря, я всегда больше нуждалась в Хлое, чем она во мне; но надеюсь, что она никогда этого не поймет. Думаю, этого никогда не случится, потому что большую часть времени она слишком поглощена собой, чтобы видеть дальше своего собственного прелестного маленького носа.

Я была убеждена, что, когда мы с ней съедемся, это ознаменует собой новый этап в наших отношениях, укрепит ту глубокую духовную связь, которая нас уже соединяла. Но, к сожалению, я не учла одного – того, что в дело встрянет Саманта Чарльзуорт и нарушит то идеальное равновесие, которое я так старательно создавала. У меня много раз чесались руки всадить нож между лопаток этой тупоумной, выставляющей напоказ свои волосы гарпии – по-моему, учитывая все обстоятельства, я проявила просто необыкновенную сдержанность. Она с таким бесстыдством старалась проторить путь в сердце Хлои, подставляя ей плечо, на котором та могла бы поплакать, пытаясь вбить клин между нею и мной. Поскольку у нее не было своей собственной лучшей подруги – если уж на то пошло, у нее вообще не было друзей, – Сэмми решила пойти напролом и украсть лучшую подругу у меня. Большая Ошибка.

Ближе Хлои у меня никого нет, она для меня все равно что семья, и я скорее умру, чем позволю ей уйти из моей жизни. Уехав в университет, я сразу же оборвала все контакты с моими матерью и отцом. Я даже не знаю, живы ли они еще или нет, а они сами явно не делали попыток отыскать меня, хотя меня было бы не так уж сложно найти. Все те, с кем я общаюсь, думают, будто мои родители живут райской жизнью в некой счастливой волшебной стране вместе с моим воображаемым братом-летчиком. Несмотря на то что мои «любящие» родители живут далеко, они никогда не забывают ни моего дня рождения, ни Рождества, и у меня есть пачка поздравительных открыток и куча подарков, чтобы это доказать. Похоже, Хлоя не замечает, насколько почерк моей матери на всех этих открытках похож на мой собственный, но она вообще никогда не отличалась наблюдательностью.

Справедливости ради должна признать, что в том, что Хлоя потянулась к Сэмми, в какой-то мере виновата и я. Я сама оставила дверь широко открытой, когда позволила себе отвлечься на роман с этим говнюком Питом Чемберсом. Хлоя всегда испытывала нужду в эмоциональной поддержке, так что, когда меня не оказалось рядом, чтобы собирать осколки, когда ее хрупкая маленькая жизнь начала распадаться на глазах, ей пришлось искать другую жилетку, в которую она могла бы пускать сопли.

Я всегда знала, что Сэмми будет нелегким противником. По ее манере держать себя я быстро поняла, что она «порченый товар» – человек с психической травмой (что ж, как говорится, рыбак рыбака видит издалека), но внутренний стержень у нее был стальной. И было в ней также что-то такое – какое-то всезнайство или неуместное любопытство, – которое подсказывало мне, что она может – может – раскусить меня, понять, какова я на самом деле. Я была готова пойти на такой риск, но не готова была пойти на риск того, что она сумеет настроить против меня Хлою. Ведь я как-никак потратила двенадцать лет, выстраивая нашу идеальную дружбу.

Я подозревала, что, если она почует с моей стороны непосредственную угрозу, она, скорее всего, упрется, вместо того чтобы просто перекувырнуться назад, как поступили бы большинство людей. А потому мне пришлось сосредоточиться не на Сэмми, а на Хлое, но, чтобы убедить ее в том, что на самом деле Сэмми коварна, склонна к манипулированию людьми и интригам, иными словами, что как соседка она настоящий кошмар, мне потребовалась немалая творческая изобретательность.

Люди всегда удивляются, обнаруживая, что специалисты в области точных и естественных наук склонны к творчеству. Они считают, что эти специалисты имеют дело только с фактами и более ни с чем, но большая часть научных прорывов никогда бы не произошла без изрядной дозы воображения. Наука полагается на полеты фантазии и вдохновенные догадки не меньше, чем на точно установленные факты и объективный анализ. Только посмотрите, как я расквиталась с Питом. Довольно изощренно, не так ли? До меня дошел слух, что он подал заявление о приеме на работу в частную больницу в Хайгейте. Что ж, скатертью дорога, скажу я. Если честно, то этот малый даже не понимает, как ему повезло. Мужчина, попытавшийся меня надуть до него, получил дозу колхицина, подсыпанную мною в смузи, который он имел обыкновение выпивать за завтраком. Этот препарат используется для лечения подагры, но у здоровых людей он вызывает колики в животе и сильнейшую диарею. Если доза слишком высока, это может привести к отказу органов и в конце концов довести человека до смерти. Но не беспокойтесь, я не такая садистка, мне хватило и того, что из того малого при всех брызнула мощная струя говна.

