Вера Колочкова

Две Розы

Часть I

Дочь Сонька у Розы Федоровны была, что называется, оторви да брось. Вольная, не поддающаяся воспитанию девица. К пятнадцати Сонькиным годкам стала она совсем неуправляемой, как тайфун или извержение вулкана.

Хотя на первый взгляд Сонька была вовсе на вулкан не похожа. Маленькая, худенькая, с прелестной лисьей мордочкой, с востренькими желтыми глазками, с копной светлых кудряшек, подсвеченных оттенками рыжины, словно золотом. Ангел, а не девчонка. Распахнет желтые крапчатые глазищи, хлопает длинными ресницами и с улыбкой выдает очередное вранье: «Я так сегодня в школе устала, мамочка… Представляешь, пять уроков было, и все такие трудные… А еще контрольная по физике была, и сочинение по «Евгению Онегину» писали… До сих пор голова болит, ага… Может, я в школу не пойду завра? Отдохну лишний денек?»

Так складно врет и так верить хочется! Особенно когда ей в личико взглянешь… Ну как можно такому созданию не поверить? Особенно в те подробности не поверить, как и что она про Евгения Онегина писала. Тут тебе и тема лишнего человека, и веяние реализма, и противостояние бездуховного светского окружения народным традициям, в которых воспитывалась Татьяна… Складно так рассказывает, ни на минуту не остановится. И радуется материнское сердце Розы Федоровны – умная девчонка растет, язык подвешен, явные способности к гуманитарным наукам имеет. Надо будет учесть потом, чтобы с поступлением в нужный институт не прогадать…

А потом выясняется, что в тот день, когда сочинение писали, Соньки вообще в школе не было. Прогуляла. И перед этим два дня прогуляла.

А где и с кем гуляла – ни черта от нее не добьешься… Сидит и опять хлопает своими огромными желтыми глазищами да улыбается виновато. И видно ведь, что никакого раскаяния нет, а есть одна только насмешка – когда, мол, отстанешь от меня с воспитанием… И хоть криком кричи, хоть слезами горестными залейся – ничего Соньку не возьмет. И нет никакой гарантии, что назавтра опять школу не прогуляет, что не подхватит с утра ее подружка Маринка бродить по весенним улицам… И ладно бы вдвоем гуляли, ведь нет! Быстренько у этих «гуляльщиц» мальчишеская компания образовалась и научила всему плохому, чему учат мальчики-хулиганы таких вот дурочек… А ты бегай, разыскивай ее в подворотнях! Нервничай! А утром, совсем без нервов, надо на работу идти, день-деньской глаза таращить, не выспавшись… И крутить в голове одну и ту же надоедливую мысль – за что ей такое наказание? У других дети как дети, а у нее с Сонькой – сплошная война без надежды на победу…

Роза Федоровна на этой почве даже с Маринкиной матерью подружилась, с такой же бедолагой Елизаветой Романовной. То есть поначалу она была Елизаветой Романовной, а потом стала просто Лизой. Тоже растила Маринку одна, без мужа. Тоже в свое время пережила тяжкий развод и такие же тяжкие годы адаптации после развода. И тоже втайне считала себя виноватой в том, что по этой причине упустила Маринку… Впрочем, эту больную тему Роза Федоровна в общении с Маринкиной матерью старалась не трогать. Потому что это была ее тема, сугубо личная и горестная. А женское горе, как известно, одинаковым не бывает, у каждой женщины оно горше других свою песню поет. Каждая считает, что уж ее-то предали по-особенному жестоко, не так, как других…

Иногда Розе Федоровне казалось, что она до сих пор плавает в той реке, у которой нет берегов, ни правого, ни левого. Уж семь лет после развода прошло, а она все плавает. И даже на обычное плавание это состояние не похоже, а будто тело ее тащит по дну течение, бьет об острые камни… Вроде и умереть пора без воздуха – под водой же! – а не умирается никак. Движется перед глазами жизнь, но в ней она не участвует, просто механически продолжает что-то делать. Ходить с работы и на работу, в магазин за продуктами, обед-ужин готовить, Соньку воспитывать… Может, Сонька оттого и бежит из дома, что у нее не мать, а пловчиха ни живая, ни мертвая…

Зато Роза Федоровна по минуткам, по секундам помнила тот день, когда от нее ушел Сонькин отец. Ушел так, будто они с Сонькой для него умерли. Уехал в другой город, ни разу и никак больше не проявился. Сама она его не искала – сил не было. Откуда они возьмутся, если тебя тащит по дну реки и бьет об острые камни и воздуху в тебе нет? Так и тянула Соньку одна. Это в материальном смысле – тянула. А в душевном да человеческом не вытянула, выходит. Упустила. Слишком глубоко нырнула под воду в тот проклятый день, когда муж объявил о своем решении. А может, не сама нырнула, может, это он ее под воду столкнул.

Да, что же было в тот день… А ничего такого и не было. День как день. Обыкновенный. Счастливый. С утра ничего не предвещало, даже погода была хорошая, ни жарко, ни холодно, в самый раз. Можно было прогуляться после работы, да она домой торопилась, нагруженная сумками с продуктами. И радовалась, что купила кусок отличной свежей баранины и сейчас навертит по-быстрому котлет. Муж так любит котлеты из свежей баранины… С тушеной капустой… А еще ему надо обязательно рассказать, что на работе у нее намечается сокращение и что она тоже под него скорее всего попадает… И что начальница злится по этому поводу – не знает, кого оставить, а кого уволить. И что ее можно понять… А если даже начальница ее решит под сокращение подвести, то это ведь не так и страшно, правда? Можно и дома посидеть на хозяйстве…

Она все рассказывала мужу, до самой последней мелочи, – так уж повелось с первого дня. Выворачивала всю себя до донышка, ничего за душой не оставляла. Он и сам ее к этому приучил, и бывало, сердился даже, если подозревал, что образовались у нее некие свои душевные тайны. Поначалу, в первые годы замужней жизни, он даже с каким-то сладострастием копался в ее душе, вытаскивая на свет все, что можно вытащить. И мелкие детские обиды, и переживания по поводу смерти матери и новой женитьбы отца, и тайны первых робких влюбленностей… Так и получилось потом, со временем, что стала она для него полностью прочитанной книгой, от корки до корки. Ни одно слово, ни одна мысль ей самой не принадлежала. Казалось бы – что в этом плохого? Единение мыслей, единение душ, все в общий семейный костер… А только на самом деле никакого единения не было – она это потом поняла. Он в тот костер только ее душу бросал и грелся, вот этой ее отдачей и грелся, а сам ничего туда бросать не спешил. Одним словом, забрал ее всю, ничего своего не осталось. А ей нравилось, да! Отдавала свою душеньку добровольно, еще и нравилось!

А он будто ждал, когда от нее самой ничего не останется. Когда ее душа будет ему только принадлежать. Ждал, чтобы выбрать момент и исчезнуть из ее жизни… А ее саму бросил, как ненужный хлам, больше ни на что непригодный!

Да, в тот вечер она успела-таки навертеть да пожарить бараньи котлетки. Еще и радовалась, что дорогой муж на работе задерживается. Вдруг раньше придет, а ужин еще не готов? А когда пришел, долго не могла понять, о чем он таком говорит…

– Роза, я от тебя ухожу. Собери мои вещи, я прямо сейчас ухожу. Ты слышишь меня, Роза?

– Да, слышу… Тебе две котлетки положить или три? Я сделала с румяной корочкой, как ты любишь… Такая баранина попалась хорошая, просто наисвежайшая! Правда, я хотела свинины добавить в фарш, чтобы нежнее было, а потом подумала, что не надо…

– Роза! Ты слышишь меня или нет? Сядь, посмотри на меня! Ну же?

– Да, я слышу, слышу… Так две котлетки или три?

– Сядь! Сядь, я сказал! Отойди от плиты!

Наконец она услышала, как раздраженно и резко звучит его голос, и фраза «я от тебя ухожу» наконец дошла до ее сознания. Особенно больно было где-то в левой части груди, и не хватало воздуху, и невозможно было ни одного слова произнести… Да и не надо было ничего произносить, потому что достаточно было глянуть любимому мужу в лицо… В его злые глаза… Ставшие в одночасье не просто злыми, а ненавидящими. Презирающими. Отторгающими. Даже какая-то брезгливость в них была, будто он больше ни минуты не мог находиться с ней рядом, дышать одним воздухом…

– Я ничего из дома не возьму, Роза, только свои личные вещи. Квартиру я оставляю тебе и дочери. Все. И не ищи меня, не надо. Так будет лучше. Ну, чего ты молчишь? Я надеюсь, ты меня поняла наконец?

Она странно повела головой – то ли кивнула, то ли хотела показать: нет, мол, совсем ничего не поняла… Ну почему, почему она ничего не понимает? Всегда ведь его понимала с полуслова, с полувзгляда…

– Ты хочешь у меня что-то спросить, да, Роза? – напряженно сказал любимый муж. – Ты хочешь спросить, буду ли я поддерживать отношения с дочерью, правильно?

На сей раз она кивнула. Будто согласилась с ним – да, именно это я и хочу спросить. Хотя ничего такого спрашивать и не думала. То есть вообще никаких вопросов задавать не собиралась. Какие такие вопросы, если ни жить, ни дышать от страха не можешь…

– Так вот что я хочу сказать насчет нашей дочери, Роза… Вряд ли я смогу поддерживать с ней полноценные отношения. Дело в том, что я уезжаю жить в другой город… Это очень, очень далеко отсюда… Ты для нее придумай что-нибудь соответствующее потом. Ну, чтобы психику не травмировать. Детская память как пластилин, что вылепишь из нее, то и получишь… Нет, я не говорю, что совсем отказываюсь помогать… Буду помогать, конечно. Как смогу. А когда Соня вырастет, пусть сама решит, будет поддерживать отношения с отцом или нет. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать… Я иду собирать вещи, Роза. Ты поняла, надеюсь, что на квартиру я не претендую?

Роза удивилась его словам, сказанным не без гордости – вот, мол, какой я благородный. Квартиру жене и дочери оставляю. Но ведь и без благородства эта квартира ей принадлежит… Двухкомнатный кооператив – ее наследство после смерти родителей… Любимый муж к ней сюда жить пришел. Вместе со своим любопытством к ее прошлой жизни. К ее маленьким тайнам. К ее женским секретам. К ее физиологии. К ее душе, наконец. К душе, которую забрал себе полностью. Да, о ней можно сказать – полюбила его всей душой. Преподнесла ее на тарелочке с голубой каемочкой. На, бери. Вот он и взял…

Муж ушел, а Роза опустилась на дно реки. Поплыла. Вся остальная жизнь происходила там, на берегах, а она плыла. Люди смотрели на нее, будто она тоже живет на берегу, но Розато знала, что это не так… И никому про себя ничего не рассказывала. Надо было жить, вернее, притворяться живой, надо было растить Соньку. А рассказать про свою беду кому-то очень хотелось… Но, как оказалось, некому было. Время ее всепоглощающего замужества уничтожило всех подруг, и родственников тоже практически не осталось – два месяца назад умерла тетка в деревне, отписав ей дом, и надо было еще собраться да в ту деревню поехать, чтобы оформить все документы. Да и зачем ей дом в деревне – одной? Разве что продать, но много из этого предприятия не выручишь…

Однажды вместе с ней в подъезд зашла незнакомая женщина, но поздоровалась так, будто они были давно знакомы. Роза глянула на нее удивленно, ответила на приветствие с дежурной улыбкой. А женщина быстро пояснила:

– Я ваша новая соседка, квартира этажом ниже… Меня Лидой зовут.

– Очень приятно. А меня – Розой.

– Какое красивое имя… Цветущее…

– Да какое там… – грустно улыбнулась Роза, отводя глаза.

Они вместе поднимались по лестнице – новая знакомая Лида впереди, Роза сзади. Вдруг Лида остановилась и обернулась всем корпусом к Розе, как бы преграждая ей дорогу, и заговорила быстро:

– Вы извините меня, конечно, что я лезу не в свое дело… Просто хочу спросить… У вас, наверное, случилось что-нибудь, да? Что-то очень плохое?

– С чего вы взяли? – натужно улыбнулась Роза.

– Так видно же… Я часто с вами здороваюсь, а вы каждый раз отвечаете так, будто сильно этому удивляетесь… Будто впервые меня видите…

– Да? Что ж, тогда простите мне мою рассеянность. Я в последнее время и впрямь немного не в себе… Хожу и ничего не вижу вокруг…

Роза поняла, что сейчас разрыдается, некрасиво, навзрыд, прямо на лестничной клетке. Увидела это и новая знакомая Лида и проговорила быстро:

– А хотите черешневого компота, а? Холодненького? Я только сегодня банку открыла! Пойдемте, я вас угощу! Тем более мы уже пришли!

Роза кивнула и сглотнула горький слезный комок. Вовсе она не хотела никакого черешневого компота, но, если бы не кивнула, точно бы разрыдалась. А Лида тем временем достала из сумки ключи и уже шагнула к своей двери, открыла ее быстро, крикнув куда-то в глубь квартиры:

– Вадик, это я! Вернее, это мы с тетей Розой! Она этажом выше живет!

Потом Лида обернулась к ней, энергично махнула ладонью:

– Заходите, Роза! Заходите, с сыном вас познакомлю!

Вадик оказался белобрысым тихим мальчишкой примерно одного с Сонькой возраста. Вышел в прихожую, кивнул ей вежливо, только что ножкой не шаркнул. Пока она снимала обувь, Лида спросила у сына быстро:

– Ты голодный небось?

– Нет. Я поел.

– Разогревал?

– Конечно, мама. И посуду потом помыл.

– Молодец… Иди к себе, мы с тетей Розой на кухне посидим.

– Какой он у вас послушный мальчик… Даже посуду помыл… – удивленно произнесла Роза, глядя в спину уходящему Вадику. – А мою Сонечку и не допросишься что-нибудь сделать… И дома ее не удержишь… Никакого сладу с ней нет!

– Да ваша Сонечка – просто прелесть! Такая живая, такая прыгучая вся! А красавица какая – глаз не оторвешь! Я даже Вадику своему говорила – посмотри, мол, какая девочка… Пойди, познакомься… Да только где там! Слишком уж он у меня стеснительный! Да, вашу дочку я уж давно заприметила!

– Правда? А когда вы к нам сюда переехали?

– Так уж два месяца как… Я ж вам говорю – чуть не каждый день с вами здороваюсь, а вы каждый раз удивляетесь и будто вздрагиваете от неожиданности… И я каждый раз думаю – у этой женщины какое-то большое горе случилось… Ходит как в воду опущенная.

– Да, Лида, у меня случилось. Вы правы. Именно так – в воду… От меня ведь муж ушел…

– Тю! Тоже мне, нашла горе! Что ж теперь, жизнь свою отменить из-за этого? Лечь да помереть? Да щас, ага! От меня вон тоже муж ушел, да еще и квартиру заставил разменять! Была хорошая большая квартира в центре, а теперь мы с Вадиком оказались в этой двушке! Хорошо хоть, район не самый плохой! Вот это горе так горе, если уж смотреть на эту ситуацию именно с горестной стороны! А ты! Я так понимаю, ты ж в своей квартире с дочкой осталась?

– Да… Он ушел и ничего не взял. Только свои вещи.

– Молодец. Порядочный, стало быть. А мой все до последней ложки-плошки делил… И все время еще приговаривал – мне, мол, тоже ведь жить надо… А я что? Я согласилась. Надо так надо. И без него с Вадиком проживем и нового добра наживем, подумаешь! И ты не горюй! Ой…

А это ничего, что я на «ты» перешла? Мы вроде с тобой одногодки…

– Да, ничего. Так даже лучше. А ты своего мужа любила, Лида?

– Конечно, любила. Какой ни есть, а честно любила. С любовью-то оно всегда проще замужем жить, тут не поспоришь.

– А когда он ушел… Как ты это пережила? Если любила?

– А знаешь, мне некогда было переживать, я разменом квартиры занималась. Если бы в переживания ударилась, вмиг бы ослабела, и он бы в свою пользу жилье разменял… И оказались бы мы с Вадиком совсем на выселках. Оно нам надо? Нет, я оптимистка на этот счет, я на переживания не согласна. Чем больше переживаешь, тем хуже себе делаешь. Вот ты, я смотрю, совсем пропадаешь… Ходишь, еле ноги передвигаешь да в землю глядишь… Ведь так?

– Да, Лида. Пропадаю. Мне кажется, он ушел и душу мою с собой унес… Я не знаю, как это все правильно объяснить, но… Я так его любила, так любила…

– Да брось. Не любила ты его, Роза. У любящего душа всегда прирастает, а не утекает в любимого. Любящий счастлив своей любовью и душу любовью кормит. А ты не любила вовсе, ты жертва самая обыкновенная… Ведь жертва любить не умеет. У жертвы забирают, она отдает. Еще и радуется возможности отдавать. Ведь так?

– Ну да… Так… Но мне от этого не легче теперь…

– Так оно понятно, что не легче! Сама виновата, что ж! Надо всегда саму себя для себя оставлять, как бы ни любила! Чтобы потом не пропадать! И видеть, кого полюбила-то, глаза открытыми должны быть! Здоровый эгоизм – это признак здоровой психики, между прочим! Так умные-то люди говорят!

– А ты видела, кого любила?

– А как же! Он ведь у меня был из тех… Которые по природе всего один шар имеют…

– Не поняла… Какой шар?

– Да это я уж и не помню, от кого слышала… Но, видать, не глупый человек эту историю придумал…

– Что за история, Лид? Расскажи…

– Ну, не совсем история, а как бы рассуждение такое, что ли… Суть его состоит в том, что природа каждого мужика при рождении награждает определенным количеством шаров. Если расщедрится, то много шаров дает, если не очень, то мало. А кому и вовсе один малюсенький шарик сунет, размером с теннисный мячик… И вот они потом ходят по жизни с этими шарами, как могут. Кто-то в одном месте все свои шары оставляет, то есть живет в одной семье, с одной женой до конца своих дней. Кто-то к другой бабе уходит, но несколько шаров на старом месте держит, то есть ни дети, ни бывшая баба без помощи и поддержки не остаются. А кто-то уходит и все свои шары на новое место несет, и старой семьи для него будто уже и не существует. Поняла?

– Ну да, приблизительно… Мой муж, наверное, все свои шары с собой унес… Нам с Соней ничего не оставил…

– А я думаю, у твоего тоже один маленький шарик за душой был, потому он ничего и оставить вам не мог. Выходит, он в этом и не виноват, и обижаться тебе не надо. Ушел со своим маленьким шариком в другое место, а если нечего ему было оставить, так он и твое еще прихватил… Оттого и душа у тебя будто замороженная. Оттаивать тебе ее надо, восстанавливать как-то. Поняла?

– Да, поняла… И впрямь очень похоже на правду… А твой муж, стало быть, тоже свои шары с собой унес?

– Да куда там – шары! Я ж тебе говорю, у него тоже как раз тот самый случай… Тоже всего один шарик природой был дан, бедолаге. Я ведь у него вторая жена была, теперь его уже к третьей понесло… Нечего ему было для меня оставить, совсем нечего. И для Вадика тоже. Его ж пожалеть за это надо… Вот я и жалею. И ты своего тоже пожалей.

– Да как, как жалеть-то? Если он пустое место после себя оставил? И душеньку мою тоже с собой прихватил!

– Да перестань ты так про душеньку свою говорить, господи! С тобой она осталась, никуда не делась! Ее только отогреть малость надо, а ты не можешь! И вообще, если будешь так говорить – большую беду накликаешь! Горе ведь туда и стремится, где душа прореху имеет! Правда, перестань, что ты… Давай я тебе еще компоту налью…

– А знаешь, Лида… Вот поговорила с тобой, и легче стало, правда.

– Ну что ж, я рада… Значит, будем дружить по-соседски?

– Да… Обязательно будем…

Скоро их дружба переросла во что-то большее, почти родственное. Роза словно почувствовала под ногами опору, жить стало легче. Вот только всплыть все равно не могла. Ногами шла по дну реки. Хорошо хоть, об камни не билась…

Потом к их дружбе присоединилась еще и Лизочка, Маринкина мама. Может, потому, что Лизочка стала им подругой по несчастью – от нее тоже муж ушел. Да и проблем с детьми стало прибавляться – Сонька и Маринка уже начали вовсю куролесить, и они часто втроем – Роза, Лида и Лиза – бегали туда-сюда по району, разыскивая девчонок. Роза и Лиза плакали, а Лида выговаривала им сердито:

– Да как можно было так детей распустить, не понимаю! Да были бы они моими детьми, я бы им пикнуть не дала, по струночке бы ходили! Да вы только посмотрите на моего Вадика, его же из дому погулять не выгонишь! А ваши что творят, а?

– Да отстань, Лид, и без тебя тошно… – отмахивалась Маринкина мать, утирая слезы. – Чего уж теперь-то, после драки кулаками махать…

– Правильно говоришь, раньше надо было думать! – не унималась возмущением Лида. – Не надо было много свободы давать! Сами виноваты – развели материнскую демократию! Ах, Сонечка, ах, Мариночка! Вот они вам теперь и выдают сексуальную революцию! Ищи теперь ваших малолеток по чердакам да подъездам! У меня мой Вадик в этом плане вот где сидит… – потрясала она кулаком. – Погодите, еще в подоле вам принесут, ага!

– Ой, да замолчи ты… – испуганно шмыгая, косилась на воинственную Лиду Маринкина мать. – Может, перебесятся еще… Просто у них сейчас возраст такой – беспокойный…

– Ага, а у моего Вадика не возраст, что ли? Он ведь дома все время сидит! Без моего разрешения никуда не сунется!

– А может, в этом тоже ничего хорошего нет… – подала свой голос Роза. – Что хорошего может быть в такой инфантильности… Так и просидит около твоей юбки всю жизнь…

– Ну да! Зато у ваших гулен все отлично, ага! Они около ваших юбок не сидят! Вот мы и бегаем, и разыскиваем их по району!

– Не хочешь, Лид, не разыскивай! – вдруг огрызнулась Лиза, и Лида присмирела вдруг, проговорила тихо:

– Да что ж я вас брошу, что ли… Вы ж мне как родные, роднее и некуда…

Так и жили, поддерживая друг друга и все больше прирастая друг к другу одинокими бабьими судьбами. Все проблемы решали вместе и стол к празднику накрывали вместе. Штаб-квартирой для дружеских посиделок стала квартира Розы, потому, может, что Сонька из всех детей была самой беспокойной, самой проблемной. Учиться не хотела, переползала кое-как из класса в класс. И никакие уговоры, никакие материнские слезы на нее не действовали. Роза, глядя на нее, лишь вздыхала горестно – упустила девчонку, мой грех… Сначала мужа боготворила, потом ходила как в воду опущенная…

А Маринка к последним школьным годам вдруг одумалась, стала налегать на учебу. Лиза ходила вокруг нее на цыпочках, нарадоваться не могла. Даже боялась проговорить вслух свою радость, только поглядывала с сочувствием на Розу, когда та жаловалась на Соньку. Впрочем, Роза на нее не обижалась. Она бы, наверное, так же стала отгораживаться, что ж. Да только Сонька все равно ей таких перспектив не давала.

После школы Сонька и Маринка вообще разошлись в разные стороны. Маринка поступила в Финансовый институт, Сонька влюбилась крепко, бесповоротно и практически без надежд на счастливый исход. Уж как ее угораздило – неизвестно…

Избранником Соньки оказался взрослый мужик по имени Виктор. Роза увидела однажды, как Сонька садилась к нему в машину, как он галантно открывал перед ней дверцу, как поддерживал под локоток… Ничего себе такой мужичок, при костюме, при галстуке, модно стриженный. Роза поначалу даже обрадовалась – может, это и есть Сонькина судьба? А что, одумается девчонка, замуж выскочит, детей нарожает… Пусть хоть так, чем по кривой дорожке пойдет…

Но не тут-то было. Виктор был женат. Имел крепкую семью, двоих детей, устроенную со всех сторон жизнь с хорошей квартирой, дачей, машиной. И должность имел хлебно-чиновничью в городской префектуре. Спрашивается – зачем с сопливой девчонкой связался, голову ей морочит? Да просто так, для разнообразия жизни. Хотя и это было бы ничего, не самая большая беда, если бы Сонька так не влюбилась… Почти до умопомрачения. До полной потери контроля над собой. Будто тяжелую болезнь перемучивала.

Роза видела, как она страдает. Как ждет его звонка. С какой тоской выглядывает в окно – не подъехала ли его машина… Так и промучилась полгода, пока Виктор не устроил ее в префектуру. Взял к себе секретаршей. Сонька была на седьмом небе от счастья…

А потом обнаружилось, что Сонька беременна. И что было делать, как проблему решать? На аборт Сонька ни в какую не соглашалась, да Роза и не настаивала… Пришлось собирать у себя срочный совет, пока Соньки дома не было…

– Нет, что она думает вообще? Неужели думает, что своей беременностью этого Виктора испугает? – возмущенно вопрошала Лида, будто Роза могла ей что-то на это возразить. – Конечно, не испугает! Он что, дурак, из семьи уходить из-за какой-то залетевшей соплюхи? Да теперь этого Виктора и не поймаешь с поличным… Скажет, знать ничего не знаю… Нет, не испугает она его своей беременностью!

– Ну почему же не испугает? Как раз это она и может… – задумчиво проговорила Лиза, поднося к губам чашку с чаем. – Вот пойдет и напишет на него жалобу, и попросят этого Виктора с его теплого места… Действительно, а кто будет разбираться – виноват, не виноват? Если есть заявление, значит, реагировать на него как-то надо! А самая лучшая реакция в этих случаях – увольнение. Нет человека – нет проблемы.

– Нет, на испуг этих чиновников не возьмешь… – задумчиво мотнула головой Лида. – У них там знаешь какая круговая порука… Один за всех, все за одного! Скажут, мол, что это частное дело и что надо частным образом разбираться, а не заявления всякие писать…

– Так что же тогда делать-то, девчонки? – тихо вопрошала Роза, глядя на «девчонок» поочередно. – Она ведь не в себе со своей любовью, она думает, что этот Виктор тоже ее любит… Что он вот-вот жену свою бросит да на ней женится! А он ей просто голову морочит, только и всего!

– А ты, Розочка, к нему домой сходи, там и расставь все акценты! Я думаю, после этого он живенько твою Соньку бросит! А там, глядишь, и все остальные проблемы сами собой рассосутся!

– Это беременность, что ли, сама собой рассосется? – насмешливо уставилась на нее Лида. – Ты чего говоришь-то, Лизок?

– Нет, не рассосется. Может, и родит Сонька, что ж. Зато успокоится. Материнские заботы, они, знаешь, быстро в чувство приводят… А Виктор этот пусть алименты платит, и больше от него ничего и не требуется! Да я думаю, он и сам захочет как-то откупиться…

– А что… Может, это и правда выход… А, Роза? Как думаешь? Может, и впрямь стоит вот так – раз, и рубануть топором! И заявиться тебе с этой проблемой к нему домой! А?

– Ой, не знаю я… – робко улыбнулась Роза. – Страшно мне как-то…

– А хочешь, я с тобой пойду? – решительно предложила Лида. – Уж я ничего не испугаюсь, ты ж меня знаешь! Это ты будешь стоять да блеять, как перепуганная овца, а я все скажу, как надо! Давай?

– Ну хорошо… Давай попробуем, что ли… Только ты не сразу на людей накидывайся, ладно? Надо же как-то по-человечески, аккуратно все изложить…

– Не боись, Розочка, прорвемся! В конце концов, мы за правдой идем, а не подачки клянчить! Если сумел девчонку с ума свести, то и отвечать должен, как полагается!

Их праведный поход в лоно семьи Виктора закончился трагически. Закончился тем, что Сонька закатила скандал и ушла из дома в неизвестном направлении. Роза ее искала, но Сонька будто сквозь землю провалилась. Даже пришлось в милицию заявление на розыск нести, но там только руками развели – а что вы хотите, мамаша, ваша дочь уже совершеннолетняя, где хочет, там и проживает… Воспитывать надо было нормально, мамаша…

Потом Роза не помнила, как жила. Не жизнь была, а сплошная тревога за Соньку. Где живет, как живет… Еще и беременная, с токсикозом… Что ест, ходит ли в консультацию… Ведь ни одной весточки Сонька о себе не давала, так на мать обиделась! Потом через десятые руки узнала как-то, что вроде этот Виктор комнату ей снял… Жива, значит, и то хорошо.

Тревоги ее закончились в одночасье звонком в дверь. Открыла и увидела Соньку с кульком в руках… Поначалу и не поняла, что это за кулек такой, потом дошло – ребенок же, господи! Картина, как говорится, маслом, вполне классическая! Дочь в подоле принесла, принимай, мамаша!

Сонька смотрела на нее так, будто совсем не чувствовала себя виноватой. Даже наоборот, с напором смотрела. Чего, мол, застыла на пороге, дай пройти…

– Мам, я к тебе прямо из роддома, надо бы какие-то пеленки-подгузники организовать, а? Давай, мам… А то у меня времени совсем нет…

– То есть как это – времени нет? – тихо удивилась Роза, принимая из рук Соньки кулек.

Отогнула край протертого байкового одеяльца, глянула в личико внучке… Хорошенькая. На Соньку похожа. Вот заворочалась, личико скукожилось… Сейчас плакать будет, наверное…

– Мам… Там, в пакете, детская смесь есть. Приготовишь, ладно? Там ничего сложного, на пакете все написано… Она хорошо ест… У меня молока так и не появилось, в роддоме сказали, что смесью кормить можно.

– Она? Девочка, значит?

– Ну да… А я разве сразу не сказала?

– Нет… А как назвала-то?

– Розой…

– Как?!

– Да Розой, говорю же! В честь тебя! Ну а теперь давай прощаться, мам… Мне уходить надо…

– Куда? Куда уходить? С ума сошла?

– Нет, со мной все в порядке. Я за любимым человеком иду, мам. Вернее, уеду. Виктора в другой город переводят, ну и я за ним…

– Он что, с женой развелся? Вы вместе едете?

– Нет, не развелся. Он едет с семьей. Но я все равно с ним… И не говори мне ничего больше, мам, тебе этого не понять! Я без него жить не могу!

– А без ребенка можешь?

– Без ребенка могу. Прости, что ж теперь поделаешь, если я такая… Если я так умею любить… Тебе не понять, мам. Ну все, я пошла… А вы тут оставайтесь – Роза с Розой… Только не надо меня разыскивать, ладно? Я потом сама о себе дам знать, когда все устроится… Я ведь все равно с ним рядом буду, мам… Все, все, не говори больше ничего! Я ушла, все… В другой город уеду…

Сонька поспешно шагнула к двери, а Роза так и осталась стоять посреди комнаты. Почему-то эхом звучали в голове последние Сонькины слова – «в другой город уеду»… Где-то она их уже слышала… Ах, да! Это же любимый муж так говорил, когда с ней прощался: в другой город, мол, уеду. Стало быть, дежавю, вот оно что. Надо же, как Сонька со своим отцом исчезли из ее жизни одинаково. Судьба у нее, что ль, такая – пережить предательство близких?

Очнулась, когда маленькая Роза заверещала в руках, и пришлось положить ее на диван и распеленывать дрожащими руками.

И в этот момент с ней произошло что-то. Будто вынырнула наконец из своей бесконечной реки, с жадностью вобрала в себя воздух… И легче стало, и силы появились выбраться на берег. Еще глоток воздуха, еще…

Да, надо жить дальше. Надо перепеленать Розу. Надо готовить смесь, потом кормить… Много, много теперь всего надо. И с работой что-то решать надо, ведь завтра с утра надо выходить на работу… Хотя какая теперь работа, господи? О чем это она? Но с другой стороны – жить на что? Как жить без зарплаты?

А надо как-то. Ничего не поделаешь, началась новая жизнь. В которой они теперь вдвоем. Две Розы, большая и маленькая…

* * *

С работы Розе Федоровне все же пришлось уволиться. Но этого обстоятельства она не испугалась – казалось, в голове заработал четкий калькулятор, как она может устроить свою нынешнюю жизнь.

Во-первых, надо дом продать, который завещала ей тетка. Деньги небольшие, но на полгода скромной жизни хватит. Вопрос – как продать… Туда же ехать надо, заниматься вопросом. Но этот вопрос вдруг решился сам собой – однажды она достала из почтового ящика письмо… В нем подруга тетки предлагала купить дом и хлопоты по продаже брала на себя. Просила только прислать нотариально оформленную доверенность на сделку. Роза Федоровна помнила эту теткину подругу и тут же набрала номер ее телефона, который был указан в письме. Поговорили они весьма душевно, и о це-не сговорились вполне приемлемой, и через месяц Роза Федоровна получила свои деньги за дом. А тут еще и халтурка хорошая подвернулась – вечерами в школе полы мыть. Благо что школа рядом, в соседнем дворе. А за маленькой Розой в это время Лидочка посулилась присматривать, за что ей Роза Федоровна была страшно благодарна. Тем более вовсе это и не трудно было, потому как Розочка была на редкость спокойным ребенком, не плакала, даже когда подгузник был мокрым насквозь. Это обстоятельство даже несколько тревожило Розу Федоровну – отчего ребенок не плачет? Не требует, чтобы его на руки взяли? Неужели такая кроха чувствует, как бабушке трудно нести бремя полной и безоговорочной материнской ответственности, и боится потревожить бабушку своими младенческими потребностями? Она даже поделилась с подругами своими переживаниями на этот счет, но Лидочка только отмахнулась сердито:

– Да не сочиняй, что ты! Тоже мне, психоаналитик нашлась… Просто спокойный ребенок, вот и все! Радоваться надо, а ты на пустом месте проблемы придумываешь!

Лизочка же подумала и произнесла тихо:

– А мне кажется, Роза в чем-то права, Лид… Я где-то читала, что дети еще в материнской утробе все понимают и все чувствуют. Они же в этом посыле энергии растут, который от матери идет… Говорят, когда матери ребенок не нужен, то он даже не плачет, когда рождается. А если плачет, то будто извиняется – простите, мол, что я все же на свет появился…

Роза после этих слов тихо заплакала, а Лида сердито махнула в сторону Лизы рукой. И перевела разговор в другую сторону:

– А я, Лиза, твою Маринку вчера видела, едва узнала! Такая деловая стала, холеная, как с обложки журнала! Ее какой-то мужик из машины около дома высадил… Что, замуж, поди, собралась? А ты от нас этот факт скрываешь?

– Да какой замуж, ей еще учиться два го-да… – отмахнулась Лиза и почему-то грустно вздохнула.

И добавила так же грустно:

– Боюсь я, она вообще никогда замуж не соберется…

– Это почему же? – хором спросили Роза и Лида, переглянувшись.

– Да потому… Она сама так говорит. Хочу, говорит, для себя жить, хочу карьеру построить… Не надо мне, говорит, никакого мужа, и детей не надо… А еще говорит, что нынче это модно…

– Что модно? В одиночестве куковать? – удивленно уточнила Лида.

– Да нет… При чем здесь одиночество? Модно жить не по стереотипу, а отталкиваясь исключительно от своих потребностей. А потребность жить семейной жизнью есть не у всех. И способность тоже. Это она так рассуждает, Маринка… А мне, девочки, страшно становится, когда она так рассуждает…

– Так скажи ей, чтобы с ума не сходила! Что глупости это все! – рубанула ладонью воздух Лида. – Разве можно бабе одной всю жизнь прожить? Да у всякой бабы в крови должна быть заложена природная сверхзадача – гнездо свить да детей родить! Пусть без мужа, но гнездо с птенцами обязательно должно быть, как без этого! Ишь, умная нашлась – для себя жить! Будто гнездо с птенцами – это не для себя!

– Ага… Вон, одна уже птенца своего бабке подкинула и улетела… – мотнув головой в сторону Розы, тихо проговорила Лиза. – И в твое гнездо, Лидочка, того и гляди чужая птица прилетит да свое гнездо в гнезде вить начнет… Вот тогда и запоешь, для себя надо жить или не для себя…

– Нет, мой Вадик тогда женится, когда себе на квартиру заработает. Я ему так и сказала, и он со мной вполне согласился, – уверенно парировала Лида.

– Ну да, ну да… Вот так пойдет и прям заработает, ага… Квартиры, они ж нынче на дороге валяются… – насмешливо ответила Лиза.

И неизвестно, чем бы закончился этот спор, если бы в него не вмешалась Роза, исполнив, как всегда, функцию миротворца:

– Девочки, не ссорьтесь! Обеих в угол поставлю! Давайте лучше чай пить, я же манник сегодня испекла! Сейчас я стол к чаю накрою…

Метнувшись на кухню, она тут же вернулась в комнату, тихо и удивленно спросила:

– Ой, а откуда у меня в холодильнике столько продуктов? Я и не заметила, как вы…

– Откуда, откуда… Зайчик принес! – весело откликнулась Лиза, и по ее веселости Роза Федоровна поняла, что это Лизиных рук дело.

– Ой, Лизочка… Ну что ты… Опять ты…

– Да ладно, устроила тут плач Ярославны, подумаешь! Все путем, Розочка, вместе мы сила! Лидка вон целыми вечерами с малышкой сидит, пока ты в школе полы драишь, а я что, рыжая, что ли? Я тоже тебе помогаю… И буду помогать…

Раз в неделю с меня полный набор продуктов в холодильник, и не надо вот мне этого… Такого вот лица виноватого да неловкого не надо мне… Поняла?

– Ой, девочки… – без сил опустилась на стул Роза Федоровна. – Ой, что бы я без вас делала…

– А мы бы что без тебя делали, а? – погладила ее по плечу Лида. – Ты ж нам, по сути, больше даешь, чем мы тебе… Ты нам даешь возможность почувствовать себя дающими… А это, знаешь, тоже дорогого стоит, свою какую-то значимость ощущать, хоть и такую мало-мальскую…

Когда маленькая Роза пошла в школу, Роза Федоровна вышла на пенсию. Другой работы, кроме мытья школьных полов, у нее так и не было – Роза росла болезненным, хилым ребенком, в детсад отдавать ее было жалко. И потому пенсионные деньги, хоть и небольшие, были очень кстати, и жить стало легче. Еще и от Соньки приходили редкие денежные переводы. Роза Федоровна радовалась этим весточкам – не столько деньгам, сколько факту присутствия Соньки в их жизни. Да и вообще… Если деньги шлет, значит, жива. Значит, работает где-то.

А однажды Сонька вдруг позвонила – в день рождения Розы маленькой. Хотя та уж не такая и маленькая была – аккурат десять лет исполнилось, первый юбилей, можно сказать. Роза Федоровна сунула ей к уху трубку, прошептав испуганно – это мама, Розочка… И стояла рядом, пока девочка напряженно вслушивалась в далекий материнский голос. И переживала страшно – может, не стоило этого делать, не травмировать лишний раз ребенка? А то что же получается… Не было мамы и не было, а тут раз – на тебе…

Но все обошлось, как ей тогда показалось. Роза вежливо сказала в трубку «спасибо» и протянула ее бабушке. Но в трубке уже слышались короткие гудки – Сонька отключилась… Потом, конечно, были еще от нее звонки, но уже по другому поводу…

К шестидесяти годам три подруги как-то незаметно управились со своим пенсионерским статусом. Из Лизы получилась пенсионерка счастливая, из Лиды наоборот. Оно и конечно, хорошо было Лизе! Маринка окончила институт, ринулась делать карьеру да хорошие деньги зарабатывать, и так вся ушла в это занятие, что напрочь отвергла замужество и детей. Нет, были у нее мужчины, конечно, но, как выражалась сама Маринка, были они исключительно для удовольствий, которые позволялись вне карьеры и денег. Не хотела Маринка брать на себя ни один вид зависимости, сама себе такую жизнь выбрала. Лиза сначала огорчалась, а потом приняла выбор дочери, тем более что и благодаря этому жила очень даже неплохо. Жила, ни в чем себе не отказывая, ездила на выделенные Маринкой субсидии на дорогие курорты, получала полное удовольствие от своей пенсионерской свободы. Утоленная пенсионерка, одним словом! Редчайший случай, ни дать ни взять!

Лидочкино же неутоленное пенсионерство было как раз таки случаем вполне обыденным. Да, Вадик рос мальчиком очень послушным и не доставлял Лиде хлопот, но… Из этого послушания вырос вполне себе объяснимый инфантилизм, который всегда и всем бывает понятен, кроме родной матери. Понятен он был и Маргарите, невестке Лидочки. Только зачем эта Маргарита замуж за Вадика пошла? И зачем поселилась в квартире мужа, и зачем двоих детей родила… Жила, будто все кругом ей были обязаны, с вечной претензией к мужу и свекрови. Сама же на работу не торопилась, досиживала со вторым ребенком положенные по закону три года. Спрашивается – зачем сидеть, если бабушка вполне может с внуками справиться? Зачем целый день сталкиваться лбами на крохотной кухне малогабаритной двушки?

Лидочка разрывалась, добывая средства на пропитание своей большой семьи. Подрабатывала консьержкой в соседнем «богатом» доме, ходила на рынок, покупала продукты. Вадик воспринимал такую мамину жизнь как должное, к материнской жертвенности ведь быстро привыкают. Сам он зарабатывал мало, никак не мог себе места найти, везде были начальники плохие, или контора плохая, или все вместе было никуда негодное. Так и переходил с места на место, нигде не сумев зацепиться. Маргарита фыркала, выражая мужу свое презрение, Лида страдала, подсознательно чувствуя свою вину… И все больше превращалась в жертву, которой помыкают, от которой требуют, которой вечно недовольны. По сравнению с жизнью Лизы ни о какой радости не могло быть и речи…

– Представляете, девочки, она даже посуду за собой не моет… – жаловалась Лида «девочкам», то бишь Розе и Лизе. – Говорит, будто бы я все равно буду недовольна, как она ее вымоет… Когда это я недовольна была, а?

– Конечно, ты будешь недовольна, это уж к бабке не ходи! – безжалостно резала правду-матку Лиза. – Ты ж сама всегда первой за все хватаешься, впереди паровоза бежишь! Вот твоя Маргарита и сделала такой вывод – исключительно в свою пользу, заметь!

– А что мне, на месте сидеть да на грязную посуду смотреть? Мне не трудно, я все сделаю! Слава богу, я в силе еще!

– Во-о-о-т… Вот… В этом вся собака и зарыта – я, мол, сама, мне же не трудно… Так если ты сама и тебе не трудно, зачем она будет суетиться? Ты ж сама всю инициативу на корню обрубаешь, вот в чем дело. Тебе все самой надо, и никак иначе! Потому что и впрямь считаешь, что другие хуже тебя сделают! А что твоей невестке после этого остается? Только на диване лежать, да сериалы смотреть, да мужа своего грызть, что мало денег приносит и на свою квартиру заработать не может. Вот и получается, Лидок, что в твоей семье все гармонично сложилось, у каждого свое место… И тебе твое место очень даже нравится – все брать на себя и параллельно возмущаться, что никто ничего не делает…

– Да, тебе хорошо говорить, Лиз… Ты живешь как сыр в масле катаешься, за Маринкиной-то спиной… А мне приходится пошевеливаться да бегать туда-сюда, и что еще остается, если из моего Вадика ничего путного не получилось? Не мужик, а амеба какая-то… Жена на него орет, а он и ответить ничего не может…

– А помнишь, Лид, как ты укоряла нас с Розой, что мы своих девчонок неправильно воспитываем? Что свободы им много даем? А своего Вадика в пример ставила – и послушный он у тебя, и дома сидит… И что из твоего воспитания получилось, а?

– Так Роза, вон, своей Соньке тоже много свободы давала… Теперь одна внучку воспитывает…

– Ну, Роза со своей Сонькой – это другой случай… Не показательный…

Роза Федоровна только вздыхала, слушая подруг, и думала о том, что и впрямь ее случай не показательный. Она-то сама находилась будто в промежутке между неудовлетворенной жизнью Лидочкой и счастливой Лизочкой. И помощи ждать неоткуда, и сердиться да жаловаться не на кого. Вроде и есть дочь как потенциальная помощница, и вроде как нет ее совсем… А вместо нее – дорогая внучка Розочка, которую еще растить да растить… А как растить, если годы уходят? На какие деньги обуть-одеть, да чтобы не хуже, чем у других? Нынче ведь модные тряпочки на девчонок недешевы… Вон как они одеваются, совсем соплюшки еще, а глядишь, и дух захватывает! И хорошо еще, что Лизина Маринка некрупная по природе, и все подаренные Маринкой «на бедность» вещички можно как-то на Розочку подкроить… Там шовчик прострочить, там рукавчик обрезать… Никто и не догадается, что с чужого плеча. Да и разве оно чужое, оно ж Маринкино! Она иногда и совсем новые вещи отдает! И вообще, что бы она делала без помощи подруг, ставших практически родными?

Роза Федоровна снова вздохнула и только сейчас заметила, что диалог Лиды и Лизы иссяк, что они смотрят на нее вдвоем, будто ждут чего-то. А чего ждут, интересно? Чтобы она подтвердила, что ее случай и впрямь не показательный?

– Роз… А от Соньки что, совсем никаких известий нет, да? – осторожно спросила Лида, навалившись полной грудью на стол.

– Да есть, есть известия… – нехотя созналась Роза, отводя глаза. – Вчера только Соня звонила… Так редко звонит, что пугаюсь прямо… Потом долго в себя прийти не могу…

– И что у нее на этот раз? Плохие новости, что ли?

– Нет… Не знаю… Хорошие, наверное. Все-таки она увела из семьи своего Виктора, сейчас вместе живут. Вот объясните мне, ради бога, что это за любовь такая, чтобы столько лет своего добиваться, а? Чтобы ребенка своего бросить и забыть напрочь? Она ведь даже никогда не спросит, как там Розочка… Будто не она мне в подоле принесла, а я сама себе Розочку родила… Вот и сейчас тоже… Поздравь, говорит, меня, мама, мы с Виктором ребенка ждем! Так радостно сообщила мне эту новость, вы бы слышали!

– А ты что, не рада? – удивленно спросила Лида.

– Да рада я, рада… Но я ж не о том сейчас… Я о том, что Розочка-то их ребенок тоже, между прочим! Общий ребенок! Соня – мать, а Виктор – отец! Неужели у них у обоих ни в голове, ни в сердце ничего не шевельнется, а? Это ж кого я воспитала, а, девочки?

– Ну, она ж тогда молодая была, когда Розу тебе оставила… – неуверенно возразила Лида, глядя куда-то в сторону. – Материнский инстинкт еще не проснулся… А Виктор этот и вообще Розочку никогда не видел… А если они все-таки предложат Розу к себе забрать, ты вот так возьмешь и отдашь, что ли?

– Нет. Нет, конечно. Ни за что не отдам. Что ей там делать? Да и не уживется она у них… Вон она какая нелюдимка растет…

Роза и впрямь росла нелюдимкой. Не потому, что сердито глядела на людей да на свет божий. Скорее она стеснялась глядеть. Тихой была, как мышка, прятала умные грустные глаза за стеклами очков. Ни с кем особо не дружила, в школе держалась особняком. Училась хорошо, но у доски отвечать не любила – сразу становилась косноязычной, и сжимались от смущения худенькие плечики, и дрожащая ладошка тянулась к дужке очков. Зато весь класс дружно списывал у нее домашние задания, и Роза тихо радовалась в этот момент – это было практически ее триумфом. А еще она успевала решать не только свой вариант на контрольных работах, но и соседний тоже, иногда и себе в ущерб, и это обстоятельство вызывало глубокое недовольство у классной руководительницы Натальи Петровны.

– Роза! У тебя совсем самолюбия нет! Так же нельзя, Роза! Это что же, твоя бабушка тебя в таком возмутительном альтруизме воспитывает? Вот я поговорю с ней, пусть завтра в школу придет…

После похода к сердитой Наталье Петровне Роза Федоровна встретила у подъезда Лиду, и вместе они зашли к Лизе.

– Лизочка, она мне такие обидные вещи сейчас говорила… Что я совершаю преступление в отношении Розочки, представляешь? Что я неправильно ее воспитываю… А еще она спрашивала, почему Розочкина мать не принимает участия в воспитании… Вот что я могла ей ответить, а? И как это я неправильно ее воспитываю, а?

Бывшая в гостях у матери Маринка немедленно встряла в разговор, то есть не дала ни Лизе, ни Лиде ответить на испуганные вопросы Розы Федоровны.

– Конечно, учительница права! Какое тут может быть воспитание – три бабки на одного ребенка? И ни одного внятного воспитателя?

Да она у вас даже в детсад не ходила, тетя Роза! Вы ж ее при себе держали, как царь Кощей держит золото в сундуке! Где она могла научиться коммуникабельности, по-вашему? У трех бабушек с их суждениями времен очаковских и покоренья Крыма?

– Ну, мы ж не всегда бабками были, чего уж ты так… – обиженно молвила Лиза, с укоризной глядя на дочь. – Я и сейчас, между прочим, бабкой себя не считаю! И Роза – какая она тебе бабка? И Лида… Да нам еще и шестидесяти пяти нет, какие мы тебе бабки? Да сейчас даже пенсию только в шестьдесят три года станут давать, так что до этого возраста все женщины у нас – молодые! И ты давай… Против решения нашего правительства не особо выступай! Раз объявлено в государстве продление молодости, значит, и нам не пристало на старость ссылаться! Чтобы я больше не слышала от тебя про времена очаковские да покоренье Крыма, поняла?

Роза Федоровна с Лидой переглянулись и хохотнули сдержанно, а Маринка вдруг стушевалась, проговорила уже более спокойно:

– Ну, простите, если обидела… Я ж просто образно выражаюсь… Но все равно, как ни крути, а воспитатели из вас никудышные. А Розка в вашей среде выросла, разговоры ваши слышала… Потому и ведет себя, как маленькая пенсионерка. Ей бы самое время из дома сбежать да похулиганить, а она сидит, домашние задания делает!

– Еще чего – похулиганить! – замахала руками Лиза. – Бедной Розочке и Сонькиного хулиганства хватило! Нет уж, пусть лучше домашние задания делает! Так как-то спокойнее, знаешь ли!

– Да ладно, мне-то что… – пожала плечами Маринка, быстро глянув на часы и тут же заторопилась: – Ну все, мам, я побежала… Позвони завтра, как долетишь, ага?

– Позвоню, позвоню… – все еще обижаясь, ворчливо проговорила Лиза.

– А куда это ты летишь опять, а? – полюбопытствовала Лида, когда Маринка ушла. – Вроде недавно только с Мертвого моря вернулась…

– Да когда – недавно! – кокетливо улыбнулась Лиза. – На Мертвом море я в сентябре была, а сейчас конец ноября! Уже два месяца прошло!

– Ну да… Это, конечно, долгий срок… Хотя чего тебе какие-то сроки, ты ж у нас молодуха, как только что выяснилось!

– Ну и не бабка! Я, между прочим, еще мужским вниманием пользуюсь! Знаешь, как за мной на Мертвом море один еврей ухаживал? Да за мной в молодости так никто не ухаживал, если на то пошло! А я его ухаживания не приняла…

– А чего ж не приняла-то? Чего так оплошала?

– Так ему уже глубоко за семьдесят… Хотя он ничего такой, приятно интеллигентный… Между прочим, он из Бостона. Зовут Лазарь Моисеевич. Каждый год в сентябре на Мертвое море летает.

– Что, и в номера звал, поди?

– Звал… Но я ж говорю – не пошла.

– Да отчего ж? Ты же у нас молодуха!

– Ну, молодуха не молодуха… А ходить по номерам в моем возрасте тоже как-то не комильфо, согласитесь…

Роза Федоровна хмыкнула, глянула на Лиду… И дружно расхохотались втроем, снимая напряжение от неловкой темы. Потом Роза Федоровна проговорила тихо:

– А может, Маринка и права, не знаю… Может, я и впрямь веду себя с Розочкой, как царь Кощей… Но вы ж понимаете, девчонки? Однажды обжегшись на молоке, потом и на воду дуешь…

– Ой, да не переживай ты так, Роза, я тебя умоляю! – махнула рукой Лида, вздохнув. – Подумаешь, учительница что-то тебе там сказала… Сама-то она поди соплюха еще, эта учительница?

– Ну да… Молоденькая совсем…

– Ну, я ж говорю, что яйца курицу не учат! Да тебе, наоборот, памятник при жизни надо поставить, что ты внучку в детдом не спровадила, а на ноги подняла да воспитала! Да если только вспомнить, как ты ее растила. Как она болела, как ты ее по врачам возила да путевки в санатории выпрашивала… И все одна, одна…

– Почему же одна? Вы всегда рядом со мной были, девочки… И помогали всегда… Да если бы не вы… Да я бы…

– Ну ладно, давай еще реветь возьмись, ага! – сердито проговорила Лидочка, глядя исподлобья на Розу Федоровну. – И вообще, надо тему закрыть, все уже выяснили! Давай-ка мы лучше молодуху нашу проводим в новое путешествие, напутствие ей дадим! Слышь, молодуха?

– Какое еще напутствие? – осторожно спросила Лиза, понимая, что следует ожидать нового подвоха с Лидиной стороны.

– А такое… – коварно улыбаясь, проговорила Лида. – Знаешь, как у нас шеф на работе говорил каждой бабе, которая в отпуск уезжала?

– Ну?..

– Он поднимал бокал и всегда произносил одну и ту же короткую фразу – не жмись! Вот и ты, стало быть, Лизок… Не жмись! И помни, что ты по нынешнему исчислению всего два го-да пенсионерка! Соплюха ты еще пенсионерская, вот ты кто! А мы уж с Розой, не имея возможности путешествовать, будем за тебя радоваться! Правильно я говорю, Роза?

– Правильно, Лидочка… Только мне домой пора. Розочка уж меня заждалась, наверное… Беспокоится… И ведь я точно знаю, что она меня ждет и никуда из дома не уйдет! Я думала, это хорошо, а выясняется, что неправильно… Вот и ломай теперь голову, что правильно, что неправильно!

– Да чего теперь ее ломать-то, Розочка! Уж что выросло, то выросло… Теперь надо просто дальше жить, и все! Обратно не перевоспитаешь! Ну ладно, пойдем, если уж так торопишься… И мне тоже домой пора…

* * *

Бабушки дома не было, и Роза чувствовала, как поднимается в душе тревога. Что там наговорила ей классная руководительница, неизвестно… Наверняка пугала тем, что бабушка ее неправильно воспитывает. А ей, между прочим, волноваться нельзя, сразу давление поднимается. Вот где она сейчас, интересно? И позвонить нельзя, вон он, телефон, в прихожей на тумбочке лежит. Вечно бабушка его забывает с собой взять…

Роза отошла от окна, вздохнула тяжко. Надо бы отвлечься на что-нибудь, чтобы не мучиться ожиданием. В комнате прибрать, что ли? Но чего там прибирать, и без того все чисто, все убрано… У них вообще всегда в квартире чисто, бабушка говорит, так жить легче. Когда все отчищено, отмыто, отстирано и отглажено и по своим полочкам разложено. Вроде и жизнь получается такая же – по полочкам разложенная. И на душе тоже порядок образуется. И чтобы вся жизнь шла по порядку… Утром овсянка на завтрак, потом школа, потом обед, потом уроки делать… А вечером с бабушкой сериал смотреть. И никаких поздних гуляний с подружками, потому что бабушке волноваться нельзя. Да и нет у нее подружек… И на гулянья тоже никто не зовет… Какие могут быть гулянья, если она… такая? Которая ни в одну тусовку никогда вписаться не сможет? Попросить домашку списать – это пожалуйста, но чтобы за свою сойти… Это уж извините-подвиньтесь. Да она уж привыкнуть успела… И ничего страшного, между прочим, жить можно…

Хотя, если честно, хотелось бы видеть себя другой. Такой, например, как Нелка Петровская, первая красавица в классе. И тоже с модной прической, и в модных рваных джинсах… Она однажды даже предложила бабушке – давай мне модную стрижку сделаем! Каре такое, чтобы сзади коротко, а спереди длинно! На что бабушка сделала жалкое испуганное лицо и прошептала, почти задыхаясь: что ты, Розочка, что ты… Такие волосы остричь, жалко же… Тебе так идет, когда ты их назад забираешь и в хвост завязываешь… А на висках вьюнки легкие остаются…

Да, остаются. Но зачем ей эти вьюнки? Она с ними похожа на бабушкин портрет в молодости… А с другой стороны – пусть будут вьюнки, если бабушке так хочется. Зачем ее огорчать? Чтобы опять давление поднялось, что ли? Говорят, если у человека совсем высокое давление поднимется, он и умереть может… Нет-нет, лучше не думать, не пугать себя этой ужасной мыслью! Потому что если бабушки не станет, то никто ее больше и любить не будет… А это так страшно, когда некому тебя любить! Совсем – некому!

А еще она, дурочка, однажды у бабушки про рваные джинсы спросила. Не в том смысле, что такие хотела бы, а в том, как бабушка к этой моде относится. И потом чуть не рассмеялась, когда услышала ответ… Оказывается, бабушка считала, что девчонки ходят в рваных джинсах от бедности! Это, оказывается, у них матери такие ленивые – не могут ребенку штаны аккуратно зашить! Ну вот как ей объяснишь, что это мода такая? Никак и не объяснишь…

Ну, да и ладно. Обойдется она без модных причесок и без рваных джинсов, лишь бы бабушка ее по-прежнему любила. А любит она ее очень сильно. Так сильно, что иногда чувствовала, как пробегала волна тепла, и так хорошо становилось… И не думалось ни о чем плохом…

О том, например, что ее может забрать к себе мама. Да, у нее была где-то мама, и от этого факта так просто не отобьешься! Мама иногда, очень редко, звонила бабушке и требовала дочку, то бишь ее, Розу, к телефону. И надо было брать трубку и отвечать на мамины строгие вопросы, обливаясь холодным потом от страха. Потому что в голосе мамы не было никакого тепла, а было что-то другое… Недовольство было, что ли. Недовольство тем, что у нее есть дочь, которую она бросила. Все в жизни хорошо у мамы, но, черт возьми, где-то есть дочь, которую она бросила! И дочь в этом виновата, да! Что вовсе не претендует на материнскую любовь, не просится жить к матери, что отвечает сухо-испуганно на ее вопросы! И ждет, когда эта пытка закончится…

Когда можно будет снова безбоязненно окунуться в бабушкино тепло… Неправильно это все, наверное, и так быть не должно. Но что делать? Уж как есть, так есть… У любви иногда очень причудливый выбор…

И вообще, жизнь у нее прекрасно складывается! Ей хорошо с бабушкой, да! И хорошо чувствовать себя в школе белой вороной! А эти покушения на дружбы-тусовки, на всплески желания выглядеть как все… Это ведь, по сути, вовсе неинтересно. Гораздо интереснее вечер с книгой провести… Сколько еще хороших книг можно за свою жизнь прочитать – с ума сойти! Это ли не настоящее счастье? Счастье, конечно!

А одета она вовсе не хуже всех, между прочим. Они ж просто не понимают, те, кто над ней подсмеивается. Тетя Марина хорошую одежду ей отдает, качественную. Строгие офисные костюмчики, белые блузочки, узкие юбки-карандаши. А еще очки тети-Маринины, делового стиля… Правда, они уже из моды вышли. Да и сама подаренная тетей Мариной одежка смотрится на ней… Как бы это сказать… Не к месту, что ли. Тетя Марина худенькая, подтянутая такая, как струна – не зря же регулярно тренировками занимается. А она совсем не подтянутая, даже рыхловатая самую чуточку. Но этой чуточки достаточно, чтобы ощущать себя некомфортно в строгой одежде. На тете Марине белая блузка сидит как влитая, а у нее грудь обтягивает… И все время есть опасение, что между пуговками на груди ткань разъезжается неприлично. И приходится прижимать локти к бокам и съеживать плечи, и со стороны в этом положении она наверняка смотрится нелепо… И бабушке об этом не скажешь, потому что откуда у нее деньги возьмутся другую блузку купить? С деньгами у них все время беда… Нет, пусть уж лучше она будет нелепо выглядеть, чем у бабушки что-то просить. И даже наоборот, нахваливать будет эту тети-Маринину блузку да узкую юбку, чтобы бабушке приятное сделать.

Правда, однажды Нелка Петровская спросила у нее насмешливо: ты почему так по-старушечьи одеваешься, а? Тебе ж совсем не идет… Бабка заставляет, что ли? Ты ей скажи – хорош надо мной издеваться, бабка! Я ж посмешищем на общем фоне выгляжу!

Надо было ответить этой Нелке что-нибудь резкое – мол, не твое дело, но она только улыбнулась жалко и пожала плечами. Получилось, что подыграла. Получилось, что и впрямь ее бабушка заставляет. И что издевается, да. Потом долго не могла сама себе простить эту жалкую улыбку. Но что делать – смелости не хватило поставить Нелку на место…

Где бы ее взять, смелости этой? Так ее не хватает! Иногда и на уроке хочется руку поднять и ответить, потому что лучше других знаешь, как надо ответить, но сидишь, сжавшись, и боишься, боишься… Вот спросил бы кто-нибудь – чего боишься-то? А она и сама не знает чего! Может, того, что на нее весь класс будет смотреть? На такую… В белой блузке, в юбке-карандаше и в очках? Смотреть, как она кукожится в этом во всем, потому что все по-другому одеты? Или вовсе тут не в одежде дело, а в ней самой? Сидит проклятый страх внутри, не дает жить нормально…

– Да это пройдет с возрастом, не переживай! – однажды принялась ее успокаивать тетя Марина, когда заставила примерить очередную порцию своих одежек. – Это называется – страх публичных выступлений. А вообще, тебе к хорошему психологу попасть не мешало… Хочешь, я с твоей бабушкой поговорю?

– Ой, не надо с бабушкой, теть Марин… Это же дорого, наверное… У бабушки и без того треть пенсии на лекарства уходит…

– Понятно. Тогда сама справляйся, что ж. Преодолевай в себе этот страх. И вообще… Думай о том, что ты в своем классе самая умная! Что ты столько книг за один месяц прочла, сколько ни одна твоя одноклассница и за всю жизнь не прочитает! Не стесняйся того, что ты среди них белая ворона, а гордись этим! Транслируй свою гордость в пространство, поняла? Потому что к нам относятся соответственно тому посылу, который мы транслируем…

Она попробовала транслировать. Не получилось. Может, потому, что гордости в ней никакой нет. Даже перед зеркалом репетировала «трансляцию» – все равно не получилось. Самой смешно стало. Стоит вся надутая, напряженная, аж прыщи на лбу покраснели… Еще и бабушка подглядела случайно ее упражнения, спросила тревожно:

– Что ты, Розочка? Почему так сердито на себя в зеркало смотришь? Не нравишься сама себе, да? Брось и не придумывай даже… Ты у меня красавица, ты у меня умница, каких свет не видывал… И характер у тебя золотой, и душа добрая… А у кого душа добрая, того счастье само находит, и в зеркало смотреть не надо! Вот поступишь в институт, выучишься, потом замуж выйдешь… Все у тебя будет хорошо, кровинка моя!

Роза улыбнулась невольно, вспомнив этот бабушкин монолог… И снова подошла к окну – ну где она ходит так долго? Может, к тете Лиде сходить, спросить? Или к тете Лизе? Наверняка у них засиделась… Да, надо сходить…

Пошла в прихожую, сунула ноги в туфли, мельком глянула на себя в зеркало. Лицо встревоженное, губы сжаты, брови сведены к переносью. Боже, как неуютно внутри… Как страшно чувствовать потенциальное одиночество и мучиться ожиданием…

О! Вроде шаги на лестнице! Ура, ключ звякнул в замке! Пришла, гулена! Ну, сейчас ты у меня получишь выволочку…

– Бабушка, это что такое, а? – грозно встретила она на пороге опешившую Розу Федоровну.

– Что, Розочка? Что случилось? Почему ты такая сердитая?

– Ты почему опять без телефона ушла? Сколько раз я тебя просила – бери с собой телефон! Опять забыла, да?

– Ой, забыла… Надо же, растяпа какая… А ты меня потеряла, да?

– Конечно, потеряла!

– А мы у Лизочки засиделись, заговорились… Я и не заметила, как время прошло!

– Ну, это понятно, что вы засиделись. Как соберетесь, так вас и не развести в разные стороны! Как маленькие, честное слово! А я тут с ума схожу, между прочим! Вот уже искать тебя пошла!

– Ах ты, моя хорошая… Потеряла, искать пошла…

Роза Федоровна даже всхлипнула от умиления, глядя в сердитое лицо внучки. Подумала на миг – а ведь никто никогда в жизни ее не искал… Ни муж любимый, ни дочь… Не нужна она им была, своей жизнью жили. А внученьке она нужна, стало быть. Боже, счастье-то какое. Да за такое счастье можно любые трудности перенести, и безденежье, и гипертонию проклятую возрастную, и выволочку школьной учительницы… Чего она понимает, учительница эта? Неправильно она внучку воспитывает! Да ты сама доживи до такой внучки, глупая ты учительница, а потом меня учи, что к чему да зачем…

Потом они долго пили чай на кухне, и Роза делилась с бабушкой впечатлениями от недавно прочитанной книжки. В библиотеке взяла. Фицджеральд Фрэнсис Скотт. «Загадочная история Бенджамина Баттона».

– Ой, а я вроде такое кино смотрела, Розочка… По телевизору как-то показывали… Но до конца не досмотрела, уснула…

– Так давай посмотрим, бабушка? Я найду на компьютере…

– Давай! Очень даже интересное кино, а главное, я хоть до конца досмотрю, узнаю, чем там все завершилось!

– Да ничем и не завершилось, бабушка… Чем такой сюжет мог завершиться, когда человек не вперед, а назад свое время отсчитывает? Очень грустно все завершилось…

– Ладно, не рассказывай, а то мне неинтересно смотреть будет!

Они сели рядышком в Розиной комнатке, голова к голове, смотрели фильм. Изредка отпускали реплики. Единение их было счастливым и немного трогательным, и в который уже раз Роза Федоровна подумала – нет, не права эта Розочкина классная руководительница… Все у них в семье хорошо, и Розочку она правильно воспитала… А если даже неправильно, то Розочка сама потом разберется, что правильно, что неправильно. Главное, надо бы жить дольше, не умирать. Обратного отсчета времени, как у Бенджамина Баттона, у нее точно не будет. Нет, нельзя ей умирать, нельзя оставлять Розочку одну…

* * *

После окончания внучкой школы перед Розой Федоровной встал вопрос – что же делать дальше. Хотелось бы со специальностью конкретной определиться, чтобы спокойная эта специальность была да относительно хлебная. Как ни крути, а годы идут, болезней старческих прибавляется, и придется потом Розочке самой о себе думать… Но лет пять в здравом уме и какой-никакой физической силе вполне еще можно продержаться, пока Розочка институт окончит…

Сама Роза хотела учиться на библиотекаря. Даже на день открытых дверей сходила в университет культуры, где есть такая специальность. Но Роза Федоровна сомневалась в выборе внучки. С одной стороны – специальность хорошая, а с другой стороны – какой уж тут особенный хлеб? Так и просидит всю жизнь с книжками, считая копейки… И, конечно же, состоялся у Розы Федоровны по этому вопросу с подругами большой совет, как же без этого. И неожиданно вскрылись другие стороны вопроса, о которых Роза Федоровна как бы и не задумывалась.

– Ну, и где она на этом факультете себе мужа найдет, а? – строго вопрошала Лизочка, рассматривая на ногтях свежий маникюр. – Там же одни девчонки учатся, что ты!

– Правда? И мальчиков совсем нет? – задумчиво уточнила Роза Федоровна.

– Нет, конечно! Странная ты какая! Ты когда-нибудь в своей жизни видела мужчину библиотекаря?

– Нет, не видела… Да я и в библиотеку мало ходила, как-то не до книжек мне было, знаешь…

– Так и я там не часто бывала. Зато совершенно точно знаю, что мужчину там днем с огнем не сыщешь. Сама подумай, чем это обстоятельство для Розочки обернется? Хочешь, чтобы она в девках всю жизнь просидела, да? Где еще можно себе мужа найти, если не в студенчестве? Нет, не надо туда Розочку отправлять, надо, чтобы в институтской группе парней много было, а девчонки чтоб в дефиците были. Вот тогда…

– Но Розочка сама хочет на библиотечное отделение! А может, это ее призвание, как я буду ей что-то другое советовать, а? Да еще по такому сомнительному принципу, как наличие мальчиков в студенческой группе?

– Ну, знаешь ли… Это ты по тем еще правилам рассуждаешь, которые в нашей молодости были установлены! Главное, чтобы по призванию идти, и никак иначе! А молодые сейчас по-другому рассуждают, для них это самое призвание уже не на первом месте стоит… Особенно для девчонок… Потому что они давно уже смекнули, что удачное замужество надежнее всякого призвания.

– Да не слушай ее, Роза! Пусть поступает, куда хочет! Пусть и на библиотекаря выучится, тоже хорошо! Главное, чтобы ей самой нравилось! – будто бы в пику Лизочке рапортовала Лидочка. – А замужество от нее никуда не уйдет, подумаешь, какая проблема… Тем более рядом с институтом культуры военное училище расположено! У меня одна знакомая дочку за военного выдала, теперь не нарадуется! Девчонка была бедовая, того и гляди, по кривой дорожке пойдет, а теперь по струночке ходит, мужнины команды слушает! Чем плохо-то, а?

– Ну, ты сравнила нашу тихую Розочку с какой-то там… Которая по кривой дорожке! – тут же возмутилась Лизочка. – У нашей Розочки все дорожки прямые, никакие команды ей не нужны! Еще чего!

– Девочки, не ссорьтесь… – тихо вздохнув, прошелестела со своего места Роза Федоровна. – Лучше посоветуйте что-нибудь конкретное. Кем вы Розочку представляете? Если не библиотекарем, то кем?

Лиза и Лида замолчали, задумались глубоко. Потом Лиза проговорила осторожно:

– Вообще-то эта специальность для Розочки – самое то, конечно… Тем более ей самой нравится. И на бюджетное место она точно поступит, баллов аккурат должно хватить…

– Да, она по тем предметам, которые там по баллам считают, вроде хорошо преуспела, – согласно кивнула головой Роза Федоровна. – Да, все вроде хорошо складывается, будто само собой… Но зарплата же, девочки! Все же еще и в зарплату упирается, вот в чем дело! Не хочется ведь, чтобы она всю жизнь копейки до зарплаты считала!

Лида молчала, внимательно слушала подруг. Потом рубанула воздух ладонью, проговорила сердито:

– А знаете, о чем я сейчас подумала, девочки? Нет, все же не надо ей идти на библиотечный! Что она там не видела, а? Всю жизнь книжную пыль глотать? И впрямь копейки считать?

Да, она сама туда хочет… Но мало ли куда она хочет? Нет, надо что-то более основательное в качестве специальности рассматривать… Финансовый институт, например. Экономический факультет. Там всяких специальностей много, что-нибудь все равно подойдет!

– Ты что, ренегатка! – подняла в изумлении брови Лизочка. – Сначала одно говоришь, потом другое! Вон бедную Розу совсем с толку сбила!

– Так в Финансовый институт всегда конкурс большой… Ей не поступить на бюджетное… – вяло возразила Роза Федоровна, с испугом глядя на Лиду.

– Значит, на платное пусть поступает! Лучше пять лет помучиться да платить, чем ребенку кое-какое бесплатное образование дать!

– Да я бы согласна помучиться, Лид… Но ты ж знаешь мое положение – где я столько денег найду? На работу меня сейчас никто уже не возьмет…

– А Сонька на что? Пусть она раскошеливается, в конце концов! Мать она или ехидна? Если сама не захочет – заставь! Ничего-ничего, не обеднеет! А то ишь, затихарилась, будто не она родила, а ты сама себе Розочку в капусте нашла! Звони, вызывай ее сюда, пусть тебе в глаза поглядит! Так-то лучше будет!

– Ой, да не буду я ей звонить, что ты… – испуганно отмахнулась Роза Федоровна. – Живет своей жизнью, и ладно, и пусть…

– Вот вся ты в этом и есть, жертвенница-смиренница! На таких, как ты, всю жизнь и ездят! Ничего для себя потребовать не можешь! Да Сонька и не ценит твой подвиг, и не надейся!

– А я и не надеюсь… – грустно покачала головой Роза Федоровна. – И даже не претендую нисколько… Наоборот, я Соньке благодарна за Розу. Она моя радость да отрада на старости лет.

– А Розе от этого легче, что она отрада на старости лет? Ей жить дальше надо, судьбу свою обустраивать надо, замуж выходить, в конце концов. И профессию хорошую получить.

Пусть и на платном обучении. Так что давай зови Соньку, решай вопрос. И пожестче решай, а то она опять махнет хвостом – и поминай как звали. Поняла?

– Поняла, Лидочка, поняла. Я подумаю над твоим предложением, да…

Вовсе Роза Федоровна не собиралась думать над Лидиным предложением, просто так сказала, чтобы отвести в сторону эту тему. Но, видать, сказанные обманные слова имеют свою энергию, и все с ними не просто…

Сонька приехала вдруг сама, без всякого вызова. Просто однажды раздался звонок в дверь, и Роза Федоровна открыла и обомлела от неожиданности. Даже поздороваться не могла, не то что родную дочь к сердцу прижать. Отвыкла, наверное, от нежных материнских чувств за все время Сонькиного отсутствия. А может, все чувства, какие у нее были не растрачены, вылились на Розочку, и тревожила ее теперь мысль – как-то Сонька встретится с дочерью, не обидит ли чем…

Сонька тем временем переступила порог, повела плечами, сбрасывая с них короткую кожаную курточку. Осталась в длинном, до пят, синем платье – видно, что дорогом. Да и вся Сонька была такая… дорогая. Ухоженная, изысканно пахнущая, вальяжная.

Оглядев прихожую, Сонька улыбнулась грустно:

– Надо же, ничего не изменилось… Даже обои те же самые…

– А чего их менять-то? Мы тихо живем, обои царапать некому… – невпопад проговорила Роза Федоровна, опасливо оглядываясь на дверь Розиной комнатки.

Сонька уловила ее взгляд, спросила шепотом: – Дома?

– Дома… Где ж ей быть-то… Сидит, занимается… Завтра последний экзамен сдает. Иди, погляди хоть, какая дочка у тебя выросла!

– Ты меня сейчас упрекаешь, что ли, мам?

– Нет. Я тебе предлагаю поздороваться с дочерью, если уж приехала.

– Нет, ты меня упрекаешь, я же слышу!

Сонька повысила голос почти до опасливо слезных ноток, и Роза Федоровна испугалась – только бы Роза не услышала. Как бы там ни было, но она всегда приукрашивала внучке мать, чтобы не сложилось у Розочки чувства неполноценности по поводу своего странного сиротства. Мол, не бросила тебя мама, а оставила, потому что обстоятельства так сложились. Мол, хотела с собой в другой город увезти, да я тебя не отдала. Нам ведь хорошо с тобой вдвоем, правда, Розочка?

Хотя Роза Федоровна и понимала, что внучку не обманешь. Что во время коротких телефонных переговоров с матерью она стоит, как солдат на плацу, и трепещет – то ли от скрытой обиды, то ли от непонимания происходящего… А теперь нате вам – здрасте. Явилась мать во всей красе. И надо в глаза ей глядеть и не теряться…

– Я тебя ни в чем не упрекаю, Соня. Как случилось, так и случилось, – старательно спокойно произнесла Роза Федоровна. – И вообще, давай про наши с тобой взаимоотношения потом… А сейчас просто будь матерью, прошу тебя. Не пугай дочь.

– А я кто, не мать, по-твоему? – снова нервно спросила Сонька, ладонями подправляя локоны. И спросила вдруг тихо, совсем в другом тоне: – Как я выгляжу, мам? Нормально?

Ох, как хотелось Розе Федоровне поставить ее на место! Как хотелось бросить в лицо – да какая ж разница, доченька, как ты выглядишь? Ты что, женихаться сюда приехала, что ли? Или материнский инстинкт как-то определяется внешним видом?

Но сглотнула свое желание, прошептала сухо:

– Да иди уже… Знакомься… Не пугай ее только, ради бога… Сразу с объятиями не набрасывайся, дай попривыкнуть…

Сонька шагнула к двери, но она сама вдруг открылась, явив им и без того перепуганную Розу. Наверняка она слышала весь их короткий диалог, будучи в комнате. Дверь-то хлипкая. Не дверь, а название одно.

Неизвестно, кто из них оказался в большем смятении, мать или дочь. Только смятение это было разное: у Соньки любопытное, у Розы – испуганное до крайности. Будто мать затем только и приехала, чтобы схватить ее в охапку и увезти за собой в неизвестном направлении. И что там с ней произойдет – страшно подумать…

– Ну, чего ты? – старательно бодреньким голосом проговорила Роза Федоровна, улыбаясь. – Чего ты застыла, как соляной столб? Ничего такого особенного не случилось, вот мама твоя приехала…

Роза машинально кивнула, потом еще раз, потом еще… Словно китайский болванчик, которого тряхнули слегка. Лицо ее оставалось непроницаемым, но непроницаемость эта была вовсе не от неприятия происходящего, а от смущения и испуга, которые пока не могли пробиться на лицо соответствующими эмоциями.

На лице же Соньки явно читалось разочарование, хотя Сонька изо всех сил пыталась его не показать. Наверное, не соответствовала бедная Роза Сонькиным о ней представлениям. Качеством экстерьера подкачала. Маленькая, рыхловатая, в видавшем виды хлопковом домашнем костюмчике, с волосами, гладко зачесанными назад… Да и не в экстерьере даже и дело было, наверное. Просто отсутствовала в Розе напрочь та составляющая, которая свойственна юным девам, начинающим осознавать свою ценность именно по этому признаку. Когда дева взахлеб начинает рассматривать себя в зеркале, изгибаясь то так, то этак и примеряя на себя то одну легкомысленную тряпочку, то другую… И губы начинает вытягивать уточкой, и волосами трясти… Не было ничего этого в Розе, стояла перед матерью не юная дева, а застывший соляной столб, как только что сказала о ней Роза Федоровна. Плюс этот испуганный взгляд исподлобья…

– Ой, Розочка! У нас ведь к чаю ничего нет! Чем же мы маму угощать будем? Ты в магазин не сбегаешь, а? – пришла ей на помощь Роза Федоровна, словно на амбразуру бросилась. – Давай-ка, оденься по-быстрому, сбегай, подсуетись…

Роза кивнула, даже попыталась вежливо улыбнуться и выдавила из себя с хрипотцой:

– Да, я сейчас… Сейчас сбегаю… Переоденусь и сбегаю…

И тут же закрыла дверь, словно испугалась, что мать начнет отказываться от чего-нибудь к чаю. Роза Федоровна тронула дочь за плечо:

– Идем на кухню, не будем ей мешать…

Пусть в себя придет, ей время надо… Хоть немного времени…

Сонька кивнула, развернулась, медленно поплелась на кухню вслед за матерью. Села у окна молча. Потом огляделась вокруг себя:

– Где моя сумка, мам? Курить хочу…

– Не знаю… В прихожей, наверное. Где оставила, там и лежит.

Сонька подскочила, быстро пошла в прихожую, красиво размахивая подолом синего платья. Видно, что дорогого. Вон как вокруг ног ловко вьется, как у кинозвезды какой…

В это же самое время и Роза вышла из своей комнаты, одетая для похода в магазин. Черные брюки, строгая белая блузка навыпуск, наглухо застегнутая до самого горла. Увидела мать, съежилась, прижала локти к бокам. Неловко улыбаясь, сунула ноги в текстильные тапочки, призванные исполнять роль прогулочных туфель. Впрочем, никаких других у Розы и не было.

Роза Федоровна тоже выскочила в прихожую, выхватила из своей сумки кошелек, сунула Розе:

– Тысячную бумажку разменяй, мелочи не хватит, наверное… И хлеба еще возьми, бородинского! Ну и колбаски какой-нибудь, что ли…

Когда вернулись на кухню, Сонька с жадностью закурила, а через три затяжки вдруг спросила у матери:

– Почему она так одета странно? Вроде как не по возрасту… Ей это ужасно не идет…

– Что значит – не идет? Не понимаю я этого выражения – идет, не идет… Человек идет, и одежда вместе с ним тоже идет, вот и вся недолга!

– Да все ты прекрасно понимаешь, мам… Я уж и забыла, как ты умеешь все по-своему вывернуть, с прибаутками…

– Ну что ж, если без прибауток… Это Маринкины вещи, Сонь. Помнишь свою подружку, нет?

– Маринку? Помню, конечно. И как она живет? Замуж удачно вышла?

– Она не вышла замуж. И не собирается. Она успешную карьеру делает.

– И что, получается?

– Вполне. Квартиру себе хорошую купила, по заграницам ездит, и вообще, очень своей свободной жизнью довольна. И матери помогает, устроила ей обеспеченную старость. И нам с Розочкой тоже перепадает… Вон вещи свои Маринка отдает… Они почти новые, дорогие.

– Мам… Это что, опять камень в мой огород?

– Да какой камень, что ты… Нет у меня для тебя камней. Ты спросила, я ответила, только и всего. Мы дружим с Лизой, Маринкиной матерью, вот она и отдает вещи для Розы…

– А ты вроде с другой теткой дружила, из нашего дома… У нее еще сын Вадик был… Смешной такой, его в школе все ботаном дразнили…

– Почему – был? Он и сейчас есть. И Лидочка тоже есть. Она мне тоже очень помогает.

– Что, тоже вещи старые отдает бедной несчастной сироте?

– Нет. Вещи не отдает. Да и Роза вовсе не сирота, не говори так. Уж тем более ты этого не говори…

– Ну, давай, давай! Скажи еще – ты же мать-кукушка! Скажи, что подкинула тебе ребенка и поминай как звали!

– Я не понимаю, Сонь… Ты ругаться со мной приехала, что ли?

– Да больно надо… Это же ты меня упрекаешь, что моя дочь вещи с чужого плеча носит… Кстати, они ей вовсе не подходят, ну совсем не в ту степь, ну никак! Ты что, сама этого не видишь?

– Может, и не подходят. Со стороны виднее, Сонь. Но я другие вещи Розе купить не могу, моей пенсии едва-едва хватает, чтобы за коммуналку заплатить да еду скромную купить.

– И опять ты меня упрекаешь, мам. Я знаю, что виновата, что не помогала тебе, да… Но чем я могла помочь? Думаешь, у меня так много денег, чтобы помогать? У меня ведь тоже дети… Почему ты о других своих внуках не думаешь, а только и можешь что упрекать?

– Да не упрекаю я…

– Нет, упрекаешь!

– Ну хорошо, если тебе так больше нравится… Хорошо, доченька, я тебя упрекаю. Пусть будет так. Но только что от этого в нашем положении изменится? Ничего ведь не изменится, правда?

– Но ведь я предлагала Розу забрать, когда она в школу пошла! Ты сама ее не отдала, мама!

– Да, не отдала. Потому что Роза ко мне привыкла, а я к ней. Семилетнего ребенка не так-то просто вырвать из привычной обстановки, тем более такого ребенка, как Роза… Да, я не отдала! Но от помощи я тоже не отказывалась, Соня! Конечно, было бы лучше, если бы Роза носила другие вещи, но на какие деньги я их куплю? Неужели ты сама этого не понимала, доченька? Ведь ты ни разу даже не предложила мне никакую помощь, даже самую мало-мальскую…

– Мам, но ты пойми, у меня ведь тоже все не так просто… Я ж не работаю, у Виктора на шее сижу… И повторяю тебе, что у нас у самих двое маленьких детей…

– А Роза – не ваша с Виктором дочь?

– Да наша, наша… Но я ж тебе объясняю – я бы присылала денег, если бы могла! Но я не могу… У меня их просто нет… Вообще нет…

– Почему? Виктор не дает?

– Не дает. Он сам деньгами распоряжается. Ну, может мне на руки дать какую-то мелочь… Да я и не прошу… У него от бывшей жены тоже дети, он им помогает… У нас на этом семейные отношения и держатся, между прочим, что я ничего никогда не прошу… Я самая покладистая и преданная жена, наверное.

– Что, все еще любишь его? Все еще с ума сходишь?

– Что значит – все еще? Да, конечно, люблю! Любила, люблю и буду любить! Ну что делать, если я такая, мам? Ну что мне теперь делать…

Губы у Соньки затряслись, кончик носа покраснел, глаза наполнились влагой. Схватив сигарету, она прикурила нервно, сильно вдохнула в себя дым и даже задержала его внутри себя немного, надеясь таким образом остановить слезы. А когда выдохнула, проговорила вдруг тихо:

– А Розой я скоро сама займусь, правда… Скоро мы часто с ней будем видеться, и я постараюсь наверстать упущенное…

Роза Федоровна напряглась и хотела переспросить у дочери, что она имеет в виду под «часто видеться» и «наверстать упущенное», но не успела. В прихожей хлопнула дверь – Роза из магазина пришла.

Соня завертелась на стуле, ища, где можно затушить сигарету, и Роза Федоровна подставила ей быстренько блюдце, которое уже успела вымыть после предыдущей Сониной сигареты. Терпеть не могла запаха табака. Казалось, даже само блюдце впитало в себя гадкий запах, когда его мыла.

Роза остановилась на пороге кухни, протянула бабушке пакет:

– Вот, я все купила…

– Вот и хорошо, что купила! Сейчас будем чай пить! Садись вот сюда, Розочка, рядом с мамой…

Роза села на краешек стула, смущенно опустила глаза и вся напряглась будто, словно предстоящее семейное чаепитие было для нее сущей пыткой. А может, так оно и было в самом деле, кто знает? Разве оставленный матерью ребенок может разобраться в своих истинных чувствах? Он и сам не понимает до конца – то ли страстно ненавидит, то ли обиженно любит…

Соня протянула руку, зарылась пальцами в пышные кудрявые волосы Розы, завязанные, как обычно, в хвост на затылке. Роза еще более распрямила спину, еще более напряглась, будто ожидая, что мать сейчас дернет ее за хвост изо всей силы. Даже веки на глаза опустила, как больная птица, приготовившаяся к истязанию. Но Соня и не собиралась делать ничего такого… Просто играла волосами дочери, не замечая ее состояния.

– Какая у тебя грива роскошная, надо же… У меня такой отродясь не было… А почему ты так причесываешься, тебе нравится, что ли?

– Да… Мне нравится… – тусклым пришибленным голосом произнесла Роза, и сердце у Розы Федоровны зашлось от жалости. Ну вот чего приехала, спрашивается? Только девчонку мучить… Лучше бы совсем не приезжала…

– Да нет, тебе такой хвост не идет, тебе классная стрижка нужна! Знаешь, как хорошо твои волосы лягут в стрижку? Совсем картину изменят… И одеваться тебе надо по-другому, а не так, как бабушка советует… Вот погоди, я тебя всему научу! Скоро мы с тобой часто будем видеться, очень часто! Такую конфетку из тебя сделаю, сама себя не узнаешь!

Роза Федоровна обернулась от кухонного стола, где резала колбасу на бутерброды, внимательно глянула на дочь. С таким острым недоумением глянула, что Соньке пришлось нехотя объяснить:

– Мы ведь сюда возвращаемся, мам, в этот город… У Виктора на работе неприятности… Вот я поехала квартиру на обмен подыскать… А ты чем-то недовольна, мам? У тебя лицо такое…

– Лицо как лицо. Что тебе мое лицо?

– Да так…

– Переезжаете, значит… Понятно… Может, тогда и с обучением как-то поможете? Роза же поступает в этом году…

– В смысле – поможете? Ты что, Роза, на платное обучение собралась? – обратилась к дочери Сонька, вкладывая в свой вопрос капельку осторожного ужаса – мол, что такое выдумала еще… На платное…

– Нет, нет! Я не хочу на платное! – встрепенулась Роза, умоляюще глянув на Розу Федоровну. – Бабушка, ну зачем ты… Договорились же, что я на бюджетное поступлю… В институт культуры, на библиотечное отделение…

– Ну вот, вопрос и решен! И прекрасно! – торжествующе глядя на мать, проговорила Сонька. – А то бабушка тут погнала пургу… Молодец, Роза, мне нравится твое решение – поступить на бюджетный… Чтобы ни от кого не зависеть… Молодец!

Потом они пили чай, стараясь говорить на общепринятые темы – о погоде, о политике, о дороговизне жизни как таковой. Роза в разговоре не участвовала, лишь изредка взглядывала на мать и тут же опускала глаза, теребила в руках льняную салфетку. Потом Сонька засобиралась – объяснила, что пора на встречу с риелтором. И добавила, глядя куда-то в сторону:

– Ты не бойся, мам, я в гостинице остановилась… Беспокоить больше не буду… А то смотришь на меня так, будто ждешь, когда я уйду. Вот, ухожу…

– Да ладно, доченька, не придумывай про мои взгляды, чего уж… Пришла, и хорошо. И повидались. Иди с богом, занимайся своими делами.

– Да, я пойду. А только вот еще что я тебе скажу, мам… Вот ты меня в черствости упрекаешь, а сама даже не спросила, как у тебя другие внуки живут… Какие они… Неужели тебе совсем неинтересно, а?

– Отчего ж неинтересно? Очень даже интересно. Надеюсь, покажешь их, когда сюда переедете?

– Не знаю. Может, и покажу. Ладно, пойду я… Пока, Роза! Увидимся! И обязательно в салон сходим, стрижку тебе сделаем, договорились?

Роза улыбнулась, поднимая глаза. В этой улыбке не было ничего, кроме вымученной необходимостью вежливости – так улыбаются уходящему гостю, который порядком извел хозяев своим капризным присутствием. Да и как она могла еще улыбнуться, если так и не разобралась в своих чувствах – то ли и впрямь ненавидит появившуюся в ее жизни мать, то ли все-таки любит…

Когда Сонька ушла, Роза Федоровна неожиданно для себя расплакалась. Видимо, расковыряла Сонька былые, почти зажившие раны, и нахлынуло чувство вины по поводу собственного неказистого материнства… Сама ж виновата, что Сонька такая выросла! Сама ж упустила, недолюбила, недодала…

– Бабушка, не плачь… Да не обращай внимания, что ты… – растерянно успокаивала ее Роза, накапывая в чашку с водой валерьянку. – Да мы с тобой отлично вдвоем живем, и никто нам не нужен, правда? И не пойду я ни в какой салон стрижку делать, еще чего… Да больно надо, провались она, эта стрижка… Не плачь, бабушка, что ты!

* * *

Роза благополучно поступила на библиотечное отделение, училась с удовольствием, даже как-то расцвела за первый год учебы. Даже иногда удивляла Розу Федоровну. Приходила из института, рассказывала взахлеб:

– У нас такая сегодня лекция была, ну очень интересная! А профессор какой, ты бы видела! И знаешь, он когда лекцию читал, все время почему-то ко мне обращался! А может, мне это показалось… Нет, он точно будто бы для меня одной все рассказывал! Говорят, у многих лекторов такая манера есть – выбрать кого-то одного из всех, кто более внимательно слушает, и для него одного лекцию читать… И вообще, он интересный такой! У нас все девчонки в него влюблены!

– Да? И сколько же лет этому профессору?

Молодой, что ли? – недоверчиво спрашивала Роза Федоровна.

– Бабушка, ну не в этом же смысле… По-другому влюблены, как в человека, а не как в мужчину… А по возрасту он совсем старый, седой…

– Да уж… У вас там, в институте, даже и влюбиться не в кого… Профессора старые, а студентов-мальчиков вообще нет…

– Почему же? Есть! У нас в группе Коля Каминский учится, но он редко на занятия приходит, ему трудно… Он же на костылях, полиомиелитом в детстве переболел…

– Ну, так я ж и говорю – одни девчонки!

– А, так ты в этом смысле… А я и не поняла. Да, в группе у нас одни девчонки, да и на потоке тоже… Но зато какие девчонки, бабушка! Все такие умные, начитанные! И такие скромняги! И все друг к другу очень хорошо относятся, никто ничем не хвастается и не считает себя лучше других! Не то что в школе!

– Ну да, понятно… На почве скромности ваше единство образовалось, значит… Это все хорошо, конечно, да только где вы все женихов-то себе найдете?

– Ой, бабушка… Ну опять ты о своем… Да нам и без женихов хорошо, подумаешь!

– Ну да… Подумаешь, да не скажешь… А мне бы хотелось, Розочка, чтобы ты как-то свою судьбу устроила… Чтобы одна не оставалась… Одной плохо, совсем плохо, Розочка.

– А я не одна! Я с тобой! И никого нам не надо, мы и так хорошо живем!

– Так я ведь немолодая уже, Розочка. Болею все время, гипертония замучила. А ну, не дай бог, давление подпрыгнет в одночасье, и богу душу отдам… Боюсь я умирать, Розочка, очень боюсь. Не за себя, за тебя боюсь… Как ты совсем одна останешься? Ты ж ничегошеньки у жизни выцарапывать не умеешь, больно уж скромная…

– Бабушка, перестань! Слышать этого не могу!

– Да как же – не могу… Это ведь жизнь, Розочка…

– Ты хочешь, чтобы я заплакала, да?

– Нет, что ты… Не надо плакать. Ты прости меня, ради бога. Я буду стараться жить долго, Розочка… Пока ты замуж за хорошего человека не выйдешь, я не умру, обещаю тебе… Да только где бы присмотреть этого хорошего человека – вот в чем вопрос!

Роза Федоровна тяжело вздыхала, отмахивалась от внучкиного возмущения по поводу «хорошего человека», которого надо бы присмотреть. Впрочем, возмущение это тоже от скромности – вон как щеки у внучки раскраснелись… И надо бы перевести разговор в другую плоскость, чтобы больше не смущать девочку.

– Розочка, а как там у мамы дела? Она тебе вроде звонила… Они что, уже переехали?

– Да, переехали. Мама говорит, квартиру долго не могли обменять. А сейчас переехали и обустраиваются…

– Что-то долго они обустраиваются. Вроде мама обещала, что, когда переедут, она часто с тобой видеться будет?