Однако я отвлеклась. Поначалу я забавлялась с Хлоей, просто мороча ей голову, – из ее комнаты начали пропадать вещи, из кармана пальто исчезли ключи, я стерла важную для нее работу из ее ноутбука. Я знала – она ни на одну наносекунду не заподозрит, что это дело рук безукоризненно честной Меган, члена Комитета по этике. И перст вины неизбежно повернется в сторону Сэмми, а чтобы усилить эти подозрения, я заявила Хлое, что странные вещи начали происходить и со мной.

Чтобы быть вполне честной, должна признать, что пару раз я обвинила Сэмми несправедливо. Через некоторое время после того, как это произошло, я вспомнила, что сама оставила окно своей спальни открытым, в результате чего по ней разлетелись документы с подноса для бумаг. Накануне я зажгла ароматическую свечу, купленную мной в магазине подержанных вещей, и, когда проснулась утром, в моей комнате пахло, как в гостиной пожилой старой девы. Прежде чем уйти на работу, я открыла окно, чтобы хорошенько проветрить помещение, а затем начисто об этом забыла. Что же до моего нарядного шифонового платья… то, оглядываясь назад, я теперь вспомнила, что достала авторучку из сумки, чтобы заполнить бланк заявления о страховом возмещении в связи с посещением стоматолога, а затем просто небрежно бросила ее, не глядя куда. Странное дело – подобные пустяки часто полностью вылетают из головы.

Разумеется, я отлично знала, что некоторые препараты могли бы усугубить у Хлои чувство дезориентировки и паранойю, что помогло бы мне осуществить свой замысел быстрее. Я даже начала думать над тем, как подмешать ей соответствующий препарат так, чтобы она об этом ничего не знала, но – о ирония судьбы! – она сама облегчила мне задачу, спросив меня, не могу ли я достать какое-нибудь средство, чтобы помочь ей лучше спать. Само собой, я была только рада выполнить ее просьбу.

Мой выбор пал на седативное средство, которое в дозе, которую я рекомендовала Хлое, не только вызывает глубокий сон, но также затрудняет мыслительные процессы и замедляет осуществление когнитивных функций. Эти побочные действия только усугубились, когда Хлоя весьма опрометчиво по собственной инициативе удвоила дозу – но кто я такая, чтобы ей мешать? Так что немудрено, что эта дуреха так напортачила в работе над декорациями к «Неврозу»; насколько я поняла из ее рассказов, ей вообще повезло, что ее не уволили. Честно говоря, думаю, совсем неплохо, что она получила выговор от Ричарда Уэстлейка. Она боготворила этого типа – меня прямо-таки тошнило от ее восторженных панегириков в его адрес. Надо ли говорить, что теперь ее мнение о нем вряд ли осталось столь же высоким.

Наверное, я могла бы на этом и остановиться, но я получала от всего этого слишком большое удовольствие, чтобы просто прекратить игру. К тому же мне хотелось преподать Хлое урок за то, что она имела наглость примерить роль закадычной подруги на ту, которую и знала-то всего две секунды, особенно после всего того, что я для нее сделала за последние двенадцать лет. Неблагодарная сучка. Отсюда и бедная киска, которая благородно пожертвовала своей жизнью ради высшего блага. Отправив ее на тот свет (тут мне следует добавить, что я сделала это гуманно, одним-единственным ударом по голове), я собрала вылившуюся при этом кровь, чтобы осуществить вторую часть моего плана. Полностью отключившись от двойной дозы таблеток, Хлоя лишь чуть шевельнула веками, когда я мазала ее руки кларетом, прежде чем своей собственной рукой оставить на перилах лестницы и парадной двери кровавые следы. После этого мне оставалось только повесить тело кошки на забор таким образом, чтобы удар был как можно сильнее, и вскоре разбудить Хлою, бросая мелкие камушки в ее окно. Затем я спряталась за полноприводным внедорожником одного из наших соседей, выбрав место для укрытия так, чтобы все видеть, и начала ждать начала представления. И что это было за представление! Должна признаться, что я была слегка разочарована тем, что Хлоя и словом мне не обмолвилась о своем ужасном открытии, поскольку я с нетерпением ждала возможности сказать ей слова, которые ободрили и утешили бы ее. Полагаю, ей было столь отвратительно то, что она, по ее мнению, совершила, что она не могла признаться в этом никому, даже своей лучшей подруге.

Затем, несколько дней спустя, мне крупно повезло, когда я наткнулась на лекарство, которое принимала Сэмми, когда мы с Хлоей обыскивали ее комнату, ища фотоальбом. Такой удобный случай никак нельзя было упустить. Просто чтобы вы знали, замечу: такого препарата, как люразепин, не существует – я придумала это название, взяв его с потолка. Если бы Хлое хватило здравого смысла самой прочитать надпись на этикетке пузырька с таблетками Сэмми, она, возможно, и поняла бы, что это всего лишь легкий антидепрессант, а вовсе не вызывающее провалы в памяти антипсихотическое средство, которым представила ей его я. Но я знала, что она этого не сделает; в этом-то и состоит проблема Хлои: она слишком доверчива. А еще на редкость внушаема – эмоциональные люди вообще склонны поддаваться внушению. Поэтому-то я и была почти уверена, что через некоторое время она в конце концов неизбежно придет к совершенно неверному выводу о том, что Сэмми подменила ее лекарство на свое. По той же причине Хлоя считает себя убийцей. Но с лестницы Сэмми столкнула не она – это сделала я.