– Ну… Ей некогда, наверное. Да я и сама не очень хочу, мне все это как-то… Тяжело, что ли… Мама звонит, а мне даже говорить трудно, будто ступор на меня нападает. Она, наверное, думает, что я какая-то ненормальная…

– Да ничего она такого не думает. И ты тоже – как-то преодолевай свою скромность. Она же мама твоя. Вдруг я умру, так хоть припасть тебе будет к кому…

– Бабушка, опять ты?! Ну сколько можно меня куда-то силой пристраивать? То хорошего человека тебе подавай, то чтобы к маме припасть! Ей и без того нелегко живется, а еще я припадать начну, ага!

– И начнешь, и ничего страшного… Она же мама твоя…

Роза окончательно рассердилась, ушла в свою комнату. А Роза Федоровна решила сходить в гости к Лизочке, облегчить разговорами душу. А по пути за Лидочкой заскочить – чтобы уж всем вместе излить друг другу печали. Да уж, «кому повем печаль мою…». Только дорогим подругам и «повем»…

Лидочка будто того и ждала, чтобы излить печаль. Роза Федоровна не успела и слова про себя сказать, как она начала жаловаться:

– Представляете, девчонки, а Вадик-то мой совсем с ума сходит… Пить стал, дома не ночует… И вечно всем недовольный такой, и на меня огрызается, когда я ему выговариваю. А как не выговаривать, у него ж семья, дети! Вот вчера ушел с вечера, и до сих пор его нет… Вот где он шляется, а? Да оно и понятно, что ему неохота идти в дом, где сплошная ругань… Невестка только и делает, что пилит его, пилит… И денег требует… А где он их возьмет? Сама бы и шла работать, так нет, все дома сидит…

– А если они разведутся, Лид? – подлила масла в огонь Лиза. – Если он себе другую женщину нашел, которая не пилит? Что тогда с невесткой твоей будет? Ей есть куда с детьми уходить? И вообще, квартира твоя как оформлена?

На тебя? На Вадика?

– Да на меня она оформлена, Лиз, но что это по сути меняет… Я ведь тоже ей такие вопросы задаю – что будет, что будет… А она в ответ только усмехается – куда, говорит, вы меня с двумя детьми выселите… Как жила здесь, так и буду жить дальше. А если вам не нравится, говорит, то сами и уходите.

– Во наглая баба, а? – возмутилась Лизочка, всплеснув руками. – Значит, это ты должна из своей квартиры уходить? Так получается?

– Ну да… Она еще и пугает меня, что если я ее выгоню, то с внуками больше никогда не увижусь… Представляете, девочки?

– Ой, как страшно, подумаешь! Да тебе же лучше будет, спокойнее жить станешь!

– Нет, Лизочка, что ты… Я не смогу… Я так привязалась к внукам, так их люблю… Они ж кровиночки мои родненькие…

– Вот! Во-о-т! Этим обстоятельством она и манипулирует, и ты у нее теперь в руках, и ничего с этим не сделаешь! Она считает, что ты теперь ей пожизненно обязана! По-моему, тебе надо ей просто доходчиво объяснить, что не стоит путать любовь и обязанность… И не стоит поддаваться на ее манипуляции, а просто дать под зад коленом, и все! Убирайся, мол, с моей территории, если так вопрос ставишь!

– Нет, что ты, я не смогу так… А вдруг она и впрямь запретит мне с внуками общаться? Я ж вросла в них всей душой, это как из сердца вырывать с корнем… Да разве оно выдержит, сердце-то?

– Лида, я тебя не узнаю! Ты же всегда была решительной женщиной! Ты же никогда ни от кого не зависела! Помнишь, как ты хвасталась нам, что сына в ежовых рукавицах держишь?

– Ну вот, стало быть, и неправильно это было… Исколола его ежовыми рукавицами, бесхребетным сделала… Забралась к нему на шею наглая баба, теперь командует, и всю мою жизнь, стало быть, определяет! А самое обидное, что ничего уже с этим не сделаешь, девочки, ничего вспять не повернешь… Слишком поздно наши ошибки к нам возвращаются…

Роза Федоровна слушала их диалог, помалкивала, как обычно. Не умела она в таких спорах реплики вставлять, только вздыхать умела да глядеть жалостно. Хотя Лида, судя по всему, уже достаточно сказала и вдруг развернулась к ней и спросила в лоб, как обычно:

– Ну? А ты чего притихла, молчальница? У тебя самой что на душе накопилось, рассказывай? Опять заботами о внучке маешься, да?

Роза Федоровна улыбнулась, пожала плечами. Как-то даже рассказывать про свои заботы не хотелось после того, как Лида о своих поведала. Но тем не менее произнесла тихо, будто заранее извинилась:

– Болею я что-то в последнее время, гипертония прихватывает… Как залягу с давлением, так и лежу целый день, помереть боюсь…

– Да не бойся, не помрешь, совесть не даст помереть. Тебе еще внучку к жизни пристраивать надо.

– Да в том-то и дело, что надо… Ну, окончит она свой институт, допустим… А дальше что?

– Как это – что? Работать пойдет, денежку в дом приносить станет! Чем плохо?

– Да нет, не плохо… Но мне бы хотелось, чтобы судьба у нее как-то сложилась. Чтобы семья была, чтобы муж хороший, детки опять же… Чтобы одиночество ее стороной обошло. Трудно ей будет, если совсем одна останется…

– Да чего ж она вдруг одна останется? Скажешь тоже! У тебя прямо этот вопрос уж такой болезненный, что и думать больше ни о чем не можешь! Ты думать-то думай, сколько влезет, да только учти, что есть такое правило… Кто сильно боится, того жизнь еще больше пугает. Чего не хочешь, то обязательно и произойдет!

– Да все это я прекрасно понимаю, Лидочка! Но сама посуди… Розочке скоро уж двадцать лет исполнится, а она все как дитя малое. Ни с одним мальчиком не дружила, и в институте тоже… Никого и близко не намечается… А в библиотеке потом где она себе мужа найдет? Правильно Лизочка говорит, разве нынче мужчины в библиотеки ходят?

– Ой, надо же, какой проблемой озадачилась! Ну, не выйдет замуж, и что? Вон ты глянь на Лизину Маринку… Ее и поганой метлой замуж не загонишь! У современных девок это уже и не самоцель – чтобы замуж… И твоя Роза прекрасно проживет без мужа, подумаешь. Чем меньше забот, тем спокойнее и счастливее жизнь получается. Или на Лизочку посмотри… Вот уж точно в ее жизни ни одной заботы нет, а одни только сплошные удовольствия! Никто над душой не стоит, каши с утра не просит, сердцу страданий не приносит… Красота, а не жизнь!

Лиза вдруг улыбнулась как-то странно – совсем не радостно. А помолчав, заговорила тихо и грустно:

– А я и сама порой не знаю, девочки, хорошо мне такой жизнью живется или плохо… Может, это не так и прекрасно, когда никаких забот нет? Да, казалось бы, я в сплошном гедонизме живу, но порой такая тоска накатывает, что хоть умри! И сейчас тоже… Слушаю вас и завидую. Наверное, все-таки обязательно должны в жизни какие-то заботы присутствовать, чтобы… Чтобы… Как-то себя в жизни ощущать, что ли… Чтобы уставать от них…

Роза Федоровна и Лида глядели на нее так удивленно, что и слов для возражения не находилось. Привыкли уже, что Лизочка беззаботно счастливая. А они вроде как несчастные – каждая в своей степени, конечно.

Первой не выдержала этого удивленного молчания Лида, произнесла тихо и немного насмешливо:

– Ну, ты даешь, Лизок… Я бы тебя попросила, конечно… Зачем подрывать устои мироздания, не надо. Неправильно это, Лизочка. И вообще, сытый голодного никогда не разумеет. А ты сейчас похожа на того сытого, который вздумал поголодать немножко, так, для поиска полноты ощущений. А когда голод почувствовал, тут же бросился к холодильнику со словами – взбредет же в голову глупость какая, прости меня господи… Так что не гневи господа, Лизочка, а то он и впрямь тебя услышит. И пошлет заботы с усталостью. Не гневи…

На том и разошлись. Души облегчили, можно жить дальше, нести каждой свой крест… У кого большой, у кого поменьше, у кого и вовсе придуманный от излишней сытости. Разошлись по домам…

А через месяц произошло в жизни Розы Федоровны большое событие: Соня привезла к ней внуков – знакомиться с бабушкой. Без предупреждения привезла. Роза Федоровна была дома, плохо себя чувствовала, как она сама выражалась, «на перемену погоды». И в самом деле, с утра небо было серым и низким и дул сильный северный ветер, бил по остеклению на маленьком балкончике, намереваясь вышибить хлипкие рамы. И настроение у Розы Федоровны было соответствующим, и очень хотелось лечь в постель и укрыться с головой одеялом… А что? Иногда такой метод помогал, и головная боль потихоньку проходила.

Услышав дверной звонок, Роза Федоровна с удивлением глянула на часы – неужели Розочка так рано с занятий вернулась? А обед еще не готов…

Открыла дверь и отступила назад, растерявшись. За дверью стояла улыбающаяся Соня, держала за руку мальчика и девочку. Мальчику было лет шесть, а девочка малышка совсем, годика три, наверное.

– Ну вот, бабушка, знакомься… Это внуки твои, Артем и Ксюшенька… Можно нам войти, бабушка? – фальшиво пропела Соня, при этом стараясь улыбаться довольно приветливо. Все-таки не абы как, родные внуки к родной бабке в гости приехали, если со стороны на эту картинку посмотреть.

Да, на этой картинке Соня выглядела более выигрышно. А Роза Федоровна подкачала. По всем канонам этой сентиментальной мизансцены она обрадоваться бы должна, но никакой радости и в помине не было. Ей только и удалось пролепетать:

– Да заходите… Заходите, конечно же… Артем, Ксюшенька… Раздевайтесь… Ой, у меня даже и угостить вас нечем… Хотя у меня варенье к чаю есть! Абрикосовое и вишневое! Будете чай с вареньем, Артем, Ксюшенька?

Артем озадаченно посмотрел на мать, шмыгнул сопливым носом. А маленькая Ксюша деловито принялась стаскивать с себя курточку, озираясь по сторонам хитрыми глазками-пуговками.

– Да не надо ничего, мам… Успокойся… – отмахнулась Соня, помогая девочке раздеться. – Мы ж ненадолго зашли… В областную детскую поликлинику ездили, специалистов надо было пройти, а она как раз в вашем районе…

– А зачем специалистов пройти? Что-то случилось, да?

– Ничего не случилось, мам. Так положено. Чтобы приняли в детский сад, надо пройти определенные формальности, только и всего.

Дети разделись, убежали в комнату, и вскоре оттуда послышался страшный грохот и пронзительный крик Артема:

– Это не я вазу разбил, мама, это Ксюша разбила! Я даже не трогал эту вазу, честное слово, мам!

– Ну, начинается… – с усмешкой произнесла Соня, вальяжно направляясь в комнату. Роза Федоровна испуганно семенила за ней…

Дети носились по комнате, как два неуправляемых воздушных вихря, все сметая на своем пути. Осколки керамической вазы лежали в углу, а эту вазу, между прочим, ей подруги на день рождения подарили, с такой любовью ее выбирали…

Потом со стены слетела рамка с фотографией под стеклом. Фотография была Розочкина – аккурат она в первый класс пошла. С портфелем, с бантами, в белом передничке. Потом внук Артем потянул со стола скатерть, и на пол свалилась любимая чайная пара Розы Федоровны – голубая чашка кузнецовского фарфора и такое же голубое блюдце, память о покойных родителях. Чашка разбилась, а блюдце выдержало. Но что такое блюдце без чашки?

Все это действо происходило так быстро, что Роза Федоровна опомниться не могла. Соня же глядела на мать так, будто ждала, когда она начнет возмущаться поведением внуков. Даже будто взглядом ее подталкивала – ну, что же ты смотришь и молчишь? Давай…

Сердце у Розы Федоровны не выдержало, когда дети перебрались в Розину комнату и устроили на ее рабочем столе бедлам, то есть попытались скинуть на пол все, что там было, чтобы добраться до клавиатуры компьютера. При этом Артем провозгласил:

– А мы сейчас будем мультики смотреть, вот! Я знаю, как найти мультики, я умею!

– Нет, компьютер включать нельзя! Придет Роза и будет ругаться, это ее компьютер! – решительно встала на защиту внучкиной собственности Роза Федоровна, пытаясь увести новоявленных внуков обратно в свою комнату.

– Да пусть, мам… – вяло махнула рукой Соня. – Жалко тебе, что ли? По крайней мере, хоть какое-то время посидят спокойно…

Соня сама включила компьютер, быстро нашла в Интернете нужные мультики, и дети действительно замерли перед экраном, уместившись на одном стуле. Соня и Роза Федоровна на цыпочках вышли на кухню…

– Отчего они такие, Сонь? – потирая разрывающиеся от боли виски, вымученно спросила Роза Федоровна. – Ты извини, но у меня сегодня очень сильно голова болит…

– Значит, мы не вовремя, да? – с тихой угрозой спросила Соня. – Значит, мне нужно было разрешения спросить, прежде чем к тебе с детьми заявиться? Вот уж не думала, что на это нужно разрешение спрашивать…

– Да не в этом дело, что ты… – попыталась объяснить Роза Федоровна, но Соня не стала ее слушать, а сама заговорила с укоризной:

– Это же твои родные внуки, мама! А ты уже заранее их не любишь! Подумаешь, чашку разбили, горе какое!

– Да речь вовсе не о чашке. Сонь… Просто… Я не привыкла к такому… Розочка очень тихо росла, не видно ее было, не слышно…

– Значит, Розочку ты любишь потому, что ее не видно и не слышно? А новых внуков любить отказываешься, правильно я понимаю?

– Да не оказываюсь я, что ты!

– Ну, я же вижу… Любая мать всегда видит и чувствует, как к ее детям относятся другие. Ты их уже заранее не любишь, мам, вот что обидно. Ты только меня можешь упрекать в нелюбви к дочери, а сама… Да, я не растила Розу, у меня не было возможности ее полюбить, но я же не виновата в этом! Ведь что такое по сути родительская любовь? Это вложенное в ребенка свое страдание. Это недосыпание, это страх перед детскими болезнями, это отказ от удовольствий, от отдыха, от личной жизни, наконец… А ты даже не попыталась понять меня, мама! Ты только свое страдание любишь, которое вложила в Розу, а до моих детей тебе дела нет! Да, не хочешь и не пытаешься понять… Я уж не говорю о прощении…

Роза Федоровна ничего не ответила дочери. Она бы и ответила что-то, если бы не головная боль, которая сжимала голову в тугое кольцо. На какой-то момент Розе Федоровне показалось, что сейчас потеряет сознание…

– Сонь… Там таблетки в шкатулочке, у тебя за спиной, на холодильнике… Дай мне, пожалуйста… И воды…

– Тебе плохо, мам? Что случилось? Ты из-за разбитой посуды так расстроилась?

– Нет… Дай мне таблетки, пожалуйста… И воды…

Видимо, Розе Федоровне очень хотелось, чтобы таблетка быстрее подействовала. Чтобы не быть такой беспомощной перед дочерними обвинениями. Потому что через пару минут и впрямь голову отпустило… И можно было поговорить…

Но Соня сама больше не захотела возвращаться к щекотливой теме, а проговорила деловито:

– Я вот еще зачем пришла к тебе, мам… Хочу Розу на свой день рождения пригласить. Ты помнишь, что у меня через неделю будет день рождения, мам? Или забыла?

– Ну как я могла забыть…

– Да, извини. Ты всегда мне звонила в день рождения, я помню. Только я не всегда трубку брала. Но не будем больше об этом… Значит, ты передашь Розе, что я жду ее в следующую пятницу? Адрес я тебе сейчас напишу… Извини, но тебя я не приглашаю. Я хочу с Розой без тебя поговорить. Ты нам будешь мешать своим присутствием. Она ж постоянно на тебя станет оглядываться, она ж полностью от твоего мнения зависима… Значит, передашь ей, чтобы она обязательно пришла?

– Хорошо, я передам.

– И ты не станешь ее отговаривать?

– Не стану, Соня. Наоборот… Мне очень хочется, чтобы у вас наладились отношения.

– Ты… правду говоришь сейчас?

– Конечно… Я же не вечна, Сонь. Я все время боюсь того момента, когда Роза останется совсем одна… Роза придет к тебе на день рождения, Соня. Не сомневайся.

– Спасибо, мам… Ну, мы пойдем тогда? Пойду своих от экрана компьютера отрывать… Та еще проблема… Господи, когда их можно будет в детский сад отправить уже наконец? Всю меня измотали… Наверное, меня материнским инстинктом природа обделила, ты права… Но ведь не убивать меня за это, правда?

Соня с детьми ушла, совсем немного не дождавшись, когда Роза придет домой. Роза Федоровна тут же сообщила ей о визите Сони, а также о том, что Роза приглашена на день рождения матери. И все было бы хорошо, если бы Роза вдруг не воспротивилась… Они даже поругались слегка, что было большой редкостью в их тихой размеренной жизни.

– Я не пойду, бабушка! Не пойду! И не уговаривай меня, не надо!

– Но почему, Розочка?

– Потому что не хочу! Нет у меня никакого желания туда идти, понимаешь? Ну что я там буду делать, бабушка? Сидеть и чувствовать себя лишней на мамином празднике?

– Да отчего же лишней, Розочка, ведь мама тебя сама пригласила! Специально пришла сюда, чтобы тебя позвать… А ты спрашиваешь, что делать будешь! Да как это – что? Маму поздравлять будешь! С братом и сестрой знакомиться! Ну и… С отцом тоже…

– С отцом?!

– Ну да… Ведь мамин муж – твой отец…

– А, ну да… Я как-то и не сообразила даже… Как-то у меня в голове раньше не связывалось… Вот странно, да? Такая вроде мысль очевидная, а не связалось…

– Ну вот… Надо сходить, познакомиться с ним, тогда все и свяжется! Да неужели тебе никогда не хотелось увидеть своего отца?

– А ему хотелось меня увидеть? Ведь нет? Так чего же я… Нет, я не хочу, бабушка… Зачем… Ну не надо, пожалуйста…

– В том-то и дело, что надо, Розочка. Они же твои родные люди, других нет.

– А ты?

– А я не вечна, Розочка.

– Опять ты за свое, бабушка? Слышать об этом не хочу!

– Милая моя, ну ради меня… Ну я очень тебя прошу пойти… Надо ведь как-то сближаться, что ты… Я так боюсь за тебя, Розочка…

Роза Федоровна не выдержала напряжения, расплакалась, уткнувшись в плечо внучки. Не хотела плакать, но так получилось… А может, и хорошо, что так получилось. Ее слезы всегда действовали на Розу как главный аргумент в любом споре. Конечно, нехорошо это… Получается, что она манипулирует своими слезами, но в данном случае и не было никакой манипуляции, сами собой из глаз полились! Наверное, совсем старая стала, нервная система ни к черту…

– Бабушка, я пойду… Только не плачь, пожалуйста… Я пойду, бабушка… – растерянно лепетала Роза, оглаживая ее по голове, как маленькую. – Ну не плачь, прошу тебя…

– Платьице голубенькое надень, что давеча Мариночка тебе подарила…

– Бабушка, оно же узкое! И у него вырез глубокий! И плечи голые! Оно слишком вызывающее, бабушка!

– Да ничуть не вызывающее! Нормальное нарядное платье! Ты же молодая девушка, отчего тебе узкое платье с глубоким вырезом не носить?

– Но в нем так некомфортно… Я буду чувствовать себя не в своей тарелке. Можно я лучше брюки надену? А то уж совсем расклеюсь от неловкости…

– Ладно, ладно, надевай, что хочешь. Только иди…

В субботу Роза Федоровна провожала Розу на день рождения к матери. Стояла в прихожей, улыбалась бодренько, всем своим видом показывая, что происходит в жизни Розы крайне радостное событие. В самом деле – разве не радостное? Дочка идет на день рождения к маме! Радостное, конечно… Если абстрагироваться от всех деталей…

Но как, как от них абстрагироваться? Роза не знала как. Пока шла на автобусную остановку, пока ехала в пустом автобусе, изо всех сил старалась вызвать в себе хоть чуточку тех эмоций, которые читались на бабушкином лице. Ну вот же оно, вот… Надо только нащупать эту струну… Мама пригласила ее на день рождения. Мама ждет. Дочка едет на день рождения к маме… В пакете скромный подарок, в кармане куртки деньги на цветы, которые надо купить на остановке в ларьке… Ну же, зазвучи радостная струна в душе!

Не звучала. Может, и не могла звучать. Потому что неправильно это было все. Потому что мама ее не любит. А она не любит маму. Они чужие люди, они никогда не присутствовали в жизни друг друга, не думали друг о друге с тоской и любовью… И это тоже было неправильно, хотя бы с ее дочерней стороны! Потому что по всем жизненным правилам выросший без матери ребенок должен нести в своей душе страшную по ней тоску и обиду… А это ведь тоже любовь, когда есть тоска и обида… Но не было ничего такого в ней, не было! Вот если бы бабушка ее, к примеру, бросила, тогда да… Бабушкина любовь была такой основательной и безусловной, что ей хватало ее, наверное. Но ведь это тоже неправильно, не должно так быть, чтобы хватало…

От ощущения неправильности происходящего ее даже начало мутить, и пришлось выйти из автобуса на одну остановку раньше. Придется опоздать немного, но наверняка ее опоздания никто не заметит.

А вот и дом, в котором живет мама… И подъезд… Осталось только подняться на третий этаж и позвонить в дверь.

– Розочка, ну наконец-то! Я думала, ты вообще не придешь! Ну, заходи давай…

Мама стояла в открытых дверях, улыбающаяся, нарядная, с красивой прической и яркой помадой на губах. Но что-то было лишнее во всем ее облике… Может, нервозность была лишней, суетливость в движениях или слишком яркая помада… Будто она очень старалась быть радостной, выдавливала из себя эту огромную радость, как зубную пасту из тюбика.

Роза протянула ей цветы и подарок в пакете, проговорила тихо, ощущая свое вмиг появившееся косноязычие и от этого стесняясь еще больше:

– Вот… Поздравляю с днем рождения… Желаю счастья и… И успехов…

– В труде и учебе? – засмеялась мама и тут же пояснила торопливо: – Это раньше так было принято поздравлять… То есть желать успехов в труде и учебе…

– Нет, я не то хотела… Я хотела сказать, что… – залепетала Роза, продолжая тянуть руку с подарком. – Вот, возьми, пожалуйста… И еще цветы…

– Спасибо, дорогая! Я потом посмотрю, ладно? И цветы тоже потом в вазу поставлю. Идем, идем скорее! Мы ведь тебя не стали ждать, уже за стол сели! Идем вместе, я тебя гостям представлю…

Гостей оказалось немного. Впрочем, Роза даже не видела их лиц и плохо слышала, что говорит о ней мама. Слышала только, как она произнесла громко, почти с истерикой в голосе:

– Это моя старшая дочь Роза, знакомьтесь!

Наступила неловкая пауза, гости во все глаза смотрели на Розу. Даже было что-то неприличное в том, как они смотрели. Даже не смотрели, а разглядывали с пристрастием. И с жадным любопытством, будто ждали, что Роза сейчас выкинет что-нибудь этакое. Вроде того – да это шутка такая! Никакая я этой молодой женщине не дочь!

Наконец пауза закончилась удивленными возгласами-всплесками:

– Как – дочь? Как – старшая? Да не может быть! Вы шутить изволите, Сонечка? Вы же такая молоденькая… И такая взрослая дочь!

Впрочем, хмельные реплики гостей уже не трогали Розу, будто обтекали ее со всех сторон, и она улыбалась конфузливо, словно хотела сказать – да, мол, простите меня, пожалуйста… Да, это вовсе не шутка, я на самом деле ее дочь… Вы и не знали, что я есть где-то, а я вот она… Простите, что я здесь появилась, что я вообще есть…

– Садись, садись… А с братом и сестрой я тебя позже познакомлю, ладно? – шепнула ей на ухо мама. – Они пока у бабушки с дедушкой… Согласились на выходные взять… С трудом их уговорили, конечно… Если б ты знала, какие они беспокойные! Я уже с ума схожу от усталости, честное слово… Все говорят, что мы их страшно разбаловали, а мне и возразить нечего! Что есть, то есть…

Роза молча слушала мать, не убирая напряженной улыбки с лица. И думала о том, что бабушка никогда не называла ее беспокойной. И никогда не говорила, что с ума сходит от усталости. Хотя во всем и всегда ей потакала, и любила, и тоже баловала… Впрочем, эти мысли мимоходом пронеслись в голове – некогда было в них погружаться. В один момент Роза вдруг ощутила на себе пристальный взгляд… И подняла глаза навстречу ему, но так и не успела поймать этот взгляд, потому что мужчина, смотревший на нее так внимательно, тут же отвел глаза…

И она поняла, кто это. Это ж ее отец. Папа. Муж мамы. И, судя по его лицу, она ему вовсе не понравилась. И в самом деле – с чего бы она ему должна нравиться? Она ж не писаная красавица, не актриса и не модель… А еще тетя Марина иногда очень хорошо говорит – ты же не доллар, чтобы всем нравиться. Или родной отец не должен смотреть на нее с этой точки зрения? Как-то по-другому должен оценивать? Или не оценивать вообще? Хотя… Чего самой себе всякие вопросы задавать, если он все равно отвернулся равнодушно?

Ну, отец. Да. Ну и что? Никакого зова крови меж них не случилось, как пишут в романах. И вовсе ей от этого не больно, ей вообще никак.

Если не считать ее напряженного смущения, конечно. А может, ее чувства просто не могут пробиться через это напряженное смущение? Если бы, допустим, они были в комнате одни и у отца было бы другое лицо… Не такое разочарованное…

Хотя – к чему это все вообще? Хватит, хватит! Надо сделать вид, что она ни о чем не догадалась! Что ей с ним, детей крестить? Да если бы бабушка не настояла, то она бы ни за какие коврижки сюда не явилась… Она здесь чужая, и праздник здесь чужой. Незнакомые лица кругом, жующие, хмельные, смеющиеся…

– Розочка, я тебя попросить кое о чем хочу… – снова услышала она над ухом мамин голос и ощутила на плечах ее цепкие, нервно подрагивающие пальцы.

– Да, мам?

– Ты пока не подходи к Виктору, не заговаривай с ним, ладно? Пусть он немного привыкнет… Да, он о тебе все знает, но ты его тоже пойми… Он ведь первый раз тебя видит…

– Да я и не собиралась вовсе… Ни к кому подходить…

– Ну и молодец. Ну и умница. Кстати, а чего ты до сих пор не подстриглась? Надо подстричься, Розочка, непременно надо подстричься… Тебе пойдет короткое каре с челкой, сейчас так модно… Сама увидишь, как преобразишься! А то выглядишь с этим хвостом, как… Не знаю кто…

Мама убежала на чей-то зов, и уже слышался ее нервный возбужденный смех с другого конца стола. Роза невольно снова глянула на отца, отметив про себя, какой он… Какой он красивый. С легкой сединой на висках. И лицо волевое, и гордая посадка головы. А выражение лица снисходительное. Будто он вовсе не участвует в празднике, а наблюдает все действо со стороны. Сидит во главе стола, как царь в окружении веселящихся придворных. Вот мама подбежала к нему, наклонилась, улыбнулась почти заискивающе, убрала грязную тарелку, помчалась с ней на кухню, тут же принесла чистую. И снова наклонилась в той же подобострастной манере…

А впрочем, не стоит ей, наверное, так наблюдать за ними… В самом деле, ей-то какое дело, как они живут? Живут и живут… Как бабушка говорит, в каждой избушке свои погремушки. Интересно, а когда можно будет уйти отсюда?

Наверно, когда гости встанут из-за стола? Вон кто-то уже музыку танцевальную включил… Это будет вполне прилично, если она тихо смоется во время зажигательных танцев? Никто ведь и не заметит, наверное…

Роза Федоровна не стала спрашивать у внучки, как она сходила к маме на день рождения. Нутром почуяла – не надо этого делать. Такое у внучки было лицо… Наверное, зря она настояла на этом визите… Хотя кто его знает – зря, не зря?..

На следующее утро Роза встала и ушла в парикмахерскую. Постриглась. Сделала себе короткое каре с челкой. Роза Федоровна ахнула, увидев ее в дверях, всплеснула руками…

– Постриглась! Надо же! А ну, покажись ближе… Повернись… А ведь и правда тебе идет… Совсем, совсем другая стала! Красавица ты моя!

– Ну, уж и красавица сразу… – грустно улыбнулась Роза, рассматривая свое отражение в маленьком зеркале в прихожей.

– Конечно, красавица! И лицо сразу изменилось! А волосы как хорошо легли, надо же! Совсем, совсем другая стала… Даже узнать трудно… А я все волосы твои жалела, остричься тебе не давала! Получается, давно надо было это сделать-то, мама права… Нет, определенно тебе идет, Розочка! Даже выражение глаз изменилось! Надо же, совсем, совсем ты другая… И не узнать… Более уверенной в себе стала выглядеть… Да… Теперь осталось только жениха хорошего найти!

– Какая связь, бабушка? – насмешливо спросила Роза, с удовольствием продолжая себя разглядывать.

– Ну как же… Прямая связь… Да разве мимо такой красоты можно просто так пройти?

– Ты слишком необъективно ко мне относишься, бабушка. Женихи как проходили мимо, так и дальше мимо пройдут, успокойся. Да и не надо мне никаких женихов… Я вообще замуж не собираюсь, как тетя Марина.

– И слышать об этом не хочу, Розочка! Обязательно надо замуж!

– Зачем, бабушка?

– Ну как это – зачем? Чтобы судьбу свою выстроить. Сначала замуж, потом детей родить, потом их вырастить и внуков дождаться… Судьба ведь из таких кубиков и строится, других еще не придумали. Что это за женщина – без судьбы? Нет, замуж обязательно надо… Хоть как…

– А если эти кубики развалятся, бабушка?

– Ну и пусть… Пусть развалятся. Зато судьба будет. Плохая или хорошая, все равно. Замужества, разводы, детки, это и есть женская судьба. А без судьбы вроде как и жизнь пустой получается…

– Ну, это уже устаревшая философия, бабушка. Философия вашего поколения. Нынче многие женщины другую судьбу выбирают.

– Так ведь судьбу не выбирают, Розочка… Ох как не выбирают… Это она нас выбирает, а мы в ряд перед ней стоим… Вот и ты не гневи судьбу и тоже вставай в ряд… Может, она тебя вполне счастливо выберет! И не смейся надо мной, чего ты смеешься-то?

– Я не смеюсь, бабушка. Я очень, очень тебя люблю…

* * *

Роза благополучно окончила институт, устроилась работать в районную библиотеку. Дни их теперь проходили по одному и тому же графику – утром Роза уходила на работу, а Роза Федоровна оставалась домовничать. Ходила в магазин, покупала продукты, готовила к приходу Розы что-нибудь вкусненькое. Материального стеснения они больше не чувствовали, хотя и зарплата у Розы была совсем крошечная. Но даже эта крошечная зарплата определила их жизнь в более счастливую сторону, тем более такую науку безденежья прошли за все эти годы… Безденежье ведь многому учит. Оно закаляет. Оно радоваться учит каждой лишней копейке. Оно принимает тех, кто не ропщет. И наказывает тех, кто проклинает его… Внутренним недовольством наказывает, невыносимой злобой. Когда весь свет не мил. Разве это не наказание – лишить себя радости? Ведь она во всем есть… В любви к родным, в душевном покое, в принятии каждого дня, каким бы он ни был…

Так текли годы, и Розе отметили уж двадцать семь прожитых лет. В свой день рождения она надела новое платье, на покупке которого настояла Роза Федоровна. Роза сопротивлялась до конца – не хотела она никакого платья! Куда в нем ходить? На работу в библиотеку? Но в брюках и блузке гораздо удобнее! Тем более они с каждой зарплаты откладывали немного денег: с годами зрение у Розы Федоровны начало портиться и необходима была операция, как сказали в больнице.

Но Роза Федоровна настояла на своем, и платье Розе купили. Красивое. Модное. Специально для этого случая Маринку привлекли, чтобы она помогла с выбором. Тем более Маринкина одежда Розе была уже не впору – внучка располнела слегка на сидячей работе. А Маринка, наоборот, похудела к возрасту очень удачно и фигуру имела почти девичью. Только Маринка довольно своеобразно отнеслась к просьбе Розы Федоровны, конечно. Взяла и выбрала то платье, которое вдвое дороже выделенных на покупку денег стоит. А недостающую половину от себя компенсировала. И ярлычок от платья оторвала. Еще и Розу подговорила, чтобы от бабушки факт компенсации скрыть… Но Роза разве умеет врать? Она тут же все и рассказала, и чуть не заплакала от досады – ну зачем ты, мол, бабушка, тетю Марину привлекла? Пришлось ее успокаивать…

Но слезы с досадой прошли, а платье осталось. Красивое. Модное. Пригодится еще! Мало ли каким боком судьба у Розочки повернется…

Так и жили – мелкими радостями и приятными заботами. И все было бы хорошо, если бы возраст не подступал, не отбирал последние силы. Как ни крути, а в этом году Розе Федоровне исполнялось семьдесят пять лет…

Но она и при недостатке сил и при всех неминуемых старческих недомоганиях чувствовала себя вполне счастливой. Иногда, проснувшись утром, долго лежала, прислушиваясь к внутреннему ощущению счастья, наслаждаясь началом нового дня… Вот слышно, как Розочка тихо вышла из ванной, как прошла на кухню, как изо всех сил старается не звенеть посудой, чтобы ее не разбудить… А вот запах кофе – хорошо! Розочка любит по утрам кофе пить. Жаль, что ей давно такое удовольствие недоступно. Но запах… Запах-то отменить невозможно? И почему бы не радоваться этому умопомрачительному запаху только что сваренного кофе? А еще если ветерок в открытое окно прилетит и принесет с собой шум тополиных листьев… И сквозь накатившую снова дрему, сквозь музыку летнего утра так приятно строить в голове нехитрые планы на день… А потом встать и жить потихоньку, и радоваться, что встала. И пить первую чашку чая с молоком, и чувствовать, как он благодатно разливается по желудку. И не торопиться никуда, и ни о чем плохом не беспокоиться. Живут они с Розочкой и живут, никому не мешают. И им никто не мешает. Та же Соня никак в их жизни не проявляется, и в гости не заходит, и не звонит… Одним приглашением Розочки на день рождения тогда все и закончилось. Уж сколько лет прошло, а от Сони больше ни звука… Может, надо было по-матерински огорчаться и расстраиваться по этому поводу, но Роза Федоровна не огорчалась и не расстраивалась. Не хочет Соня с ней отношения поддерживать, и бог с ней. Лишь бы здорова была да счастлива со своим Виктором, и ладно. А они с Розочкой уж как-нибудь сами проживут, как умеют… Как научились…

Так и жила Роза Федоровна, балансируя меж перепадами давления на перемену погоды и другими старческими недомоганиями. Не боялась, что испортится нрав и вдруг появится в ней старческая злость на весь мир, на людей, на бедную жизнь… Да и чего бояться, если жизнь по большому счету хорошая? Ну да, бедная… Но хорошая же! Вот если бы еще Розочку как-то пристроить, выдать замуж за хорошего человека…

Если бы она знала тогда, чем обернутся ее мечты относительно «хорошего человека». Если б знала, как причудливо услышит ее просьбы судьба… Но судьбе виднее, ничего не поделаешь. Ты просишь – она слышит. А уж каким способом исполнит – от тебя мало чего зависит…

Свои семьдесят пять она отметила в кругу близких подруг, как обычно. С утра они с Розочкой расстарались, нарезали салатов, отправили в духовку фаршированного гуся. Чудный получился гусь, мясо во рту таяло. Да вприкуску с квашеной капусткой… Да под наливку домашнюю… Да под разговоры «за жизнь»…

Впрочем, разговоры были совсем не веселые. Потому что опять несчастную Лидочкину жизнь обсуждали, вздыхали от ее грустного рассказа…

– …Они ведь и не думают считаться с моим возрастом, девочки… Не думают, как мне тяжело, как у меня ноги отекают, как высокое давление мучает… Я им и гувернантка, и служанка, и кухарка, причем бесплатная… Кручусь с самого утра, как белка в колесе. И что вижу в ответ? Одни только недовольные лица. С тех пор как Вадик из дома уходил, невестка совсем обнаглела. Хоть бы спасибо мне сказала, что я его вернула, что пристыдила по-матерински! Нет, никакого спасибо от нее не дождешься, все принимает как должное. Знаете, девочки… Мне иногда кажется, что я не мать, не свекровь и не бабушка, а я отработанный шлак, который до сих пор пинают ногами в надежде найти еще что-то полезное… А, да что говорить, вы и сами все про мою жизнь знаете да понимаете…

Лидочка смахнула слезу, моргнула редкими мокрыми ресницами. Роза Федоровна вдруг отметила про себя – как же она постарела за последние годы… И рука с вилкой трясется слишком уж подозрительно. Неужели Паркинсон? Жалко Лидочку, жалко…

А Лизочка, как всегда, свои мысли по поводу Лидочкной жизни в себе не удержала, разразилась жалостливой, но все же обвинительной речью:

– А я всегда тебе говорила, Лид… Ты сама во всем виновата! Сама этот пагубный путь жертвенности выбрала! А теперь чего ты хочешь? Теперь получай закономерный результат… Я ж тебе говорила в свое время – опомнись, Лид! Ведь говорила, скажи?

– Ну, говорила… Так мне ведь как лучше хотелось… Я думала, что если я их любить буду, то и они меня в ответ будут любить…

– А ты не путай любовь с жертвенностью, моя дорогая! Любить можно и не истязая себя, и это более мудрая любовь, если хочешь знать! А еще лучше, когда ты предлагаешь выросшему ребенку о себе заботиться и даже требуешь этого, в конце концов! А ты умеешь требовать, Лид? Ведь не умеешь?

– Да ты о чем говоришь, Лиза… Посмотрела бы я на лица своих домочадцев, если бы вдруг чего-то потребовала…

– Правильно! Они бы тебя быстро на место поставили! Сопротивляться уже бесполезно, дорогая моя. Они уже привыкли, что ты только даешь. Приняли это как закон жизни, который обратной силы не имеет. Так что терпи уж до конца, что я еще могу сказать… И не ропщи…

– Да, Лизочка, ты права… Зря я тебя не слушала…

– Конечно, зря. Все пахала, как лошадь, все благодарности выслуживала! Нет ее, благодарности, понимаешь? Нет… И быть не может, если ты ее выслужить хочешь… А теперь что? Теперь остается ждать, когда тебя пристрелят… Ведь загнанных лошадей пристреливают, правда?

Лидочка снова тихо заплакала, и Лиза посмотрела на Розу Федоровну, которая давно ей подавала умоляющие знаки – хватит, мол, бедную Лидочку мучить… Чтобы как-то разрядить обстановку, Роза подняла рюмку с наливкой, произнесла торжественно:

– А давайте еще за мою бабушку выпьем! Она такая хорошая, я так ее люблю! За самую хорошую бабушку на свете! С днем рождения, ура!

– Молодец, Розочка, хорошо сказала… – улыбаясь, потянулась чокнуться своей рюмкой Лизочка. – Твоя бабушка и впрямь самая лучшая, мы ее тоже любим! Правда, Лидочка?

– Правда… – сквозь слезы улыбнулась Лидочка. – И вообще, спасибо вам, девочки, за то, что вы у меня есть… Если бы не вы, не знаю, с кем бы я душеньку отводила…

Чокнулись, выпили сладкой наливки. Лиза содрогнулась слегка, попросила тихо:

– Чайку бы выпить, больно сладко пошло…

– Так я сейчас к чаю накрою! – вскочила Роза, собирая со стола пустые тарелки. – Мы ж с бабушкой торт к чаю сами пекли! С курагой и с орехами! Я сейчас, я быстро…

Когда Роза ушла на кухню, Лидочка произнесла с завистливым вздохом:

– Какая у тебя Розочка-то получилась… Спокойная какая, улыбчивая… А как тебя любит – позавидовать можно…

– Да, она хорошая… – согласилась Роза Федоровна, вздыхая, – вот только судьбы у нее нет… Помру я, и что с ней дальше будет? Так и останется кругом одна?

– А ты не умирай раньше времени, Розочка. Дождись, когда внучка замуж выйдет да правнуков тебе родит. Вот тогда и умирай себе спокойно, с легким сердцем.

– Так ведь о том и толкую, Лидочка! Да только за кого она замуж пойдет? Двадцать семь лет девке, а ни одного кавалера так и не было в ее жизни, даже самого завалящего!

– Ну, был бы товар хороший, а покупатели на него всегда найдутся!

– А не скажи, Лид, не скажи… – глубокомысленно произнесла Лизочка, глядя куда-то поверх ее головы. – Можно всю жизнь этого покупателя прождать, да так и не дождаться… Кстати, есть у меня одна мыслишка по этому поводу… Уж не знаю, как вы к этому отнесетесь, но есть…

– Что за мыслишка, говори! – велела Лидочка, подавшись вперед.

– А я что делаю? Я и говорю… Значит, так, девочки… Есть у меня одна приятельница, зовут Викторией Марковной… Ой, да вы же ее знаете, видели у меня на юбилее! Ну, колоритная такая, на старую барыню из какого-то кинофильма похожа! У нее еще брошь такая на блузке была… Большой изумруд в виде цветка…

– Брошь я помню, а приятельницу твою в лицо не помню, хоть убей. Совсем памяти на лица не стало. Вроде и знаю откуда-то человека, а вспомнить никак не могу… – грустно сказала Лидочка и добавила с таким же грустным смешком: – Говорят, это единственное преимущество старческого склероза – каждый день с каким-то новым персонажем знакомишься…

– И я что-то не припомню твоей Виктории Марковны, Лизочка… – подхватила Роза Федоровна. – У меня, наверное, тоже на лица памяти не хватает…

– Ну, да ладно, это не важно, помните вы ее или нет… Она-то нам вовсе и не нужна по большому счету. Вот сынок ее… Тридцать пять лет мужику, а до сих пор не женат, представляете? Так при маме и живет, никуда она его от себя не отпускает! Он у нее поздний ребенок, у судьбы с трудом выпрошенный. Вот она и вложилась в него всем своим существом. А попробуй отдай, когда он весь до последней капельки крови твой, оторви от себя, попробуй!

– Ну? И зачем Розочке такой маменькин сынок нужен? – ехидно спросила Лида.

– Да он хороший парень-то, вот в чем все дело! И не какой-нибудь там замухрышка, а довольно симпатичный и умница, говорят! А что при маме до сих пор, так это, можно сказать, крест у него такой… Я ж говорю, не отпускает она его, хоть что с ней делай, хоть как объясняй, что это неправильно! Я даже удивляюсь, как из этого Гринечки вообще что-то путное получилось при такой материнской обороне… Ведь ни одну невесту не подпустила к себе, все какие-то изъяны находила! Гринечка, бедный, уж рукой махнул… Так и не сумел от мамы на свободу вырваться, да и жалко ему ее…

– Ну, понятно! Классический пример жертвы матери-собственницы! И зачем такой нашей Розочке нужен, ты скажи? – снова настойчиво повторила Лидочка. – Тем более его мать и ее так же не примет, как других невест не приняла!

– Так тут, в общем, собака и зарыта, что на данный момент все в корне изменилось… – загадочным шепотом продолжила Лизочка, быстро озираясь в сторону кухни. – На данный момент Виктория Марковна опомнилась и повернула свое отношение к сыну вспять, то есть теперь она страшно огорчена тем обстоятельством, что у него своей семьи нет…

– А раньше что, не огорчалась?

– Почему же? Огорчалась, но не так интенсивно. Вроде как придуривалась, что огорчается, вроде как для приличия. А сейчас огорчается вполне искренне, можете мне поверить. И начинает оглядываться вокруг…

– Ага. Понятно. Оглядывается, значит. То есть, я так понимаю, теперь она сама невесту для своего ненаглядного Гринечки ищет, – констатировала Лидочка. – И какие же у нее требования к этой невесте имеются? Надеюсь, она не должна быть родом из Рюриков или Потемкиных, на худой конец?

– Да каких там Рюриков, что ты… – махнула рукой Лизочка. – Они и сами с Гринечкой далеко не из Рюриков… Муж у Виктории Марковны главным бухгалтером на обувной фабрике работал, а она музыкальным работником в детском саду подвизалась… Пару часов оттарабанит для детишек на пианино – и бегом домой к любимому сыночку. Я ж говорю, Гринечка у них поздним ребенком был, вот и тряслись над ним, как ненормальные.

– А Гринечка – это Григорий, что ли? Гриша, стало быть?

– Нет. Он по паспорту вообще-то Георгий. Но для Георгия сложнее ласковое имя подобрать, выбор там невелик. Гера? Юра? Гоша? Все как-то не так звучит… Вот и звали его с детства Гринечкой. Так и прилипло. Уж взрослый мужик, а все Гринечка да Гринечка.

– Да уж, тяжелый случай… – подумав, вынесла свой окончательный вердикт Лидочка. – Нет уж, не надо нашей Розочке никакого Гринечки при такой-то его мамаше… Зачем эта головная боль нужна…

– А по-моему, наоборот, они очень подходят друг другу! – настаивала на своем Лизочка, мельком взглядывая на испуганно молчащую Розу Федоровну. – Оба домоседы, оба привыкли старшее поколение уважать… Да от Розочки разве хоть когда грубое слово услышать можно? Она ж такая спокойная, такая стеснительная, такая вежливая… Да Виктория Марковна умрет от счастья, если такая жена будет у ее драгоценного Гринечки! И он тоже очень хорошо воспитан… Такой же спокойный, такой же вежливый… Ну чем не пара, скажите на милость, а? И пусть себе живут при Виктории Марковне, а наша бабушка Роза к ним в гости будет ходить… Да они еще и подружатся – чего им делить-то? Детям хорошо, и им хорошо…

– Ну, уж ты все роли распределила, все мизансцены предусмотрела, надо же! – рассмеялась Лидочка. Потом повернула голову к Розе Федоровне, спросила нетерпеливо: – Ну, а ты чего молчишь, Роза? Будто мы не твою внучку тут сватаем, а чужую деваху?

– Да не знаю я, что сказать… – вздохнула Роза Федоровна, теребя гладкую бахрому скатерти. – Вообще-то, хотелось бы Розочку пристроить, конечно… Очень бы хотелось, но только за хорошего человека…

– Так ни у одного мужика штампа на лбу не бывает, хороший он человек или плохой! Надо ж для начала на него поглядеть, что скажет – послушать… Ввязаться надо в процесс, а там уж – как понесет… Дать от ворот поворот всегда успеется… Ну что, я звоню Виктории Марковне, а? – решительно выудила телефон из кармана юбки Лизочка.

– Погоди, не надо, что ты… – испугалась вдруг Роза Федоровна, заполошно оглядываясь на дверь кухни. – Надо же у Розы сначала спросить…

Роза уже появилась в дверях, неся перед собой поднос с чайником и чашками. Поставила его на стол, распрямилась, произнесла сердито, почти со злостью:

– Я все слышала на кухне, как вы меня тут сватали. Так вот, если вам интересно все-таки мое мнение… Прошу вас, прекратите этот спектакль, пожалуйста. А то и впрямь – и по ролям уже все распределили, и мизансцены придумали… Ничего мне такого не надо, понятно? И все, и обсуждать даже не будем…

– Но Розочка… Ведь ничего предосудительного тут нет… Многие так замуж выходят… – виновато залепетала Лиза.

– Так – это как? Когда у них за спиной договариваются?

– Но отчего ж за спиной… Тебе же решать в конечном итоге… И вообще… Отчего же не познакомиться с хорошим человеком, не пообщаться?

– Нет. Я не хочу. И все, мне неприятен этот разговор, тетя Лиза! Вот чай, вот торт, а я к себе пойду… Извините…

Роза повернулась и быстро исчезла за дверью своей комнаты, оставив бабушкиных подруг в замешательстве. Они помолчали какое-то время, потом Лиза произнесла шепотом:

– Да она стесняется просто, я так поняла… Вовсе не сердится, а стесняется. Пойду-ка я все-таки на кухню, оттуда Виктории Марковне позвоню… А Розочка не услышит, я тихо… Потом ее просто перед фактом поставим, и все! Тут надо решительно действовать, иначе упустим хорошего жениха! Ищи потом другого… С собаками будешь искать, а не найдешь…

Роза Федоровна попыталась было остановить целеустремленную Лизочку, но Лида махнула рукой – ничего, мол, пусть… Может, она и права насчет того, что действовать надо быстро и решительно. Пусть поговорит с этой Викторией Марковной, никому от этого хуже не будет. Да и вполне может быть, что вакантное жениховское место давно занято… Тогда и разговору никакого нет…

Лиза вернулась с кухни раскрасневшаяся, загадочно и победно блестела глазами. Сев на стул, проговорила устало:

– Плесни-ка мне наливки, Розочка, надо нервную дрожь унять… Ох и хлопотное это дело, однако, свахой работать! Такое напряжение, что давление подскочило, наверное…

– Ну ладно, не воображай сильно-то, свахой она работает! Докладывай давай, что там да как! – проговорила Лидочка, сердито глядя на Лизу.

– Докладываю, что ж… А в общем, и докладывать особо нечего, – закусывая наливку маринованным опенком, начала Лизочка. – Виктория Марковна очень даже прониклась моим рассказом, уж я нашу Розочку так расхвалила, так… Да и то ни одного слова неправды не сказала, все как есть, так и выдала. Теперь слово за Гринечкой, стало быть. Познакомиться ему с Розочкой как-то надо. Но этот вопрос Виктория Марковна взяла на себя… Сказала, через полчаса позвонит и скажет, где будет назначено место встречи. Ну, чтобы они вдвоем встретились то есть… Роза и Гринечка… Чтобы никто им не мешал, не стоял над душой… Прогуляются, в кафе посидят, в кино сходят. А потом уж как пойдет…

– А не проще было просто дать ей Розочкин номер телефона? Чтобы ее сыночек сам Розочке позвонил и назначил свидание?

– Да какая разница, как оно, это свидание, будет назначено… Важен же сам факт… И вообще, нельзя лишать Викторию Марковну непосредственного участия в процессе. Этим все дело можно испортить. Неужели непонятно, Лид?

– Да понятно, понятно… – махнула рукой Лидочка. И, подняв сморщенный кулачок, обратилась к сомлевшей от всего происходящего Розе Федоровне: – Не дрейфь, камарад, прорвемся! Устроим счастье для Розочки, никуда она от счастья не денется!

Нежно запиликал Лизочкин телефон, и, глянув на дисплей, она радостно подхватилась:

– О, уже Виктория Марковна звонит… Я на кухню… Прикройте мне тылы, девочки! Если Роза из своей комнаты выйдет, отвлеките ее как-то!

– Да ладно, иди уже, командирша! – снисходительно рассмеялась Лидочка, махнув рукой. – Вот же, ей-богу… Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет!

Лидочка хотела было обидеться на «дурака», да недосуг было. Телефон все звонил, надо было отвечать Виктории Марковне.

Вернулась она быстро, деловая и собранная. Села на стул, улыбнулась довольно, блестя пьяненькими глазками.

– Все идет отлично, лучше и не придумаешь! Наш дорогой Гринечка прибудет завтра же в парк Победы, ровно в шесть часов, к памятнику Бажова… Будет сидеть на скамейке, что справа. Там около памятника аллейка такая маленькая со скамейками… Основное дело сделано, стало быть! И кто же из нас после этого дурак, который лоб расшибет?

– Ишь ты, обиделась! – удивленно вскинула брови Лидочка. – Да я ж любя, что ты! Ну, пусть я буду тем дураком, если хочешь…

– Да больно мне нужно на тебя обижаться! – примирительно махнула рукой Лизочка. – Это я так, к слову… Да и не до обид сейчас, сама понимаешь. У нас другая задача сейчас… Как бы так Розочку уговорить, чтобы она на свидание сходила, а? Ну, чего обе молчите? Как уговаривать будем?

– Да никак! – привычно рубанула воздух ладошкой Лидочка. – Перед фактом поставим, и все! Человек, мол, придет, ждать будет, неудобно же! Нашу Розочку легко убедить этим «неудобно», она не откажется! И в конце концов…

Что такого, до скамейки в парке дойти? Убудет от нее, что ли? Главное, уверенно надо все это подать! Так, чтобы у нее сомнений не осталось! И стеснения тоже! Ну что? Зовем Розочку, да?

Роза выслушала объявление о том, что ей предстоит свидание, на удивление спокойно. Может, и впрямь повелась на Лидочкин уверенный голос и на то, что «теперь уж неудобно отказываться». А может, просто пожалела бабушку, которая глядела на нее так умоляюще…

– Ладно, я схожу, что с вами, с такими хулиганками, поделаешь. Когда говорите? Завтра? В шесть часов?

– Да, да… – хором загалдели обрадованные «хулиганки». – Завтра в шесть, в парке Победы, у памятника Бажову, скамейка справа… Его зовут Гринечка, а фамилия Поварчук! Хотя зачем тебе его фамилия, пока-то без надобности… Главное, имя запомни – Гринечка! То есть Георгий! В шесть часов, в парке Победы!

* * *

Роза Федоровна настояла-таки на том, чтобы Роза надела на свидание новое платье. Зачем тогда покупали, если не по прямому назначению применить? Правда, про это «прямое назначение» Роза Федоровна заявлять остерегалась, чтобы не злить внучку, которая и без того собиралась трудно, то и дело обращалась к ней с мольбой в голосе:

– Может, я все-таки не пойду, бабушка? Как-то это все… Как-то неправильно… Я же взрослый человек, правда? А получается, что по-слушно участвую в твоих… твоих фантазиях!

– Ты хочешь сказать, что я совсем старая, да? Что у меня началась старческая деменция? Это ты называешь моими фантазиями?

– Да нет… Ну что ты, ей-богу… Просто мне ужасно неловко идти на свидание, которое устроили для меня три бабушки!

– Хм… А если бы твои коллеги из библиотеки устроили тебе свидание, это бы по-другому для тебя выглядело?

– Да нет, но…

– А если нет, то давай собирайся живенько! Времени совсем мало остается! Неудобно же человека заставлять ждать!

– Почему же неудобно? Вроде как девушке принято на свидание опаздывать… Ладно, ладно, не смотри на меня так, я уже собираюсь! Пойду, если уж ты так хочешь… Но учти, я тебя сразу предупреждаю, что ничего из этого не выйдет! То есть того, чего ты ждешь, не выйдет… Да я думаю, этот… Как его… Гринечка этот… Он вообще не придет! Просто обещал маме, чтобы она отвязалась, а сам даже и не подумает…

– А ты сходи сначала, сама и увидишь. А если не придет, значит, сам дурак, мимо своего счастья прошел! Давай, давай, поторапливайся…

Роза Федоровна практически вытолкала внучку за дверь и торопливо закрыла ее за собой, словно боялась, что та будет ломиться обратно. Постояла еще в прихожей, прислушиваясь… Ага, по лестнице вниз спускается… Медленно, но спускается… Когда звук Розиных каблучков совсем стих, вздохнула коротко, торопливо перекрестила дверь – ну, с богом, с богом…

Роза пришла к назначенному месту ровно в шесть, минута в минуту. Скамья справа была пуста, и она вздохнула даже с некоторым ликованием – ну, что я говорила! Он и не думал приходить, этот Гринечка! И молодец, и правильно! И она неизвестно зачем притащилась, могла бы просто по улице погулять, и все! Ясно же было с самого начала, что он не придет…

Села на скамью, расправила на коленях подол нового платья. Улыбнулась сама себе насмешливо – невеста, ага! Огляделась еще раз и вдруг замерла испуганно…

К скамье приближался мужчина. Очень даже симпатичный мужчина. Приближался медленно и задумчиво, словно решая, присесть на скамью или нет. Испуганная Роза чудом успела ухватить все детали – и выражение рассеянности на лице, и свежий воротничок рубашки, и запах дорогого парфюма, который обдал ее волной… И даже то, как мужчина расположился на скамье, вольно закинув ногу на ногу. Было в этом что-то волнующее, завораживающее. Даже то, что он сразу не заговорил с ней, а просто присел рядом. Наверное, ему страшно неудобно заговорить первому. В конце концов, это ведь ему ее навязали, и мама его, Виктория Марковна, все утро приставала к нему – иди да иди…

Ладно, она подождет. Все равно ж он заговорит когда-нибудь, если уж пришел. Или надо заговорить первой? Да и не все ли равно, в самом деле, кто из них заговорит первым, они ведь в одинаково неловком положении оказались! А вдруг он сидит и тоже мучается неловкостью? Да, надо его выручить, самой заговорить…

Вот только как к нему обратиться? Не Гринечкой же его называть! Да и весь его облик не соответствует этому легкомысленному «Гринечка». Но все равно как-то же надо обратиться…

– Простите… А вы Гриша, да? – произнесла она довольно громко, сама удивляясь, как лихо у нее получилось. Даже немного насмешливо.

Мужчина повернул голову, глянул в ее улыбающееся лицо… И, медленно кивнув головой, подтвердил:

– Я Гриша, да…

Хотел еще что-то спросить, но она сама вдруг затараторила, подхваченная волной невесть откуда взявшейся веселой бесшабашности, которая на самом деле происходила от природной стеснительности. Да придавить эту стеснительность к черту, в самом деле! Хоть сердце и колотится от испуга!

– А я Роза! Очень приятно! Мне и в самом деле очень приятно… И вы очень, очень симпатичный, Гриша, правда…

– И вы тоже симпатичная, да… – весело подхватил ее натужно игривую интонацию Гриша и развернулся к ней всем корпусом, опершись локтем о спинку скамьи.

– Спасибо… – опустила глаза Роза, вмиг растеряв всю веселую бесшабашность. И замолчала, пытаясь сглотнуть нахлынувший комок стеснительности. Потом все же проговорила тихо: – Я понимаю, как все это нелепо со стороны выглядит… Неправильно даже…

– Что – неправильно? – быстро спросил он, продолжая ее разглядывать.

– Ну… Обстоятельства нашего знакомства, они ведь… Вы же сами понимаете… Извините, я очень волнуюсь. И смешно выгляжу, наверное.

Извините…

– А давайте мы пойдем и шампанского выпьем! Хотите? И все волнение как рукой снимет!

– Вы думаете?

– Уверен! Шампанское – лучшее лекарство от любой неловкости! Ну что, идем?

– Идем… А куда? В кафе?

– Можно и в кафе. А можно и ко мне домой.

– А ваша мама… Она тоже дома?

– Мама? А… При чем здесь…

Он не договорил – с неба вдруг хлынул ливень. Такой ливень бывает среди погожего летнего дня – налетит в одну секунду, не дав никому и зонта раскрыть вовремя. И закончится так же быстро, будто смеясь – извините, граждане вольно гуляющие, это такая шутка была…

– Роза, бежим! – весело подхватил он ее за руку.

Рука была сильная и какая-то слишком хваткая, что ли… Так и шла от нее горячая ласковая властность, и уничтожала Розино смятение, а заодно и стеснительность с неловкостью. Бежала рядом с ним, чувствуя на лице упругие струи дождя, и так было хорошо… Как никогда в жизни!

Забежали в первую попавшуюся дверь… Это оказался полуподвальный магазинчик, и Гриша произнес деловито, но с той же ласковой властностью:

– Вот и отлично! И шампанского сейчас купим… А потом пойдем ко мне – обсыхать… Это недалеко, в двух шагах… Вы какое шампанское любите, Роза?

– Да я не знаю… Все равно какое шампанское… Какое вам нравится…

– Согласен! Действительно, все равно. Только давай на «ты», ладно?

– Давай…

Когда вышли из магазинчика, дождь уже кончился. Роза на ходу попыталась оправить подол платья – слишком уж неприлично облепило ноги. Гриша тоже встряхнулся – смешно помотал головой и плечами и прорычал, как собака. Роза расхохоталась весело, не узнавая саму себя. Оказывается, она может быть такой! Непринужденной, раскрепощенной, искренней! И как же хорошо, что она таки пришла к памятнику Бажова, а не отправилась просто гулять по улице…

С каждой минутой ей все больше нравился Гриша. Нравилось, как он улыбается, как на нее смотрит, как широко распахивает перед ней дверь подъезда своего дома, смешно шаркая ножкой и резко наклоняя голову, как гусар… Дурачится, одним словом. Ей тоже хотелось дурачиться, но что делать – она совсем, совсем не умела дурачиться! Наверное, это умение с опытом постоянного общения приходит. Разнообразного и непринужденного. Но ничего, и к ней придет когда-нибудь…

От шампанского Роза сразу захмелела. Даже заикала неприлично, со смущением поглядывая на Гришу. Он, улыбаясь, ласково произнес:

– Да ты просто замерзла… Я ж говорю тебе – сними платье, мою рубашку надень…

– Нет, ничего… Оно и так высохнет…

– Простынешь же, глупая… Вон какие руки холодные… Давай согрею…

Прикосновение его горячих рук еще больше вскружило голову, тревожно и волнительно отозвалось где-то в самой потаенной глубине, о чем и думать было стыдно. Да и не было у нее в голове ни одной мысли, вся она пребывала в ожидании чего-то… Того, что должно было произойти… И она понимала, что это произойдет непременно. По крайней мере она не сможет сопротивляться. Сил не достанет. Да и не хочет сопротивляться вовсе… В конце концов, должно же когда-нибудь с ней это произойти! Тем более если все так совпало счастливо… Если этот Гриша такой… Такой… Чего уж греха таить, именно о таком мужчине она грезила тогда, когда позволяла себе грезить. Очень редко, но позволяла же! Конечно, не на ясную голову, в разнеженном забытьи утром, когда сон чуть отступал, раньше, чем зазвонит будильник…

Она вдруг наклонилась, припала головой к его плечу, ощущая внутри чувство сладостной благодарности, вздохнула счастливо и коротко. Высвободила руки, обвила ими его шею, ожидая, что он прижмет ее к себе со всей силой…

Он и прижал. И очень сильно прижал. И проговорил в ухо коротким срывающимся шепотком:

– Роза… Какая ты… И пахнешь, как роза…

Так нежно…

Дальше она уже ничего толком не помнила. Кажется, он подхватил ее на руки, понес… Потом они раздевались торопливо. Не раздевались даже, а срывали с себя одежду, одержимые невесть откуда взявшимся властным приказом. Впрочем, это для Розы он был невесть откуда взявшимся, но она слепо следовала ему, и запуталась в платье, и даже зарычала сердито, и Гриша быстро помог ей освободиться… Руки у него стали совсем горячими – она чувствовала. А еще они были очень умелыми и нежными, а еще сильными и требовательными… И все тело его было сильным и требовательным, и она послушно следовала за этой требовательностью и даже не поняла, отчего вдруг острая боль пронзила нутро. Не поняла и не силилась понимать, не до того было. Она будто перешагнула через эту боль, будто отмахнулась от нее досадно. А потом ей все было мало, мало! Ей просто необходимо было добраться до самого верха, до исступления, почувствовать, что там и как… Так же как описывают в романах, или все в них выдумывают и ничего такого на самом деле и нет?

Знание, что «такое» на самом деле произошло и с ней тоже, пришло позже, когда сумела прийти в себя. Даже и не знание это было, а огромное удивление. И опустошение. И счастье. И ничего не хотелось говорить, и шевелиться не хотелось, чтобы его не спугнуть…

– С тобой все в порядке, Роза? – услышала она голос Гриши и страшно удивилась его вопросу – слишком он простецким ей показался, обыденным. Будто они сейчас по улице шли и она оступилась, а он спрашивает заботливо – все ли с ней в порядке…

– Все со мной очень хорошо, Гриш… Со мной все в таком прекрасном и полном порядке, что и представить трудно… – проговорила он тихо. – А почему ты спрашиваешь, Гриш?

– Так я к тому, что… Я ведь не знал, что ты…

– Что со мной это впервые… Это ты не знал?

– Ну да…

– А почему ты так говоришь, будто извиняешься? Не надо, Гриш… Наоборот, я очень тебе благодарна… А давай еще шампанского выпьем, а, Гриш? У нас ведь еще есть шампанское?

– Да полно… Сейчас принесу.

Он встал с постели, и она повернула голову, чтобы посмотреть на него, обнаженного. Какой он красивый, боже мой… Сильная спина, сильные бедра и ноги… Неужели она теперь сможет вот так… всегда на него смотреть? Нет, но этого же быть не может… Все-таки что-то здесь не так, ошибка какая-то… нестыковка… Такой сильный, такой красивый мужчина – и находится в полной власти у своей мамы Виктории Марковны? Надо будет его спросить об этом… Хотя нет, не надо спрашивать. Он может обидеться. Может, ему это ужасно неприятно – говорить на эту щекотливую тему? Надо о чем-то другом говорить, более легком и незначительном… А о Виктории Марковне – ни слова! Может, потом, позже… Когда он захочет, то сам расскажет…

– А кем ты работаешь, Роза? – улыбаясь, спросил Гриша, наливая ей в бокал шампанского.

– Так библиотекарем же… – вскинула она глаза, удивляясь вопросу. Неужели Виктория Марковна ему не говорила? А может, говорила, да он забыл…

– Ах, библиотекарем! Вот оно что! Забавно, да… Значит, книжной жизнью живешь? Романов много читаешь, да?

– Нет, почему же… Я все читаю… И классику, и беллетристику… Я в этом вопросе всеядная, как бабушка говорит. А ты что любишь читать, Гриш?

– Я редко читаю, как все мужчины, наверное. Я работаю много.

– А кем ты работаешь?

– Я? Я всего лишь менеджер… Вернее, я очень хороший менеджер, в одной очень хорошей компании.

– А что делают менеджеры? Ну, если в двух словах?

– Хм… Если в двух словах… Менеджеры делают деньги. Чем лучше менеджер, тем больше он приносит денег компании. И компания соответственно платит ему… А вообще, все это очень скучно, правда? Давай-ка мы еще шампанского выпьем… И вообще, я уже давно тебя целовать хочу… Роза… Такое нежное имя – Роза… Давай выпьем за нас, за наше знакомство у памятника Пушкину…

– Не Пушкину, а Бажову… – тихо поправила она, будто вплывая в его властные руки. И вздохнула счастливо…

И снова она послушно шла за ним, угадывая каждое его движение и будто раскрываясь навстречу. Казалось, тело лучше ее все знает и понимает, и не надо ему мешать…

А после они уснули, вконец опустошив друг друга. Даже во сне Роза чувствовала себя ужасно счастливой и не верила до конца, что началась для нее новая жизнь…

Может, это неверие и заставило ее проснуться первой. Хотя причина была банальной – просто надо было пойти в туалет. А потом и в ванную, под душ…

А еще очень пить хотелось. Так и прошлепала на кухню, голая, с мокрыми волосами. В ванной висели два махровых халата, но она не знала, который из них Гришин. А вдруг наденет тот, который принадлежит Виктории Марковне? Неудобно…

На кухонном стуле висел Гришин пиджак. Неловко висел, неаккуратно. Она хотела поправить, и мелькнул неожиданно уголок паспорта во внутреннем кармане. На секунду мелькнул. Но этого хватило, чтобы испытать огромное искушение – а что, если глянуть… Одним глазком…

И сама на себя рассердилась – да как не стыдно! Попила воды, решительно шагнула от искушения прочь…

И вернулась. Сама не отдавая себе отчета, отогнула полу пиджака, выудила паспорт двумя пальцами, осторожно, одним ноготком, подцепила страницу… Что она хотела там увидеть, интересно? Проверить, как пишется фамилия Поварчук? А зачем, собственно? Чтобы приспособить ее к своему имени, чтобы представить потом и свой такой паспорт на имя Розы Поварчук?

Потом она так и не могла объяснить, зачем вытащила этот проклятый паспорт из внутреннего кармана пиджака. Будто само собой произошло, будто сама судьба решила так жестоко над ней пошутить. Да открой ты глаза наконец, дурочка! Спустись с небес, разложи все по полочкам и ужаснись, что ты наделала!

Роза и ужаснулась. Потому что Гринечка Поварчук, с которым у нее все так счастливо сложилось, был совсем не Гринечкой Поварчуком, а каким-то неизвестным Григорием Сергеевичем Ильинским.

И тут же осенила страшная догадка – Гринечка-то вовсе не Григорий, а Георгий! Это ж его так Виктория Марковна ласково называет – Гринечка! А она, стало быть, все перепутала, смутило ее это ребячье имя… И почти сама себя предложила этому Григорию Сергеевичу Ильинскому там, на скамейке у памятника Бажову… Он, наверное, просто так на скамейку присел, просто устал, а она сразу с вопросом – вы ведь Гриша, да? И что ему оставалось делать? Только согласиться… Он ведь даже не обманул ее ни в чем и к себе домой обманом не завлекал, она сама пошла с радостью…

Онемевшими от ужаса пальцами она перелистнула страничку паспорта и обнаружила, что и прописан этот Ильинский Григорий Сергеевич не в их городе, а в Москве. Приезжий, значит. Командировочный. Как он про себя говорил? Работает менеджером в одной приличной компании? Стало быть, эта приличная компания его сюда в командировку отправила, понятно… Наверное, снял эту квартиру на время командировки или у знакомых остановился…

Боже, какой позор. А паспорт еще и дальше подтвердил степень ее падения. Оказывается, Григорий Сергеевич Ильинский женат, и уже давно… Брак зарегистрирован с некой Аллой Михайлюк пять лет назад…

Нет, но как он посмел? Почему не сказал, что он… Хотя чего она возмущается? Сама ведь пошла – по первому зову… Получилось, что и навязалась тоже сама! Что он о ней подумал, господи?!

Хотя какая разница – теперь-то… Теперь надо убежать отсюда быстрее, пока он не проснулся. И унести в себе свою позорную ошибку. И никому о ней не рассказывать, даже под пыткой. Конечно, лучше совсем забыть, но она знала, что забыть не получится. Разве забудешь… такое? Когда взлетаешь от счастья на небо, а потом падаешь в пропасть-позор…

А может, записку ему оставить? Так, мол, и так, ошибочка вышла… Хотя зачем – записку, зачем усугублять… Пусть думает о ней что хочет. Все равно она его никогда не увидит… А он о ней и не вспомнит… Если только иногда, как о смешном командировочном приключении… И вообще, хватит голым столбом на чужой кухне стоять, бежать отсюда надо, бежать! Пока он не проснулся!

* * *

Роза тихо провернула ключ в замке, тихо ступила в прихожую. Зачем будить бабушку, если еще раннее утро? Но Роза Федоровна тут же показалась в дверях кухни, всплеснула руками в изнеможении:

– Господи, Роза… Я всю ночь не сплю… Куда ты пропала, почему в парк Победы не пришла? Мне Виктория Марковна несколько раз звонила, тоже беспокоилась… Гринечка очень долго ждал тебя… Где ты была, Роза?

– Бабушка, прости меня, пожалуйста… Я… Я просто струсила… Не смогла стеснение преодолеть… Я просто не пошла в парк, и все…

– Но где ты тогда была?

– Я… Я сначала долго гуляла, а потом мне Лена Вострикова позвонила, и я к ней поехала… И ночевала у нее…

Роза Федоровна с трудом перевела дыхание, прислонившись к дверному косяку. Из кухни в прихожую несло терпким духом корвалола – видать, бабушка хорошо приложилась к заветным капелькам. Устало прикрыв глаза, спросила почти механически:

– А кто такая Лена Вострикова, впервые от тебя это имя слышу?

– Да мы вместе в библиотеке работаем. У нее маму на «Скорой помощи» в больницу увезли, и она к ней поехала, а ребенка не с кем было оставить. Вот она и попросила меня… Не могла же я отказать человеку, правда? Лена в больнице с мамой осталась, и мне пришлось ночевать…

– А позвонить мне нельзя было? Предупредить, чтобы не волновалась?

– Да у меня телефон разрядился, бабушка… Ну что ты, честное слово… Ведь ничего же не случилось! Что ты за меня так волнуешься, будто я маленькая? Подумаешь, дома не ночевала! Мне двадцать семь лет, между прочим! Я что, до самой пенсии отпрашиваться у тебя буду? Я ж не виновата, что Лена Вострикова именно меня о помощи попросила, правда?

Роза врала так вдохновенно, будто и сама верила в ситуацию с Леной Востриковой. Будто у Лены и впрямь заболела мама и ребенка не с кем оставить… Хотя на самом деле Лена жила одна, ни мамы, ни ребенка рядом с ней не было. Да и не дружила она с Леной до такой степени, чтобы ждать призыва о помощи…

Но бабушка ей поверила, и это хорошо. Это просто замечательно, что удалось так «честно» соврать. А еще это было весьма и весьма удивительно, ведь раньше она никогда бабушке не врала…

– Надо же… А Гринечка очень переживал, что опоздал немного… Думал, ты его не дождалась. Но все равно сидел до победного… Пока шел, под дождь попал и вымок до нитки, но все равно сидел… Да, надо же Виктории Марковне позвонить, сказать, что ты пришла! Она ведь тоже волнуется!

– Сейчас раннее утро, бабушка. Она еще спит.

– Ну, тогда я Лизе позвоню… Она в это время уже встает…

– А что, тетя Лиза тоже меня потеряла?

– А ты как думала? Мы целый вечер на нервах провели, каждые полчаса перезванивались… И я, и Лиза, и Лидочка… Лидочка даже предлагала в полицию пойти, заявление оставить… Я тоже хотела, но Лизочка нас остановила. С ума, говорит, сошли? Что вам в полиции скажут? Что потеряли ребенка двадцати семи лет от роду? Девочка ночевать домой не пришла? Они ж только посмеются, и все…

– Да, это было бы смешно, наверное…

– А мне было не смешно, Розочка. Я просто удивляюсь – как ты могла… Ты же знаешь, как я за тебя всегда волнуюсь…

– Ну прости, бабушка, прости меня, пожалуйста! Я больше никогда так не поступлю, честное слово!

– Ну ладно, ладно… Чего ты стоишь и дрожишь, замерзла, что ли?

– Да, мне холодно… Я в душ пойду, ладно? Согреюсь…

Пока Роза стояла под горячим душем, пытаясь унять нервную дрожь, Роза Федоровна вела дипломатические переговоры с Викторией Марковной. Та сама ей позвонила – узнать, что там с Розой…

– Ой, вы даже не представляете, Виктория Марковна, до чего она скромная и стеснительная! Она ведь так и не решилась прийти на свидание, да… Бродила по улицам, потом ей подруга позвонила, попросила приехать и помочь с ребенком… Да, конечно, надо было позвонить и предупредить, я понимаю! Но у нее телефон разрядился! Да, правильно вы говорите, первый блин всегда комом… Забавно получилось, да… Конечно, будем надеяться, что в следующий раз все срастется… Я рада, что вы с такой веселостью отнеслись к этому недоразумению!

Виктория Марковна действительно вела разговор с довольно веселой интонацией. Нравилось ей, что потенциальная Гринечкина невеста такая стеснительная и скромная. Это ж такая редкость в наше время… Где нынче водятся стеснительные и скромные девушки? Да днем с огнем пойдешь искать и все равно не найдешь! Может, и впрямь Гринечке повезло и все устроится самым наилучшим образом?

– …Да, и я тоже вполне успокоилась… Что вы говорите, Виктория Марковна? В гости? Вместе с Гринечкой? Что ж, мы рады будем… Да, да, то есть я не стану ничего говорить Розочке, да! Иначе опять спугнем… А давайте в следующую субботу! Я пирог с яблоками испеку… Да, и Лизочку тоже пригласим – для компании… И еще одну мою подругу… Создадим непринужденную обстановку… Да, вы как бы случайно в гости зашли… Встретили на улице Лизочку и зашли… Договорились, да! Жду вас в субботу, часикам к пяти… Устроит? Ну и отлично… До встречи, уважаемая Виктория Марковна! Спасибо, спасибо, мне тоже очень приятно… Да…

Всю неделю Роза Федоровна вела тайную подготовку к субботним посиделкам. Пока Роза была на работе, провела генеральную уборку в квартире, перестирала все портьеры и купила новую красивую скатерть на стол. Вместе с Лидочкой продумали угощение – не только же яблочным пирогом такие повороты в Розочкиной судьбе отмечать… Тут расстараться надо, чтобы все было красиво! И чтобы Розочка заранее ни о чем не догадалась…

Впрочем, этим обстоятельством Роза Федоровна обеспокоилась зря. Роза ходила будто в воду опущенная, не замечала ничего, что с таким азартом творилось вокруг нее. Не заметила ни генеральной уборки, ни новой скатерти… Роза Федоровна даже испугалась слегка – не заболела ли внучка.

– Нет, бабушка, что ты, со мной все в порядке… Просто на работе устаю, у нас на эту неделю много мероприятий в библиотеке запланировано… Даже одна писательница из Москвы приезжала, довольно известная! Народу на встречу пришло – полный зал! Потом очередь за автографами выстроилась… И я тоже у нее автограф взяла… Хочешь, покажу?

– Потом, Розочка, потом… Значит, ты хорошо себя чувствуешь, да?

– Я чувствую себя прекрасно, бабушка! – вяло улыбаясь, развеяла ее страхи Роза.

– А как дела у твоей приятельницы?

– У какой, бабушка?

– Ну, у той… У которой ты давеча ночевала…

– А… У нее тоже все в порядке, бабушка. Все хорошо, не волнуйся.

– Что, маму из больницы уже выписали?

– Да, и маму выписали…

Роза снова улыбнулась и отвела глаза, чувствуя растущее недовольство собой. Хотя тут было не только недовольство, но и подавленность, стыд и даже несчастье… Несчастье, с которым надо смириться. Просто осознать, что настоящего счастья у нее не будет никогда. Того самого, ошибочно ей доставшегося на какой-то миг… Блеснуло, показалось и сгинуло. И хватит. Вместо счастья – одно горькое послевкусие. Ну зачем, зачем оно ей показалось вообще? Лучше бы и не было… И чтоб не знать никогда никакого Ильинского Григория Сергеевича… А знать только Гринечку, который – она почему-то знала это заранее – вовсе ей не понравится. Но теперь-то… Теперь уж не все ли равно? Пусть будет Гринечка, что ж…

– Розочка, только ты не волнуйся, пожалуйста, хорошо? – загадочно на нее глянув, попросила Роза Федоровна. – Я тебе не стала заранее говорить, но… Дело в том, что в субботу к нам в гости придут Виктория Марковна и ее сын. Ты ведь больше никуда не исчезнешь, Розочка, правда?

– Не исчезну, бабушка.

– Обещаешь?

– Да, обещаю.

– Да ты не бойся, глупенькая, все будет хорошо! Ведь надо же когда-то… Надо ведь жизнь свою как-то устраивать… Ну ты подумай сама, что это такое? Тебе уже двадцать семь, а ни разу ни с одним кавалером даже в кино не сходила! Ну разве это хорошо, разве это порядок?

– Да, бабушка, непорядок. Согласна.

– Да? Ты правду говоришь? Меня что-то пугает твоя покладистость… И отчего у тебя в последнее время такие глаза грустные?

– Я ж говорю – устаю на работе… Потому и глаза грустные, бабушка.

– Так если устаешь, в них усталость должна быть, а вовсе не грусть! Это не одно и то же, уверяю тебя! И еще – ты такая рассеянная стала! Не заметила даже, что я новую скатерть купила!

– Ой, и впрямь не заметила… Красивая какая…

– С тобой точно все хорошо, Розочка?

– Со мной точно все хорошо, бабушка. Правда.

– А если будет что-то не так, ты мне ведь расскажешь?

– Да, конечно. Обязательно расскажу. Если будет что-то не так…

– Ну вот как с тобой разговаривать, не понимаю… Отвечаешь, будто отвязаться от моих вопросов хочешь. Будто под водой плаваешь и жизни не слышишь… Я помню, со мной так же было, когда любимый муж меня бросил… Но ведь тебя-то никто пока не бросал, Розочка… Что с тобой происходит, не понимаю?

– Все, бабушка, все! Давай сменим тему! Иначе ты сама себя накрутишь, опять давление поднимется! Ты этого хочешь, да?

– Нет, что ты, ни в коем случае… Мне гипертонического криза еще не хватало, что ты! У нас же гости в субботу… Надо же принять достойно…

Они и приняли Викторию Марковну и Гринечку вполне достойно, и вечер пошел душевно, без лишней суеты и напряжения. Виктория Марковна оказалась милой общительной женщиной, и Гринечка был не таким уж маменькиным сынком, каким представляла его себе Роза. Нормальный мужчина, интеллигентный, воспитанный, за дамами ухаживал, от общей беседы не отстранялся, ко всему проявлял вежливый интерес. Иногда коротко взглядывал на Розу, будто пытался поймать ее взгляд, но она тут же опускала глаза, делала вид, что занята содержимым своей тарелки.

Нет, она его не стеснялась. Ей просто было все равно. Пусть будет этот Гринечка, если уж так все закрутилось-завертелось. Вроде он хороший и добрый человек, и мама у него вполне даже симпатичная… Как раз тот случай, когда не так страшен сам черт, как его малюют. И вообще, это все лишь смотрины… Может, она этому Гринечке и не понравится вовсе? Кстати, почему это он позволяет себя Гринечкой называть, вроде взрослый мужик… Если Георгий, значит, Гера или Юра… Что это за Гринечка, в самом деле? Ведь Гринечка – это Гриша… Но он совсем, совсем не Гриша… Надо будет сказать ему об этом. Потом. Пусть лучше будет Юра. Но только не Гриша, ни в коем случае…

Апофеозом вечера послужило то, что Гринечка пригласил Розу в театр. Глаза у Виктории Марковны и у трех подружек вспыхнули одинаковым одобрением, и улыбки на лицах появились одинаково одобрительные. Кроме того, Лизочкино лицо сияло победным удовлетворением – это ведь она по большому счету все это сватовство устроила!

Расходились, очень довольные друг другом. Гринечка на прощание даже ручку поцеловал Розе Федоровне, от чего щеки ее окрасились густым смущенным румянцем, и она чуть было не чмокнула его лысеющую макушку, но вовремя опомнилась.

Первый вопрос, который она задала внучке после ухода гостей, прозвучал почти риторически:

– Понравился тебе Гринечка, правда? Такой милый…

Роза лишь улыбнулась, ничего не ответила. Пусть бабушка пребывает в своей эйфории, жалко, что ли. И вообще… Ей все равно теперь, что да как. Пусть Гринечка будет милый… Пусть она с ним в театр пойдет… Только, ради всего святого, пусть не называют его больше Гринечкой! Ну невозможно же это слышать, ей-богу!

Она сразу назвала его Юрой, когда они встретились после работы в условленном месте, чтобы пойти в театр. Даже акцент сделала немного требовательный, чтобы он запомнил – не Гринечка, а Юра! Судя по его улыбке, ему это очень понравилось…

Как назло, надо было пересечь парк Победы, пройти по той самой аллее, мимо памятника Бажову… И мимо той самой скамьи…

Гринечка, то есть Юра, говорил ей что-то, она не слышала. Вдруг накатили волной пережитые в тот день ощущения, и даже показалось на миг, что горячие руки на себе почувствовала – те самые… И обволокло ее горько-сладкой болью, защемило сердце… Быстрее, быстрее надо пройти это место! Быстрее! И никогда больше здесь не ходить…

Гринечка, по всей видимости, принял ее смятение за что-то другое. Он как раз в этот момент о маме своей говорил, пытался ей объяснить что-то… И заговорил с новой силой, будто она с ним не соглашалась:

– Нет, Роза, это действительно так! Я все понимаю, я всю ситуацию вижу со стороны, поверьте!

– Да я верю вам, верю, что вы… – попыталась она тихо его успокоить.

– Да, но вы так реагируете… И потому я еще раз попытаюсь вам объяснить… Да, я знаю, что это ужасно, когда мать имеет над сыном такую власть… Но она так устроена, понимаете? Каждый человек устроен по-разному, у каждого свои тараканы в голове! Попытайтесь меня услышать, пожалуйста, Роза… Попытайтесь понять…

– Хорошо. Только давай на «ты», ладно? Как-то трудно найти взаимопонимание, когда выкаешь.

– Да, согласен… Я и сам хотел предложить… Так на чем я остановился? Ах, да… Ты знаешь, Роза, я ведь неоднократно пытался сам устроить свою личную жизнь. Но она ни одну из моих женщин так и не смогла принять, и ничего я с этим поделать не мог…

– Ей никто не нравился, да? Все претендентки оказывались недостойны ее сына?

– Ну да, так и было примерно… С разными нюансами в каждом случае… И мне пару раз даже приходилось выбирать, с кем я… И я выбирал не маму. Уходил, разрывал с ней всяческие отношения. А иначе просто невозможно было…

– И что? Потом все равно к маме возвращался, да?

– Понимаешь… Как бы тебе все это объяснить… Это не все так просто, как на первый взгляд кажется. Потому что я тоже не мог жить в этом… Когда знаешь, что твоей матери плохо. Просто невыносимо плохо. И тебе тоже становится так плохо, что хоть умри. И тогда я сдавался. Я возвращался к маме. Я думал – пусть… Пусть будет так, если иначе нельзя. Пусть я принесу свою жизнь в жертву… Ведь мы довольно часто приносим себя в жертву своим близким, правда? И казалось бы, все должно было устроиться, как раньше. Вот мама. Вот я при маме. Но мама вдруг начала испытывать страшные муки совести, что она портит мне жизнь! Особенно в последнее время она часто об этом говорит… Теперь ей хочется, чтобы я непременно женился на доброй порядочной девушке, чтобы была семья, дети… Ты можешь смеяться, Роза, но я тоже этого очень хочу. Правда, совершенно искренне тебе говорю.

– А как же любовь, Юра? Ты способен быть счастливым, не любя жену?

– Ну почему же не любя… Ты мне очень нравишься, Роза…

– Потому что я маме твоей понравилась, да? Это ты хочешь сказать?

– Ну зачем ты так… Я же тебе объясняю – ее уже не изменишь. Ну такая она, что с этим поделаешь?

– Да я понимаю, я все понимаю. Ты просто хватаешься за предложенный компромисс, потому что думаешь – это и есть та самая спасительная соломинка. Ведь так?

– Ну да… По моим наблюдениям, многие счастливые семьи построены именно на таких компромиссах. И живут себе счастливые пары, и горя не знают. Детей растят, со старшим поколением не воюют. Войны никогда ни к чему хорошему не приводят, милая Роза. Я вообще по натуре такой – оптимистичный пацифист…

– Да, я это уже заметила.

– Но ты не сказала, согласна ли…

– А что, разве ты мне уже предложение делал?

– Вот сейчас делаю… Выходи за меня замуж, Роза. Погоди, вот же еще… Я совсем забыл про обязательный атрибут…

Он опустил руку в карман пиджака, вытащил на свет красную сафьяновую коробочку в виде сердечка. Протянул Розе со смущенной улыбкой:

– Вот… Это тебе…

Роза взяла коробочку в руки, открыла… Колечко было довольно скромным, но ужасно красивым. Розовый камешек в обрамлении пяти лепестков. Да и какая разница, скромное оно или не очень! Ей ведь никто и никогда не дарил ничего такого… Впервые в жизни событие произошло…

– Надень, – попросил Юра, вытаскивая кольцо из коробочки. – Или давай я сам… Вот так… Очень хорошо подошло, в самый раз… Тебе нравится?

– Да, нравится…

– Так ты согласна?

– Согласна… Я выйду за тебя замуж, Юра. Обещаю стараться быть хорошей невесткой твоей маме. Да, я согласна… Ой, а в театр мы с тобой уже опоздали, представляешь?

– Ну и черт с ним, с театром! Пойдем лучше помолвку праздновать! Шампанское пить! Ты любишь шампанское, кстати?

– Шампанское? Нет, только не шампанское… Не надо шампанского, Юр…

– Тогда вино!

– Да, пусть будет вино…

На следующий день они подали заявление в загс. Бракосочетание было назначено на октябрь. Роза Федоровна с Викторией Марковной всплакнули от счастья перед тем, как приступить к предсвадебным хлопотам…

* * *

В начале сентября Роза поняла, что беременна. Не сразу поняла, конечно. Причины вдруг открывшегося нездоровья связала с отравлением грибами, которые привезла с дачи тетя Лиза и угостила ими бабушку. Так и пожаловалась бабушке – тошнит, мол… И вырвало с утра… Неужели какой-то ядовитый гриб съела вместе с жареной картошкой?

Роза Федоровна обеспокоилась, конечно, заставила ее промыть желудок. Но легче не стало – следующим утром Роза проснулась от приступа тошноты…

Потом ее будто ударило по затылку – опомнись, какое отравление… Не маленькая, должна понимать. Наверное, сам организм так скомандовал, чтобы пришло в голову осознание, чтобы заставить наивную хозяйку произвести немудреные расчеты. Чтобы она поняла наконец…

В очередной раз выйдя из ванной и без сил прислонясь к дверному косяку, Роза произнесла дрожащим голосом:

– Бабушка, только ты не пугайся… Мне кажется, я беременна…

– Как это – тебе кажется? С чего ты взяла? – спросила Роза Федоровна, выронив ложку из рук, которой помешивала пыхтящую на огне овсяную кашу.

Роза ничего не ответила, смотрела умоляюще, будто просила не задавать глупых вопросов. Роза Федоровна с трудом наклонилась, подняла ложку с пола, проговорила рассеянно:

– Кто-то в гости сегодня придет… Примета такая, если ложка на пол упала…

Достав чистую ложку и помешав кашу, снова повернулась к внучке, проговорила задумчиво:

– Ну и пусть… И пусть беременна, чего ты так испугалась-то? Вон лица на тебе нет… Интересно, когда вы с Гринечкой успели-то? Надо же, какой шустрый оказался, и не подумаешь даже… И вообще, радоваться надо, Розочка! А Гринечке ты уже сообщила эту новость или на потом оставила?

– Это не Гринечка, бабушка. Мы вообще с ним пока… Не было у нас ничего…

Роза Федоровна так и замерла у плиты, забыв отставить с огня кашу. Потом снова обернулась к Розе – очень медленно. И заговорила тоже очень медленно, с трудом произнося слова:

– Боже мой, Роза! Что ты такое говоришь, боже мой! А кто тогда, если не Гринечка? Ты же не хочешь сказать, что святой дух имеет отношение к твоей… К твоему состоянию… Да ты, наверное, и не беременная вовсе, что ты придумала! Я понимаю, конечно, что у тебя в таких делах опыта нет никакого, даже самого мало-мальского, и все же, уверяю тебя… Без участия мужчины это в принципе невозможно…

Роза, как бы плохо себя ни чувствовала, все же улыбнулась бабушкиной попытке свести все к внучкиной неопытности. Даже почувствовала, что улыбка эта немного снисходительная, хотя по отношению к бабушке это вроде как не очень правильно было. И произнесла тихо, переждав очередную волну тошноты:

– Да все было, бабушка, вот в чем дело. То есть участие мужчины было, и самое непосредственное. Да, я от тебя скрыла тогда… Я ж не думала, что вот так… все будет…

Роза Федоровна глядела на нее хоть и не с ужасом, но все же с большим сомнением. И потому явно жаждала подробностей, в которую сторону ей определиться – сомнительную или все же в ужасную. Указав на стул, скомандовала решительно:

– Садись… Садись и рассказывай. Слышишь? Все рассказывай, с самого начала.

Роза послушно уселась на стул, сложила на столе руки одна на другую, как послушная школьница. Роза Федоровна повернулась к плите, автоматически помешала кашу и, наполнив ее тарелку, поставила перед Розой.

– Ой, бабушка, не надо… Убери это, я не могу… – простонала Роза, с ужасом отворачиваясь от еды.

Роза Федоровна так же автоматически убрала тарелку со стола, села напротив внучки, скомандовала уже сердито:

– Рассказывай!

– Да что рассказывать, бабушка… Особо и рассказывать нечего…

– Роза, девочка моя, что ты говоришь, послушай сама себя! Ты заявляешь, что беременна, и оказывается, что и рассказывать особо нечего! Как это понимать, Роза?

– А вот так, бабушка… Я ведь в тот день все-таки пришла в парк Победы, к памятнику Бажова… И на скамью села, и стала ждать Юру… Ну, Гринечку то есть… А потом… Потом я перепутала… Я приняла за Гринечку другого мужчину, который тоже сел на скамью…

– Как это – перепутала? Как это можно – перепутать мужчину? Не понимаю… Ты что, даже имени его не спросила, что ли?!

– Да почему не спросила, бабушка! Он Гришей представился, вот я и перепутала… Я думала, что это и есть Гринечка, понимаешь?

– Нет, ничего я не понимаю… Но как же… Как же ты… Боже мой, Роза! Да такое ни с одной женщиной, наверное, не смогло бы произойти!

– Наверное, бабушка. Ни с одной. А со мной вот произошло. Просто он мне очень понравился, я будто сама не своя была…

– Кто понравился?

– Ну этот… Который Гриша… Он позвал меня выпить шампанского, и мы пошли к нему домой…

– И ты вот так просто взяла и пошла домой к незнакомому мужчине?

– Да отчего же к незнакомому! Я же думала, что это Гринечка! Я на седьмом небе от счастья была, что он оказался таким… Таким…

Роза вздохнула и отчаянно прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Ощущение пережитой близости с «не тем Гринечкой» вдруг ожило в ней некстати, прошлось колкими искорками внутри, и даже стыдно было смотреть на бабушку, будто она видела в ней это ощущение, и не хотелось, чтобы она видела… Потому что оно было только ее, личное. Пусть предосудительное, но ее.

– Понятно. Влюбилась, значит. Голову потеряла и сразу сомлела, – вынесла свой жесткий вердикт Роза Федоровна, и Роза сначала глянула на нее с обиженным удивлением, а потом согласилась, головой кивнула.