Мне даже ничего не пришлось планировать – всю трудную работу за меня проделала Хлоя. Я спала, когда меня разбудил скрип половицы перед дверью ее спальни. Снова-здорово, – подумала я. Еще один из этих ее тягомотных кошмаров. Я подумала было заснуть опять, но мне было нужно в туалет, а кроме того, мне пришло в голову, что было бы забавно посмотреть, в какой нелепой пантомиме она отыщет для себя роль на сей раз. Я слышала, как Хлоя топчется на площадке второго этажа и что-то бормочет себе под нос. И тут, к моему удивлению, до меня донесся еще один голос – это была Сэмми. Должно быть, Хлоя разбудила и ее.

– Это ты, Хлоя? – услышала я ее слова. – Что ты тут делаешь?

Медленно и бесшумно я открыла дверь своей спальни. На площадке было как раз достаточно света, чтобы я смогла различить две фигуры. Хотя разглядеть их черты я не могла, я сразу же смекнула, кто из них Сэмми, благодаря ее высокому росту. Она стояла на верху лестницы, уставясь на Хлою, которая застыла, вытянув вперед руки, похожая на зомби.

Я всегда умела быстро соображать и действовала рефлекторно, выбежав на площадку и пронесясь мимо Хлои. Не успела Сэмми хоть что-нибудь сообразить, не говоря уже о том, чтобы отреагировать, как я обеими руками изо всех сил толкнула ее в грудь. На долю секунды наши взгляды встретились, и мне почти стало ее жаль. Она испустила пронзительный вопль, опрокидываясь назад и в отчаянии хватая руками воздух. Послышался глухой стук, затем наступила тишина.

Я оглянулась на Хлою, которая, пошатываясь, толклась на месте, явно все еще пребывая в состоянии сна. Мне пришлось сделать совсем немного – на цыпочках вернуться к себе в спальню, включить прикроватную лампу и вновь выйти на площадку второго этажа, ведя себя так, будто я только что проснулась. Все остальное доделало воображение Хлои.

Я рада, что дом опять оказался в полном нашем распоряжении – нам вообще не следовало пускать в него кого-то третьего. И не может быть сомнений, что теперь Хлоя понимает, что такое настоящая лучшая подруга. Однако, если когда-нибудь я замечу признаки того, что она опять может сбиться с пути истинного, я без колебаний пригрожу ей, что расскажу полиции, что она сделала с бедной Сэмми. Но я не должна быть с ней слишком суровой – ведь за эти годы Хлоя подарила мне немало счастья, такого счастья, которое, как мне раньше казалось, не может испытывать такой человек, как я. Более того, она напоминает мне кое-кого, ту, которую я очень любила. Я ясно вижу ее сейчас, призрак ребенка, терпеливо ожидающий на самом краю моей памяти; маленькую девочку с ярко-желтыми ленточками в волосах. Я все пытаюсь, пытаюсь дотянуться до нее, но всякий раз, когда я приближаюсь, она растворяется, превращаясь в размытый силуэт – таким бывает небо в конце погожего дня, когда солнце уже скрылось за горизонтом и остается виден только его ореол.

Благодарности

Писательство – дело одинокое, но вот издание написанного – всегда командное. Так что я крайне обязана Мэри Эванс и всему невероятно талантливому коллективу издательства «Хедлайн». Искренние благодарности тем, кто принимал участие, а особенно моим редакторам Саре Адамс и Тоби Джонсу – за их великолепные и ценные идеи и за неизменную моральную поддержку.

Примечания

1

Уильям Моррис (1834–1896) – английский художник и дизайнер, основатель влиятельного в Викторианскую эпоху «Движения искусств и ремесел».

2

Стиль на стыке модерна, авангарда и неоклассики, популярный в 1920–1940-е гг.

3

По-охотничьи.

4

Замороженный мусс.

5

Премия имени великого актера Лоренса Оливье считается самой престижной театральной наградой в Великобритании.

6

Дизайнерская доска «для набросков», к которой прикрепляются материалы, позволяющие визуально представлять элементы будущего дизайна.

7

Роман англо-американской писательницы Ф. Э. Бернетт (1911) о девочке Мэри, преодолевающей свою озлобленность и нелюдимость.

8

Главная злодейка (в России имя передается в основном как Стервелла) из сказочного произведения британской писательницы Д. Смит «101 далматинец» и теле-, кино- и музыкальной продукции по его мотивам.

9

Да (фр.)

10

Беатрис Поттер (1866–1943) – английская детская писательница.

11

Коктейль с бразильским ромом и лаймом.

12

Самая высокая гора в Англии.

13

Развлечение, состоящее в создании различных конструкций из надетого на пальцы шнурка.

14

Коронер – должностное лицо, расследующее случаи внезапной смерти с целью определить, носят ли они криминальный характер.

Content

Си Паттисон
Соседка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Благодарности

Примечания