Да. Наверное, так и есть. Она влюбилась. Голову потеряла. И сразу сомлела. Хотя слово «сомлела» Розе совсем не нравилось, слишком уж оно упрощенно описывало ее состояние. То состояние…

– Где-то у меня валерьянка была… В шкафчике, кажется… – вяло произнесла Роза Федоровна, потирая левую грудь. – Или не в шкафчике… А где, я не помню… Или валокордину лучше принять, не знаю…

– Бабушка, тебе плохо? Может, лучше сердечную таблетку дать? – засуетилась Роза и, схватив с подоконника коробку с лекарствами, принялась искать нужный блистер.

– Да сядь, Роза, не надо ничего… – вяло отмахнулась Роза Федоровна. – Дай мне просто опомниться от твоих новостей… А потом еще придумать надо, что нам теперь со всем этим делать… Ведь надо что-то делать, у тебя ведь свадьба скоро…

– Свадьбу надо отменять, бабушка, – тихо проговорила Роза, вставая из-за стола. – Это же и без того понятно, о чем тут думать. Ладно, я на работу пошла… Опаздываю уже…

Проводив внучку, Роза Федоровна собрала срочный совет, насмерть напугав Лизочку с Лидочкой своим печальным голосом. Они примчались практически одновременно, каждая врывалась в дверь с одинаковыми вопросами:

– Роза, что случилось? Чего ты меня пугаешь, Роза? Тебе плохо, да? Может, сразу «Скорую» вызывать?

Когда первая паника улеглась, они уселись за стол, и Роза Федоровна рассказала им все без утайки, стараясь при этом огородить внучку от лишнего осуждения. Но Лиза и Лида не думали осуждать, наоборот, Лиза проявила к Розиному поступку несколько даже игривый интерес:

– Надо же, вот тебе и скромница! Это ж какие черти в том тихом омуте водятся, а? Вот это да… Вот это выдала номерок наша Розочка!

– Да ладно тебе, Лиза… Эк тебя не в ту степь понесло… Я вообще не понимаю, чего ты радуешься! – осадила ее Лида, коротко глянув на смутившуюся Розу Федоровну. – Тут не радоваться надо, а придумывать что-то… Как из этой щекотливой ситуации выйти…

– Да уж, выскочить трудновато будет, – согласилась Лиза, вздохнув. – А у тебя что, предложения какие-то есть, Лид?

– Я думаю, обмануть этого Гринечку надо, вот что! Сказать, что это его ребенок! И все дела! Он же не узнает ничего! А незнание для мужчины – это ж лучшее лекарство от сомнений да головной боли! Слышь, Роза? Обмануть надо, говорю…

– Нет, Лидочка, обмануть не получится… – грустно вздохнула Роза Федоровна. – Дело в том, что у них еще и не было ничего… Так Розочка говорит…

– А не было, так будет! Что это меняет вообще? Потом скажет, что семимесячного родила… Мужики ведь совсем в этих делах не разбираются, им что семимесячный ребеночек, что девятимесячный, все одно! Все равно родная кровиночка! Знаешь, как моя бабка когда-то говорила? В каких бы лугах корова ни паслась, а теленочек все равно наш приплод…

– Да ну тебя, Лида! Вечно ты некстати со своими прибаутками! – сердито махнула рукой Лиза.

– А чего некстати-то? Очень даже кстати… Говорю же, надо обмануть, и все дела…

– Может, Гринечку и можно обмануть… А Викторию Марковну вряд ли обманешь… – задумчиво произнесла Лизочка и, помолчав, добавила более уверенно: – Нет, ее уж точно не обманешь, не на ту напали.

– Жалко, что ж… – тоже вздохнула Лидочка. И, обратившись к Розе Федоровне, произнесла с упреком: – Что ж за скромница у тебя внучка выросла, а? Прям до свадьбы – ни-ни… И этот тоже хорош, который Гринечка… Маменькин сынок… Ладно, он такой матерью воспитан, до исступления любящей да ненормальной, а ты, Роза, ты зачем в такой строгости Розочку воспитала? Где твоя голова была?

– Ой, да чья бы корова мычала… – насмешливо протянула Лиза в сторону Лиды. – Нашлась тут советчица по правильному воспитанию, ага… Сама-то своего Вадика в каких ежовых рукавицах держала, вспомни-ка!

– Ой, девочки, не ссорьтесь, и без того голова кругом идет… – приложив ладонь ко лбу, страдальчески проговорила Роза Федоровна. – Что теперь делать, ума не приложу…

– А если это… Если аборт? – осторожно предложила Лидочка и сама же испуганно прижала ладонь ко рту, глядя поочередно в лица подруг.

– Да что мы тут решаем да предполагаем, девочки… – махнула рукой Лиза и улыбнулась грустно. – В конце концов, наша Розочка взрослая уже, ей решать… Как решит, так и будет, а нам только и остается – ее решение за данность принять… Мы уже старые, какой с нас спрос? Ни спросу, ни толку уже нет… Так что пусть все идет, как идет…

Вечером Роза пришла с работы, по всему видно, с готовым уже решением. Села напротив Розы Федоровны, произнесла твердо:

– Значит, так, бабушка. Никакой свадьбы не будет, я позвонила Гринечке и все ему объяснила, как есть. Так что…

– Что ты ему объяснила? Что беременна от другого?

– И это тоже, да. А еще… Что я его совсем не люблю. Он хороший человек, и мы могли бы, конечно, построить какую-никакую семью… Но при сложившихся обстоятельствах это уже невозможно. Так-то вот, бабушка. И не сердись на меня, пожалуйста, и не огорчайся по мере возможности. И прости меня, бабушка, что заставляю-таки тебя огорчаться…

– Да я-то что, Розочка, я переживу… У меня ж о тебе больше сердце болит… Как же ты ребеночка будешь растить, совсем одна? Мой-то век уже недолгим остается… А ты одна будешь, совсем одна…

– Почему же одна, бабушка? Я не одна… Я с ним…

Роза слегка коснулась пальцами живота и вдруг улыбнулась – так ясно и счастливо, будто и впрямь ничего уже не боялась – ни одиночества, ни предстоящих трудностей, ни безденежья – ничего! Будто впереди ее ожидало сплошное счастье…

* * *

Она и была счастьем – родившаяся весной Маргаритка. Она даже улыбнулась ей сразу, как утверждала Роза. Хотя акушерка в роддоме и пыталась ей объяснить насмешливо, что это вовсе не улыбка, а неосознанное сокращение лицевых мышц ребеночка. Роза не стала с ней спорить – она-то знала, что это не так! Что Маргаритка именно улыбается – от радости первого знакомства…

А еще Роза сразу увидела, на кого она похожа. Просто копия, один в один. И не надо ее уверять, что в первые дни после рождения трудно определить, на кого ребенок похож, что это со временем только можно… Это ведь и не глазами можно увидеть, на кого ребенок похож, а сердцем!

Хотя и трудно было им жить, конечно. Безденежно. Розе выплатили декретные, как положено, но что это были за деньги? Слезы, а не деньги, если начать подсчитывать, что на них нужно купить…

Как всегда, на помощь пришла бабушкина «мафия», как весело называли себя дорогие тетя Лидочка с тетей Лизочкой. Это они кинули клич по всем знакомым, чтобы добыть подержанные кроватку с коляской, и сами приняли непосредственное участие в покупке необходимого приданого. И Марина щедрую лепту внесла, передав через тетю Лизу конверт с деньгами. Роза открыла конверт и обомлела, и начала совать его тете Лизе обратно, шепча испуганно:

– Да что вы, с ума, что ли, сошли… Там столько денег… Не надо, не надо… Возьмите обратно, пожалуйста!

– Да ничего, Маринка не обеднеет! – легкомысленно улыбнулась и махнула рукой тетя Лиза. – Уж чего-чего, а денег у нее – куры не клюют! А вот ребеночка нету… Так оно, видать, в жизни и получается – кому что… Ничего, пусть хоть так свою сознательную бездетность компенсирует… Бери, бери, пригодится!

А тетю Лидочку даже на слезу пробило, когда увидела в первый раз Маргаритку. Всплеснула руками, обняла Розу Федоровну, проговорила на выдохе:

– Какое счастье, правнучка у нас родилась… Я радуюсь, будто она и впрямь моя правнучка… А Соня-то знает про внучку, нет? Сказали ей?

– Да, я звонила вчера… – отвела в сторону взгляд Роза Федоровна. – Да лучше бы и не звонила, честное слово…

– А отчего так? – не отставала настырная Лидочка.

– Так она меня знаешь как отчитала… Как будто я виновата перед ней до конца жизни теперь буду…

– Сонька? Отчитала? За что?

– Ну, вроде как я проглядела Розочку… То есть разрешила ей без мужа родить. Мол, сама виновата, сама теперь и выкручивайся, а у меня и своих забот с детьми полно…

– Понятно. Как говорит мой внук – соскочила с проблемы, значит.

– Так она никогда наши проблемы на себя и не брала, чтобы с них соскакивать! А ругает меня, будто я кругом провинилась! Мне даже показалось, что с удовольствием ругает, со злорадством. Мол, так тебе и надо, и выкручивайся теперь как хочешь, а помощи от меня не жди!

– Ну и бог с ней, что ж теперь… Я думаю, ты и не шибко ждала, что она помогать будет…

– Да, Лидочка, не ждала. Так уж вышло, что мы с дочерью чужие стали. Зато внученька моя – роднее родной… А теперь еще и правнучка…

– Да уж, дорогая моя, счастье на твою голову валом валится, ничего не скажешь! То Сонька счастье в подоле принесет, то Розочка! Только руки для счастья подставляй, ага?

– А что? Так оно и есть… – улыбнулась Роза Федоровна, смахнув слезу.

– А чего тогда ревешь?

– Так опять же от счастья…

– Не реветь надо, а стол накрывать! Надо выпить за здоровье нового члена семьи! Наливка-то твоя не прокисла еще, надеюсь?

– Да что ей сделается… Только у меня угощения никакого нет, я думала, мы позже отметим…

– Ну зачем позже? – возмутилась Лидочка. – Во-первых, чего тянуть, а во-вторых… Мы с Лизкой на что? Мы к тебе не с пустыми руками, мы со своими пирогами пришли. Так что гуляем, девочки! Правнучка у нас родилась, гуляем!

Быстро накрыли стол, расселись – каждая на своем привычном месте. Дружно чокнулись рюмками с наливкой, выпили по первой за Маргаритку. Потом по второй… Быстро захмелевшая Лизочка наклонилась к уху Розы Федоровны и, косясь на дверь, в которую только что убежала Роза к заплакавшей Маргаритке, спросила тихо:

– А отец-то кто, ты у нее спрашивала?

– Нет, Лизочка, особенно и не спрашивала… – вздохнула Роза Федоровна, отводя глаза.

– Надо бы спросить… Может, он и не знает, что у него дочка родилась…

– Так она ж все равно не скажет! Я уж пыталась и так и сяк… Не, не скажет, точно не скажет, зачем зря спрашивать! – отмахнулась Роза Федоровна так, чтобы Лизочка от нее отстала со своими расспросами.

Лизочка и отстала. Они давно научились понимать друг друга с полуслова, с полувзгляда, со взмаха руки. Это была особая дружба, посланная им на закате лет как великий дар, как утешение. Когда есть такая поддержка, и умирать не страшно. Больше надежды на то, что будет кому подать стакан воды, если вдруг детей рядом не окажется… Уж дочери Розы Федоровны точно не до того. И сыну Лидочки тоже. Правда, У Лизочки с этой проблемой все обстояло надежнее, потому она и дала подругам обязательство, что будет умирать последней… А что? Если уж дано им утешение дружбой, то и обязательства тоже должны быть услышаны…

– Тебе, Роза, надо теперь ободриться как-то, про болячки постараться забыть, – перевела разговор на другую тему понятливая Лидочка. – Начинай по утрам физкультурой заниматься, что ли! Ать-два, ходьба на месте… Вдох глубокий, руки шире… И про водные процедуры не забудь, ага! Стой под холодным душем, закаляйся, пока не посинеешь! А как посинеешь, так можно выходить и снова физкультурой согреваться… И так до победного конца, пока не станешь молодой и здоровой!

Роза Федоровна рассыпалась дробным смешком, а Лизочка тут же подхватила:

– Можно еще вокруг дома трусцой бегать! С коляской! Представляешь себе такую картинку, Розочка? Соседи увидят тебя, бегущую трусцой с коляской, и из окон выпадать будут один за одним и сами собой в штабеля складываться…

– Да ну вас, великие советчицы! – утерла смешливую слезу Роза Федоровна и проговорила уже серьезно: – Знаете, я и без того будто прилив сил в себе чувствую… Давление уже неделю в норме держится, сердце хорошо работает, и дышу как-то весело, знаете… Нет, нельзя мне болеть, никак нельзя… Роза в декрете долго сидеть не сможет, потому как на мою пенсию мы нашу жизнь не потянем, сами ж понимаете. Потому с Маргариткой мне придется нянькаться… Да я и с радостью, что ж…

Вернулась Роза, села за стол, обвела лица подруг с улыбкой:

– Обо мне сплетничали, да?

– Конечно! О ком нам еще сплетничать, сама подумай? – весело согласилась Лизочка. – Вот Маргаритка подрастет, и о ней станем сплетничать, а пока уж терпи, дорогая, все наше внимание только тебе!

– Спасибо, теть Лиз… И вам, тетя Лида, тоже спасибо… Какие же вы… Как же я вас всех люблю…

– Будем жить, Розочка, будем жить, – глубокомысленно произнесла Лизочка, улыбаясь. – Будем жить, будем любить… И у тебя все хорошо будет, вот увидишь! И у доченьки твоей! Будем жить…

Так они и начали жить – на счастливой ноте. Роза Федоровна вставала рано, возилась по хозяйству, Роза же не отходила от Маргаритки, занималась дочкой с упоением. Иногда Роза Федоровна глядела на нее и удивлялась – как же расцвела внучка, будто в роддоме ее подменили… Вон как блестят глаза, как посвежело и чуть заострилось личико, как стали плавны и полны достоинства движения рук… И откуда что взялось, интересно? И куда исчезла прежняя угловатость и скованность? Даже фигурка вдруг оформилась наилучшим образом, и талия тонкая образовалась, и плечи в разворот, и лебединая шея… Чудеса, да и только! Жаль, что этакое богатство так и остается невостребованным, погибает без мужского внимания… Откуда ж ему взяться-то, если Розочка или дома с Маргариткой сидит, или гуляет с коляской в ближайшем скверике? Одна надежда и остается на время… Может, потом, когда на работу выйдет… А с другой стороны – откуда взяться мужскому вниманию в Розочкиной библиотеке? Туда одни пенсионеры и ходят…

Роза Федоровна вздыхала и успокаивала сама себя, как могла. Ну и ладно, мол, и без мужского внимания можно прожить женскую жизнь, тоже не смертельный случай. Может, Розочкино счастье и не в этом вовсе, а в счастливом, к примеру, материнстве… Вон как она вдохновенно возится с Маргариткой, счастье на лице написано! Может, счастливое-то материнство и поважнее мужского внимания будет… Это уж кому как… Вот взять хотя бы ее саму – много ли она счастья получила от своего мужа? Ведь можно по копейкам посчитать это счастье, а тех копеек едва и на рубль наберется! Мучилась после его предательства, переживала… И себя потеряла, и с материнством бог весть что получилось…

Винила себя за Соньку Роза Федоровна, до сих пор винила. Недоглядела. Недолюбила. Посеяла в ней враждебность к себе, а эта враждебность и обернулась Сониным равнодушием к Розочке. Вон даже не позвонила ни разу, про внучку не спросила, как да что. Да и не надо ее звонков, без них лучше. Хоть сердце Розочкино звонками не бередит… А свою вину она уж как-нибудь до конца доносит в себе, с ней и умрет.

Хотя о смерти рано пока загадывать, нельзя, нельзя! Еще Розочке надо помочь в первые материнские годы! Еще придется сидеть с Маргариткой, когда Роза на работу пойдет… Уж года полтора до садика – точно. Потому и нечего силы на грустные мысли тратить! Экономить надо силы-то – теперь уж для правнучки! Благо что она вроде как с покладистым характером родилась, и не всплакнет лишний раз, лежит в своей кроватке, дрыгает ножками. А подойдешь – смотрит внимательно так, будто спросить чего хочет. И вдруг как улыбнется беззубым ртом, да так, что у бедной прабабки сердце от любви заходится… Интересно бы на папашу Маргаритки хоть одним глазком взглянуть, да… Поди, его копия… От Розочки почти и нет ничего, разве что глазки светло-карие, медовые… И ведь ходит где-то этот самый папаша и знать не знает, мимо какого счастья ходит!

А однажды Розочка сама вдруг про этого папашу вспомнила. Шли они из детской поликлиники с колясочкой да решили дальней дорогой пройти, по парку, благо что день стоял очень погожий. А когда проходили мимо памятника Бажову, Розочка вдруг остановилась и замерла, будто в себя ушла… А на лице застыла улыбка… Роза Федоровна глянула на нее удивленно, хотела было спросить, что случилось, да сама догадалась вдруг… Вернее, вспомнила, что ведь именно к памятнику Бажова они тогда Розочку на свидание посылали! Стало быть, именно здесь все и произошло… Та самая Розочкина роковая ошибка…

А Роза вдруг вынырнула из своего короткого транса и предложила решительно:

– Давай вон по той улице еще прогуляемся, бабушка!

– Так это вроде в другую сторону совсем…

– Но мы ведь никуда не торопимся, правда?

– А куда нам торопиться, совсем некуда… – вдруг напряглась Роза Федоровна, уже понимая, что неспроста Розочка приглашает ее пройтись именно по той улице. – Давай прогуляемся, что ж… Маргаритка еще часа два проспит, ты ж в поликлинике ее покормила! Куда скажешь, туда и пойдем…

По улице они шли недолго, и очень странен был этот путь, как показалось Розе Федоровне. Вернее, Розочка вела себя довольно странно. Будто сжалась изнутри вся, губу прикусила, глаза прищурила… И молчала, пока шли, ни слова не сказала. А Роза Федоровна и не спрашивала. Поняла уж, куда эта улица ведет. К тем самым местам, стало быть…

Роза вдруг остановилась, огляделась суетливо вокруг себя. И указала глазами на арку, ведущую во двор пятиэтажного кирпичного дома:

– Нам сюда, кажется… Да, точно, сюда…

Вошли во двор, и Роза снова огляделась, будто искала кого глазами. Волнение ее передалось и Розе Федоровне, и она тоже принялась вертеть головой в разные стороны. А чего там вертеть, спрашивается? Двор как двор. Вполне себе обыкновенный. Старые огромные тополя сыплют июльский пух, и он стелется перед глазами неуемной и надоедливой поземкой. Детская площадка в глубине двора об эту тихую послеобеденную пору пустая. У каждого подъезда скамейки с гнутой спинкой, на задах скамеек заросли шиповника. На одну из таких скамеек Роза и указала:

– Давай здесь посидим, бабушка…

– Давай посидим, чего ж не посидеть, – покладисто согласилась Роза Федоровна, смахивая со скамьи налетевший пух. – Посидим, отдохнем да дальше пойдем… Хочешь водички попить, у меня есть с собой? День-то совсем жаркий, к вечеру, наверное, грозу принесет…

Роза Федоровна склонилась к сумке, нашла бутылку воды, отвинтила крышку, протянула бутылку Розе. И поняла, что она ее не видит. И не слышит. Взгляд ее был обращен куда-то вверх, на окна дома. Будто она ожидала, что из этих окон кто-то на нее может смотреть, и в то же время боялась этого…

– Здесь ты в тот вечер была, да? – тихо спросила Роза Федоровна, боясь спугнуть настроение внучки.

– Да, бабушка, здесь… Вот в этом подъезде… Вон окна квартиры на четвертом этаже, где голубые портьеры, видишь? Я так счастлива была, бабушка, если б ты знала… Ничего не замечала, будто на крыльях летела. И потом тоже… Ты думаешь, я жалею, да? Нет, ни о чем я не жалею. Даже о том, что так ужасно и нелепо ошиблась… Нет, я испугалась, конечно, когда его паспорт увидела, очень испугалась… Да я ж рассказывала тебе, помнишь?

– Помню. Ты думала, это Гринечка был, а на самом деле другой оказался. Этот… Как его… Забыла…

– Ильинский Григорий Сергеевич. Так в паспорте было написано.

– Да, точно… Память совсем никудышная у меня стала! Надо будет таблетки для памяти пропить, что ли?

Роза Федоровна и сама удивилась, как у нее вышла такая хитрость – вовсе и не называла Розочка никаких имен, когда обо всем случившемся с ней рассказать пыталась. А теперь, на волне нахлынувших чувств, взяла да и назвала полное имя. И Роза Федоровна повторила его про себя несколько раз – Ильинский Григорий Сергеевич, Ильинский Григорий Сергеевич… Надо обязательно запомнить… А только зачем запомнить? Да так, на всякий случай, вдруг пригодится. Потом можно сообразить зачем…

– Ты говорила, он вроде не местный, да? – снова спросила Роза Федоровна. – Вроде командировочный?

– Да, у него в паспорте московская прописка была… – эхом откликнулась Роза, продолжая глядеть вверх на окна.

– А улица в Москве какая? А дом?

Роза вдруг опустила голову, моргнула, глянула на Розу Федоровну с рассеянным удивлением:

– Да не помню я… Зачем бы я стала его адрес запоминать? Ты что, бабушка… Этого еще не хватало…

– Ну да, ну да… Незачем, конечно… – торопливо закивала головой Роза Федоровна. – Зачем тебе его адрес, и вовсе без надобности… Это я так спросила, не подумав…

– Знаешь, как я тогда перепугалась, когда его паспорт открыла? Да если даже сам факт взять, что я вообще его из кармана вытащила… Сама не знаю, как у меня это получилось! Но, наверное, так надо было, если уж получилось… По крайней мере, успела сбежать, пока все не выяснилось… Иначе как бы я ему в глаза смотрела? Как бы объяснила свое поведение? Извини, мол, мужчиной ошиблась? Вот бы смешно было… Он и так обо мне подумал черт знает что, наверное… Что я женщина легкого поведения, сама с ним в парке заговорила первая, сама пошла по первому зову… Смешно, бабушка, правда?

– Да уж куда смешнее, Розочка… Смешнее и не бывает… Я помню, ты еще говорила, что у него штамп о регистрации брака в паспорте был?

– Ну да, был… Конечно, он женат. Как может быть иначе? Он же такой… Такой симпатичный…

– Ну, это еще не факт, что он и вправду женат. Штамп, он и есть штамп, и настоящей правде не указчик! И вовсе оно не обязательно…

– Это ты о чем сейчас, бабушка, что-то я не совсем понимаю?

– Да так, ни о чем. Болтаю что ни попадя, не обращай на меня внимания. Ну что, может, пойдем? Долго уж гуляем, скоро Маргаритка проснется…

– Пойдем, бабушка. Действительно, что мы здесь… Не надо было сюда приходить, зачем… Сама не понимаю, чего я вдруг…

– А больше и не пойдем, Розочка, и ладно, и бог с ним. У нас и свой двор есть, и нисколько не хуже этого, а даже лучше. И дом свой есть…

Все у нас есть, Розочка, и ничего нам больше не надо, правда?

– Правда, бабушка. Идем.

– Идем, Розочка… И не оглядывайся, не надо.

– А я не собираюсь оглядываться.

– Вот и молодец, вот и умница… Все наше здесь и сейчас, а что было, то быльем поросло. Кстати, нам еще в супермаркет надо зайти, молока с кефиром купить. И капусты еще… Я ведь тесто с утра поставила, на ужин пирог с капустой затеяла. Можно и Лидочку на пирог позвать… И Лизочку… Они мои пироги любят, едят да нахваливают. Идем, идем, не оглядывайся…

Так они дошли до своего дома, не возвращаясь в разговоре к только что пережитому. Роза Федоровна всячески старалась отвлечь внучку, и та наконец улыбнулась какой-то ее немудреной шутке. А когда подошли к своему подъезду, очень удивились и переглянулись озадаченно…

На скамье у подъезда сидел Гринечка. С букетом цветов в одной руке. С коробкой торта в другой. Увидев их, вскочил, шагнул навстречу, засуетился… Сначала протянул цветы Розе Федоровне, а коробку с тортом Розе. Подумал секунду и переменил диспозицию, то есть цветы протянул Розе, а торт – Розе Федоровне. Они послушно приняли подарки, продолжая удивленно глядеть на него. Наконец Гринечка произнес со смущенной улыбкой:

– А я к вам… Вот торт к чаю принес…

Сказал и покосился на коляску, в которой мирно спала Маргаритка. Впрочем, взгляд его был вполне дружелюбный, даже заинтересованный. И улыбка была хоть и смущенная, но тоже говорила о том, что Гринечке есть что сказать… Вернее, есть что предложить. Не зря же принес цветы и торт, не зря же их поджидал на скамейке!

– Скажите, а ваша мама… Виктория Марковна… Вы ей сказали, что собираетесь нас с Розочкой навестить? – осторожно спросила Роза Федоровна, быстро глянув на Розу.

– Мама умерла еще весной. Я теперь один живу, без мамы… – тихо проговорил Гринечка, склонив голову.

– Ой, да что вы… А я ведь и не знала, простите меня, ради бога… – сочувственно произнесла Роза Федоровна и снова глянула на Розу, теперь уже совсем по-другому. Во взгляде ее был вопрос: что же мы теперь будем делать, Розочка? Понятно же, зачем этот Гринечка пришел…

Ответа в глазах Розы она не увидела. Недоумение и смущение увидела, а ответа не было. Может, она пока не догадалась о цели Гринечкиного визита? Хотя чего тут непонятного – вся ситуация как на ладони!

– Ой, что ж мы у подъезда все топчемся, давайте в квартиру поднимемся, будем чай пить! – засуетилась гостеприимством Роза Федоровна, не зная, куда приспособить коробку с тортом. – Гринечка, вы нам поможете коляску на этаж поднять?

– Конечно, конечно! – обрадовался Гринечка, еще шире улыбаясь и зачем-то оглядываясь на дверь подъезда. Потом сделал шаг вперед, потом шаг в сторону, будто приноравливаясь к обещанной помощи… Все это выглядело довольно суетливо и нелепо, и Гринечка, видимо, сам это осознавал и потому растягивал губы в дурацкой улыбке.

– Значит, я пойду дверь подъезда открою, а вы с Розочкой коляску наверх занесете… Да осторожнее, Маргаритку не разбудите! – скомандовала Роза Федоровна, с укоризной глянув на внучку – мол, чего ты молчишь, хоть бы слово какое сказала! Он ведь к тебе пришел… С цветами… И не просто так пришел, явно не из любопытства, это ж понятно…

Когда Роза с Гринечкой поднимали коляску на этаж, Роза Федоровна вдруг обратила внимание, как плохо отглажены у Гринечки брюки. И рубашка на нем хоть и новая, но какая-то совсем неказистая. Не по размеру, видать, купил, да так и надел сразу. И не погладил – заломы на сгибах видны. Хорошо, хоть ценник догадался оборвать…

Коляску с Маргариткой вынесли на балкон, сами же сели на кухне чаевничать. Роза Федоровна все сокрушалась, что не знала об уходе из жизни незабвенной Виктории Марковны, и пыталась накормить Гринечку борщом, но от борща тот категорически отказался. Наверное, борщ не вписывался в его планы, слишком это было обыденно – борщ есть. Впрочем, и планы свои Гринечка не торопился озвучить. Мялся, стеснялся, взглядывал на Розу так, будто она должна была сама обо всем догадаться да сама и озвучить…

Вот и чаю попили. И торт поели. И вроде как решаться Гринечке надо – или проговорить то, зачем пришел, или встать да уйти ни с чем. Отчаянно глянув на Розу, он выбрал средний вариант, может, самый правильный в сложившейся ситуации:

– Спасибо за чай, я пойду, наверное… Роза, а вы меня не проводите? То есть… Не хотите ли пройтись немного? Мне очень нужно с вами поговорить…

Роза Федоровна вздохнула с некоторым облегчением и тут же укорила себя за непонятливость – вот же старая дура! Это ж он ее стесняется, все никак заговорить не может о цели своего визита! Давно надо было предлог найти да уйти самой…

Когда Гринечка с Розой ушли, она подошла к окну. Видела, как они идут по двору, как Гринечка сбоку взглядывает на Розу – почти подобострастно. И примерилась тут же взглядом, будто приценилась… А что, хорошая пара. Вполне себе муж и жена. Не всем же по страстной любви жениться, можно прожить и без страсти. Вон сколько их, которые по любви-то женятся, потом в загс бегут разводиться… По крайней мере, Розочка быстрее своего случайного кавалера забудет… А Гринечка станет ее на руках носить да благодарить всю жизнь, что замуж за него выйти согласилась. И не обманет, и не предаст, и к другой не уйдет…

Так, обдумывая эту ситуацию, она убрала со стола, перемыла чайные чашки. А вскоре и Маргаритка проснулась, и время пошло своим чередом… И мысли в голове продолжали крутиться – да хоть бы у них все хорошо сладилось там, у Розочки с Гринечкой…

Однако вскоре Роза Федоровна услышала, как в прихожей хлопнула дверь. Вышла навстречу Розе с Маргариткой на руках, спросила удивленно:

– Чего ты так скоро? Мы тебя еще и не ждем!

– Так Маргаритку кормить пора, бабушка. Давай ее мне…

– Погоди… Скажи хоть в двух словах, чего порешали-то?

– Ты о чем, бабушка?

– Сама знаешь о чем! Ведь не так просто Гринечка приходил, это же ясно! Он предложение тебе сделал, правильно?

– Ну да, сделал…

– А ты?

– А я отказала, бабушка.

– Да почему?!

– Давай не сейчас, ладно? Давай потом поговорим? Сейчас мне Маргаритку кормить надо…

И Роза ушла вместе с дочкой в свою комнату, на ходу расстегивая пуговки на блузке. Роза Федоровна осталась стоять в прихожей, горестно разведя руки в стороны… Да что это такое, а? Что внучка о себе думает? Какого журавля в небе ждет? Улетел тот журавль, и думать забыть о нем надо… И синицу из рук выпустила зачем-то… Не понимает того по молодости, что любая синица в руках, даже самая простенькая, все равно лучше женского одиночества…

Так она и заявила с обидой внучке, когда та уложила вечером Маргаритку спать. Еще и прибавила с укором:

– Ты думаешь, я старая и ничего в вашей современной жизни не понимаю, да? Скажешь, это в наши времена обязательно надо было замуж выйти, а теперь вовсе необязательно? Но ведь это кому как, Розочка, что ты… Кто-то и один может прожить свою жизнь, и никого ему рядом не надо… Вот как Лизина Маринка, например! А ты другая, тебе очень трудно будет одной…

– Я знаю, что трудно, бабушка. Но я по-другому жить уже не смогу… Я люблю его, понимаешь?

– Да кого, господи? Кого?

– Да ты же знаешь, зачем спрашиваешь…

– Но разве можно любить призрак? А он ведь призрак, пойми! Ты видела его всего один раз! Это была ошибка твоя, сама ж так говоришь!

– От призраков дети не рождаются, бабушка. Да и пусть он будет призраком, я не против. Я призрака буду любить, мне этой любви на всю мою жизнь хватит.

– Розочка, что ты говоришь… Да ведь это такие глупости, что у меня и слов нужных не находится! Да разве так можно, что ты?

– Можно, бабушка. Наверное, я в этом на маму похожа. Она ведь тоже… Как полюбила одного мужчину, так и верна своей любви всю жизнь… Она даже предпочла его, любимого, своей дочери… То есть его выбрала, а не меня.

– И что? Ты считаешь, что это правильно, что ли?

– Да ничего я не считаю. Я просто люблю. И… прости меня, бабушка, пожалуйста… Ну такая вот я у тебя глупая, что ж теперь поделаешь? Прости…

Глаза у Розочки наполнились слезами, и она шмыгнула носом, отворачивая от Розы Федоровны лицо. Потом проговорила тихо:

– Я спать пойду, бабушка… Устала за сегодняшний день…

– Иди, что ж… – тяжко вздохнула Роза Федоровна.

Роза ушла, а она осталась на кухне – додумывать свои невеселые думы. Впрочем, через какое-то время они сами собой оформились во вполне конкретные планы… Почти наполеоновские… А почему бы и нет? Ведь Наполеон тоже был человеком, как все… И тоже бы, наверное, хотел счастья своим внукам и правнукам…

* * *

Уже следующим утром Роза Федоровна отправилась в тайный поход. Розочке объяснила, что ей срочно понадобилось на рынок, собралась и ушла из дома. При этом чувствовала себя как разведчик, шедший на опасное задание. Даже оглянулась несколько раз, выйдя из дома, словно проверяла, нет ли «хвоста».

Но когда стала подходить к дому, во дворе которого они вчера сидели на скамье, вдруг перетрусила. Даже хотела обратно повернуть, но тут же себя пристыдила: если уж пошла «на дело» – иди до конца, не поворачивай оглобли! Тем более не для себя это делаешь, а для Розочки…

Войдя во двор, она села на ту же самую скамью, робко глянула вверх, на окна с голубыми портьерами – а вдруг на нее кто-то из окон смотрит? Никого не увидев, вздохнула – то ли с облегчением, то ли, наоборот, с огорчением… Наверное, и дома уже никого нет об эту пору, утро-то уже позднее… Все на работу ушли… Нет, в дверь позвонить надо, конечно, а вдруг откроют?

Да, надо было подняться со скамьи и войти в подъезд, но она все никак не решалась, репетировала про себя возможный вариант диалога с тем, кто откроет дверь. Можно спросить, к примеру, не здесь ли проживает Ильинский Григорий Сергеевич. Или нет, это же понятно, что он не здесь проживает. Ей этак вот ответят и сразу захлопнут дверь, и что тогда? Нет, надо по-другому как-то спросить… Вроде того – не знаете ли вы Ильинского Григория Сергеевича, я его разыскиваю… Зачем разыскиваю? А дело у меня к нему срочное, только ему одному могу сказать какое… Да, этот вариант, пожалуй, более подходит для диалога. А дальше уж как пойдет… Можно на месте сориентироваться…

Все, надо готовиться к началу операции, потому что к подъезду уже идет кто-то. Пожилая женщина с кошелкой, из которой торчит рыбный хвост. Уже и ключик приготовила, чтобы подъездную дверь открыть. Вот за ней следом она сейчас и проскользнет…

Женщина открыла дверь, глянула на нее с подозрительным любопытством, но ничего не спросила. Наверное, потому, что Роза Федоровна улыбнулась ей очень приветливо – спасибо, мол, что впустили. Вместе они принялись подниматься по лестнице, гуськом, впереди Роза Федоровна, а за ней женщина. Обе поднимались тяжело, все-таки возраст, одышка… Женщина даже проворчала тихо себе под нос:

– И почему в этих домах лифты в свое время не предусмотрели? Такие крутые лестницы, пока поднимешься до четвертого этажа, богу душу отдашь…

«Ага! – подумала про себя Роза Федоровна. – Ей тоже четвертый этаж нужен! А вдруг она в ту самую квартиру поднимается, с голубыми занавесями на окнах? Она справа должна быть, первая дверь… Надо бы поотстать немного, чтобы вместе на площадку ступить, а то неловко получится…»

У нужной двери Роза Федоровна чуть замешкалась, ожидая, когда ее догонит женщина. Та поднялась на площадку и шагнула мимо нее, к следующей двери. Соседка, стало быть. Понятно. Только чего она медлит, копается ключом в своем замке? Неудобно при ней в квартиру звонить…

Наконец женщина открыла дверь и захлопнула ее за собой, и можно было звонить в квартиру. Что Роза Федоровна и сделала, нажав на кнопку звонка дрожащим от волнения пальцем. Раздался мелодичный звук колокольчика, но шагов за дверью не было слышно. Тишина. Только глухо стучало в груди собственное сердце, потревоженное волнительной ситуацией. Роза Федоровна еще раз нажала на кнопку звонка, снова прислушалась… Опять тишина. Дома, видать, никого нет. Зря пришла. И зря так переволновалась… Еще и соседская дверь, та самая, за которой скрылась пожилая женщина, вдруг лязгнула замками, приоткрылась немного, и женский голос сказал:

– Если вы к Новоселовым, то их дома нет… Они оба с утра на работу уходят, а возвращаются только поздно вечером. Если что-то передать надо, так скажите мне, я передам…

– Да мне, собственно, нечего передать… Я только спросить хотела… – робко сунулась к приоткрытой двери Роза Федоровна, удивляясь, как жалко-просительно звучит ее голос. Все-таки очень волнительная ситуация для нее сложилась, да. Ужасно стрессовая.

Тем не менее дверь открылась полностью, и женщина плеснула в Розу Федоровну взглядом, полным неуемного любопытства. Розе Федоровне вдруг подумалось – ну да, это ведь как раз тот самый типаж… Пожилая соседка, наверняка одинокая, страдающая от одиночества любопытством к жизни соседей…

– А чего спросить-то хотели? Спросите у меня, я скажу! – подтвердил ее догадки бодрый женский голос. – Я всю жизнь тут живу, Пашка Новоселов при мне родился да вырос, и родителей хоронил при мне, и на Таньке своей женился… Чего вы хотели спросить-то, а?

– Да я не про них, собственно… Не про Новоселовых…

– А про кого же тогда?

– Дело в том, что я разыскиваю одного человека… Он в этой квартире бывал… Ильинского Григория Сергеевича разыскиваю… Вы не знаете такого, случаем?

– Ну как же не знаю? Знаю, конечно. Да вы заходите, что ж мы в дверях… Заходите, заходите! Я как раз хотела чаю попить, вот и составите мне компанию! Вас как зовут, можно спросить?

– Так Роза Федоровна я…

– А я Раиса Степановна. Очень приятно познакомиться. Проходите на кухню, не стесняйтесь. Никого ж нет, я одна живу…

Роза Федоровна скинула туфли, робко прошла на кухню, приговаривая стеснительно:

– Да вы не беспокойтесь, Раиса Степановна, я на одну минуту… Я только спросить…

– А вот сейчас чайку нальем, сядем да потолкуем, мне торопиться некуда! Я ведь одна живу, за целый день словом не с кем перекинуться, хоть с тоски помирай… Дочка у меня есть, да только она в другом городе живет, в гости ее не дозовешься. А сама я к ней не люблю ездить… Приедешь, а зять все время будто часы с минутами считает, ждет, когда я обратно соберусь… И внуки уж выросли, не нужна я им стала… Так и маюсь теперь одна, свой век доживаю. Только в магазин из дома и выхожу… Вон сегодня рыбку недорогую купила, чего-то рыбки так захотелось, хоть умри! Наверное, витаминов в организме не хватает… Вы не знаете, каких витаминов не хватает, когда очень рыбки хочется? Может, тех, что в рыбьем жире содержатся? А что, вполне может быть… Я помню, как раньше деткам все время рыбий жир давали, чтобы косточки крепкие были… А к старости косточки совсем хрупкие становятся, вот рыбьего жира и требуют, наверное…

Она все говорила и говорила, накрывая стол к чаю, и Роза Федоровна даже испугалась в какой-то момент, что так и не сможет ей задать нужных вопросов. Но хозяйка вдруг сама вспомнила о цели визита нежданной гостьи, остановилась на полуслове, глянула на Розу Федоровну с любопытством:

– Так, значит, вы Гришу Ильинского хотели найти, да? А зачем он вам понадобился, интересно?

– Да так, есть одно обстоятельство… Да это ведь и не важно, в общем…

– Ну, не хотите говорить, и не надо. Я ведь не любопытная, я просто так спросила, между прочим. Да, знаю я Гришу Ильинского, хороший парень, хороший… Гриша да Пашка Новоселов с детства дружат. Вроде разъехались, а дружбу не растеряли, молодцы. Гриша-то с родителями тоже когда-то в этом доме жил, пока они в Москву не переехали… Отец у него каким-то начальником был, вот и дослужился, в Москву его взяли. Жаль, долго не пожил, помер лет десять назад, а следом и Гришина мамка померла, царствие им небесное, прости меня господи…

– Значит, этот Гриша часто приезжает в гости к Новоселовым, да? – попыталась направить разговор в нужную сторону Роза Федоровна.

– Отчего же часто? Вовсе не часто. Последний раз был давно… Дай бог памяти… Где-то год назад был… Пашка с Танькой аккурат в отпуск уехали, а у Гриши командировка срочная по работе сюда образовалась. Вот они на него квартиру и оставили, а сами укатили в отпуск, стало быть.

– Да, конечно… Где-то год назад… Правильно… – эхом отозвалась Роза Федоровна, поднося к губам чашку с чаем.

– Ну? А я что, врать буду, что ли? У меня память хорошая не по возрасту, я все вокруг примечаю да потом долго помню. Да вы берите печеньице-то, берите! Свеженькое, рассыпчатое, вчера только испекла! Я ведь сама печеньице пеку, магазинное мне не нравится. Вкусное оно у меня получается, да только угощать некого, что ж… Внуков бы в гости дождаться, да где там, разве их дозовешься…

Раиса Степановна горестно вздохнула, поставила локоть на стол, уперлась щекой в ладонь. Было заметно, что ей очень хочется поговорить о своем, о наболевшем… Но Роза Федоровна глянула на часы, тоже вздохнула, отставляя от себя чашку с недопитым чаем.

– Спасибо, Раиса Степановна, я пойду, наверное… Не сидеть же у вас до вечера, не ждать, когда соседи с работы придут, правда?

– Так а чего, и подождали бы, вы мне не мешаете… Все живой человек в доме… Сейчас ведь ни к кому даже по-соседски не сунешься, все торопятся куда-то, у всех дела! Сунешься с чем, а они волком смотрят да зубами скрипят – тебя, старая, не переслушаешь, мол! А так порой душевно посидеть хочется, поговорить… Вот и получается, что никому я не нужна, сижу целыми днями да сама с собой беседы веду…

– А подруг у вас нет, Раиса Степановна?

– Да были подруги, были… Кто помер, а кто к детям в другие места перебрался. Да нет, дело себе всегда можно найти, и без душевных разговоров обойтись тоже можно, конечно. Вон я все сериалы по телевизору смотрю, тоже вполне завлекательно… Или из окошка за соседями наблюдаю… Кто весело домой идет, а кто и не очень. Вот взять хотя бы Новоселовых, к которым вы пришли! С виду посмотришь – вроде приличная пара, но я-то знаю, что они живут как кошка с собакой! Так порой меж собой разругаются, аж стены дрожат! Нет, Пашка-то ничего, он по натуре спокойный да терпеливый, я его с детства знаю. Но Танька, жена его! И где он такую лахудру себе подыскал только! Вечно вся на нервах, все пилит его, пилит… А сплетница какая, боже ж ты мой! Я однажды слышала, как она сплетни-то собирала, и про Гришу Ильинского тоже, Пашкиного приятеля, да…

– Простите… А что она про этого Гришу рассказывала? То есть… На какую тему о нем сплетничала? – заинтересованно спросила Роза Федоровна, снова подвигая к себе чашку с чаем, будто собираясь продолжить прерванное было чаепитие.

Раиса Степановна тоже оживилась, села на стуле пряменько, алчно сверкнула глазками. Выставив перед собой ладонь, проговорила почти интимно:

– Сейчас я вам все расскажу в подробностях, что сама услышала, ничего от себя не прибавлю… Значит, дело было так… Я сидела на скамейке около подъезда, свежим вечерним воздухом дышала. Смотрю, Танька с работы идет… А навстречу ей Ленка из четвертого подъезда, они вроде как приятельницы, уж не знаю, на какой почве да когда сойтись успели… Вот встретились они, значит, и стоят от меня недалече, и давай своим мужикам косточки перемывать! Такие они да сякие, и зарабатывают мало, и по дому не помогают, и от телевизора с футболом их не оторвешь… В общем, обыкновенные женские разговоры, мне даже и слушать было неинтересно. А потом Ленка взяла да про Гришу Ильинского у Таньки и спросила – как, мол, и что, все еще они с Пашкой дружат иль разбежались давно… Оно и понятно, Ленка-то ведь тоже в этом дворе росла, Гришу Ильинского хорошо помнит.

А ведь у Таньки – только спроси! Сразу выложит всю подноготную, еще от себя присочинит для пущего интереса! Ну, и начала про Гришу сплетничать, бессовестная… А я сижу, значит, и все слышу… Думаете, она меня постеснялась, что ли? Да как же… Вот я и думаю – как же Пашке все-таки с женой не повезло… Вместо того чтобы домой бечь да ужин мужу готовить, она стоит, про его друга сплетничает! Каково, а?

– Да, нехорошо, конечно… – напряглась немного Роза Федоровна, испугавшись, что Раиса Степановна опять проскочила мимо нужной темы. И спросила тихо, будто извиняясь за свое любопытство: – А что… Что она про этого Гришу рассказывала… Не помните?

– Как же не помню? Конечно, помню! В общем, так… Из Танькиного разговора я одно поняла, что у Гриши в Москве тоже не ахти как жизнь-то семейная сложилась. Что жена у него вроде как непутевая. То ли артистка какая, то ли певица… Ну из этих, сами понимаете из каких… Из вертихвосток, в общем. Даже ребеночка ему родить не удосужилась. Танька еще злорадствовала по этому поводу, хотя и сама с ребеночком не шибко торопится что-то… А может, и не получается у них, кто знает… Хотя, говорят, нынче это и не проблема вовсе, кому надо, у всех все получается. Да вот хотя бы наших известных артистов взять! Вон как про их деточек все время по телевизору рассказывают, заслушаешься! А что, молодцы… Некоторые берутся осуждать, а я вот нисколько не осуждаю…

Пока Раиса Степановна делилась последними новостями про «известных артистов» и их деточек, Роза Федоровна пыталась переварить полученную информацию. Даже волнение от себя отогнала, чтобы не мешало процессу. Вообще она чувствовала себя сейчас опытным разведчиком, которому улыбнулась удача. Правда, удача была несколько призрачной и отдавала нехорошим душком… Да, тем самым душком подлой радости от того, что у неизвестного ей Гриши Ильинского плохо складывается-таки семейная жизнь… Но, как ни крути, а это была удача. Драгоценное жемчужное зерно, найденное в куче мусора.

Впрочем, она все же одернула себя совестливо – как не стыдно, мол! Не за этим зерном в разведку шла!

А зачем тогда? Да просто адрес этого Гриши узнать… А оно вон как все вышло, какие дальние отголоски дало…

Раиса Степановна вскоре замолчала, утолив первую жажду общения. Притомилась. Глядела в окно, прищурив подслеповатые глазки. И вдруг встрепенулась, заверещала испуганно, будто увидела за окном бог весть кого…

– Ой, смотрите-ка, смотрите! Что делается! Они ж на машине подъехали! Вдвоем! Вон выходят, уже и к подъезду идут!

– Да кто, кто приехал-то? – заразилась ее волнением Роза Федоровна. – Чего вы так испугались?

– Так Новоселовы приехали, Пашка с Танькой… Надо же, как назло… Вы их ждете, а они тут как тут… Интересно, а чего это они так рано приехали? Сегодня же будний день, вечером только должны… А Танька-то, Танька! С букетом цветов идет! День рождения у нее, что ли? С работы раньше отпустили? Ну да… А Пашка, наверное, тоже отпросился ради такого случая…

Роза Федоровна вдруг сильно заволновалась и даже пролила недопитый чай на юбку. Хорошо, что юбку черную надела, мокрого пятна не видно…

– Да вы посидите еще, посидите, сразу-то к ним не ходите… Пусть в квартиру войдут, очнутся маленько. А хотите, я вместе с вами пойду? Вы только мне скажите, зачем вам Гриша Ильинский понадобился, а уж остальное я все выведаю… Хотите?

– Да нет, Раиса Степановна, я дальше сама… А вам большое спасибо за чай, за приют. Очень приятно было познакомиться…

– И мне приятно, ага! Да вы заходите ко мне еще, я рада буду! Я все время дома! Ну, или на скамейке у подъезда сижу… Или в магазин выскочу ненадолго… А так все время дома, вы заходите!

– Спасибо… Зайду как-нибудь, да… – вежливо проговорила Роза Федоровна, поднимаясь со стула.

– Так не зайдете ведь, обманете… Вызнаете сейчас все у Новоселовых, что вам нужно, да пойдете своей дорогой… Поди, не одна живете-то, и без меня есть кому свое время отдать?

– Да, есть… Я с внучкой живу. И с правнучкой.

– У, какая счастливая… Ну что ж, идите тогда с богом… А я все одна да одна… Вот поговорила с вами, и будто легче на душе стало… Пойдемте, я вас провожу, дверь открою…

Раиса Степановна еще долго стояла в дверях, смотрела, как Роза Федоровна нажимает на кнопку дверного звонка в квартиру Новоселовых. Даже совет короткий дала:

– Шибче кнопку-то держите, шибче… Они, поди, и открывать не хотят…

Но дверь открылась, и перед глазами Розы Федоровны выросла та самая Танька, которая неподходящая для мужа жена и ужасная сплетница. Хотя на первый взгляд была вполне симпатичной… И улыбалась дежурно-приветливо…

– Вы к кому? Вы дверью ошиблись, наверное?

– Нет, я не ошиблась. Мне Паша Новоселов нужен. А вы ведь его жена Таня, правильно?

– Ну да… А зачем вам Паша? Вы вообще кто?

– А я вам все объясню… Кто я и зачем… Да вы не беспокойтесь, я ненадолго, мне только спросить…

– Что ж, входите.

Роза Федоровна ступила через порог, а хозяйка крикнула куда-то в глубь квартиры:

– Паша, это к тебе!

Голос у нее был громкий и звонкий, и таилось в нем недовольное и досадное любопытство – ей сейчас было не до этой надоедливой старушенции, понятно. У человека день рождения, надо стол для гостей накрывать, а тут вдруг помеха какая-то… И ведь не оставишь эту «помеху» наедине с мужем, потому что надо обязательно знать, что она такое хочет спросить!

Роза Федоровна робко прошла в гостиную, улыбнулась привставшему с кресла Паше, махнула рукой испуганно – сидите, сидите… Устроившись на краешке другого кресла, заговорила торопливо:

– Меня Розой Федоровной зовут… А вы Паша, я уже знаю. Вот я по какому делу пришла к вам, Паша… Мне бы хотелось узнать адрес вашего друга, Гриши Ильинского. У вас ведь есть такой друг, правда?

– Ну, допустим… – сцепив ладони в замок и настороженно ее разглядывая, тихо произнес Паша. – Допустим, есть… А зачем он вам понадобился, хотелось бы знать? Вы ему кто вообще? Я лично впервые вас вижу…

– Да, вы меня не знаете. Но я вам сейчас все объясню… Хотя это очень трудно объяснить, но я попытаюсь. Дело в том, что моя внучка… Ее Розой зовут… Дело в том, что она недавно родила дочку… А отцом дочки может быть только ваш друг, так уж вышло, простите…

– Ну, знаете! Это, я вам скажу, очень смелое заявление! Да с чего вы к такому выводу пришли, интересно? Да Гришка вообще не в этом городе живет, он в Москве живет! Ваша внучка на расстоянии от него забеременела, что ли?

– Я знаю, что ваш друг живет в Москве. Но ведь он бывает у вас, правда? – стараясь не обращать внимания на холодно-агрессивный тон собеседника, тихо спросила Роза Федоровна.

А вообще, ей очень неуютно было здесь и неловко задавать такие вопросы. Сама понимала, что со стороны это выглядит не очень красиво. Но разве путь разведчика устлан цветами, красивостями и удобством? Иногда и вот такую неудобоваримость приходится выдерживать, что ж… Ради важного дела… Тем более уже и Паша Новоселов глядит не так сердито, уже и призадумался вроде… Вон как неуверенно ответил на ее вопрос:

– Ну, бывает здесь Гришка, да… Но очень редко… Я даже не помню, когда был в последний раз…

– Прошлым летом, Паш! – неожиданно вступила в разговор застывшая у окна Таня. – Прошлым летом мы с тобой уезжали в отпуск в Турцию, а у Гриши как раз командировка была. И мы ему ключи от квартиры оставили… Помнишь?

– Ну, допустим, что помню… – недовольно повернул голову в сторону жены Паша. – Но это еще ни о чем не говорит… Это не факт, чтобы Гришку в чем-то подозревать…

– Да я не подозреваю, что вы! – поспешила возразить Роза Федоровна, широко раскрыв глаза от испуга. – И вообще, я не требую ничего… Мне бы хотелось просто адрес узнать… Или телефон… Мне больше ничего не надо, честное слово! Вы мне скажите, и я уйду…

– А зачем вам адрес и телефон? – снова раздраженно спросил Паша, глядя на Розу Федоровну исподлобья. – Как вы вообще себе все это представляете, а? Вот так, с бухты-барахты, наберете его номер, он вам ответит, ничего не подозревая… А вы ему – бац! – про ребенка, да? Поздравляю, вы отец! Готовьтесь платить алименты!

– Да какие алименты, что вы… Я ж не с этой целью… – испуганно отшатнулась Роза Федоровна.

– А с какой, можно спросить?

– Ну так… Нехорошо ведь как-то получается, согласитесь… Ребенок есть, а родной отец даже и не знает о его существовании…

– А что, это, по-вашему, такой редкий случай? Ужасно вопиющий случай, по-вашему? Да и вообще… Всяк бы знал вот так-то… Вы ведь за своей внучкой со свечкой не ходите, правда? Она небось сама по себе гуляет? С чего вы решили, что именно Гришка – отец ребенка?

– Я не решила. Я знаю. Дело в том, что моя внучка Роза была только с ним… Вот здесь, в этой квартире… Это по ошибке у нее получилось, что она здесь была… Она просто перепутала и приняла вашего друга за другого мужчину…

– Вот интересно, а? Час от часу не легче! – хлопнул себя ладонями по коленкам Паша. – По ошибке у нее получилось, надо же! Мужчин перепутала! Чем дальше в лес, тем больше дров, так, что ли, получается? Вы хоть сами отдаете себе отчет в том, что сейчас говорите?

– Я отдаю себе отчет, Паша. Я уже старый человек, я давно научилась отдавать отчет каждому своему слову. А еще я очень хорошо знаю свою внучку… Да, так получилось, что ж поделаешь. И я понимаю, да… Что бы я сейчас вам ни объясняла, все равно это будет выглядеть для вас странно… И тем не менее это так. Моя внучка родила ребенка от вашего друга, Гриши Ильинского. И я вас только об одном прошу – дайте мне его адрес… Или телефон…

– Да ничего я вам не дам, и не надейтесь даже! Это неприлично, в конце концов, так настоятельно требовать! Я что, на идиота похож, чтобы друга так подставлять? Он, между прочим, женатый человек… И у него могут быть очень большие неприятности после ваших неожиданных сообщений… Вы сами-то об этом подумали? Нет-нет, и не просите даже, никакого адреса я вам не дам… И тем более телефона… И вы извините, у меня времени для беседы больше нет! Мы гостей к вечеру ждем, так что… Идемте, я вас провожу…

Роза Федоровна понимала, что ей предлагают встать и уйти, но отчего-то не находила сил подняться из кресла. Сидела, вцепившись пальцами в подлокотники, будто еще надеялась на что-то… Как разведчик надеется до последнего, что ему обязательно повезет, что кривая удачи вывернет все равно в его сторону в последний момент…

Паша уже поднялся из своего кресла, стоял посреди комнаты вполоборота, подгонял ее взглядом. А Роза Федоровна все сидела, и надежда угасала с каждой секундой. Да уж, никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу, а кривая удачи все никак в его сторону не выворачивала…

Тяжело вздохнув, она поднялась на ноги и вдруг услышала от окна звонкий Танин голос:

– Погодите! Погодите, не уходите. Я сейчас вам все напишу на бумажке – и адрес, и телефон… Вы посидите пока, я быстро! Сейчас, только авторучку найду…

Роза Федоровна застыла, не веря такой возможной удаче, а Паша преградил дорогу жене. Схватив ее за предплечье, прошипел грозно в самое ухо:

– Ты что делаешь, а? Тебя спросили, что ли? Я тебе не позволю, слышишь?

– Ой, мамочки, как страшно-то… – насмешливо пропела Таня, рывком освобождая предплечье из мужниной цепкой руки. – Прямо боюсь, трясусь вся, ага! Жена да убоится мужа своего!

– Танька, не зли меня… Я ведь не посмотрю, что у тебя день рождения сегодня… Ты меня знаешь, Танька…

– Вот именно, день рождения! Ключевое слово! – подняла палец перед сердитым лицом мужа Танька. – Будем считать, это у меня каприз такой! Решила себе подарок сделать – проявить женскую солидарность! Хотя я сроду никаким таким проявлением не страдала, но сейчас, мне кажется, случай особый… И тебе, Пашенька, тоже урок будет, ага! Не дай бог, если вот так ко мне кто-нибудь… Хоть когда-нибудь… Хоть полусловом… То есть если ко мне кто-нибудь с таким же заявлением про твое отцовство на стороне придет… Ой, что тогда будет, Пашенька! Я даже представить боюсь, что тогда будет!

– Не придет, не бойся. Я отвечаю, – сердито пробурчал Паша, глядя жене в глаза.

– Ну вот, за себя и отвечай, а Гришка пусть сам за себя ответит! И пусть теперь оправдывается, как может, как хочет… А то – смотри-ка! Нашелся молодец! Как девушку в квартиру привести, так это он мастак, а как отвечать – так в кусты! Нет уж, пусть теперь сам расхлебывает… А ты, глядя на него, больше бояться будешь… Да пусти ты, сказала! Что ты меня опять хватаешь, синяки же от твоей железной лапы останутся! Лучше скажи, где у нас авторучка… Или карандаш какой завалящий… А, вспомнила, на кухне есть, я недавно рецепт утки с яблоками записывала!

Таня быстро ушла на кухню, Паша последовал за ней. Роза Федоровна снова уселась в кресло, испуганно навострила уши… Было слышно, как супруги продолжают свой диалог на кухне…

– Ты что, с ума сошла? А если Гришкина Алка узнает? – растерянно вопрошал Паша. – Ну зачем ей все это, а? Ей только Гришкиного ребенка для полного счастья не хватает, ага…

– Да пусть Алка узнает! Пусть! Она ж своего ребенка не хочет рожать, фигуру боится испортить, так вот и пусть теперь… Пусть локти кусает… Тоже мне, принцесса нашлась! Артистка погорелого театра! Певица без голоса и таланта! Вообразила о себе бог знает что! Нет уж, пусть все узнает, пусть…

– Только попробуй ей сама сказать, поняла? Лучше вообще в это дело не встревай! Если уж на то пошло, пусть Гришка сам разбирается… Захочет – скажет, не захочет – не скажет… Нет, ну что у тебя за характер такой, Танька? Зачем я женился на тебе, а?

– Да дурак был… – весело и спокойно проговорила Танька и вскоре уже показалась в дверях гостиной, подошла к Розе Федоровне, протянула вырванный из блокнота листок: – Вот, возьмите… Я тут все записала – и адрес, и телефон…

– Спасибо… Спасибо вам, Таня, – искренне поблагодарила ее Роза Федоровна, вставая из кресла.

– Только вы тоже мне какие-то координаты оставьте, мало ли что… – вдруг попросила Таня, отводя взгляд в сторону. – Может, вы вообще аферистка какая-нибудь, а я вам так просто все выдала…

– Да пожалуйста… Вам адрес или телефон оставить?

– Давайте телефон… Вот здесь запишите, на листочке…

– А домашний можно? Я с мобильным как-то не очень дружу, меня проще по домашнему телефону найти. Хотя и мобильный запишу, конечно…

– Да хоть какой записывайте. Мне все равно. Пусть хоть что-то будет.

Роза Федоровна написала на протянутом листке бумаги телефон и вдруг прикусила губу, посмотрела на Таню озадаченно. Потом попросила тихо:

– Только знаете, я что подумала, Танечка… И в самом деле, ничего не говорите пока Гришиной жене… Я сама должна с ним поговорить… Я ведь не знаю, как он отреагирует… Если сразу откажется и скажет твердое «нет», я и настаивать ни о чем не буду. Ведь он вполне может и не захотеть даже говорить со мной, правда? Вы понимаете меня, Таня?

– Да. Конечно. Конечно, я ничего Алле не скажу… А вы когда собираетесь Грише звонить? Прямо сегодня?

– Нет… Нет, я не буду звонить… Боюсь, заробею и ничего толком объяснить не смогу… Нет, я письмо ему напишу. Письмом как-то лучше…

– Вот-вот! Письмо-то как раз Алке в руки и попадет, ага! – злорадно произнес Паша, заходя следом за женой в гостиную.

– Да разве можно чужие письма читать, что вы? – искренне изумилась Роза Федоровна, повергнув супругов своей неподдельной искренностью в некоторое замешательство. Они даже переглянулись удивленно, будто спрашивали друг у друга – а почему нельзя-то? Подумаешь, откроет да прочтет…

– Да я думаю, не попадет ваше письмо Алке в руки… – задумчиво произнесла Таня, снова глянув на мужа. – Она же вечно в разъездах, дома почти не бывает… Все за славой да успехом гонится, догнать никак не может… А если даже и попадет, тоже ничего нет страшного. Пусть знает… Она ведь думает, что Гришку в карман к себе положила, что он ее собственность… Пусть ей сюрприз будет, ничего страшного! Наоборот, на пользу пойдет!

– Ну совсем дура, что ли? – снова взорвался Паша. – Чего ты несешь, Танька, соображаешь хоть немного? На какую такую пользу Алке пойдет?

– Ой, все, надоело… – отмахнулась от мужа Танька и быстро ушла на кухню. Паша незамедлительно последовал за ней, готовясь дать отпор…

Пока они ругались на кухне, Роза Федоровна тихо вышла в прихожую, потом так же тихо выскользнула за дверь, стараясь ею не хлопнуть. Быстро спустилась по лестнице, вышла на свежий воздух и только сейчас почувствовала, как сильно стучит сердце. Хорошо хоть, не умерла там, в чужом доме… Теперь бы еще до своего дома как-то дойти да отлежаться, да хорошую порцию корвалола в себя залить. Ничего-ничего, помаленьку можно дойти… Зато со щитом, а не на щите, как говорится! С добычей…

Роза встретила ее встревоженно, засыпала испуганными вопросами:

– Где ты была так долго, бабушка? Что случилось?

– Да ничего не случилось… На рынке была…

– На рынке? А покупки где?

– Так я не дошла до рынка, Розочка… Плохо мне стало, пришлось на скамью присесть…

– А почему мне не позвонила? И ни на один мой звонок не ответила?

– Так не слышала я… Когда телефон в сумке лежит, я его не слышу совсем…

– Ой, бабушка, бабушка! Ну ты как маленькая, честное слово! Я так за тебя переволновалась, и Маргаритка никак уснуть не могла… Она ведь все чувствует и тоже волнуется, ей же все передается, я знаю!

– Ну прости, Розочка, прости меня… Я больше не буду. Я сейчас полежу немного, приду в себя, и все будет хорошо… И дальше жить будем… Все у нас будет хорошо, Розочка, вот увидишь!

– Какая-то ты… Слишком загадочная, бабушка. И глаза у тебя так светятся, будто задумала чего…

– Все будет хорошо, Розочка. Все у нас будет хорошо… Накапай-ка мне корвалолу, пожалуйста… И больше капай, не жалей… Я сегодня удвоенную порцию заслужила…

– Это чем же ты заслужила, интересно?

– Да так, ничем… Заслужила, и все тут! Капай давай, не спрашивай!

* * *

Всю ночь Роза Федоровна писала письмо неизвестному ей Григорию Ильинскому. Начинала, набрасывала несколько строчек и вздыхала, и досадовала на себя – не то все, не то… Не ложатся на бумагу те самые нужные слова, которые вызрели у нее в сердце. На бумаге сплошная жалость какая-то выходит да старческая слезливость, и такое чувство вдруг возникает, что она этой жалостью да слезливостью практически оскорбляет свою дорогую внучку…

Но как тогда написать? Просто сообщить холодно – так, мол, и так, дорогой уважаемый Григорий Ильинский, у вас недавно дочь родилась? Помните парк Победы в том городе, куда вы приезжали год назад в командировку? Помните девушку на скамейке у памятника Бажову, которая с вами первой заговорила? И как вы ее привели в квартиру своих друзей Новоселовых – помните? А если забыли – так неправильно это… Потому что… Потому что…

Нет, ерунда какая-то получается. Как в том старом анекдоте, который когда-то ей Лизочка рассказала… В том анекдоте девушка спрашивает у парня: а помнишь, ты мне руку подал, когда я из трамвая выходила? Так вот, с тех пор я забеременела…

Да, смешно. Но ведь история Розочки совсем не смешная. Да, где-то похожа на анекдот, да только не смеяться, а плакать хочется. И надо как-то письмо писать… Вот что написать, что? Уже половина второго ночи, результата нет…

Еще и сосед свою грустную музыку включил, из открытой балконной двери доносится… Опять у него бессонница, у бедного. А когда он бессонницей мается, всегда песни Розенбаума слушает.

Нет, она вовсе не против музыки Розенбаума, она ей и самой нравится. Особенно вот эта песня, что сейчас так хорошо слышна… И так за душу берет! Песня еврейского портного называется… Такое чувство, что уважаемый Розенбаум и про нее тоже поет, про неизвестную ему Розу Федоровну, которая старается написать письмо, да никак у нее не получается…

Ах, как заплакать хочется. Просто сидеть за столом, подперев кулаком щеку, просто слушать песню и плакать… Прямо за душу берет мелодия, и слова тоже… Будто она и есть тот самый еврейский портной…

Заплакала все-таки, не удержалась. Так вдруг стало жалко Розочку… И себя жалко… И даже подпела тихо Розенбауму, утирая слезы со щек. Подумалось вдруг – что-то было для нее в этой песне. Необъяснимое что-то. Может, и впрямь есть в ней самой какая-то малая толика еврейской крови? А что, вполне… Если вспомнить, какие покойный батюшка устраивал сцены ревности ее матери, когда она еще малюткой несмышленой была… Так и кричал, замахиваясь на мать рукой: принесла в дом еврейское отродье! Нагуляла со своим Борисом Абрамовичем в больнице! И что, я теперь должен свое отчество давать, да? И фамилию свою? А мама только отклонялась от его руки, плакала и оправдывалась: ты что говоришь, Феденька, родимый, опомнись… Мы же просто работаем в одной больнице… Борис Абрамович – лучший в городе хирург, уважаемый человек, а я всего лишь медсестра в перевязочной… Твоя Розочка, только твоя… Какие ж ей фамилию да отчество надо было еще дать…

Мать рано умерла, а она осталась при живом отце сиротой. Не любил он ее, мимо глядел. Потом спровадил на жительство к маминой бездетной сестре, тетке Фаине… На другой женился, там свои дети пошли. Родные. А она так до самой отцовой смерти и числилась неродной… Потому, может, к мужу своему душой так сильно прикипела, что ждала от него будто бы компенсации за отцовскую нелюбовь. Так прикипела, что себя потеряла надолго и родной доченьке любви мало досталось. И кого теперь в этом винить?

Только себя и винить… Но дело даже не в этом по большому счету! Главное дело в том, чтобы еще и внученьке ее вина рикошетом не прилетела, чтобы счастлива она была… Фейгелэ моя грустноглазая…

Слава богу, песня закончилась, больше не будет рвать душу на части. Да и то – вон она куда ее занесла воспоминаниями, подумать страшно! А вообще, если честно… Если честно, то жаль, что настоящей правды она так от матери и не узнала. Может, и впрямь есть в ней та самая капля еврейской крови…

Ну, да ладно. Не надо больше мыслями так далеко улетать. Надо сосредоточиться и написать наконец письмо. Главное – тональность выбрать правильную, не униженно просящую, а такую… Достойную. Так, мол, и так. Что случилось, то и случилось. Лучше знать, чем вообще не знать. А если знать не хотите, то и господь с вами, уважаемый Григорий Ильинский, живите дальше, как можете. Мы не в обиде и не в накладе, нам ваша доченька Маргаритка только в радость… А если все же взглянуть хотите на доченьку, то вот вам адрес и телефон… Вот мобильный, а вот домашний. И простите, если что не так. Если не будет с вашей стороны никакого интересу, то не обидимся. Ни я, ни внучка моя Розочка. Она и не знает, кстати, что я решилась вам это письмо написать… Уж вы это имейте в виду, если объявитесь. Не пугайте ее укором. Это все я решила, только я, бабушка ее, Роза Федоровна…

Перечитывать письмо Роза Федоровна не стала. Потому что сколько можно уже сомневаться – что писать да что не писать… Как получилось, так и ладно. Надо в конверт положить, заклеить, адрес подписать. А завтра утром на почту сбегать, отправить… И будь что будет… Бог не выдаст, свинья не съест!

Часть II

Гриша вошел в подъезд, приветливо поздоровался с консьержкой Тамарой Петровной, и она откликнулась из своего закутка приветливо:

– Здравствуй, здравствуй, Гришенька! С приездом! Что, опять в командировку ездил небось?

– Добрый день, Тамара Петровна! В командировку ездил, да…

– И не надоело тебе эдак-то мотаться? Туда-сюда, туда-сюда…

– Работа у меня такая, Тамара Петровна. Ничего не поделаешь.

– Ну-ну… Я понимаю, конечно… Работа – дело святое. Так и промотаешься, гляди, и вся жизнь мимо пройдет… Твоя-то женушка тоже дома сидеть не любит, все время в разъездах. И ребеночка завести некогда…

Он ничего не ответил, пожал плечами, автоматически выгребая содержимое почтового ящика и сразу выбрасывая в стоящую рядом коробку лепестки рекламного разноцветья – не тащить же весь этот мусор домой… И чуть было письмо не выбросил, в последний момент задержал в руках. Оно не было рекламным посланием, адрес был прописан очень аккуратным округлым почерком, и даже имя его было написано полностью – Ильинскому Григорию Сергеевичу…

Странно, от кого это? Надо будет глянуть дома… – Что, письмо получил, Гришенька? – снова подала голос Тамара Петровна.

– Да, получил…

– А от кого?

– Не знаю. Не читал еще. Дома прочту.

– А я б не утерпела, сразу бы прочитала… Нынче ведь такая редкость – письмо получить… А мы ведь раньше, помню, часто писали друг другу письма, да… И открытки к празднику отправляли… Так приятно было открытку получить, к Новому году, например! Увидеть знакомый почерк! Я как-то двести пятьдесят шесть открыток к Новому году отправила, всем родственникам, друзьям и просто знакомым… Целый день подписывала, помню…

Гриша стоял, слушал вежливо. Неловко было уйти. Хотя домой очень хотелось – на улице жара стоит, душ бы принять… Но к Тамаре Петровне нельзя было проявить такую невежливость – взять и уйти, не дослушав. Тамара Петровна его с рождения знала и с родителями его по-соседски дружила. А сейчас она одна живет, совсем одна… Наверное, и консьержкой устроилась работать от одиночества. Все же не в четырех стенах, все же народ мимо ходит… Можно когда и словом с кем перекинуться…

– Заговорила я тебя, да, Гришенька? Ты, поди, устал, а я тебя задерживаю… И остановить меня не можешь из вежливости… Ты скажи, я пойму. Не бойся, не обижусь!

– Да что вы, Тамара Петровна, что вы…

– Ладно, Гришенька, иди. Твоя-то дома, я видела, как она недавно мимо проходила. Даже не поздоровается никогда… Я ей – добрый день, мол, а она как глазищами зыркнет! Будто я не поздоровалась, а матом ее обругала! Ты ей скажи, что надо здороваться с соседями, а то нехорошо как-то получается. Будто твое «здравствуйте» мимо летит, как неприкаянное. Ты ей скажи…

– Скажу, Тамара Петровна. Непременно скажу.

– Ага… Ну, иди давай… Не стану тебя больше задерживать… Ты устал с дороги, наверное…

Гриша кивнул и направился было к лифту, но передумал и пошел пешком – всего-то на четвертый этаж… Так быстрее получится. А то пока этого лифта дождешься…

Уже на площадке четвертого этажа слышалась музыка – явно из его квартиры. И музыка эта была до боли знакомой и так же до боли надоевшей. Алка гоняла этот диск с утра до вечера, когда была дома… Это был новый альбом Мадлен, восходящей эстрадной звезды, как она сама любила себя называть. На самом деле она была вовсе никакая не Мадлен, а Маруся Остапенко, бывшая жительница Кривого Рога, а теперь, стало быть, коренная москвичка. В редких интервью она так о себе и заявляла – я коренная… Алка всегда смеялась над этими интервью, зло смеялась, завистливо. Очень уж ей хотелось быть на месте Мадлен. Но пока она работала у нее на бэк-вокале, стояла вместе с такой же бэк-вокалисткой Настей далеко в стороне, потому что рядом с собой Мадлен вставать не разрешала, еще чего… Каждый должен знать свое место, кто восходящая звезда, а кто просто на подпевках. И ты, дорогая Аллочка, свое место знай – взяли тебя с твоим плохоньким голосишком – и за это спасибо скажи!

Но Алка вовсе не считала свой голосишко плохоньким. Даже сейчас, из-за закрытой двери, Гриша слышал, как она старалась перепеть Мадлен. Даже срывалась на высоких нотах до визга. Бедная, бедная Алка… И зачем она себя мучает такой одержимостью? Успокоилась бы уже…

Он вздохнул, нажал на кнопку звонка. Музыка не стихла, да и Алка открывать дверь не торопилась. Гриша еще раз нажал… Потом еще и еще… Никакого результата, хоть тресни. Пришлось искать ключи, затерянные в одном из карманов дорожной сумки…

Открыл дверь, и песенка Мадлен обрушилась на него еще яростнее. Да что ж это такое? Алка совсем оглохла, что ли? Как можно это слушать? Это же не музыка, это какая-то китайская пытка получается…

Алка сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги и растопырив пальцы на руках, будто готовилась к нападению. Увидев Гришу, подняла одну растопыренную ладонь и помахала ею приветственно.

– Ты что, не можешь к двери подойти? Или звонка не слышишь? Да убавь звук, ради бога! – сердито заговорил Гриша, бросая сумку на кресло.

– А ты не видишь, что у меня ногти накрашены? – ответила вопросом на вопрос Алка, вскинув удивленные глаза. – Как бы я тебе дверь открыла, с невысохшим лаком?

Что ни говори, а глаза у Алки были красивые. Зеленые, миндалевидные, с богатыми, искусно выращенными хорошим стилистом ресницами. Не глаза, а чистый изумруд… Когда-то они захватили его в плен, эти глаза. Просто утонул в них с головой и плавал счастливым… Не понимал разницы, где настоящий изумруд, а где обманное бутылочное стекло. Да и не хотел понимать… Разве влюбленный мужик что-то понимает в таких тонкостях? Да, обмануть его не трудно, он и сам обманываться рад, если перефразировать Пушкина…

А еще у Алки была удивительная кошачья грация. Узкая гибкая спина, тонкая талия, круглая маленькая попка. Даже сейчас она сидела, как кошка, красиво выгнув спину. А еще эти растопыренные пальцы с накрашенными коготками… Кошка готова к прыжку! Кошка тебя сразу расцарапает, только сунься!

Да, когда-то ему это все очень нравилось… И глаза, и удивительная грация, и маленькая круглая попка. А потом как-то пригляделось, стало привычным… И захотелось, чтобы эта грация вместе с попкой хотя бы редко, но заходила на кухню, каких-никаких щец готовила. Или супчика с потрошками. Да хоть чего-нибудь, он бы и малому старанию рад был… А только Алка, как выяснилось, вовсе не видела себя на кухне, она видела себя певицей, причем не абы какой, а настоящей звездой… А звезды ведь не толкутся на кухне, не варят щи да супчики с потрошками, правда? Звезды приносят другую радость, и смотреть на них полагается по-другому…

Хотя вслух это свое видение себя любимой Алка не проговаривала, всегда находила какие-то отговорки. И всегда объявляла о них как бы между прочим… Как само собой разумеющееся…

– Извини, Гриш, но должна тебя огорчить.

Холодильник совсем пустой, – произнесла она трагическим тоном. – Я тебя не ждала сегодня.

– Хм… А если бы ждала, то приготовила бы что-нибудь, да? – не удержался от сарказма Гриша.

– Да я сама, между прочим, только сегодня утром дома появилась! Мадлен пригласили на корпоратив, и нам с Настей пришлось поехать… Полсуток в поезде по жаре тряслись… Так что извини, кроме яичницы, ничего предложить не могу! Правда, тебе самому ее придется готовить. Видишь, я только-только ногти накрасила.

– Что ж, и на том спасибо. Я ни на что другое и не рассчитывал. И про ногти я тоже все понял.

Они важнее, конечно же.

– Ну вот что ты опять вредничаешь, а?

– Разве я вредничаю?

– Конечно! Такой трагизм в голосе, с ума можно сойти! Надо было тогда на кухарке жениться, а не на актрисе!

– О! А ты, стало быть, уже и актриса? Я что-то пропустил, когда был в командировке, да? Тебя пригласили на съемки в Голливуд?

– Нет. Пока не пригласили. Но ведь певицу тоже можно назвать актрисой, правда? Может, певице даже больше приходится что-то изображать… Как сегодня, например… Надо было изображать необыкновенное удовольствие от происходящего, когда все утро после поезда, не выспавшись, я торчала вместе с Мадлен в студии на записи новой песни! Ведь всем, абсолютно всем было понятно, что я пою гораздо лучше ее! Но ведь никто и вида не подал… Да что я тебе объясняю, ты ж в этом вообще ничего не понимаешь! Не понимаешь, как это трудно…

Алка говорила таким усталым тоном, будто ей давно уже надоели все эти «студии» и «записи», просто оскоминой в зубах завязли. И не дай бог напомнить ей сейчас, что пока эти «студии» и «записи» в ней вовсе не нуждаются, что на бэк-вокал можно кого угодно хоть с улицы взять… Тем более к певице Мадлен, которая вообще мало кому известна. Хоть и очень старается быть известной, таращится изо всех сил. Но пока что дальше третьего круга адовой свистопляски шоу-бизнеса не шагнула…

– Да, я в этом ничего не понимаю, бог миловал, – ответил Гриша, расстегивая пуговицы на рубашке. – Наверное, и певицу можно считать актрисой, спорить не буду. Я ведь человек самый обыкновенный, и привычки у меня самые обыкновенные. Я даже отвечаю тем, кто со мной поздоровается, мимо с гордым видом не прохожу…

– Это ты о чем сейчас, я не поняла? – снова вскинула на него зеленые глаза Алка. – Это я, что ли, мимо кого с гордым видом прошла?

– Да, ты. Сейчас мне Тамара Петровна пожаловалась, что ты с ней никогда не здороваешься.

– А кто у нас Тамара Петровна, хотелось бы знать?

– Это консьержка, на первом этаже сидит, возле входной двери. Только не говори, что ты ее никогда не видела.

– Почему же не видела? Видела… Только мне и в голову не приходило, что с обслугой надо здороваться…

– Она не обслуга, ты же прекрасно знаешь. Она еще с родителями моими дружила, я тебе рассказывал. Родители меня, когда маленький был, всегда с ней оставляли, когда уходили куда-то…

– Ну, знаешь… Это уже твои проблемы, сам в них копайся, а меня уволь. Я твою Тамару Петровну знать не знаю и знать не хочу. Она ведь со мной, маленькой, не сидела и с родителями моими не дружила, правда?

– Алка, да побойся бога, ты же в этом доме пять лет живешь… Тебе что, трудно ответить, когда с тобой человек здоровается? Откуда в тебе этот снобизм, не понимаю?

Алка хмыкнула, ничего не ответила. Может, ей было не до того – слишком уж внимательно начала рассматривать ноготь на указательном пальце. Наверное, на нем лак как-то неправильно расположился.

Гриша стянул с себя джинсы, пошел в ванную. Наконец-то можно встать под душ, смыть с себя дневную усталость. Может, и досада после разговора с Аллой тоже смоется?

Хотя об этом можно было и не мечтать. И вообще, не стоило «заводить» себя этим коротким общением с женой, лучше отнестись ко всему спокойно. Ну да, такая она, и ничего уже не изменишь. Можно, конечно, развестись, да… Вот прямо сейчас выйти из ванной и объявить решительно – все, не могу больше, нам надо расстаться…

Но если представить, что тут начнется, боже мой! Какая истерика, какие слезы, какие обвинения, постепенно переходящие в клятвы, что она пересмотрит полностью свою жизнь и непременно посвятит всю себя семейному очагу… И ведь бесполезно объяснять, что никакого тотального «посвящения» тут и не нужно, а нужно просто уметь любить… Без пафоса, без истерик и клятв, просто любить… Ведь он-то ее любит, он и женился по большой любви! Или не любит уже?

Всю его любовь съела Алкина «звездная» одержимость? Но откуда, откуда она взялась у обыкновенной девчонки, приехавшей в Москву из маленького уральского городка? Ведь ничего такого, что бы предвещало «звездность», у Алки вообще не было… Даже музыкальной школы за плечами не было.

Да, петь она любила с детства. Но уметь и любить – это ж разные вещи все-таки… Кто, когда и зачем внушил ей мысль о нераскрытом таланте, который у нее имеется? Кто дал толчок той одержимости, с которой Алка ходила по кастингам и прорывалась к продюсерам на просмотры? Убить бы этого идиота, ей-богу…

Первый раз он увидел ее в караоке, куда случайно забрел вместе с компанией друзей. Алка стояла на сцене с микрофоном в руках, очень лихо исполняла популярную эстрадную песенку. Можно сказать, очень эксцентрично исполняла, и телом красиво двигала, и маленькой круглой попой… Когда закончилась песенка, он подошел, помог ей сойти со сцены, сразу же затащил в толпу танцующих и сквозь грохот музыки, отдаваясь телом и хмельной головой безумному ритму, сумел наговорить ей на ухо кучу комплиментов…

А потом она с подружкой пересела за их столик. Компания у них была дружная, в большинстве мужская, потому никто против новых компаньонок не возражал. Пили много, смеялись много, выскакивали дружно на танцпол… И он уже не отходил от Алки ни на шаг. После караоке вышли в ночь, пьяные и хохочущие, долго ловили такси… Он крепко держал ее за руку, словно драгоценную добычу. Она и не сопротивлялась, и поехала к нему домой, и потом тоже… Не думала оказывать сопротивления. Очень талантливо исполнила роль добычи – вот она я, вся твоя, владей! Ведь настоящая добыча никогда не старается проявить полноценное сопротивление захватчику, правда? Она только немного играет в сопротивление… Ровно столько играет, сколько нужно захватчику.

Утром Алка никуда не исчезла, то есть классически появилась в дверях спальни в его рубашке и с подносом в руках. На подносе кофе и тосты с горячим сыром. В движениях сытая томность, на лице довольная улыбка – мол, спасибо за чудесную ночь, я так счастлива… И какому же мужику не понравится такое исполнение счастья? Кому же не хочется осознавать себя тем самым, дарующим женское счастье?

Так она и осталась у него и закружила страстью. Не только той, из области «женского счастья», но и страстью своего стремления к звездности. Не прошло и месяца, как он действительно и безоговорочно поверил в Алкин талант и в то, как трудно нынче пробиться таланту, ведь все кругом захватили одни серые бесталанные посредственности! Да, лихо тогда она втянула его в свою одержимую круговерть…

В загс они сбегали «на слабо». Когда он понял, что влюблен по уши, Алка так и заявила:

– А жениться на мне слабо, если любишь? Просто я терпеть не могу пустого трепа… Слабо, да?

– Нет, не слабо. Если хочешь, завтра же пойдем в загс.

– А я хочу! Я очень хочу… Потому что я поняла, что ты мой мужчина… Я сразу это поняла, еще тогда, в караоке…

Он глянул в ее зеленые глаза и… Будто прыгнул в эту зеленую волну с обрыва. И поплыл.

И ничего уже не соображал. И в загс на другой день пошел, и через два месяца расписался, и событие это они отметили в компании тех же друзей, в том же самом караоке… Не было у них торжественной свадьбы и нарядов свадебных тоже не было. Видели они все это хозяйство в гробу. Главное, у них тогда счастье было одно на двоих, безумная любовь…

По крайней мере он тогда так думал. Что счастье у них одно на двоих. Алка прописалась в его квартире и почувствовала себя полноправной хозяйкой, даже мебель переставила по своему вкусу. Но на этом вся ее «хозяйственность» и закончилась, и ко всем обязанностям жены и хранительницы домашнего очага Алка отнеслась пренебрежительно. Он уходил на работу, а она спала до обеда, потом занималась собой, любимой, то есть выходила из дома то в тренажерный зал, то на массаж, то в салон… И конечно же, опять бегала по кастингам, все время ее кто-то прослушивал, разглядывал и оценивал…

Ему такая жизнь как-то очень быстро перестала нравиться. Хотелось прийти с работы и провести вечер с женой. За ужином. В чистой квартире. Недовольство росло в нем, росло… И последней каплей был тот самый вечер, когда он пришел с работы и застал Алку вдрызг пьяной, заходящейся слезной икотой. Она бросилась к нему, повисла на шее безвольно, и он с трудом разобрал сквозь рыдания, что она ему говорит…

– Представляешь, Гриш… Он сказал, что у меня голоса нет… Чтобы я успокоилась и больше никого не доставала… Представляешь, какая сволочь, а?

– Да кто, кто сволочь-то, Алк?

– Продюсер группы «Нимфетки»… Петровский… У них одна девчонка из состава ушла, и кастинг объявили… Я с пяти утра очередь заняла, представляешь? Я даже позавтракать не успела… До обеда стояла в этой толпе – голодная… И пела я лучше других! И танцевала тоже! А он…

Он заявил, что у меня вообще никакого голоса нет… И пластики в движениях нет… Что я танцующее бревно… Это у меня-то мало пластики, да? Можно подумать, там одни звезды балета Большого театра собрались… Мне так обидно, Гриш, так обидно! Не могу я так больше, не могу… То один облом, то другой… А сегодня еще и… Такое прямое оскорбление…

– Ну все, все, успокойся давай… Ну что ты… – искренне посочувствовал он. – Не плачь, не надо… И действительно, хватит уже ерундой заниматься… Зачем себя так мучить, не понимаю? Ну, нет у тебя голоса и пластики тоже нет… Сколько людей так живут, не имея голоса и пластики, и ничего, вполне даже счастливы…

Алка вдруг перестала дергаться и дрожать, замерла в его руках. Постояла так секунду, потом резко его оттолкнула, обдала зеленью глаз, будто ножом полоснула. И заговорила звонко, с нарастающей интонацией, вот-вот грозящей перерасти в истерику…

– Это у меня голоса нет, да? Это у меня пластики нет? Да что ты говоришь такое, а? Я думала, ты в меня веришь, а ты… Да ты… Ты же хуже этого Петровского в сто раз, ты понимаешь это или нет? Ладно, он мне чужой человек… Но ты-то! Ты же мой муж! Да ты же за меня всех порвать должен! А ты…

– Алк, ну перестань… Я же не хотел тебя обидеть. Я только хотел сказать, что существует еще много прекрасных занятий для женщины… Тем более женщины замужней…

– А, я поняла… Конечно, как же я сразу не догадалась… Ты женился на мне, чтобы превратить меня в поломойку и в судомойку, да? В женщину с тряпочкой, которая весь день передвигается по дому и смахивает пыль с мебели, да? Которая с утра до вечера борщи варит и пироги печет?

– Ну, зачем же с утра до вечера… Я думаю, приготовление борща много времени не занимает. Хотелось бы, знаешь, иногда и борща поесть… И от пирога я бы не отказался, если уж на то пошло.

Алка хотела что-то сказать, но от излишнего возмущения только открывала рот и лихорадочно трясла ладонями перед лицом. Наверное, возмущения было так много, что нужные слова не находились.

Но наконец и они нашлись. Но лучше бы и впрямь не находились, честное слово… Потому что произнесены были Алкой на высшей точке того возмущения, которое сносит голову напрочь…

– Ты что… Ты что думаешь, идиот, я тебя и в самом деле люблю, что ли? Ты прямо такой супермужчина, да? Так, что ли, ты о себе думаешь? Да чтобы я… Твоей поломойкой да судомойкой сделалась… Чтобы про себя забыла, про свой талант забыла… Я ведь знаю, что он у меня есть, и никто не убедит меня в обратном, понял? И даже ты… Да кто ты такой есть вообще, а? Если хочешь знать, я за тебя замуж вышла только потому, что у тебя своя квартира есть! Чтобы московскую прописку получить, понял? А еще я твою фамилию взять хотела, потому что Алла Ильинская гораздо лучше звучит, чем Алла Михайлюк! И ты…

Что бы там ты о себе ни думал… Ни думал…

Алка вдруг остановилась, глянула на него в ужасе, закрыла рот рукой. И нехорошо дернулась всем телом, и он с трудом понял, что она там бормочет через ладонь:

– Мне плохо, Гриш… Ой, не могу, мне плохо… Я же целую бутылку виски… Одна…

Он не стал ждать, когда ей будет бесповоротно плохо, подхватил, быстро поволок в туалет. Потом умывал ей лицо холодной водой в ванной, и опять ей было плохо, и опять тащил ее в туалет…

Провозился весь вечер, пока не уложил бедную Алку в постель. И всю ночь пил на кухне водку, вспоминая ее пьяную отповедь. Изводил сам себя сказанными Алкой злыми словами – про московскую прописку и про более звучную фамилию Ильинская, чем Михайлюк…

Заснул только под утро. Но поспать удалось недолго, потому как проснувшаяся Алка сама его разбудила, не терпелось ей в раскаяние пуститься, придумать какие-то извинительные объяснения своим жестоким словам…

– Да ты пойми, Гришенька, я ведь только расшевелить тебя хотела, позлить немножко, и все… Вовсе я так не думаю, что ты! Я тебя очень, очень люблю… Ты сильно обиделся, да? Ну прости… Ну дура я, сознаю… Хочешь, кофе тебе сварю? Или яичницу с колбасой сделаю? А хочешь, борща наготовлю целую кастрюлю? И пирог тоже… Я ведь умею пироги печь, ты не думай, меня мать всему научила… Я ведь в такой семье выросла, да, где по воскресеньям обязательно пекут пироги, и это считается чуть ли не традицией… Представляешь себе, да? Если воскресенье, то обязательно пироги должны быть, хоть умри! Смешно, да… Ну что ты от меня отворачиваешься, а? Гришенька? Ну скажи, какой мне надо быть, честное слово, я такой и буду, Гришенька!

– Хм… Где-то я уже видел подобную сцену, в каком-то кино, кажется… – бурчал он обиженно, пытаясь натянуть одеяло на голову. Потом сел на кровати, сжимая руками болезную похмельную голову, проговорил то ли насмешливо, то ли страдальчески: – А, вот, вспомнил! Вчера по телевизору старую комедию гоняли, «Любовь и голуби» называется! Там Васина любовница Раиса Захаровна, когда Вася решил уйти, точно так говорила, слово в слово! Мол, скажи, какой мне надо быть, Васенька, я такой и буду! Очень смешно было, ага…

– Но ведь ты не уйдешь от меня, Гришенька, правда? – Алка не услышала в его голосе насмешливости.

А может, и услышала, да просто обижаться не захотела. Потому что другая у нее задача была – как бы не вылететь в одночасье из квартиры с московской пропиской да с красивой фамилии не соскочить. Это ж понятно…

А потом она принялась плакать. Даже не плакать, а скулить жалобно, как собачонка. А в перерывах между слезными приступами еще и рассказывала, как всю жизнь жила мечтой стать певицей… Хоть и росла в маленьком затерянном городке, в семье, где по воскресеньям пекут пироги и никто ни о чем глобальном не мечтает… А вот она да, она посмела мечтать. Но никто в ее талант не верил, и это так ужасно, просто хоть ложись и умри… В какой-то момент ему и впрямь ее жалко стало, и она это сразу почувствовала, заговорила еще горше, еще жалобнее:

– Мне ведь ничего не надо от тебя, Гришенька, ни прописки твоей, ни фамилии, совсем ничего… Мне надо, чтобы ты просто меня понимал… Чтобы верил в меня… Мне очень, очень нужна твоя поддержка, именно твоя, и ничья больше! Ну помоги мне, пожалуйста, очень тебя прошу… Только ты один можешь мне помочь, потому что… Потому что я знаю, что ты меня любишь… И я тебя очень люблю…

В конце концов он раскис и наобещал Алке золотые горы. То есть понимание обещал, веру в ее талант и поддержку. Именно то, что обещать всегда легко, а вот исполнить потом очень трудно. Но он честно старался, как мог…

Вот тут-то и началось! Алка таскала его за собой на бесконечные просмотры и кастинги, и он стоял в толпе таких же страждущих славы и сцены как идиот… И тихо возмущался про себя – это, что ли, называется поддержкой? Идти на поводу у взбалмошной бабы – это значит понимать ее и верить в ее талант?

Но ведь обещал… И если ты настоящий мужик, то слово свое держать должен. Или ждать, когда ей самой надоест. Есть еще и третий вариант выхода из этого дурацкого положения – сначала признать себя тряпкой и подкаблучником, а потом возмутиться этим же обстоятельством и бросить все к чертовой матери. И развестись.

И забыть, как дурной сон…

А потом он как-то устал даже и возмущаться. Потому что вдруг понял окончательно – никакого таланта у Алки нет, и никогда не было, и не будет. Амбиций много, а таланта нет. Все точно так, как говорят ей знающие люди на кастингах – мол, нет у вас голоса и даже органики нет. Многие ведь и без голоса только на одной органике да самобытности вылезают, а у вас – ничего… Ничего, кроме все той же болезненной одержимости. Но это уже вопрос не к нам, а к хорошим психиатрам…

Он снова попробовал с ней поговорить и все объяснить, но потом горько пожалел об этом. Алка стояла на своем, как стойкий оловянный солдатик. И от него требовала такой же веры в ее талант. Очень жестко требовала. Тем более и основания для такого требования вскоре появились – каким-то чудом ей удалось пристроиться на бэк-вокал к певице Мадлен. И началась какая-никакая, но все же гастрольная жизнь. И в этом была и хорошая сторона, кстати, – Алка перестала ждать от него понимания, веры в талант и поддержки. Да, все претензии как-то сами собой отпали, будто она уже самостоятельно достигла звездных высот…

Он быстро привык, что ее почти всегда нет дома. И что они практически совсем не пересекаются – то он в командировке, то она на гастролях с Мадлен. То есть с Марусей Остапенко, если быть точным. Но у Маруси хоть что-то за душой есть, какой-никакой голосишко да плюс юное обаяние, да плюс характер спокойный и выдержанный, да плюс любовник-продюсер, что очень даже немаловажно. Этот самый любовник-продюсер и придумал ей это сценическое имя – Мадлен. И раскрутил его, как сумел.

Не ахти как, но все же… Оказал очень серьезную поддержку, да.

А вот Алле с поддержкой, стало быть, не повезло. Какая может быть поддержка от менеджера, хоть и вполне успешного? Вот и напрашивается сам собой грустный вывод, что любой самый успешный менеджер в мужьях хуже самого плохого любовника-продюсера…

Выйдя из душевой кабины, он с наслаждением забрался в махровый халат, причесал перед зеркалом влажные волосы. Все-таки хорошо дома, как бы там ни было. А еще сегодня по телевизору будет футбол, полуфинал кубка конфедераций… И две банки пива у него в портфеле лежат, забыл их, кстати, в холодильник бросить… И вобла сушеная… Так что вечер заранее можно считать удачным. Красота!

Алка по-прежнему сидела на диване в гостиной, растопырив пальцы. Чего она их растопырила, наверняка лак уже давно высох? Еще и смотрит так, будто наехать хочет… Надо поскорее на кухню смыться, подальше от греха.

– Гриш, погоди! Я спросить хочу, Гриш!

– Ну? – обернулся он к ней недовольно.

– Гриш… Ты мне денег дашь? Мне очень деньги нужны. Надо что-то с концертным костюмом придумывать, сколько я могу выходить на сцену в одном и том же?

– А ты выходишь на сцену? Вроде вы с Настей где-то на задворках стоите, вас и не видно…

– Ну что ты опять начинаешь, а? Тебе обидеть меня хочется?

– Нет, что ты. И в мыслях нет.

– Так ты денег дашь, я спрашиваю?

– Хорошо. Дам.

– А сколько дашь?

– Сколько могу.

– А могу – это сколько?

– А мы что сейчас, торгуемся?

– Нет. Мы просто ведем диалог. Если он тебе неприятен, просто дай мне денег, и все. Молча дай.

– Хорошо. Даю молча.

Шагнул к креслу, выудил из кармана сумки кошелек, отсчитал несколько бумажек. Положил их перед Алкой на диван.

– А чего такое лицо недовольное, Гриш? Ну? Что тебе не нравится, скажи? – задиристо спросила Алка, прищурив свои зеленые глазищи.

– Да мне вся эта сцена не нравится. То, как ты требуешь деньги, не нравится.

– Тебе денег жалко, да?

– Нет. Я ж тебе объясняю, ты просто не слышишь… Ты привыкла слышать только себя, а интонация, с которой ты свои требования произносишь, не имеет для тебя значения.

– Ой, терпеть не могу, когда ты начинаешь умничать… Какая еще интонация, боже мой! Я просто у тебя денег попросила, вот и все!

– Попросила? Разве ты умеешь просить?

– А ты хочешь, чтобы я перед тобой на коленях стояла, да?

– Нет. Не хочу. Я совсем другое пытаюсь до тебя донести. Но ты меня не слышишь.

– Так объясни, я и услышу! Какая у меня уж такая особенная интонация, объясни?

– А такая… Будто ты требуешь у совершенно тебе чужого человека вернуть долг. Он, подлец, не отдает, а ты праведно требуешь.

– Но ведь ты мой муж… И ты должен…

– Значит, все-таки должен, подлец?

– Как-то ты странно сегодня себя ведешь, Гриша… И что тебя удивляет в том, как я требую денег? Ведь я не у чужого человека с улицы требую, правда?

– Правда. Не у чужого. Но требуешь.

– Да, я требую… Я таким способом пытаюсь жить в предлагаемых обстоятельствах, почти по системе Станиславского…

– Это я – предлагаемое обстоятельство?

– Ну да… Другого же нету…

Алка смотрела на него ясными глазками, улыбалась так, словно предлагала и ему тоже улыбнуться. Видимо не увидев на его лице желания улыбаться, протянула руку, сцапала деньги коготками и сделала смешную обезьянью мордочку, показав кончик языка.

Он только вздохнул, уходя на кухню. И зачем затеял этот никчемный диалог, идиот? Лучше бы молча дал денег, и все…

В холодильнике нашлись яйца и помидоры, и это уже было большой удачей. А вот хлеба не было. Даже завалящей черствой корочки. Зря он не зашел по пути в супермаркет, ведь ясно же было, что в доме с едой напряженка. Сама Алка вообще ничего не ест, бдит свою худобу, как величайшую святыню. Наверное, ей вера в свой талант и в свою драгоценную худобу силы для жизни дает. И для нахальства…

Но все равно можно сделать яичницу с помидорами. И съесть ее без хлеба. Где-то в морозилке еще сало было, если Алка его брезгливо не выбросила…

Ура, не выбросила! Сейчас он нарежет сала, сделает шкварки на сковородке, потом помидоры положит и яйца разобьет… И да, надо же телевизор включить, скоро футбол начнется! И пиво из сумки достать… Так ведь и не вспомнил за разговорами про пиво, не положил в холодильник! Теперь придется теплое пить… Ну ничего, пусть будет теплое. Все равно жизнь на сегодняшний вечер удалась, и на том спасибо!

Поставив на огонь сковородку с нарезанным салом, он быстро вышел в гостиную, открыл сумку, вытащил две банки пива. И только хотел повернуть обратно, как вспомнил вдруг… Письмо же забыл прочитать, которое нашел в почтовом ящике! Кстати, а где оно? Кажется, в карман пиджака сунул…

Алка наблюдала за ним настороженно и чуть насмешливо. Увидев конверт в его руках, спросила быстро:

– Что это, Гриш?

– Это письмо.

– Я вижу, что письмо. От кого?

– Не знаю.

– Ну там же должно быть написано на конверте… От кого письмо, Гриш?

– В любом случае оно мне написано. Значит, я могу не отвечать на твои вопросы, правда?

– Фу, грубиян… Ничего у тебя спросить нельзя, обязательно с подковыркой ответишь! Да и не больно-то мне интересно, что за письмо! Я ж просто так спросила, из вежливости! Все-таки я тебе жена и потому должна интересоваться, от кого ты письма получаешь! Кстати, а что ты такое на кухне творишь, а?

– Сало на сковородке жарю…

– Фу, какой запах мерзкий. Отвратительный просто. Там же йогурты обезжиренные есть, мог бы ими поужинать…

– Нет, спасибо. Что-то не хочется мне обезжиренных йогуртов.

– Ну и зря… Тебе бы не мешало похудеть на пару килограммов.

– Зачем?

– Ну как это – зачем… Чтобы быть в форме…

– То есть ходить все время голодным, да? Как ты?

– Да, я все время голодная… Но зато я получаю удовольствие, когда смотрю на себя в зеркало! Да я скорее умру, чем позволю навесить на себя лишнюю пару килограммов! Я перестану себя чувствовать женщиной, понимаешь ты это или нет?

– Ты перестанешь быть женщиной, когда доведешь себя до анорексии.

– Да не говори ерунды… И вообще, я терпеть не могу этих разговоров, понял?

– Так сама ж начала…

– Да ничего я не начинала! Иди давай, читай свое письмо! А от меня отстань, ради бога!

На кухне он положил письмо на стол, глянул на сковороду. Пора аккуратно вливать в скворчащее сало яйца, стараясь, чтобы не потекли желтки. Потому что в этих желтках потом самый смак будет. Ковырнешь вилкой, и они растекутся по обжаренным слегка помидорам – вкуснота…

Так, теперь письмо. До начала футбольного матча есть пять минут. Как раз можно успеть прочитать, что там написано… Наверное, ерунда какая-нибудь, замануха рекламная… Они ведь сейчас на какие только хитрости не идут, эти назойливые рекламщики!

Он быстро надорвал конверт, выудил на свет обыкновенный тетрадный листочек в клеточку. Начал читать…

Сначала не понял ничего. Не мог понять, кто такая эта Роза Федоровна и чего от него хочет. Слишком сумбурным был текст письма, и почерк такой… Будто у этой Розы Федоровны рука от волнения ходуном ходит.

Потом вчитался и понял все… И вспомнил все, конечно… Вспомнил, но никак не мог связать все воедино – не принимало его сознание того факта, что он стал отцом…

Никак он себя не ощущал в этот момент. Будто эта Роза Федоровна обращалась не к нему, а к кому-то другому. А он просто чужое письмо читал…

Из небытия его вытащил Алкин возмущенный голос:

– Ты что, совсем обалдел, что ли? У тебя же на сковороде все горит! Запах на всю квартиру! Выключай скорее плиту, еще пожара нам не хватало!

Он глядел на нее так, будто не понимал, о чем она говорит. Алка выругалась, оттолкнула его от плиты, быстро натянула на руку прихватку, перетащила сковородку на другую конфорку. Закашлялась, снова повернула к нему злое лицо:

– Что это было, я не поняла? Ты что, сознание потерял? Стоишь и смотришь, как яичница на сковородке горит? С тобой все порядке, надеюсь?

– Да, со мной все в порядке… Прости, я задумался…

– Задумался он! А я теперь вонять этим дымом буду! Мне выходить пора, уже и переодеться не успею!

Она и впрямь была готова к выходу, даже сумочка через плечо висела, и губы были накрашены. Черная трикотажная майка свободно болталась на плечах, открывая выпирающие ключицы, короткие обтягивающие шортики ловко сидели на бедрах.

– Ты слышишь меня, Гриш? За мной Мадлен с Мишей уже едут, с минуты на минуту будут… У нас по графику два выступления в ночных клубах, тут недалеко, за МКАДом… Но меня не будет дома два дня, слышишь? Сегодня и завра не будет.

– Да, слышу… Я понял, два дня…

– Да что с тобой, ей-богу? Это ты из-за письма такой, что ли? От кого хоть оно, дай глянуть…

Он интуитивно отвел за спину руку с письмом, и Алка глянула на него возмущенно. И повторила уже более требовательно:

– Дай мне прочесть! Я имею право! От кого оно?

– У тебя телефон в сумке звонит… Ответь… – показал Гриша глазами на сумку, и Алка, чертыхнувшись, суетливо выудила из нее телефон.

– Да! Да, Марусь! Что, уже подъехали? Я иду, я уже готова… Да не психуй, я быстро… Ну да, обещала ждать у подъезда, но так получилось… Иду я, иду, не психуй!

Обернувшись в дверях кухни, она проговорила почти угрожающе:

– Ладно, потом поговорим… Я твоя жена, между прочим! И я повторяю: я имею право знать, кто тебе письма пишет, понял?

– Иди, иначе Маруся рассердится. Зачем тебе, чтобы она сердилась? Она ведь и другую бэк-вокалистку может найти, сама понимаешь…

Алка ушла, хлопнув дверью. Он сел на стул, снова перечитал письмо.

Конечно, он помнил ту историю… И девушку Розу помнил. Она тогда показалась ему очень странной, и сама история их знакомства была странной, – кажется, она заговорила с ним первая, обратившись по имени? Нет, она не обратилась к нему по имени, она спросила… Причем радостно так, с надеждой в глазах – вы ведь Гриша, правильно? А ему ничего и не оставалось, как подтвердить – да, мол, я Гриша…

Это потом он понял, что Роза просто ошиблась. Что она другого Гришу ждала, а в лицо его не знала. Но было уже поздно – не хотелось ему уже признаваться в том, что он «не тот» Гриша. Да, так вот подло не захотелось, и все. Может, потому, что дождь пошел и они бежали вместе в укрытие, взявшись за руки… Может, потому, что ему ужасно нравилось заглядывать ей в глаза, полные радости, и он сам заражался этой ее радостью, и думать ни о чем не хотелось, просто жить… А может, просто мужик-завоеватель в нем проснулся и не хотел отпускать от себя добычу. Да, иногда мы и сами не понимаем, что творим… Подчиняемся импульсу, приказу гормонов, да еще бог знает чему подчиняемся. А потом, спустя время, хватаемся за голову и думаем – зачем… Зачем взял явно чужое, бессовестный? Ведь она там, на скамейке, другого Гришу ждала…

Да, ему было плохо потом, когда проснулся, а Розы уже след простыл. Наверное, она все-таки догадалась, что ошиблась, и убежала в ужасе. Он даже хотел попытаться ее разыскать, да не успел – командировка подошла к концу, надо было возвращаться в Москву, неотложные дела ждали…

Не сказать, что со временем он забыл об этой истории. Помнил, конечно. Это как память от вывиха или перелома, который начинает болеть перед непогодой. Вроде все срослось, глазу не видно, а ноет… И начинаешь сам себя оправдывать чем угодно – импульсом, гормонами, мужской потребностью завоевывать…

Ну и что же теперь получается? Завоевал, да? Завоеватель хренов.

А помнишь ее глаза? Какие они были доверчивые… А еще грустные немножко. И радостный вопрос в них так и светился – неужели это правда, неужели это со мной все происходит? Надо же, мол, как все просто… Пришел мой завоеватель, и я счастлива…

Да, интересно было бы на того Гришу посмотреть, которого она на самом деле ждала… Хотя чего на него смотреть, что за мазохизм такой. Наверное, не получилось у нее ничего с тем Гришей. Ребенок помешал. Да, именно так эта Роза Федоровна и пишет – беременность Розы послужила причиной того, что расстроилась ее свадьба…

Значит, он кругом виноват. Это он, стало быть, подлость сделал. Но даже и это не главное по большому счету, а главное то, что у него где-то ребенок есть! Его ребенок. Дочка. А он и знать не знал. Стало быть, теперь он отец? И надо в первую очередь этот факт принять как данность?

Но ведь трудно принять. Особенно вот так, словно обухом по голове.

Ой как трудно…

Он еще долго сидел на кухне, глядя прямо перед собой и ничего не видя. Потом вдруг вспомнил – сегодня же полуфинал кубка конфедераций… Наверное, и матч давно уже закончился. Просмотрел. Да ну и черт с ним, с кубком конфедераций… Придет же такая ерунда в голову – в такой момент про футбол вспомнить! И вообще… Выходит, теперь старая беззаботная жизнь с пивом и футболом закончилась. Надо начинать что-то делать, жить как-то по-новому начинать… У него теперь дочь есть. А он ее отец, стало быть. Да, надо начинать привыкать к этому так неожиданно свалившемуся обстоятельству…

Он решительно встал со стула, запахнул на себе халат, затянулся поясом. Нашел свой телефон, кликнул знакомый номер…

– Пашка? Привет. Это я…

– Да вижу, что ты… И даже догадываюсь, чего звонишь. Письмо получил, наверное, да?

– Получил… А ты откуда знаешь?

– Так эта старушенция… Как ее… Роза Федоровна, правильно?

– Ну да… Роза Федоровна…

– Так она ж к нам приходила, требовала, чтобы я твой адрес дал. Представляешь, я и так и этак выкручивался, стеной стоял, но ведь Танька, зараза, все испортила, представляешь? Взяла и написала ей твой адрес… А ты что, поверил, что ли, что это твой ребенок?

– Поверил, Паш.

– Да брось… Этак знаешь, каждая баба…

– Она не баба, Паш. Ее Розой зовут. И вообще, я не для того звоню… Я завтра утром приеду, Паш. Остановлюсь у вас с Танькой, можно?

– Да чего спрашиваешь-то… Конечно, можно. Даже без лишних вопросов можно. Когда тебя ждать-то утром? Мы с Танькой в половине восьмого на работу уходим… Давай я ключи у соседки оставлю, ладно? Ты ее знаешь, такая грымза старая, Раисой Степановной зовут… Она еще у подъезда все время сидит на лавочке…

– Хорошо, Пашка, я понял. Значит, ключи у соседки… До встречи, Паш!

– Давай, Гришка, ждем… И все-таки ты погорячился, по-моему…

– Все, Паш, закрыли тему. До встречи!

* * *

Роза Федоровна сидела за кухонным столом, перебирала гречку. В квартире было тихо – Маргаритка спала на балконе, Роза ушла в магазин за молоком. Еще и в аптеку должна была зайти, потому как запас лекарств у Розы Федоровны почти закончился. Особенно быстро «ушел» любимый корвалол, последние дни она частенько к нему прикладывалась. Роза даже удивлялась слегка и укоряла ее шутливо:

– Бабушка, ты скоро зависимой от корвалола станешь, как наркоманка… Тебя беспокоит что-то, да? Может, лучше к врачу сходишь?

– Нет, не надо мне к врачу, Розочка. А корвалол меня успокаивает, я хоть заснуть могу… И нервничаю меньше…

– А чего ты нервничаешь, бабушка? Есть какая-то причина? Так ты скажи мне, в себе не держи… А если не хочешь мне, так тете Лиде с тетей Лизой расскажи. Нельзя в себе держать, бабушка, это вредно!

– Да нет никакой причины, что ты…

– А почему тогда корвалол литрами пьешь?

– Ну, уж и литрами… Скажешь тоже… Другие вон и больше прикладываются, и ничего! А я свою норму соблюдаю, не бойся.

– И все же, бабушка… Что-то тебя очень беспокоит последнее время, я же вижу!

– Ну все, хватит о пустяках болтать… Сходи лучше в магазин, молока купи. Я хотела чаю попить, а молока нет! Ты же знаешь, я люблю с молоком…

Не могла Роза Федоровна все рассказать Розе. И Лидочке с Лизочкой не могла. Потому что чувствовала себя почти преступницей после того, как опустила то самое письмо в почтовый ящик. Наверное, нельзя было этого делать, наверное, надо было Розе сказать… Но как скажешь, если заранее знаешь, что она ответит? А вдруг так обидится, что прежних доверительных отношений меж ними уже и не будет? Придется ведь еще и рассказать, каким способом Роза Федоровна тот заветный адресок раздобыла… Что ходила к знакомым этого самого Григория Ильинского, выпрашивала, чуть в ноги не падала…

Нет. Не хочется про это рассказывать. И в то же время на сердце так неспокойно – что дальше-то будет? Наверное, этот Григорий Ильинский уже получил ее письмо… Или не получил… Может, жена упредила его да первой письмо из почтового ящика вытащила, и теперь у Григория Ильинского в семье большие неприятности… Может, надо было все же ему позвонить? Набраться смелости да позвонить? А она смалодушничала – письмо решила отправить… Такие-то трусость да нерешительность до греха и доводят, будь они неладны!

Роза Федоровна вздохнула и вновь сосредоточилась на гречке. Хорошее занятие, отвлекает от дурных мыслей своей монотонностью. И денек за окном хороший, спокойный. Ветерок ласково колышет занавеску на окне… И сосед, слышно, снова включил ту самую песню Розенбаума про еврейского портного…

Звонок в дверь прервал ее мысли, и она застыла на месте, испуганно схватившись за сердце. Кто это может быть? Розочка в дверь звонить бы не стала, у нее ключи есть… Она ж знает, что Маргаритка спит… А Лидочка или Лизочка сначала бы позвонили, предупредили, что в гости зайдут…

Звонок повторился, и сердце опять бешено забилось. Надо идти открывать. Иначе Маргаритка проснется…

Роза Федоровна встала со стула, чувствуя, какими непослушными стали ноги. С трудом добрела до двери, открыла…

Перед ней стоял незнакомый мужчина. Молодой. Очень симпатичный. Она даже не стала спрашивать, кто он. Сразу поняла кто. И тихо проговорила, даже изобразив на лице приветливую улыбку:

– Здравствуйте, Григорий… Вы ведь Григорий, правильно? Заходите…

– Здравствуйте, Роза Федоровна. Вы ведь Роза Федоровна, тоже правильно?

– Да, правильно. Это я вам письмо написала. Значит, вы его все-таки получили…

– Да, получил.

Гость перешагнул порог, огляделся. И глянул на Розу Федоровну осторожно, и она догадалась, о чем он хочет спросить…

– А Розы дома нет, Григорий. Она в магазин ушла. Потом еще в аптеку… Да вы проходите, проходите на кухню! Только громко не разговаривайте, пожалуйста, на балконе Маргаритка спит… Проходите…

Он послушно последовал за ней на кухню, но в дверях вдруг остановился, спросил тихо:

– А можно я посмотрю?

– Чего посмотрю? – в недоумении переспросила Роза Федоровна и тут же сообразила – не чего, а кого… Он же на Маргаритку глянуть хочет, это ж понятно… Как-никак отец… И это очень хорошо даже, что он первым делом про Маргаритку заговорил…

– Конечно, можно! – откликнулась она радостно. – Идите на балкон через комнату! Она на балконе спит… Там на коляске занавеска легкая накинута, вы ее приоткройте слегка… Да потом на кухню возвращайтесь, а я пока чайник поставлю…

Он повернулся молча, тихо пошел в комнату, где был балкон. Розе Федоровне показалось, что пробыл там очень долго. И чайник успел вскипеть… Надо было доставать чашки да накрывать на стол, а она все не могла встать со стула. Сидела, прислушивалась… И соображала лихорадочно, с чего начать разговор с гостем.

Или не надо начинать никакого разговора? О чем говорить-то? Теперь уж сам пусть решает, что да как… А она свое дело сделала, дала ему знать о Маргаритке. А дальше пусть идет, как идет… Теперь уж назад ничего не воротишь…

Вот только как Розочке все объяснить, а? Ведь объяснять придется, она вот-вот придет… Или тоже ничего объяснять не надо, все на самотек пустить? Ведь приехал же этот Григорий Ильинский, значит, ему не все равно… Другой бы порвал письмо да не объявился и жил бы себе дальше, а этот, видать, не такой…

Когда Григорий появился в дверях кухни, она мельком глянула в его лицо, пытаясь определить, какие чувства его посетили. Ведь посетили же какие-то, не каждый ведь день человек узнает, что у него где-то есть дочь, а потом еще и в личико ее заглядывает…

Впрочем, никаких особенных чувств на лице Григория написано не было. А чего она хотела-то? Чтобы он прослезился от умиления? Может, он вообще человек очень сдержанный, это Григорий Ильинский?

– Вы к чаю пирог с капустой будете, Григорий? Он свежий, я утром пекла…

– Буду, конечно. Я очень люблю пирог с капустой. И зовите меня просто Гришей, Роза Федоровна. И можно на «ты», так проще будет.

– Хорошо… Хорошо, Гриша… Садись вот тут, у окошка… Я сейчас быстро все спроворю, и чай, и пирог…

Почему-то у Розы Федоровны быстро отлегло от сердца, и сразу вдруг легче стало. Может, потому, что голос у этого Гриши был спокойным и приветливым, каким-то обыденным даже. Будто все происходило так, как и должно было произойти…

– Только я вас должна предупредить, Гриша… – Она села напротив, поставила перед ним чашку с чаем и кусок пирога на тарелочке.

И замолчала почему-то. Глядела на него, будто примериваясь, как его попросить… Не расскажешь же в двух словах, как она боится Розочкиной реакции на то, что за ее спиной происходит! Но Гриша сам пришел ей на помощь, попросил тихо:

– Да вы не бойтесь меня, Роза Федоровна… Говорите, я все пойму.

– Спасибо, Гриша. Я просто хотела тебя предупредить, что Роза ни о чем таком не догадывается… То есть не знает, что я письмо вам написала… Это я сама так решила, что вам вроде как сообщить надо. А Роза… Я даже не знаю, как она к этому отнесется…

– Я понял, Роза Федоровна, понял. Вы не волнуйтесь так, пожалуйста.

– Да как же не волноваться-то, сам подумай! У меня ж сердце из груди вот-вот выскочит!

– Думаете, я не волнуюсь, да? Я тоже волнуюсь. Я ведь перед Розой виноват, да… Ну, с этим вопросом мы с ней сами как-нибудь разберемся. А пирог у вас очень вкусный, Роза Федоровна… Можно мне добавки, а? Очень люблю пирог с капустой…

– Да конечно, конечно! – Она засуетилась, понимая, что просьба о добавке всего лишь повод, чтобы ее отвлечь…

И в этот момент услышала, как зашуршали ключи в замке, как в прихожей тихо открылась дверь. И застыла посреди кухни, держа в протянутой руке кусок пирога на тарелке.

Роза бесшумно появилась в дверях кухни и застыла, увидев Гришу. Потом встрепенулась слегка, будто готовилась развернуться и убежать… Но Гриша заговорил первым, автоматически принимая из рук Розы Федоровны тарелку с пирогом.

– Здравствуй, Роза… Не пугайся так, это я. И я понимаю, что ты совсем не ожидала меня здесь увидеть… Но…

– Розочка! Прости меня, Розочка! – вдруг прервала его Роза Федоровна, шагнув к внучке и слыша, с каким надрывом звучит ее голос. – Это я Гришу сюда позвала, Розочка! Я ему письмо написала! Прости меня, пожалуйста, Розочка…

И заплакала вдруг, да так отчаянно, словно все ее волнения и переживания разом потребовали выхода. И ноги подкосились в коленках, и она рухнула на стул, продолжая умолять сквозь слезы:

– Прости меня, Розочка, прости…

– Бабушка, что ты! – кинулась к ней Роза, присела на корточки, принялась оглаживать по рукам. – Перестань, пожалуйста, тебе же нельзя так волноваться! Перестань, я вовсе на тебя не сержусь… Ну, написала письмо, и хорошо, что написала… Ну все, все, успокойся, пожалуйста…

– Правда? – икнула сквозь слезы Роза Федоровна, в надежде глянув на внучку. – Ты правда на меня не сердишься?

– Правда… Погоди, я тебе сейчас таблетку сердечную дам… И корвалол накапаю… Я ж купила в аптеке корвалол…

Гриша сидел, молча наблюдал всю эту сцену. Осторожно следил глазами за Розой, как та носится по кухне, отыскивая таблетки. А потом дрожащими пальцами капает корвалол в рюмку. Когда Роза Федоровна немного успокоилась, произнес так же осторожно, будто примеряя каждое слово к сложившейся ситуации:

– Может, мы сходим с тобой погулять, Роза? А Роза Федоровна пока отдохнет… По-моему, ей бы не мешало прилечь… А?

Роза глянула на него озадаченно, будто удивилась, что он стал свидетелем этой сцены. И в этот момент с балкона послышался требовательный зов проснувшейся Маргаритки…

– А что, и правильно… – тихо проговорила Роза Федоровна, прокручивая в дрожащих пальцах пустую рюмку, из которой только что выпила корвалол. – Розочка сейчас Маргаритку покормит, и гуляйте себе на здоровье… И поговорите, что да как… А я и в самом деле прилягу, что-то ослабла совсем. Иди, Розочка, корми Маргаритку!

Роза ушла, а Роза Федоровна таинственным полушепотом сообщила Грише, будто выдала некую важную тайну:

– Она ведь грудью кормит, и молока хватает пока.. Это ведь очень важно, чтобы молока хватало, для ребенка это очень хорошо…

– Да, наверное… – вполне уважительно откликнулся Гриша. И добавил зачем-то: – Моя мама рассказывала, что кормила меня грудью аж до двух лет…

– А мама тоже в Москве живет, да? – участливо спросила Роза Федоровна.

– Нет. Мама умерла восемь лет назад. А отец еще раньше умер, когда я только школу окончил.

– Понятно. Сирота, значит. И Розочка тоже вроде как сирота, хотя у нее мать есть…

– Как это?

– Да вот так, Гришенька… Долго рассказывать, да и не буду сейчас. Одна я ее вырастила, так уж получилось, что не сложились у меня отношения с дочерью. Так тоже бывает, что ж… Вот и боюсь теперь, что помру, а Розочка совсем одна останется. Оттого и решилась тебе написать…

– Я понял, Роза Федоровна. Понял.

– Спасибо, что понял. А дальше уж сам решай, что да как… Поможешь Розочке Маргаритку поднять – спасибо тебе за это. Не поможешь – тоже слова худого не скажу, винить не стану. У тебя ведь своя жизнь, я понимаю… Своя семья… Просто у меня сердце за внучку болит, вот оно мне письмо и продиктовало, ты уж меня прости, Гришенька… И что друзей твоих обеспокоила просьбой, прости… Я ведь так неожиданно к ним нагрянула, аккурат в день рождения хозяйки! А она добрая душа оказалась, адресок мне твой выдала… Вот я и настрочила письмо втайне от Розочки! Ревела, когда писала.

– Не переживайте, Роза Федоровна, мы с Розой во всем разберемся. Поговорим обо всем, не переживайте. И вам бы правда прилечь, Роза Федоровна, у вас руки дрожат. Идите, я здесь один посижу, подожду Розу…

– Да подумаешь, руки! Давай-ка я тебе лучше еще чаю налью… И сама с тобой чаю попью, пока Розочка Маргаритку кормит. Да она быстро вернется, не переживай…

Роза и впрямь вернулась очень быстро, на ходу застегивая последнюю пуговку на груди. Проговорила деловито, глядя куда-то мимо Гриши:

– Пойдем, надо коляску с лестницы спустить… А ты ложись, бабушка. Мы долго гулять будем, наверное. Отдыхай, ладно?

– Хорошо, хорошо, идите… Конечно, я отдохну, а вы идите, гуляйте…

Когда вышли с коляской из подъезда, навстречу им попалась Лидочка. И остановилась, и застыла на месте. Глядела во все глаза на симпатичного парня, по-хозяйски уцепившегося за ручку коляски. В глазах ее так и плескалось неуемное любопытство, но вопросов она все же задать не посмела. Вместо этого зашла в подъезд, резво ринулась вверх по лестнице и припала пальцем к кнопке звонка в квартиру подруги.

Роза Федоровна открыла ей тут же, будто ждала за дверью. Увидев Лидочку, произнесла устало:

– А, это ты… А я думала, они забыли чего…

– А кто это с Розой, а? – ворвавшись в квартиру, не утерпела любопытная Лидочка. – Что за парень? И симпатичный какой… Я раньше его никогда не видела… Кто это, Розочка?

– Да это тот самый… Который отец Маргаритки…

– Да ты что?! Вот это новости… А откуда он взялся? Ты ж говорила, он вроде в Москве живет!

– Ой, не спрашивай меня, Лидочка, ради бога… Я и сама еще опомниться не могу! Это ведь я его разыскала, представляешь? Сама разыскала, Розочке ничего не сказала…

– Да не может этого быть! Ты? Сама? Такая тихоня – и сама? И как же ты его разыскала, интересно знать?

– Да ничего интересного, Лид. Сплошная головная боль да сердечная аритмия, я ведь чуть богу душу не отдала от переживания да волнения… А еще я очень боялась, что Розочка мне не простит.

– Так он что, признал Маргаритку, стало быть?

– Да не знаю я… Сама еще ничего не знаю. Я их гулять с Маргариткой отправила, пусть сами меж собой все выяснят… Тем более с ног валюсь, мне бы прилечь хоть ненадолго…

– А, ну да… Оно конечно… Ты ложись, отдыхай, а я пока к Лизке сбегаю, новости ей сообщу. Нет, какая ж ты скрытная, однако, а? И нам с Лизкой ничего не сказала! Может, мы бы помогли тебе этого папашу разыскивать!

– Да чем бы вы мне помогли… Такие дела хором не делаются, Лидочка… Хотя я и сама не знаю, как они делаются. Если бы Розочка мне не проболталась да сама не показала тот дом, где у них… Ну, то есть…

– Да все понятно, можешь не объяснять. Ты, как старая хитрая лисица, вышла на этого парня по следу. Правильно?

Ну уж, нашла лисицу!

– Да ладно, теперь это и не важно, в общем… Теперь только ждать надо, чем все дело обернется…

– Да какое там особое дело, не придумывай! Просто отец приехал увидеть дочку, поговорить с ее матерью, что да как… Может, и дальше в ее судьбе будет участвовать… Хотелось бы, чтобы участвовал, конечно, это да. Так мне помирать спокойнее будет.

– Да погоди умирать-то, Розочка! Может, с нынешнего дня у тебя самая жизнь и начнется! Может, зять в доме появится, пирогами его кормить станешь… Помнишь, как ты всегда мечтала, а? Чтобы у Розочки была семья, чтобы она была счастлива…

– Ну, я об этом и не загадываю, Лид, что ты. Он ведь женат, тем более он не здешний, а московский. Так что загадывать не приходится, сама понимаешь. Приехал на дочку глянуть – и на том спасибо.

– Ну да, ну да… А только, знаешь… Я ведь заметила, как он на твою Розочку поглядел… Такие поглядки просто так не случаются, они всегда чем-нибудь заканчиваются, поглядки-то. Я думаю, не только на дочку глянуть он приехал…

– Не знаю, Лидочка. Ничего не знаю. Голова у меня сильно разболелась после всего, ничего не соображает уже.

– Ладно, иди ложись… А я к Лизке побегу… Вечером позвоню тебе, ладно?

– Позвони, Лидочка, позвони…

– А на Розочку он и впрямь очень хорошо смотрел, и будет у тебя скоро зять, помяни мое слово! Я в этих делах шибко приметливая, у меня глаз-алмаз! Просто побеседовать вышли, говоришь? Ну-ну, пусть беседуют, ага…

Однако вопреки Лидочкиным предположениям особой беседы меж Розой и Гришей не складывалось. Шли рядом, глядели на гукающую в коляске Маргаритку, молчали. Она одинаково улыбалась им по очереди, переводя глазки с материнского лица на новое лицо, мужское, незнакомое.

– А она на меня похожа… И даже очень… – тихо проговорил Гриша, повернув голову к Розе.

– Да, похожа. Я сразу это увидела, – подтвердила Роза, улыбаясь и опуская глаза.

Не могла она ему в глаза смотреть. Не от обиды, нет. Никакой обиды она не чувствовала, да и откуда ей было взяться? Сама ж виновата, что так все вышло…

Он будто услышал ее мысли, заговорил тихо, с трудом выдавливая из себя нужные слова:

– Ты прости меня, Роза… Я ведь догадался тогда, что ты ошиблась… Что ждала вовсе не меня. Да, я догадался, но… Не смог остановиться, какое-то хулиганство вдруг с головой накрыло… Наверное, это хулиганство можно мужской непорядочностью назвать, да. Или подлостью даже.

Ты прости меня…

– Не надо, Гриш. Я ни о чем не жалею, правда. Я ведь тоже хороша… Как я могла перепутать? Но как случилось, так и случилось. И я рада, что так случилось… Зато у меня теперь Маргаритка есть… И я счастлива, что родила ее от тебя. За что же мне на тебя обижаться, Гриш, что ты?

Она повернула к нему голову и наконец заглянула в глаза. И улыбнулась. Так радостно-доверчиво улыбнулась, что он вдруг вспомнил… Да, именно эта радостная доверчивость его и удивила тогда! Можно сказать, приворожила! Окутала теплым и нежным облаком, и так приятно было осознавать, что тебе радуются, тебе доверяют…

Но по большому счету это все-таки подло, наверное. Использовать в своих целях чужую доверчивость. А в голове крутилось – ты же мужчина-завоеватель, как и задумано природой-матушкой! Ты чего вдруг раскис, а? Эта женщина – всего лишь завоеванная тобой пленница! А их должно быть много у мужика! И это уже не твое дело, захотят они от тебя детей рожать или нет! А если и захотят, ты ведь и не против… Ты всегда своему ребенку поможешь!

А Роза все глядела на него доверчиво, все улыбалась. Наверное, она недолго глядела на него. Пару секунд. Но этого ему хватило. Повержен был завоеватель. Да, так бывает иногда, что ж. Иногда доверчивая улыбка завоеванного пленника может уничтожить завоевателя. Или завоеванный пленник сам в этот миг становится завоевателем… Кто знает, как оно все в человеческой природе происходит. Наверное, пары секунд мало, и надо больше времени, чтобы каждый из них мог разобраться, что на самом деле произошло.

В коляске завозилась и захныкала Маргаритка, и они дружно склонились над ней с озабоченными лицами.

– Надо одеяльце поправить, сбилось немного, ей неудобно… – проговорила Роза, подхватывая Маргаритку на руки.

И, обратившись к Грише, спросила осторожно:

– Сможешь ее подержать? А я пока поправлю…

– Давай! – с готовностью протянул он руки к ребенку.

– Только за спинку держи, очень аккуратно, ее пока нельзя на руку присаживать…

Он очень осторожно взял в руки малышку, ощутив прилив отцовской нежности. Раньше он не знал о существовании этого чувства в себе, но ведь оно было, было… А он не знал.

Маргаритка чуть насупилась, близко рассматривая новое ей лицо, незнакомое. Потом хлопнула ладошкой ему по щеке, улыбнулась и чуть подалась назад, и он интуитивно подхватил ее крепче, прижал к себе… А она и не сопротивлялась, наоборот, доверчиво прижалась темечком к его подбородку.

– Ну, вот, все готово… Я одеяльце поправила… – подняла голову от коляски Роза, протянула руки: – Давай, я ее обратно положу…

– Нет… Я сам понесу. Можно?

– Можно, конечно…

– Я правильно ее держу, да?

– Очень даже правильно. Я вижу, ей нравится…

Они еще долго гуляли, говорили на отвлеченные темы. Вернее, это он говорил, а она больше слушала, изредка поворачивая к нему голову и улыбаясь. О чем он говорил, и сам потом не помнил… Главное, он чувствовал ни на что не похожее единение с маленьким теплым тельцем, так доверчиво к нему прижавшимся, и никому бы не смог объяснить словами это ощущение…

Вдруг Маргаритка завозилась, закряхтела в его руках и даже начала похныкивать немного. Роза протянула за ней руки…

– Давай я понесу. Она проголодалась уже, кормить пора. Надо домой идти… Ты ведь мне поможешь коляску наверх затащить?

– Да, конечно…

– А ужинать будешь?

– Да. Что-то я тоже проголодался, как Маргаритка.

– Вот и замечательно. В холодильнике борщ есть, у бабушки он такой вкусный получается… Будешь борщ?

– Буду, конечно. Кто ж от борща станет отказываться?

Роза Федоровна уже ждала их с накрытым столом. Роза накормила Маргаритку, уложила в кроватку, тоже пришла на кухню.

Он ел борщ, нахваливал. В самом деле никогда не ел такого вкусного борща… Такого наваристого, да с чесноком, да со шкварками, да с красной фасолью!

Потом они долго пили чай с яблочным пирогом, который Роза Федоровна успела испечь, пока их не было. Над кухонным столом висел оранжевый тряпичный абажур с кисточками, такой допотопный, но такой уютный… На холодильнике ворковал телевизор, старый, ламповый. Роза Федоровна смотрела передачу, где боевые ведущие выступали свахами и задавали каверзные вопросы потенциальным молодоженам. И было что-то очень трогательное в том, как Роза Федоровна верила в возможность создания между участниками шоу семьи, как рассуждала доверчиво, какой жених более подходит невесте…

А Роза молчала. Смотрела в окно, улыбаясь чему-то своему, потаенному. И прислушивалась чутко – не подаст ли голосок проснувшаяся Маргаритка…

За окном сгустились сумерки. Летние, теплые, безветренные.

Наконец за окном стало совсем темно. И наступила неловкая пауза – что дальше-то, интересно? Надо ведь как-то жить дальше…

Не выдержал Гриша этой паузы. Слишком уж много было вынесено из этого дня, надо было как-то уложить все в себе, устроить как-то, по полочкам разложить… Да и этим женщинам тоже в себя прийти надо, бабушке с внучкой. Поднимаясь из-за стола, он проговорил неловко:

– Поздно уже, мне пора…

Бабушка с внучкой глядели на него молча, улыбались почти одинаково. Нет, ничего не ждали, не требовали, просто улыбались – и все.

– А можно я завтра снова приду? Ближе к вечеру… Днем мне по работе нужно кое-куда, я ведь в командировку приехал… А ближе к вечеру я приду. Можно?

Они одинаково, почти в унисон, кивнули головами. И улыбнулись тоже одинаково. И снова кивнули…

А поздним вечером, когда Роза и Маргаритка улеглись спать, Розу Федоровну поднял с постели телефонный звонок. Звонила Лидочка, и Роза Федоровна зашептала в трубку испуганно:

– Что-то случилось, Лид? Мы уже спать легли…

– Да ничего не случилось! Просто мы с Лизой сидим на скамейке у подъезда, тебя ждем…

– Зачем?

– Ну, ты даешь, Роза! Спускайся давай, не спрашивай!

– Хорошо, иду…

Пришлось Розе Федоровне вставать с постели, одеваться, потом на цыпочках прокрадываться в прихожую, боясь разбудить Розу и Маргаритку. Тихо открыла дверь, тихо выскользнула из квартиры, спустилась на первый этаж, открыла тяжелую подъездную дверь. И увидела своих подружек, плечом к плечу сидящих на скамье в ожидании.

– Сидят, кумушки! Чего вам не спится-то в ночь-полночь? – проворчала Роза Федоровна, садясь рядом с Лидочкой.

– Ну что, Роза? Говори, не томи… Что? – нетерпеливо подалась из-за плеча Лиды Лизочка.

– А вы про что? – немного потянула время Роза Федоровна, прекрасно понимая, про что спрашивают подруги. Слишком уж лица у них были напряженно внимательные, а глаза горели нестерпимым огнем любопытства.

– Нет, это она нас спрашивает, про что! – возмущенно повернула голову Лидочка к Лизочке. – Мы тут извелись уже все, а она спрашивает! Говори давай, чем все закончилось? Сладилось у Розочки с этим москвичом или как?

– Не знаю, девочки. Честное слово, сама не знаю. Он поужинал с нами, потом встал и ушел…

– И все?

– И все.

– А Роза чего говорит? О чем они с ним беседовали-то, когда гуляли?

– Да я и не спрашивала… Это уж теперь и не мое дело…

– Ну да, ну да. Ты свое дело сделала… И как это тебе в голову вдруг пришло – письмо ему написать? И нам, главное, ничего не сказала…

– Да я и сама не знаю, откуда я смелости набралась. Просто Розочку жалко стало, как она будет одна…

– Так выходит, все зря, да? Выходит, он приехал, глянул на Маргаритку, поужинал и уехал в Москву?

– Да не уехал он… Сказал, завтра придет.

– Ну, так вот! – радостно встрепенулась Лизочка. – Значит, все-таки будет какой-то результат!

– Да какой результат, Лиза, о чем ты! – уже сердито отмахнулась Роза Федоровна. – Какой результат, если он и сам еще про себя ничего понять не может!

– Так ведь приехал же…

– Ну, приехал, и что? И вообще, что вы от него хотите? Чтобы он галопом от радости прыгал, что ли? Жил себе человек, ничего не знал… Жена дома своя есть… А тут вдруг – такие новости! Ну да, обещал, что завтра придет… Может, он из вежливости обещал, а сам и не собирается вовсе? Ночь переспит с новыми впечатлениями, опомнится да обратно в Москву уедет и забудет…

– Да не оговаривай человека-то, Роза! – неожиданно вступилась за Гришу Лидочка. – Мне, к примеру, он показался очень порядочным!

– А ты как это определила? Ты его мельком видела, когда мимо проходила! – парировала Роза Федоровна, в то же время глядя на Лидочку с надеждой. Всегда ведь хочется услышать от другого то, на что сам втайне надеешься.

– Так порядочного человека сразу видно, что ты… – вполне уверенно произнесла Лидочка. – И непорядочного тоже сразу видно. Вот взять мою невестку, к примеру… Я ведь сразу тогда увидела, что она моего Вадика не любит нисколько! Просто ей замуж надо было хоть за кого, чтобы на шею сесть да ножки свесить! Он потом и сам это увидел, а толку что – ничего уж и не сделаешь, дети родились…

– Ну, завела свою песню, теперь не переслушаешь! – недовольно проговорила Лизочка, глянув на Розу Федоровну. И, обратившись к обиженно замолчавшей Лидочке, уже более миролюбиво добавила: – Знаем мы все про твою невестку, Лид, знаем… Но не об ней сейчас речь, сама ж понимаешь!

– Да я вообще молчу, господи… – сердито проворчала Лидочка. – Вообще ничего больше говорить не буду…

И они замолчали, дружно вздохнув. Было слышно, как с пятого этажа доносится голос Розенбаума, грустно рассказывающий про то, как «танцевала в подворотне осень вальс-бостон», как ругается с мужем соседка с третьего этажа и он отвечает ей хмельным петушиным фальцетом. Подул ветерок, и они поежились под ним одинаково зябко и плотнее придвинулись друг к другу…

– Ночь уже… – тихо произнесла Лизочка, глядя вверх. – Звезды какие сегодня… Завтра будет новый день, и он быстро закончится… Так и жизнь пройдет… Можно сказать, уже прошла…

– Ну, завела свою песню, теперь не переслушаешь! – мстительно ответила Лидочка, подтолкнув плечом Розу Федоровну. Потом повернула голову к Лизочке, проговорила насмешливо: – Тебе-то чего на жизнь жаловаться, чего тоску нагоняешь! Живешь без забот и радуйся себе потихоньку!

– А может, и я тоже… Скоро с заботами буду… – тихо ответила Лизочка себе под нос.

– Это с какими же ты заботами будешь? Откуда они у тебя возьмутся-то? – не отставала Лидочка.

– А вот оттуда и возьмутся, откуда не ждешь! Маринка-то моя надумала ребеночка из детдома усыновить и мне пока ничего не говорит, но я сама у нее бумаги видела… Хотела с ней поговорить, да боюсь, ругаться станет, что я… не в свое дело свой нос сую…

– Вот это да… Вот это новости, аж голова кругом… – тихо проговорила Лидочка, и впрямь хватаясь за голову. – Видать, день такой выдался, богатый новостями!

– Только, девочки, я прошу вас, не будем пока это обсуждать! И Маринке – ни слова, иначе она меня убьет! – испуганно попросила Лизочка, видимо уже раскаявшись в том, что выдала преждевременно дочкину тайну.

– Да мы ж могила, Лизка, ты что! – искренне проговорила Лидочка, обнимая за плечи взгрустнувшую Лизочку. – Мы просто тихо радуемся, что в нашем полку прибыло, вот и все! И Маринка-то, Маринка… Надо же, кто бы мог подумать… Всех кругом убедила, что ей и одной распрекрасно живется! А оно вон как, чем дело обернулось! Нет, все-таки природу-матушку не обманешь, как ни хитри… Если уж есть в бабе потребность себя кому-то отдать, то она все равно рано или поздно проявится…

– Тебе хорошо рассуждать, Лида, а я… Я не знаю, что и думать теперь… Что со мной-то теперь будет, а?

– Да тебе на пользу внучок новоявленный пойдет, что ты! – тихо рассмеялась Лидочка, тряхнув за плечи подругу. – Узнаешь хоть, что это такое – бабкины хлопоты… С одной стороны, вроде как падаешь от усталости, а с другой стороны – испытываешь большое счастье… Да и вообще, куда нынче без бабок-то? Вроде и не нужны они, вроде и шлак они отработанный, что под ногами скрипит да ворчит, а на самом деле без них – никуда… Правду я говорю, Розочка, скажи?

– Чистую правду, Лидочка, – грустно качнула головой Роза Федоровна. А помолчав, добавила с хитрецой: – Некоторые бабки даже на отчаянные подвиги идут, чтобы мужей своим внучкам добыть! Не будем на них пальцем показывать…

И рассмеялись дружно, и примирились со всеми возникшими разногласиями, и в который уже раз каждая из них подумала про себя – как хорошо, что мы есть друг у друга… И жить нужно еще долго-долго и отдавать себя детям и внукам, не рассчитывая особо на отдачу ответную… Так уж природа устроена, ничего с этим не поделаешь!

* * *

Алла открыла дверь своим ключом, вошла в прихожую, крикнула сердито:

– Гриша, ты дома?

Не услышав ответа, быстро прошла в гостиную, потом на кухню, отыскивая мужа. Хоть бы записку какую оставил. И почему, интересно, так долго не отвечал на ее звонки? Может, телефон дома забыл? Хотя нет, телефона нигде не было…

Зато записка на кухонном столе нашлась. И не записка даже, а какое-то издевательство – всего два слова. «Я уехал». И все. Куда уехал, зачем уехал, на сколько уехал? Нет, правда, что за дела? Совсем обнаглел, что ли?

В который уже раз она раздраженно вытащила из кармана телефон, кликнула его номер. Длинные гудки идут… Значит, он видел, что она много раз звонила? Видел, и трубку не берет, и не перезванивает? Да что это такое, в самом деле…

Приняв душ и выйдя из ванной в халате, она снова кликнула Гришин номер. Ничего. Ничего, кроме растущей злости внутри с каждым длинным гудком. Такой сильной злости, что хочется разбить этот проклятый телефон, запустить им изо всей силы в стену, потом долго топтать ногами осколки…

Но вскоре злость сменилась тревогой – а вдруг с ним случилось что? Хотя… что с ним может случиться? Просто не хочет отвечать, и все…

Но почему?! Она ведь не чужая ему, она жена! Он права никакого не имеет!

А вдруг… Вдруг он ее бросил? Вдруг он сейчас с другой женщиной и ему вовсе не до того, чтобы отвечать на звонки от кого бы то ни было?

Эта мысль так ужаснула ее, что тревога о пропавшем муже тут же трансформировалась в тревогу другого рода, то есть тревогу о себе любимой. Ведь если это на самом деле так… Если появилась другая… Ведь и до развода может дело дойти? Но какой может быть развод, если… Если она в этой квартире прописана? Что, так вот взять и в одночасье лишиться московского мужа с московской пропиской? Да никогда… Нет, она не может этого допустить… Потому что – куда она потом денется? Будет по съемным углам скитаться? А деньги на эти «углы» где будет брать? На мизерные подачки от продюсера Мадлен уж точно не разгуляешься! Ну уж нет, отсутствия удобного во всех отношениях мужа нельзя допустить, и точка!

Алла забралась с ногами в кресло, обхватила себя руками, оглядела привычное пространство вокруг себя. Как страшно, как страшно, боже мой… Что ж это происходит такое… Наверное, она сейчас похожа на маленькую испуганную обезьянку, рассердившую чем-то своего доброго покровителя… Он терпел, терпел, и ему надоели ее выходки. И ушел. Вернее, уехал. И не сказал куда…

Какая же она была дура, господи! Зачем она так себя вела? Зачем разговаривала с ним таким тоном, будто одолжение делала? Где, где у нее была голова, господи? Нельзя, нельзя было так с ним себя вести… Надо было хоть иногда быть ласковой, тихой и нежной… И борщи варить, и пироги печь, и занавесочки с кружавчиками на окна повесить… Мужчины ведь любят уют, любят, когда из кухни доносится этот отвратительный запах борща! И ладно бы, она не умела всего этого делать, ведь умеет, умеет! Зачем она вредничала, зачем! Относилась к нему как к единожды и навсегда завоеванной собственности! Где у нее голова была, где?

Ночью Алла почти не спала, мучаясь размышлениями о своей «неправильной» жизни с мужем. И прислушивалась чутко к каждому ночному звуку – все ждала, что ключ зашуршит в двери…

А утром едва дождалась времени начала рабочего дня в офисе Гриши. Набрала номер секретарши Гришиного начальника и, не дав ей произнести дежурную представительскую фазу о том, что, мол, такая-то контора вам отвечает и очень внимательно слушает, спросила сразу про Гришу. И выдохнула легко:

– А, в командировку уехал… Позвонил, срочно оформил… И даже за командировочными не пришел… Понятно… А куда уехал, не подскажете? Куда?! А, ну тоже понятно… Спасибо вам большое, всего доброго…

А ведь и впрямь от сердца отлегло. Зря так перенервничала. Гришенька-то никуда особо не делся, он просто к другу Пашке уехал. К Новоселову. Наверное, пьянствовал с ним весь вечер, оттого и трубку не брал… И сейчас еще не проснулся, наверное!

Вот же сволочь какая, а? Она тут с ума сходит, как порядочная жена, которая мужа потеряла… Беспокоится, ночь не спит… А он, значит, с Пашкой Новоселовым пьянствует! Нет, отчего бы в записке не написать, что не волнуйся, мол, я у Пашки? А то – «я уехал», и точка…

Надо Таньке Новоселовой позвонить, вот что! Узнать, что там да как…

Танька ответила сразу, но ответила как-то нехорошо, как-то загадочно и тягуче произнесла:

– Привет, привет… Наверное, Гришку потеряла, да? Потому и звонишь?

– Да, Тань, потеряла. Он записку оставил, что уехал, а куда – не написал. Но я сразу и подумала, что он к Пашке…

– А вот и зря подумала. И вовсе не к Пашке.

Ошиблась ты, моя дорогая.

– Как это – ошиблась? Но я Грише на работу звонила… Мне сказали, что он в командировку уехал… В ваш город… Он что, не приехал, что ли?

– Приехал, приехал. Только не к Пашке. Говорю же.

– А к кому?

– Он приехал на ребеночка своего глянуть, вот к кому.

– На ребеночка? Ты что, Танька, с ума сошла, что ли? Нет у него никакого ребеночка!

– А вот и есть! И мамаша у ребеночка, стало быть, есть! А ты, Алка, допрыгалась со своей уверенностью, что мужик никуда от тебя не денется, ага! Потому что надо, понимаешь ли, всегда под боком у мужика находиться, а не прыгать по кастингам да гастролям, или где ты еще там носишься! Я вот, к примеру, от своего Пашки ни на шаг… И его от себя тоже никуда не отпускаю…

– Погоди, Тань! Погоди… Что-то я ничего не понимаю… Откуда у Гриши ребенок-то взялся? Он что, с кем-то встречался, что ли, когда к вам в командировки ездил? У него женщина есть? И почему ты мне ничего об этом не говорила?

Все знала и молчала, да?

– Да ничего я об этом не знала, клянусь! И Пашка тоже не знал… Эта бабка к нам как снег на голову свалилась…

– Какая бабка? Ты о ком сейчас? У Гриши еще и бабка какая-то есть, что ли?

– Ты что, совсем сдурела? Не дослушаешь, а выводы делаешь!

– Так ты расскажи толком, что к чему… Я ночь не спала, у меня голова уже ничего не соображает… И ноги подкашиваются, Тань… Расскажи мне все по порядку, а? Иначе с ума сойду…

– Да нечего особо рассказывать, Алк. Ну, пришла к нам бабка, попросила Гришкин адресок дать… Якобы внучка у этой бабки от твоего Гришки ребеночка родила, и вроде как надо ей Гришке сообщить об этом, а то он не знает…

– И что? Пашка дал адрес?

– Нет, Пашка не хотел давать. А я дала, да. Я подумала, что так твоему Гришке и надо, пусть теперь выкручивается, как хочет. А то всяк бы знал… И ты тоже хороша, Алка, ничего не скажешь! У тебя мужик по командировкам шастает, а ты будто на облаке живешь! Еще и удивляешься так интересно – как ребенок, откуда ребенок? Да оттуда и есть, Алка! Голову надо на плечах иметь, а не удивляться потом да дурацких вопросов не задавать! Поняла?

– Да поняла я, поняла… А еще поняла, что ты вроде как… злорадствуешь, что ли? Ведь злорадствуешь, Таньк… Я всегда, всегда знала, что ты мне завидуешь.

– Ой, да чему там завидовать, господи! Смешно даже!

– Завидуешь, завидуешь! Тому завидуешь, что я в Москве живу, что лучше тебя выгляжу… Что у меня ни грамма лишнего веса нет, а ты к своим тридцати в корову уже превратилась… Ведь завидуешь, Таньк, правда?

– Нет. Не завидую. Зачем мне завидовать? Мой-то мужик всегда при мне, а ты вот скоро одна останешься, и прописка твоя московская тоже будет – тю-тю… Эй, погоди, Алк… Ты чего… Ты там ревешь, что ли? Эй…

Алла только всхлипнула громко, не в силах вымолвить больше ни слова. Да и какие слова еще молвить, если Танька вдруг так… По самому больному месту ударила… А ведь они хорошо общались раньше и даже в гостях друг у друга бывали… Если мужья дружат, то женам чего меж собой делить? Женам тоже дружить полагается…

– Алк, не реви! Ну, прости меня, Алк… Сама не знаю, куда меня понесло, честное слово! Да, может, все и выяснится еще, может, эта бабка ошиблась и это вовсе не Гришин ребенок! Погоди так расстраиваться-то!

– А Гриша туда уже ходил, да? К этой бабке с внучкой? – икнув, с трудом выговорила сквозь слезы Алла.

– Да ходил, ходил… Вчера целый день у них пробыл, видать. Я сунулась спросить, да где там… Ничего мне вообще не рассказал и Пашке тоже. Только мне показалось, что он вроде как сам не свой… Полночи на кухне сидел один. Пашка попробовал было к нему подъехать, но Гришка его спать отправил. Мне, говорит, одному надо побыть… Я, говорит, сам должен… А что должен, кому должен, непонятно! А утром мы с Пашкой на работу ушли, и дальше я уже ничего не знаю. Может, Гришка дома остался, может, по своим делам ушел… Он же вроде как в командировке…

– Послушай, Тань… А где они живут, эти бабка с внучкой? Ты адрес их знаешь?

– Да откуда? Нет, конечно. Хотя погоди… Я ж бабкины телефоны себе в мобильник записала! Она мне даже домашний номер продиктовала, да… Погоди, сейчас найду… Погоди минутку…

– А по домашнему телефону можно адрес узнать, Тань?

– Можно, конечно, если постараться.

– Тань… Ты постарайся, а? А я в долгу не останусь… Приеду, отблагодарю… Прямо сейчас узнай, ладно? Прямо срочно!

– А ты когда собралась приехать, Алк?

– Да прямо сегодня и приеду! Чего тут ехать, пять часов на автобусе? Сейчас еще утро… Значит, где-то после обеда и приеду… А ты пока мне адрес узнаешь, ага?

– Ладно, Алк, договорились. Как приедешь – позвони. Будет тебе адресок…

* * *

С обедом припозднились немного – Маргаритка ни за что не хотела спать, таращила глазки и улыбалась, лежа в кроватке. Роза взяла ее на руки, принялась укачивать, приговаривая:

– Спать надо, доченька… Спать… Во сне все детки растут, и ты вырастешь, будешь большая и красивая… Ну, что ты на меня смотришь? Спи, спи давай… Хочешь, песенку тебе спою?

Роза мельком глянула на часы на стене, и в который уже раз сердце прыгнуло и тут же ухнуло вниз, и пришлось вместо песенки уговаривать саму себя:

– Все у нас хорошо, моя доченька… Никого я не жду, честное слово… И не волнуюсь вовсе…

Нет, никого я не жду…

Со стороны это звучало как странная колыбельная, произнесенная мелодичным речитативом – ни-ко-го я не жду… Нико-го совсем не жду…

Ей показалось, что даже Маргаритка вздохнула – проявила сочувствие к ее сердечному волнению. И послушно закрыла глазки, и вскоре тихо засопела носиком. Уснула…

На кухне Роза Федоровна сидела за столом, задумчиво смотрела в окно. Увидев Розу, тоже глянула на часы, пробормотала будто для себя одной:

– Половина третьего уже… Садись, Розочка, обедать будем. Да не смотри на часы, рано еще… Он же сказал – вечером придет!

– А я и не смотрю. Это ты смотришь, бабушка.

– Ну, так я о чем… Рано еще, говорю…

Больше они друг друга ни о чем не спрашивали, но волновались обе. Правда, Роза старательно делала вид, что совсем не волнуется. Ну, подумаешь, обещал вчерашний нечаянный гость прийти сегодня вечером, и что? Может, придет, а может, и нет. Он человек свободный. Никто ему ничего не навязывает. Да, может, он с утра уже в Москву укатил… Сделал все свои командировочные дела и укатил. Он ведь сам сказал, что приехал в командировку, а вовсе не потому, что бабушкино письмо получил! И мало ли что ей вчера показалось, когда они с Маргариткой гуляли… Что он на нее глядел как-то по-особенному… И вообще, у него ведь жена есть.

А она, Роза, ему никто. Она всего лишь его случайная связь. Вот пусть никем и останется. А если он решит как-то помочь Маргаритке, она рада будет. Это пусть, это пожалуйста…

И вообще, еще не вечер. Он же сказал, что придет вечером. И надо перестать все время думать об этом…

Мысли ее прервал резкий звонок в дверь. Роза Федоровна глянула испуганно на Розу. Роза не менее испуганно глянула на Розу Федоровну, проговорила хрипло:

– Я пойду открою, бабушка…

– Да. Иди, открой. А я пока третий прибор на стол поставлю…

Роза бесшумно промчалась в прихожую, стараясь упредить следующий звонок – вдруг Маргаритка проснется! Открыла дверь…

За дверью стояла молодая женщина, одетая модно и несколько экстравагантно – на ней были короткие джинсовые шортики, совсем малюсенькие, и черная широкая майка, под которой, по всей видимости, не было никакого лифчика. В этом и состоял, наверное, самый шик – в предположении полной свободы. А еще женщина чересчур независимо откидывала плечи назад, и грудь под майкой вздымалась еще свободнее, и пальцы рук были просунуты в крохотные карманы шортов, и тянули их вниз, обнажая полоску гладкого живота под пупком. Глядела она весьма вызывающе, будто бы сверху вниз, хотя ростом была чуть пониже Розы.

– Здравствуйте… Вам кого? – приветливо спросила Роза, улыбаясь. – Вы, наверное, квартирой ошиблись, да?

– Нет, не думаю, что ошиблась. Вас ведь Розой зовут, правильно?

– Да, правильно…

– Ну, я так и поняла… А мое имя Алла. Алла Ильинская, если точнее. Я жена Гриши Ильинского. Можно мне пройти, Роза? Как ты понимаешь, нам есть о чем поговорить. Извини, я к тебе на «ты» буду обращаться, мне так легче. Так можно пройти?

– Да, проходите… Проходите на кухню, в комнате ребенок спит…

– И про ребенка я тоже в курсе, да. А бабушка твоя тоже дома, Роза? Шустрая старушка, которая умеет жалостливые письма писать?

Алла прошла на кухню, остановилась в дверях, насмешливо разглядывая «шуструю старушку». Роза Федоровна под ее взглядом совсем потерялась, застыла, держа в дрожащих ладонях тарелку, которую собиралась поставить на стол. Видимо, от растерянности произнесла не к месту:

– Может, пообедаете с нами? Грибной суп, пельмени домашние… Я мясо свежее с рынка брала…

– Вот этим? Обедать? – брезгливо сморщила маленькое личико гостья, снова просовывая ладони в карманы шортов и чуть откидываясь назад. – Я что, похожа на толстую курицу, которая обедает грибным супом и пельменями?

Ее вопросы поставили Розу Федоровну в тупик, и она беспомощно глянула на Розу, будто спрашивала – что же дальше-то…

– Бабушка, это Алла. Жена Гриши, – тихо пояснила Роза, вставая у стены и пряча руки назад.

– Ах, вот оно в чем дело… – понятливо кивнула головой Роза Федоровна, ставя наконец на стол тарелку.

– Да, именно в этом все дело! – то ли насмешливо, то ли слишком торжественно произнесла Алла, по-прежнему стоя в дверях. – Я жена Гриши, а вы ему никто и звать вас никак, это понятно, надеюсь? – И, повернув голову к Розе, добавила с тихой яростью: – А еще я надеюсь, что ты не будешь мне сейчас рассказывать сказки, что Гриша – отец твоего ребенка! Да если даже отец… Мне, знаешь ли, дорогая Роза, абсолютно все равно, с кем мой муж развлекается, когда ездит в командировки… Может, у него в каждом городе по ребенку есть, откуда я знаю? Все будут на отцовство претендовать, что ли? В конце концов, это дело женщины, от кого ей рожать… Хочет – рожает, не хочет – не рожает… Все же просто, как дважды два! Женщин много, а жена всегда одна, и с этим ничего не поделаешь! Или ты по-другому считаешь, а?

Роза ничего не успела ответить – ее опередила Роза Федоровна. Да так отчаянно, будто на амбразуру бросилась. Сложив дрожащие ладони одна в одну, заговорила, сердито волнуясь:

– А вы не набрасывайтесь на мою внучку, не виновата она ни в чем! Это все я придумала, чтобы… Чтобы мужу вашему сообщить… И ничего я дурного не хотела, просто хотела, чтобы он про ребенка знал… И больше ничего…

– Так уж и ничего? – язвительно переспросила Алла, поднимая бровь и медленно поворачивая голову к Розе Федоровне. – Совсем ничего больше не хотели, да? И самого его не хотели, и квартиры его московской… Не хотели, но лапки на всякий случай протянули, да? Вдруг да получится как-то оттяпать?

– Да что вы… Что вы такое говорите, Алла… – захлебнулась возмущением Роза Федоровна и даже сморгнула набежавшую невесть откуда слезу. – Да не надо нам ничего такого, что вы…

– А вам никто ничего и не предлагает, чтобы вы решали, надо вам или не надо. В любом случае квартира московская вам не светит, понятно? Потому что у Гриши жена есть, которая к той квартире прямехонькое отношение имеет. Я там живу, понятно? Живу и жить буду. Вместе с Гришей. Потому что он мой муж. А вы ему никто. Никто, слышите?

– Ну так и живите на здоровье, я ж вам объясняю, что мы ни на что не претендуем… То есть моя внучка ни на что не претендует… Она и не знала, что я то письмо написала, а сама бы она никогда, никогда… И ваш муж так бы и не узнал ничего про ребенка…

– Ну, понятно. А сейчас, стало быть, узнал. Вон, даже приехал к вам, да? А только это ведь ничего не значит, что он приехал! Он вообще не к вам приехал, а в командировку! Или вы как себе это представляли, а? Что он приедет, на ребеночка глянет и жить здесь останется, что ли? Да не смешите… Чтобы он во всем этом жил… В этой рухляди-развалюхе…

Алла повела рукой, сморщилась брезгливо и даже передернулась слегка, изображая ужас, который она якобы испытывает от этой обстановки. Взгляд ее остановился на лице Розы, и она добавила, ткнув в ее сторону пальцем:

– Чтобы он здесь… Чтобы с тобой, что ли, остался, так ты себе это представила? Да ты в зеркало-то на себя давно смотрела, а? Ты у хорошего стилиста вообще была хоть когда-нибудь или в вашем городишке таких слов не знают? Да и вообще… У тебя же пять лишних килограммов кусками сала на бедрах и животе торчат… Ты этим собралась соблазнять искушенного москвича, который совсем к другому телу привык?

Алла немного задрала вверх футболку, словно хотела продемонстрировать то самое тело, к которому привык ее муж. Роза отвела взгляд и густо покраснела, и опять не нашлась что сказать, зато Роза Федоровна, схватившись за сердце, снова ринулась в бой:

– А вы мою внучку не оскорбляйте, уж без оскорблений попрошу, пожалуйста! Да пусть у вас хоть какое тело будет, это уж на здоровье, каждый сам своему телу хозяин! Хочет – худой глистой бегает, а хочет – и мясо на боках растит! Ишь, в зеркало давно не смотрела, надо же! Да таких красавиц да умниц, как моя внучка, еще днем с огнем поискать! Так что попридержите язык насчет оскорблений, не позволю я вам…

– Оставь, бабушка! – тихо, но довольно твердо произнесла Роза, подняв голову. – Оставь, меня вовсе не трогает… Пусть…

– Можно подумать, меня трогает, ага! – уже менее воинственно произнесла Алла. – Меня-то как раз меньше всего вся эта ситуация трогает… Потому что я знаю, чем она закончится, представьте себе. Сейчас я позвоню своему мужу, скажу, что я приехала, и он обрадуется, и мы прекрасно проведем время с нашими друзьями… А утром уедем в Москву. И он забудет про вас, и про ребеночка вашего, уж извините, забудет. Ну сами подумайте, зачем ему нужен ребенок? Если бы он был нам нужен, мы бы давно уже своего родили… Так что давайте мы с вами разойдемся полюбовно, и вы мне пообещаете, что не станете больше никаких жалобных писем писать. И звонить не станете. Надеюсь, мы поняли друг друга, ведь так?

Алла глянула победно в их лица и, не дожидаясь ответа, развернулась в дверях, шагнула в прихожую. Вскоре они услышали, как захлопнулась за ней дверь…

В наступившей тишине Роза Федоровна проговорила виновато:

– Прости меня, Розочка. Это я, старая дура, таких делов натворила. Прости…

– Да все хорошо, бабушка, успокойся. Как жили, так и будем жить. И забудем… Все, бабушка, все… Все у нас хорошо… Давай-ка я тебе корвалолу накапаю, хочешь?

– Хочу…

– И таблетку сердечную дам…

– Да, и таблетку, Розочка… Что-то как-то… нехорошо мне, да… Сама виновата, натворила делов…

* * *

Алла вышла из подъезда, достала телефон, кликнула номер Таньки Новоселовой. Вдруг увидела, как дрожат пальцы, и пока слушала длинные гудки – пыталась успокоить себя. Все-таки тяжело дается борьба за мужа, да… Тем более такая неожиданная борьба. Такая срочная. Да если бы раньше знать, что оно так будет… Можно было бы подготовиться как-то, перестроить диспозицию…

Может, зря она так напролом идет? Сразу – и в тыл врага? Хотя какой там враг, господи… Курица с ребенком да с бабкой в придачу. Без слез не взглянешь. Да разве можно эту курицу с ней сравнить? С ее подтянутым ладным телом, с ее ухоженным лицом и модной стрижкой… Вон мужик, который мимо идет, как шею свернул и рот открыл, будто она диво дивное. Хотя, может, в этом городишке и впрямь диво… Среди других куриц…

Нет, все правильно она сделала. Пусть курица знает, с кем дело имеет. Пусть не думает, что она собирается ей так просто плацдармы завоеванные отдавать. Да, курица должна знать свое место и жить в курятнике! А то смотри-ка! Тоже в Москву захотела, в цивилизацию! Прописку московскую захотела, ага! Размечталась! Прям щас и получит все, если ребеночка родила…

Танька на вызов ответила наконец, и мысли Аллы понеслись в другом направлении. В деловом. Надо было продолжать борьбу, выстраивать новую диспозицию.

– Привет, Тань… Не знаешь, где Гришка?

– Так у нас он… Я сегодня раньше с работы пришла, мы с ним вот только-только в подъезде столкнулись… Он с пакетами какими-то, весь озабоченный такой! Пакеты на диване в гостиной бросил, сам в душ ушел…

– Ага. Значит, он сейчас не слышит, что ты со мной разговариваешь?

– Да нет! Говорю же, он в ванной сейчас!

– А ты его не предупредила, что я приеду?

– Когда, Алк? Ты ж утром звонила, когда я на работу собиралась, а Гришка еще спал…

– Молодец. Правильно. Я сейчас к вам приду, Таньк. Только не говори Гришке, ладно?

– Хочешь врасплох застать, да? Слушай, ты по адресу тому уже сходила? Ну, к той бабке с внучкой?

– Да, сходила…

– И что там за внучка? На кого наш Гришка запал?

– Да не запал он, не на что там западать! Тут дело в ребенке, которого эта внучка будто бы от Гришки родила, а сама по себе внучка никакого интереса не представляет!

– Ну, для тебя и не представляет, может… А для Гришки…

– Тань! Не начинай, а? Мне и без того хреново сейчас! Я все бросила, прилетела сюда, как тупая ревнивая курица, а ты… Масла в огонь добавляешь…

– А ребенок, Алк? Пусть эта внучка опасности не представляет, но ребенка-то со счетов не сбросишь! А Гришка у нас парень совестливый, он от ребенка убегать не станет, уж я-то знаю… Это Пашка мой запросто убежит, а Гришка… Он не такой…

– Да ладно, Тань… Все мужики в принципе одинаковы на вкус, если их правильно приготовить и под нужным соусом подать. Какую программу им задашь, так и действуют. Уж я-то знаю, как со своим мужем действовать надо… Слушай, а ты не поможешь мне, Тань, а?

– Ну? Что еще?

– Может, ты уйдешь куда-нибудь, когда я приду? Скажешь, что тебе срочно уйти надо…

– А, понятно. Тепленьким его хочешь взять, да? И чистеньким, прямо из душа? Да только, по-моему, плохо ты своего мужа знаешь, Алк… Уйти-то я уйду, если просишь, да только…

– Я сама разберусь, Тань. Все, хватит трепаться, у меня уже батарея садится. Я где-то минут через пятнадцать-двадцать у вас буду…

– Ну, тогда давай быстрее. Вдруг Гришка успеет уйти?

– Да я и так тороплюсь… Почти бегом бегу…

– Давай. Беги, Алка, беги. Может, и успеешь.

Танька отключилась, а Алла чуть было не скрипнула зубами от злости! Она еще и насмешничает, надо же! Да если бы не сложившиеся обстоятельства… Да ни за что бы унижаться перед этой Танькой не стала! Да и вообще, кто она такая, эта Танька? Та же самая курица, только и всего. Одно и достоинство, что замужем за Гришиным другом…

Танька встретила ее в прихожей, заговорщицки прижала палец к губам, показала на закрытую дверь гостиной. И прошептала возбужденно:

– Он там, Алк… Вышел из душа, начал пакеты разбирать, с которыми пришел… А там, Алка! В пакетах-то! Там целое приданое для ребенка! И ползунки, и распашонки, и платьица там всякие… По-моему, он весь детский магазин скупил, Алк! Представляешь?

– Да, Тань, понятно. Хорошо, что сказала, буду знать. Ну, ты иди… Давай прямо сейчас и уходи… Ты ведь обещала…

– Да ухожу, ухожу, что с тобой сделаешь! В магазин пойду, к ужину куплю что-нибудь. Все-таки гости в доме…

Танька ушла, а Алла деловито глянула на себя в зеркало, быстренько отработала нужное лицо. Приветливое. Понимающее. Проникновенное. Даже каплю радости в этот коктейль добавила, все-таки капля радости не помешает…

Все! Можно идти в гостиную, вести дальнейшую борьбу на новых плацдармах!

Распахнула дверь, мельком увидела удивленное лицо мужа, но особо разглядывать было некогда, потому что сразу бросилась к нему, обняла, прижалась головой к груди, залепетала быстро и нежно:

– Гриша, Гришенька, я все знаю, милый, все знаю… Танька мне позвонила, все рассказала… Ты не удивляйся, что я примчалась следом за тобой, я просто не могла иначе, не могла… Тебе так нужна сейчас поддержка, Гришенька, милый… Я все знаю, все понимаю…

Гриша стоял как соляной столб, не мог отойти от удивления, видимо. Но Алла и не собиралась давать ему передышки, все говорила, говорила… Правда, диспозицию поменяла, то есть оторвалась от груди мужа, повернулась к дивану и схватила первое, что попалось в руки. Этим первым оказалось маленькое платьице с кармашком на груди в виде кошачьей мордочки, и глаза этой мордочки глянули на Аллу несколько удивленно – мол, чего хватаешь не свою вещь, она к тебе вообще никакого отношения не имеет…

– Это ты ребенку купил, да? И платьице, и костюмчик, и ползунков столько… И комбинезон, смотри-ка… Ой, миленький какой! Пушистый, розовенький! Какой ты молодец, Гриш, правда! Я просто тобой горжусь! Я всегда знала, что ты честный порядочный человек! Ну, чего ты на меня так смотришь, Гриш? Не ожидал, да?

– Да уж, не ожидал… – только и смог ответить Гриша, да и то потому, что возникла малюсенькая пауза после Аллиного вопроса.

– А зря не ожидал, Гриш! Я ведь тебе не чужой человек, я тебе жена все-таки! А кто еще поддержит в трудную минуту, если не любящая жена? Ведь я тебя очень люблю, Гриш… Очень люблю… Я как узнала, у меня прям сердце заболело… Думаю, как он там один справится со всей этой ситуацией…

– Да с какой ситуацией, Алла?

– Ну как это с какой… Не каждый ведь день человек узнает, что у него есть где-то ребенок… И зря ты мне не сказал, Гриш, очень даже зря. Ты побоялся, что я тебе истерику закачу, да? Как же ты во мне ошибался, Гриш… Ну сам подумай, кто еще тебя поддержит в этой ситуации, если не родная жена? И не говори сейчас ничего, пожалуйста, не надо… Я все, все понимаю, да… И я горжусь тобой, Гриш, правда… Потому что ты настоящий мужчина! Ты не убегаешь от неприятностей! Ну, то есть от возникших трудностей не убегаешь… То есть от внебрачного ребенка… Да, не каждый мужчина на такое способен… Мы будем помогать этому ребенку, Гриш, он ведь ни в чем не виноват… Мы вместе будем… Я горжусь тобой, Гриш…

– Алла, остановись. Ты уже по третьему кругу пошла, повторяя одно и то же.

– Но ведь это правда, Гриш! Потому что…

– Ты мне дашь сказать или нет, в конце-то концов?

– Прости, милый, но я сейчас вся на эмоциях! Я ведь даже выступление отменила, потому что к тебе помчалась! А выступление у Мадлен планировалось не где-нибудь, а на МУЗ-ТВ! Ее неожиданно туда пригласили! И я тоже должна была… Это же такая площадка, Гриш! Может, меня бы даже по телевизору показали… И заметили бы… Но я все бросила и помчалась к тебе, Гришенька! Потому что понимала, как тебе нужна моя поддержка!

– Ну и зря помчалась…

– Как это – зря? Ты что такое говоришь, Гришенька? Нет, я понимаю, конечно, как на тебя новость о ребенке подействовала, да… Но ничего, мы сейчас поедем домой, и ты все осознаешь, обдумаешь, придешь в себя… Мы вместе решим, как мы будем помогать этому ребенку. Мы сейчас вещи отнесем, денег этой женщине дадим на первое время… А потом поедем домой, ладно?

– Нет, Алла, я никуда не поеду.

– То есть как это – не поедешь? Что, вообще не поедешь? Здесь остаешься, что ли?

– Да, остаюсь.

– Но как же… Я что-то не поняла, Гриш… Я все бросила, я упустила прекрасную возможность, чтобы меня заметили наконец… Я не пошла с Мадлен на МУЗ-ТВ… А ты… Хочешь остаться здесь?!

– Да, Алла. Я остаюсь здесь. Зря ты ради меня пошла на такие жертвы.

Она вдруг ясно услышала в его голосе что-то… Что-то очень обидное для себя. Насмешливое. И в то же время будто и жалость была слышна в его голосе. Жалость по отношению к ней, законной жене. Будущей известной певице, между прочим. Да как он смеет вообще?!

Но надо было сдержаться. Злая истерика – сейчас ей плохая помощница… Надо бороться за свое до конца!

– А хочешь, я тебе ребенка рожу, Гриш? Это будет наш ребенок, мы будем очень его любить… Я все брошу, Гриш, хочешь? Даже карьеру певицы брошу…

Он глядел на нее и будто не понимал, что это за женщина и откуда она взялась. Суетливая и очень жалкая в своей суете, старательно пытающаяся что-то там изобразить глазами, голосом, жестами… Женщина, вышедшая на тропу войны за свою собственность. А на войне все средства хороши – и наступление, и откровенная ложь, и притворство. И на этой женщине он женат? И живет с ней пять лет под одной крышей? И слушает все время этот бред про концерты, про выступления, по грядущую карьеру певицы? И мало того – даже как-то участвует в этом?!

Все в нем будто смешалось в один большой клубок – и явная досада, и удивление, и жалость. Да, именно так, жалость к этой молодой женщине, его жене. Наверняка ведь она и дальше будет жить в своей одержимости неколебимой… И будет втягивать в эту одержимость новые жертвы. Да, жалко ее… Но как-то по-другому жалко. Не как раньше. Наверное, это уже не та жалость, которая сопровождает любовь женщины и мужчины…

– Нам нужно развестись, Алла. Я приеду в Москву через пару дней, и мы с тобой оформим развод. Очень тебя прошу, постарайся никуда не уезжать хотя бы на один день. Сама назови дату, когда тебе удобно…

– Замолчи… Замолчи сейчас же… – прошептала она с ужасом, прижав ладони к щекам. – Замолчи, я этого слышать не могу…

Испуг ее явно был неподдельным, и он замолчал, глядел на нее озадаченно. Думал, как бы ей еще объяснить… Какие еще слова найти… А с другой стороны – какие еще могут быть объяснения и слова? Разве слову «развод» есть какая-нибудь альтернатива? Развод, он и есть развод…

– Замолчи, Гриша, ни слова больше! – почувствовав его замешательство, снова повторила Алла. – Потому что я никогда не поверю, что ты можешь уйти к этой… Что можешь променять меня на эту толстую курицу… Ну ладно, она ребенка от тебя родила… Значит, было что-то у тебя с ней, да… Но с кем и чего не бывает в командировках, нельзя же к этому относиться серьезно! Да и с чего ты вообще взял, что это твой ребенок? Ты что, тест на отцовство успел сделать, что ли?

– Это мой ребенок, Алла. И давай больше не будем обсуждать эту тему. Правда, очень тебя прошу!

– Нет, почему же не будем? Давай уж обсудим, я пока все-таки жена тебе, имею право! Ты что хочешь этим сказать, что ты такой честный и порядочный, да? Что будешь жить с женщиной, которая родила тебе ребенка? А тебе не кажется, мой дорогой, что ты доводишь понятие о мужской порядочности до абсурда? Я бы сказала, до мазохизма даже? Ну сам подумай, как ты будешь жить с этой… С этой… У меня даже слов нет… Да у тебя у самого глаз нет, что ли? Да на нее же без слез не взглянешь, господи! Да там на бедрах и талии пять килограммов лишнего веса, если не больше! Неужели ты сам не увидел, Гриш? Тебе же ходить по улице рядом с ней стыдно будет!

Он вдруг рассмеялся от души, откинув назад голову. Нехорошо было в такой момент смеяться, по отношению к Алке нехорошо, но ничего с собой поделать не мог! Слишком уж забавным ужасом звучали ее слова о пяти лишних Розиных килограммах, словно она смертный приговор ей выносила!

Она смотрела на него со злым недоумением. И потому, отсмеявшись, он проговорил как можно более миролюбиво:

– Может, я тебе сейчас открою ужасную тайну, Алк, но счастье все же не меряется в килограммах… И сантиметрами на талии тоже не меряется. Так что прости, но мне нужен развод…

– А как же я, Гриш? Я же в твоей квартире прописана… Где же я жить буду, по-твоему?

– А тебя этот вопрос больше всего волнует, да?

– Ну так ведь… Надо же где-то жить…

– Живи. Я же тебя не выгоняю. Приеду в Москву, мы оформим развод, я соберу свои вещи и уеду. А ты живи, сколько тебе нужно… Может, и впрямь повезет, и найдешь себе хорошего продюсера, который оценит и отсутствие килограммов, и сантиметров на талии… Как говорится, каждой твари по паре…

Пока Алла осмысливала открывшуюся перспективу «пожить в его квартире сколько нужно», он успел озабоченно глянуть на часы, собраться с духом и проговорить довольно твердо:

– Все, Алла, мне пора идти. Надеюсь, мы уже все решили. Позвони, когда сможешь найти время, чтобы сходить со мной в загс и подать документы на развод, и я…

Она не дала ему договорить, бросилась на шею, забилась в истерике – уже почти настоящей…

– Я не пущу тебя, Гриша, не пущу! Ты никуда не пойдешь! Пожалуйста, послушай меня, я ведь не все еще сказала…

– Все, Алла, все! – с силой отодрал он от себя ее руки, жестко схватил за предплечья, глянул в глаза: – Все, успокойся, пожалуйста. Мне надо идти, меня ждут!

Видимо, она что-то прочла в его глазах, обмякла, заскулила тихо. Он усадил ее в кресло, сходил на кухню, принес воды. Потом снова посмотрел на часы…

– Мне плохо, Гриш… Мне очень плохо… Я умру сейчас… Не уходи, пожалуйста, так быстро, прошу тебя… А вдруг я умру? Подожди хоть, когда Танька придет…

Алла была и впрямь очень бледной, глотала воду с трудом. Гриша снова глянул на часы и проговорил нехотя:

– Хорошо, я останусь. Я подожду, когда ты придешь в себя. Тебе надо успокоительное принять, наверное. Сейчас найду что-нибудь…

Вернувшаяся поздно вечером Таня застала Алку одну, сидящую на диване. Она уже не плакала, только икала горестно.

– А Гришка где? Я тут гуляю весь вечер, чтобы вам территорию освободить… А его нет, что ли? Где он? – тихо спросила Таня, понимая, что не стоило бы и спрашивать…

– Он ушел… К этой… Сказал, что со мной разведется… Представляешь, сволочь какая? – горестно проговорила Алла, снова начиная плакать.

– Кто сволочь? Гришка? Он тебя из квартиры теперь выгоняет, да?

– Нет, не выгоняет… Сказал, я могу там жить сколько нужно…

– Ну, так чего он тогда сволочь-то? Наоборот… Я всегда знала, что Гришка – мужик порядочный! И ты давай не реви, а радуйся, что он так поступил, а не по-другому! Хотя я с тобой насчет сволочи согласна все же… Если бы мой Пашка к другой ушел, я бы прибила его за это, честное слово! Живого места бы не оставила! Да не реви, Алка, не реви! Чего теперь сделаешь-то? Ничего и не сделаешь… Сволочь он, конечно, порядочная…

* * *

Роза долго стояла у окна, вглядывалась в сгущающиеся сумерки. Дверь в комнату открылась, вошла Роза Федоровна с Маргариткой на руках, проговорила тихо:

– Хнычет уже, проголодалась, наверное… Да и спать ей пора…

– Да, бабушка. Сейчас накормлю. Давай ее сюда…

Роза повернулась от окна, и Роза Федоровна чуть не ахнула от испуга – лицо у внучки было осунувшимся и будто неживым, будто ушли из него все краски. Передавая ей в руки Маргаритку, произнесла сочувственно:

– Не надо, Розочка, прошу тебя… Не надо так горевать…

– Все хорошо, бабушка, что ты. Не переживай, тебе нельзя. Иди на кухню, тебе лекарство пора принимать… Я уложу Маргаритку и тоже приду, будем с тобой чай пить… Иди, бабушка, иди…

Роза Федоровна послушно повернулась, ушла на кухню. Села за стол, положила перед собой ладони с набухшими венами. Вздохнула горько. Вот что наделала, дура старая, а? Ведь жили себе спокойно… А теперь что? Розочка теперь страдать будет…

Она даже не поняла поначалу, что в прихожей тренькнул дверной звонок. Потом догадалась, что надо дверь открыть… Хотела встать, да ноги не шли. И сердце замерло.

Наконец одолела себя, встала. Шагнула из кухни в прихожую… И остановилась от изумления. Слишком уж картина хорошая перед ней открылась. Изумительная просто картина – Гриша и Роза целовались с таким упоением, что не замечали ничего вокруг. Даже не заметили, как она из кухни вышла. И когда это Розочка успела из комнаты на звонок выпорхнуть? Повернувшись, она тихо юркнула в Розочкину комнату, подхватила спящую Маргаритку, переложила в коляску и потянула ее за собой, тихо бормоча себе под нос:

– Пойдем со мной, деточка… Сегодня у бабушки спать будешь, без мамки… Только ты крепко спи, деточка, мамке не мешай, прояви понимание. Мамке-то нынче не до тебя, так тоже бывает… Сейчас мы только в дверь с коляской просунемся, а там сразу в мою комнату прошмыгнем! Вот и хорошо, и не заметили нас даже…

А утром Роза Федоровна проснулась ни свет ни заря. Сон был таким крепким, какого давно не было, и тело вполне отдохнуло, хоть вставай да пляши… И птицы за окном пели так сладко! И душевный настрой был тоже сладок на вкус…

Маргаритка спокойно спала в коляске, разметав ручки, улыбалась во сне. Вот и хорошо, и пусть еще часок поспит… За этот часок можно столько хороших дел переделать! Например, блинчиков целую гору напечь… Интересно, Гриша любит блинчики или нет? Любит, наверное. Кто же от свежих блинчиков на завтрак откажется? Да еще и с начинкой… С творогом, с медом, с клубничным вареньем…

Когда работа на кухне кипела вовсю, она услышала в дверях Гришин голос:

– Доброе утро, Роза Федоровна. Как тут у вас вкусно пахнет! Умопомрачительно просто!

– Так я блинчики пеку, Гришенька… Давай садись, пробу снимать будешь!

– Так это всегда пожалуйста, что вы… Даже и уговаривать меня не надо!

– А вот еще и кофеек свеженький я сварила…

– И от кофейка не откажусь! А что это вы с утра так внимательно смотрите, Роза Федоровна? – указал он глазами на телевизор, притулившийся на холодильнике.

– Так я всегда «Новости» по утрам включаю… Надо же знать, что там в мире случилось. А вдруг война, а мы и не знаем?

– Нет, нам войны не надо, Роза Федоровна, что вы… А можно я на спортивную программу переключу? А то я даже финала кубка конфедераций не видел… Хоть счет узнать, как сыграли…

– Да ради бога, Гришенька!

Пока Роза Федоровна ставила перед ним чашку с кофе и тарелку с блинчиками, Гриша начал переключать каналы, отыскивая спортивную программу. Вдруг рука слегка дрогнула, остановившись на канале МУЗ-ТВ… И в кухню ворвался голос музыкального телеведущего, выкрикнувшего с почти истерическим надрывом:

– А сейчас я представляю восходящую звезду сезона, певицу Мадлен! Встречайте! Это ее дебют на телевидении! Запомните это имя – Мадлен!

Экранная Маруся Остапенко резво выскочила на сцену и начала усердно двигаться, едва дождавшись, когда зазвучат первые такты нехитрой мелодии. В ее усердии наблюдалось даже некоторое остервенение: все ходило ходуном, все было задействовано, что можно и что нельзя, – и руки, и ноги, и грудь, и живот, и круглая попа, обтянутая короткими шортами. И локти, и колени, и плечи, и даже голова… Особенно голова вертелась так, что казалось, вот-вот оторвется от шеи и покатится по сцене…

– Вот девка дает, однако… – тихо произнесла у него за спиной Роза Федоровна. – Ишь как вся извертелась туда-сюда, ну чисто сперматозоид…

Он зашелся от смеха, откинув назад голову. Подумалось вдруг – а как бы отнеслась Маруся Остапенко к этому сравнению, интересно? Хорошо, что она не слышит…

– Вы прелесть, Роза Федоровна, честное слово! – произнес он тихо, когда отсмеялся. – И блинчики у вас изумительные, я никогда ничего более вкусного не ел… А вообще, нам бы поговорить надо. Давайте выключим телевизор и поговорим.

– Что ж, давай… – тихо согласилась Роза Федоровна, садясь напротив него за стол.

– Тогда я начну с самого главного, хорошо? В общем, так, дорогая моя Роза Федоровна… Я вашей внучке предложение сделал, и она согласилась выйти за меня замуж. Вы не против, надеюсь, чтобы мы с ней…

– Да отчего же я против-то буду, Гришенька! – не дала она договорить новоиспеченному зятю. – Да я ж сама все это затеяла, сама тебе письмо написала, отчего ж я против-то буду, а?

– Спасибо, Роза Федоровна. И за то спасибо, что письмо написали, и за благословение тоже спасибо. Тогда я дня через два в Москву уеду, оформлю развод… И вернусь сюда, к вам… Дело в том, что в моей квартире будет моя бывшая жена проживать, ей просто идти некуда… Вы как, примете меня такого, без определенного места жительства? Не прогоните?

– Нет, что ты, Гришенька… Я ж понимаю… Нельзя бывшую жену обижать, тем более если ей жить больше негде… А нам и в этой квартире места хватит, правда? В тесноте, да не в обиде!

– Вы прелесть, Роза Федоровна… Я знал, что вы так и ответите… А на квартиру я еще заработаю, я теперь все могу! Я теперь вполне счастливый мужик, у меня теперь семья есть!

– И я за вас очень счастлива, Гришенька…

И за тебя, и за Розочку…

Они даже не заметили, когда появилась в дверях кухни Роза с Маргариткой на руках, произнесла насмешливо:

– Эй вы, счастливые! Даже не слышите, что Маргаритка проснулась! Блинчиками так увлеклись, что ли?

Роза Федоровна глянула на внучку и будто не узнала ее… Все вроде было то же самое, но появилось у Розы в глазах, в лице, в движениях будто неуловимое что-то… Какая-то другая красота, которой раньше не было. А может, она и была, да только пряталась за скромностью да смирением перед жизнью. А теперь будто кричала, вырвавшись на волю: я счастлива! Да, я могу смотреть на мир по-другому, я могу двигаться по-другому, я даже улыбаться по-другому могу!

Гриша тоже смотрел на Розу восхищенно и будто очень тихо. Будто боялся спугнуть… Потом произнес, пробуя свой новый и тихий голос на вкус:

– Как же мне нравится этот букет… Как же мне нравится…

– Какой букет, Гришенька, что ты? – удивленно глянула на него Роза Федоровна. – Нет у нас на кухне никакого букета…

– Как же нет, если есть? Самый прекрасный на свете букет, самый нежный – две Розы и Маргаритка…

Роза Федоровна глянула на внучку, подмигнула ей и проговорила так, будто хотела сообщить какую-то важную тайну:

– Спасибо тебе на добром слове, Гриш. Да, букет – это хорошо, конечно… А только он неполный, однако… У нас тут еще два лютика-цветочка есть, ты с ними еще не знаком…

– Да, точно… – загадочно улыбнулась Роза. – Точно, два лютика-цветочка… Одного цветочка зовут тетей Лидочкой, а другого – тетей Лизочкой…

В наступившей тишине будто по заказу прозвучал дверной звонок, и Роза рассмеялась весело:

– А вот и недостающие цветочки пожаловали! Куда ж без них? Теперь, стало быть, полный букет собрался! Сейчас будем знакомить тебя, Гриш…

Content

Вера Колочкова
Две Розы

Часть I

Часть II